Зигмунд Фрейд

Психоанализ культуры

Sigmund Freud

DIE ZUKUNFT EINER ILLUSION.

DAS UNBEHAGEN IN DER KULTUR.

DER MANN MOSES UND DIE MONOTHEISTISCHE RELIGION.

ZWANGSHANDLUNGEN UND RELIGIONSÜBUNGEN.

DIE «KULTURELLE» SEXUALMORAL UND DIE MODERNE NERVOSITÄT.

ZEITGEMÄSSES ÜBER KRIEG UND TOD.

ÜBER EINE WELTANSCHAUUNG.

EIN RELIGIÖSES ERLEBNIS.

ZUR GEWINNUNG DES FEUERS.

WARUM KRIEG?

© Р. Ф. Додельцев, перевод, статья, примечания, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2023

Издательство КоЛибри®

Культура глазами психотерапевта

Возвращение в юность. После окончания университета, в 1870–1880-е гг., первые шаги к материальному благополучию и известности Зигмунд Фрейд делал в качестве невролога и психиатра. А настоящего успеха он добился в первом десятилетии XX века, когда закончил разработку новой психотерапии и основ нового психологического направления – психоанализа – и приобрел немало сторонников среди молодых врачей, психологов, художников и просто образованных людей. Казалось бы, его дальнейший путь в науке был предопределен, однако вполне успешный врач и ученый довольно неожиданно (тем более, что он был уже близок к шестидесятилетию) покинул с немалым трудом проложенную колею и в 1911 г. принялся за книгу «Тотем и табу» – по его словам, «роман о незапамятных временах», когда закладывались первые камни в фундамент человеческой культуры, этики, искусства и мировоззрения. В 1914 г. книга выходит в свет, затем наступают годы войны, после чего появляются работы, в которых психоаналитик достраивает и перестраивает здание психоанализа, видимо не забывая при этом и о проблемах культуры, пока в последние 10–15 лет своей жизни не посвящает себя почти исключительно культурологической тематике.

Основы подхода к ней Фрейд изложил в «Тотеме и табу», но прежде чем коротко представить их, необходимо остановиться на причинах столь резкого поворота. Разобраться же в мотивах экспансии психоаналитика в новую для себя исследовательскую область не слишком трудно.

Во-первых, Фрейд и сам не раз объяснял этот свой «кульбит». На склоне лет он честно признавался, что никогда не чувствовал себя по-настоящему врачом и что со временем его интересы вернулись к проблемам культуры, которые изрядно привлекали внимание едва начавшего самостоятельно размышлять юношу. Фрейд утверждает: «Уже на пике психоаналитической деятельности в 1912 г. в „Тотеме и табу“ я попытался использовать только что добытые психоаналитические представления для исследования происхождения религии и нравственности. Два более поздних очерка – „Будущее одной иллюзии“ (1927) и „Неприятие культуры“ (1930) – продолжили данное направление этой работы»[1]. Такая смена интересов – явление в науке не редкое: достаточно вспомнить о повороте Сократа от космологии к антропологии или о преобразовании докритического Канта в критического. В данном же случае интересен тот факт, что Фрейд ввел в психологию представление о «возвращении вытесненного», очень напоминающее о перемене, произошедшей с ним, и вполне возможно, что свое открытие психоаналитик сделал, как и в случае с механизмами сновидения, на основании самоанализа.

У этого события, позволившего составить данный сборник, были, разумеется, и более мелкие причины. Скажу только о некоторых (да и то бегло).

Видимо, ближайшим поводом стало появление книги К. Г. Юнга «Трансформация и символы либидо» (1912), в которой этот швейцарский психолог на материале древней мифологии ревизовал фрейдовское учение о бессознательном и о либидо. Фрейд, радевший о чистоте своих концепций, был вынужден опровергать эту юнговскую попытку, и ему пришлось последовать за ним в глубины древней культуры.

Кроме того, Фрейд оказался заботливым отцом не только для своих шестерых детей, но и для своего главного духовного детища – психоанализа. А поскольку профессиональное сообщество либо слишком долго (около четверти века) игнорировало психоанализ, либо даже жестко его отвергало, Фрейду пришлось основать собственное научное объединение (в 1908 г. состоялся первый международный съезд психоаналитиков) и по возможности позаботиться о создании благоприятного общественного мнения о нем. С этой целью параллельно трудам, предназначенным для специалистов, он публикует рассчитанные на широкого читателя научно-популярные сочинения. Так, год спустя после выхода плохо и долго продававшегося «Толкования сновидений» он публикует книгу о повседневных ошибочных действиях (оговорках, описках и т. п.) – «Психопатологию обыденной жизни», которая стала, видимо, самым популярным его произведением. А рукописи «Трех очерков сексуальности» и «Остроумия и его отношения к бессознательному», куда он включил немало собранных им самим еврейских анекдотов, вообще создавались одновременно и вышли одна за другой в 1905 г.

Скорее всего, и экскурс Фрейда в область древнейших культур был связан не только с тем, что именно там Юнг искал аргументы в защиту своей правоты, но и с тем, что книга английского этнолога Дж. Фрэзера «Золотая ветвь», посвященная мифам первобытных народов, стала в конце XIX века бестселлером и сделала этнографию весьма популярной.

И последнее по месту упоминания, но, видимо, не по значению. Один из самых уважаемых учителей Фрейда, крупный физиолог Эрнст фон Брюкке (в его честь создатель психоанализа назвал одного из своих сыновей), отличался широкой эрудицией, и вовсе не исключено, что Фрейд в этом смысле стремился ему подражать.

В заключение можно отметить, что фрейдовские изыскания в области истории и теории культуры составляют, пожалуй, самую читаемую часть его многочисленных творений.

Тотемизм преобразует запрет инцеста в экзогамию. В «Тотеме и табу» исследуются психологические аспекты тотемизма (древнейшей формы религии) и табу – связанные с ним категорические запреты, ставшие началом этики и права. Название замысловатое, но разобраться можно. А вот подзаголовок «Заметное сходство дикарей и невротиков» изрядно смущает, но не потому, что он непонятен (проще не придумать), и не потому, что он как бы обосновывает право автора заняться далекой от его профессиональной деятельности темой (ибо Фрейд достаточно опытный ученый, чтобы самому решать, что ему под силу), а потому, что заявленный в нем метод аналогии признается современной логикой весьма капризным, обладающим малой доказательной силой. Он чаще используется для иллюстрации каких-то утверждений, чем для их обоснования. Да и в данном случае его смысл более чем сомнителен: по-моему, очень трудно представить себе, например, охоту орды невротиков на мамонта или крупного хищника, поскольку для этого требуется не только отменное физическое здоровье, но и незаурядное мужество, уверенность в себе и психическая устойчивость, чем невротики, как известно, не отличаются.

Я вовсе не собираюсь ставить под сомнение содержание фрейдовского исследования, а хочу лишь подчеркнуть, что оценивать его следует по весьма специфическим меркам. Древние формы человеческой жизни мы более или менее надежно оцениваем по ее материальным остаткам. В итоге можно довольно уверенно судить о виде и характере труда, образе жизни и миграциях наших древних предков. С помощью наскальных изображений и особенностей захоронений мы кое-что узнаем об их художественном вкусе и об отдельных обрядах. Для представления о мире их переживаний, эмоций и мыслей мы располагаем почти исключительно различными умозрительными приемами и толкованиями, предположениями, догадками или другими умственными конструкциями, на фоне которых даже аналогия выглядит конкурентоспособной. Правда, аналогия с первобытными народами и племенами весьма рискованна, потому что даже те из них, что сохранились до наших дней, живут по большей части в весьма специфических условиях (чересчур благоприятных или, наоборот, совсем неблагополучных), и чтó у них сохранилось от их давнего прошлого, мы практически не знаем. Короче говоря, у нас нет надежного способа судить о достоверности предлагаемых Фрейдом решений психологических проблем, мы в состоянии оценивать только их правдоподобие или отсутствие такового. Понятно, что подобного рода оценки весьма и весьма субъективны.

Замечу кстати, что творение нашего новоявленного этнолога «Тотем и табу» вызвало заметный интерес в этнографических и антропологических кругах. Целый ряд ученых (скажем, Р. Бенедикт, М. Мид, Г. Рохейм, Б. Малиновский, который под впечатлением от прочитанного написал статью «Секс и насилие в первобытном обществе», где использовал идеи Фрейда о влиянии бессознательных и эмоциональных факторов на древнейшую культуру) были, вероятно, впечатлены правдоподобием фрейдовских построений, их опорой на своеобразную психологическую теорию.

Теперь остановимся на главных идеях «Тотема и табу». Фрейд, прослушавший у известного немецкого философа Ф. Брентана факультативный курс о философии Аристотеля, начинает свое исследование как бы по рецепту Стагирита, с удивления по поводу того, что даже очень примитивные племена австралийских аборигенов весьма тщательно соблюдают такое ограничение своей половой жизни, как запрет инцеста, то есть ведут себя – согласно нашим нынешним представлениям – вполне нравственно, и в первой части книги, «Боязнь инцеста», Фрейд пытается решить эту загадку.

Такое поведение дикарей наблюдается в родоплеменных сообществах, где функцию социального регулятора осуществляет система тотемизма и где племя разделено на две фратрии с различными тотемами. Тотем – это чаще всего какое-нибудь животное, реже – растение или какой-либо природный объект, которого члены фратрии почитают как своего прародителя и покровителя. В свою очередь фратрии делятся на тотемические кланы с теми же двумя тотемами.

Если первые человеческие коллективы строились на основе кровно-родственных связей, то теперь возникает их новая, более обширная разновидность: родство определяется не «по крови», а по принадлежности к одному тотему. В конечном счете оно отодвигает кровное родство на второй план, не ликвидируя его окончательно. Но главное – устанавливается закон экзогамии, категорического запрета членам одного и того же тотема вступать в половые отношения друг с другом, а значит, и заключать между собой брак.

Вот этот запрет и отвращает, скорее всего, аборигенов Австралии от инцеста, поскольку его нарушение влечет за собой жестокое наказание – смерть. И это при том, что он исключает из возможного выбора сексуального объекта не только братьев и сестер, но и всех женщин и мужчин тотемного клана. Правда, не следует забывать, что само общество заметно выросло и, соответственно, количество возможных сексуальных партнеров тоже увеличилось.

Что же вызвало появление этого запрета? Таким вопросом задается Фрейд и выделяет, как мне представляется, два источника экзогамии: боязнь инцеста и искоренение остатков «группового брака», при котором некоторое количество мужчин сожительствовало с определенным количеством женщин, что, грубо выражаясь, напоминает «группенсекс».

В первом случае Фрейд исходит из сомнительного предположения, что первобытные люди были весьма предрасположены к инцесту и потому потребовались дополнительные меры для борьбы с ним. Но во-первых, требуется доказать, что дикарей сильнее тянет к сестрам, чем к другим женщинам клана. Во-вторых, Фрейд словно забывает, что около десятка лет назад говорил о пластичности сексуального влечения, о его способности менять свои объекты, средства и цели. Так что эта линия рассуждений не выглядит убедительной. Не меняют положения и его ссылки на обряд «избегания» мальчиком общения с матерью и сестрами. Он и сам, видимо, понимает слабость этих ссылок, тем более что очень много говорит о полезности «избегания» тещи (с которой поначалу и у него отношения не складывались, но это никакого отношения к инцесту не имеет). Да и в отношении ряда примеров Фрейд видит их происхождение из предрассудка, что оставшиеся наедине мужчина и женщина первым делом займутся сексом. Скорее, на мой взгляд, этот обряд связан с представлениями о привитии мальчикам мужественности.

Более убедительным представляется подход, связывающий экзогамию с попытками ликвидировать «групповой брак» или его остатки, что оказывается вполне адекватным средством для борьбы с групповым инцестом. Впрочем, можно добавить: и с индивидуальным инцестом тоже.

К сожалению, Фрейд уделяет этому источнику экзогамии маловато внимания, поэтому рискну добавить к направлению его мысли пару-тройку предположений. Во-первых, пока люди жили небольшими родами (до сотни-двух человек, может, чуть больше), удаленными на десятки километров друг от друга, инцест не был осуждаем, он был почти необходим. Во-вторых, «групповой брак» (не уверен в универсальности такой формы, но должен следовать логике Фрейда) наверняка повысил конфликтность внутри первобытных коллективов, осложнил воспитание детей (возможно, с ним связаны и другие сложности, вызванные ростом индивидуализма и ревности, разделением братской и половой любви и т. д. и т. п.), или, говоря проще, его необходимо было заменить какой-то более адекватной нашим совершенствовавшимся предкам формой индивидуального брака. В-третьих, экзогамия направлена прежде всего против предполагаемого бардака, а индивидуальный инцест является только его частным случаем. Так что, возникнув в более обширном, чем существовавшие ранее, сообщества, экзогамия решает и более крупные задачи: выступая против группового инцеста, она серьезно подрывает и индивидуальный инцест.

Прекрасно отдаю себе отчет в том, что мой последний вывод несколько отличается от хода мыслей создателя психоанализа: тот движется к пониманию массовых явлений от своих представлений о состоянии внутреннего мира отдельной личности, хотя и отлично понимает, что социальные явления обладают также собственными законами и механизмами. Так, он не раз говорил, что у культуры и индивида различные устремления. Именно это я и имел в виду, говоря, что родоплеменная община, вводя экзогамию, руководствуется не столько интересами своих членов, сколько необходимостью обеспечить сохранность расширившегося сообщества, однако, несколько ограничивая при этом выбор объекта любви, она фактически увеличивает их количество и разнообразие.

Табу и амбивалентность чувств. Вторую часть книги отличает обилие и занимательность содержащихся в ней примеров (этим она напоминает «Психопатологию обыденной жизни»), однако ее эмпиризм несколько выбивается из данного весьма теоретичного сборника, поэтому остановлюсь только на одной ее идее, а именно на сути табу, этих самых первых своеобразных и все реже употребляемых ограничений действий людей. Хотя табу решают немало полезных задач (скажем, обеспечивают охрану особо важных для родоплеменных общин людей, людей в ослабленных состояниях и т. п.) и им беспрекословно подчиняются первобытные люди, они отличаются от религиозных запретов тем, что не отсылают к заповедям, а от моральных – тем, что не диктуют необходимости подчиняться исходя из самого факта их существования. При объяснении их сути Фрейд обращает внимание на двоякий смысл полинезийского слова «табу», означающего одновременно «святой, почитаемый» и «опасный, неприкасаемый». Эта двусмысленность отображает, по его мнению, то обстоятельство, что запретный предмет, персона или действие по отношению к ним, как правило, вызывают у дикарей амбивалентные чувства: они вожделенны для дикаря, но они же вызывают и сильнейший страх, способный довести нарушителя до смерти. Они так эффективны, потому что страх действует значительно сильнее чувства удовольствия. Далее Фрейд доказывает наличие этой амбивалентности у табу, действующих в отношении убиенных врагов, правителей и покойников из числа родственников.

Анимизм – первая форма мировоззрения. В третьем очерке книги Фрейд рассматривает такой важный компонент духовной культуры, как мировоззрение. Он выделяет три ступени его развития – анимистическую (мифологическую), религиозную и научную, но, естественно, наиболее подробно описывает его первую и самую древнюю ступень – анимизм, который, с одной стороны, демонстрирует возросшую мощь человеческого мышления – способность охватить весь мир одним взглядом, а с другой – показывает буйство фантазии первобытных людей, населивших этот мир необозримым множеством духов и душ.

Как же первобытные люди пришли к такому своеобразному видению мира? Нам очень трудно судить, как развивалось мышление первобытного человека, но знакомство с мышлением детей позволяет предположить, что способность к обобщению, скорее всего, тогда еще не доросла до уровня абстрактных понятий, а сохранила первичную наглядность и конкретность. А поэтому заметную роль в нем играли рассуждения по аналогии с самим собой. Вероятно, дикарь мыслил подобно ребенку, который, ударившись о косяк, восклицает: «Дверь злая!»

Конечно, первобытный человек, мало-мальски научившийся мыслить, размышлял более всего о своих насущных делах. Но уже очень давно (около сорока тысяч лет назад) у него появилась возможность и способность создавать наглядные образы в виде статуэток и рисунков в пещерах и на скалах. Тогда же, либо несколько позже, он стал размышлять о себе и внутри себя ощутил наличие чего-то отличного от тела, назвав это при объяснении состояний сна и смерти словом «душа». Эта душа была совершенно независима от тела и могла покидать его. Знания первобытного человека об окружающем были, разумеется, невелики, и когда растущая любознательность побудила его окинуть внешний мир единым взором, он спроецировал на него то, что обнаружил в себе, а говоря проще, одушевил его. Причем сделал это очень последовательно, поскольку приписал наличие души не только животным, но и растениям и даже многим неживым объектам природы. Вместе с душой он наделил их также сознанием, потребностями, целями и другими человеческими качествами. За этим, как представляется, скрывается еще один немаловажный мотив – желание преодолеть чуждость мира, ощутить его родство с собой. Со временем души освободились от своей телесной оболочки, и появилось представление о «духах» – бестелесных существах.

Согласно Фрейду, анимизм создан мышлением, впервые отдавшим предпочтение мысленной, а не чувственной картине мира. Древние наши предки глубоко верили в его одушевленность и даже в его духовное сродство с ними и поэтому чувствовали себя довольно уверенно в мире, с субъектами которого можно было иметь дело, следуя правилам общения с другими людьми. Тем более что анимизм создал две техники – колдовство и магию, с их помощью первобытные люди получали возможность воздействовать на эти души и этих духов, которые, как они были уверены, управляли природными явлениями и силами. Мне нет необходимости вдаваться в детали этих техник, но об их различии несколько слов скажу. Колдовство пользуется обычными методами влияния на людей. Магия же предполагает применение разнообразных, порой своеобразных, приемов. К примеру, чтобы побудить поле принести богатый урожай, крестьянин ночью совершал на нем половой акт с женой. Сам Фрейд так поясняет это различие: «Если шумом и криком прогоняют какого-нибудь духа, то это чисто колдовское действие; если его подчиняют, завладев его именем, то против него была пущена в ход магия»[2]. И хотя современные религии давно и решительно покончили и с колдовством, и с магией, следы их нетрудно обнаружить в пережитках и приметах наших современников.

Для объяснения механизма этих двух техник Фрейд воспользовался помощью английского антрополога Эд. Тайлора, утверждавшего («Первобытная культура», 1871 г.), что, научившись создавать аналогии, древние люди ошибочно решили, будто их власть над мыслями распространяется и на предметы этих мыслей. А это означает, что для анимистического мышления меняется соотношение физического и психического вообще: предмет отступает на второй план по отношению к представлению о нем. Действия, совершаемые над последним, должны, по мнению дикарей, повлиять и на первый. Фрейд назвал эту особенность анимизма «верой во всевластие мышления».

Фрейд рассматривает, хотя и бегло, судьбу этой идеи в истории мировоззрения. Если в эпоху анимизма человек был как бы зачарован всемогуществом своих мыслей, то в период доминирования религии он уступает значительную часть его богам/богу, сохраняя при этом веру в возможность повлиять на них/него почитанием, молитвами и т. п. В эпоху доминирования науки человек стал сознавать ограниченность своих возможностей, однако древнюю иллюзию он преобразует в убеждение, что, преуспев в научном познании мира, сумеет повлиять на его законы сообразно своим потребностям и желаниям. Можно также добавить, что в некоторых социальных группах существует вера во всесилие разума (просветители) или во всемогущество науки (сциентисты).

Понятно, что здравомыслящему человеку непросто представить себе анимистическую картину мира. Напомню, однако, о Дж. Беркли с его «Существовать – значит быть воспринимаемым» и фактическим отрицанием мира физического. Беркли вполне можно признать сторонником анимизма или панпсихизма. Фрейд же для прояснения этой ситуации прибегает к аналогии, приравнивая дикарей к невротикам. Действительно, параноик чувствует себя окруженным врагами даже в самой благожелательной обстановке. Но уже говорилось, что представить первобытных людей невротиками или маньяками мне не удается. Разве только допустив какие-то кратковременные поражения разума вроде коллективных галлюцинаций типа видения богоматери множеству верующих в Фатиме в 1917 г. Вполне допускаю, что первобытные люди, пусть изредка, могли видеть дриад или нереид, богов или богинь.

Прежде чем перейти к последней части «Тотема и табу», напомню, что Фрейд еще не считал анимизм религией, но духовным продуктом, обладающим целым рядом ее важных свойств и функций – например, представлением о бессмертии души.

Тотемизм – первая форма религии. В последнем, подводящем итоги исследования очерке Фрейд вновь возвращается к тотемизму, потому что, на его взгляд, через него прошли все народы и многие обычаи и нравы в различных древних, да и в современных, обществах следует понимать как пережитки тотемической эпохи. В истории эта эпоха оставила глубокий след: в социальном плане она научила древних людей соблюдать различные заповеди и ограничения, а в религиозном отношении выработала у них более обширное, чем прежде, чувство социальной сплоченности. Почитание общего тотема сделало членов тотемических кланов братьями и сестрами по вере, обязанными помогать друг другу и вместе защищаться от чужаков.

Вместе с тем Фрейд выделяет три оставшиеся нерешенными проблемы: как возникла вера в животное в качестве прародителя и попечителя и каковы мотивы экзогамии, а также какова ее связь с тотемизмом? Его ответы составили самую важную, но и наиболее спорную часть исследования. В последнем случае он не ограничивается только собственными соображениями, но и опирается на дополнительный биологический и этнологический материал.

Отвечая на первый вопрос, Фрейд в очередной раз обращается к помощи аналогии. Он отмечает, что в отношении к животным древние люди и современные дети очень похожи: и те и другие чувствуют родство с ними. А дальше Фрейд переходит в область психопатологии и вспоминает о своих пациентах – детях, страдающих от разного рода фобий, – необоснованной боязни безобидных животных. Он констатирует, что психоанализ установил следующее: вызывающее страх животное заменяет отца, от которого ребенок по каким-то причинам ожидает наказания. А поскольку, по напоминанию Фрейда, древние люди прямо называли тотемное животное своим прародителем, значит и оно является заменой отца. Стало быть, обнаруживается неожиданное сходство между Эдиповым комплексом, вызывающим фобию ребенка, и двумя запретами тотемизма, через которые как бы проступает преступление Эдипа, убившего отца и женившегося на его вдове, то есть своей матери. И если это сходство не случайно, то, видимо, в нем, по мнению Фрейда, и сокрыт смысл тотемистических запретов.

Для доказательства этого создатель психоанализа переходит к толкованию обнаруженного британским востоковедом У. Робертсоном-Смитом в религии древних семитов обряда жертвоприношения, превратившегося со временем в торжественную тотемистическую трапезу. Фрейд считает, что главной ее целью было не жертвоприношение тотему, а сплочение членов тотемистического клана. Праздненство начиналось с коллективного убийства обычно защищенного запретом тотемного животного и последующего поедания его членами клана, что, согласно очень древним представлениям о совместной трапезе, сближало ее участников. Кроме того, они тем самым обновляли и свое богоподобие, ведь фактически тотем представлял собой первый вид божества. По окончании пиршества животное оплакивали, а затем скорбь сменяло безудержное веселье, когда дозволялось многое из обычно запретного.

Что же заставляло первобытных людей соединять в одном обряде печальные воспоминания и бурную радость? Тут Фрейд обращается за поддержкой к гипотезе Дарвина, согласно которой изначально люди, подобно гориллам, жили небольшими ордами во главе с самым сильным самцом, правившим безраздельно и жестоко. Этот праотец был крайне ревнив и один владел всеми самками орды, включая своих же дочерей. Если кто-то из сыновей посягал на женщин орды, то праотец убивал его или изгонял. Изгнанники мыкали свое горе как придется, но иногда они объединялись, образуя «союз братьев», и совместно убивали отца-тирана. Эти сыновья ненавидели отца и торжествовали в связи с победой над ним, но они же с детства любили его и восхищались им, а потому после убиения скорбели и тосковали по нему. У дарвиновской гипотезы нет прямых подтверждений, она – плод аналогии. К ее аргументации ничего не добавляет и Фрейд, его рассуждения убедительны только для тех, кто вслед за ним не сомневается, что «в каждом из нас находится маленький Эдип». То же можно сказать и о его выводе: тотемистическая трапеза есть просто повторение того достопамятного события – отцеубийства, от которого берут начало первые социальные установления, нравственные ограничения, появление религии. По этому поводу невозможно не поиронизировать: активный атеист, подобно апостолам, отсчитывает начало самостоятельного существования человека от психоаналитического варианта первородного греха, то есть от убийства праотца. Фрейд прекрасно понимает, что, объявляя источником культуры грязное преступление, он рискует шокировать многих читателей, и поэтому несколько смягчает свою позицию, а именно допускает, что, возможно, самого действия не было, а место имело только намерение, или признает ее истоком последовавшего за преступлением раскаяния и чувства вины.

Убив отца, братья долго боролись за освободившееся место лидера, но никому из них добиться успеха в этой борьбе не удалось, и примитивная орда рухнула, а взамен возникла новая социальная организация, построенная по образцу братского клана, состоящего из патриархальных семей, возглавляемых менее властными, нежели праотец, главами. Патриархальность сохранилась также в крупных сообществах в виде царской власти.

В возникших теперь более крупных сообществах раскаявшиеся братья как бы в память об отце добровольно установили два запрета тотемизма: неприкасаемость заместителя отца – тотема – и экзогамию, то есть отказ от некогда принадлежащих отцу женщин.

Но пожалуй, наибольшие перемены наметились в религиозной области. Тотемизм, ставший первой формой религии в период приручения некоторых видов диких зверей и превращения их в домашний скот, испытывает тяжелый кризис, а бывшие тотемные животные постепенно превращаются в местных человекоподобных богов. Фрейд не берется указать, где в ходе такого развития отводится место материнским божествам. Он только отмечает, что в связи с кризисом тотемизма замененный тотемом отец вновь обретает человеческий облик, а сам он возносится до небес и превращается в бога. Фрейд убежден, что в идее бога очень велика роль возвеличенного отца, что бог – это убитый в глубокой древности отец-деспот и что он стал сильнее, чем был при жизни. Его наделили сверхмогуществом, а также интеллектуальным и нравственным совершенством.

Религия без будущего. С десяток лет Фрейд не писал трудов по психологии культуры, но явно размышлял на эту тему, ведь в 1927–1929 гг. разразился сразу двумя книгами – «Будущее одной иллюзии» и «Неприятие культуры», на подготовку каждой из которых потратил всего около полугода. Обратимся сперва к первой, поскольку она и по времени выхода, и по содержанию занимает промежуточное положение: с одной стороны, она продолжает идеи «Тотема и табу», только говорится в ней не об истоках религии, а о ее настоящем и будущем, а с другой – предваряет главный культурологический труд Фрейда, в котором анализируются суть культуры и место религии в ней.

В этой книге автор определяет культуру как все то, с помощью чего человеческая жизнь возвышается над животным существованием. В ней он выделяет две стороны: одна, обращенная вовне, обеспечивает защиту людей от стихий природы и овладение ее ресурсами, другая же направлена на общество, на регулирование отношений между людьми. И хотя они тесно взаимосвязаны, развиваются эти стороны с разным успехом: первая уверенно, порой даже ускоренно, продвигается вперед, тогда как в решении социальных проблем культура не особенно преуспела. Здесь развитие осложняется не только трудностями справедливого распределения общественного продукта, но и тем, что культуре приходится серьезно ограничивать деструктивные и сексуальные влечения, что большинство людей руководствуются страстями, не поддаются разумным доводам, эгоистичны, не любят трудиться – все это вынуждает культуру довольно широко использовать принуждение, а это вызывает ответную враждебность значительной части общества. И значит, культура нуждается в защите от угроз со стороны этой враждебности. Фрейд, естественно, останавливается и на психологических средствах примирения указанного большинства с культурой, на ее попытках вознаградить его жертвы. К этим средствам Фрейд относит моральные предписания культуры, Сверх-Я индивидов, идеалы и художественные достижения культуры. Но пожалуй, главную роль в этом плане он отводит религии и религиозному мировоззрению.

Что же делает религию столь важной частью культуры? – задается вопросом Фрейд и прежде всего предлагает весьма давний и, можно сказать, довольно заезженный ответ: безразличная к человеку, всемогущая природа оказывает на людей сильнейшее давление, вызывает у них чувство беспомощности и парализующего страха. Реакцией на это стало появление анимизма, олицетворившего ее силы и стихии, что создавало веру в возможность по-свойски с ними договориться (см. «Тотем и табу»). Нельзя, однако, не отметить, и вовсе не с целью оспорить подобное утверждение (у него, безусловно, есть резоны), а для того, чтобы читатель имел в виду, что многие привычные и вроде бы самоочевидные мнения и представления зачастую серьезно упрощают суть дела. Конечно, первобытный человек трепетал от ужаса в ходе стихийных природных катастроф, как и мы – даже сегодня, но в целом он чувствовал себя в этом мире довольно уверенно, поскольку был неплохо приспособлен к среде своего обитания.

Кроме того, что религия частично восстанавливает у человека подорванное давлением природы чувство собственного достоинства, она решает еще две задачи – примиряет людей с превратностями судьбы, особенно в виде неизбежной смерти и сулит им вознаграждение за тяготы и лишения, выпавшие человеку при жизни.

С зарождением наук природа все больше утрачивает антропоморфные черты и, по крайней мере, часть образованных людей смиряется с непреложно действующими естественнымм законами, но чувство бессилия перед природой и вера в богов сохраняются. Религия со временем все больше отстраняется от задач объяснения мира и все сильнее сосредоточивается на решении нравственных проблем. Центром деятельности божественного провидения становится наблюдение за образом жизни людей, оценка их добрых и злых дел и соответствующее воздаяние за них либо в земной, либо в загробной жизни. Кроме того, христианство настаивает, что земное существование человека подчинено некоей труднопостижимой цели, но, несомненно, она предполагает интеллектуальное и нравственное совершенствование человека.

После анализа функций религии Фрейд переходит к вопросу, почему люди верят церкви и в ценность религии для себя. По его мнению, религия сообщает нам немало сведений, не опирающихся на убедительные материалы или факты, но мы должны в них верить в силу их чрезвычайной важности для сохранения человечества. Он разбирает аргументы отца церкви Тертуллиана и своего современника из числа неокантианцев Г. Файхингера и уточняет вопрос, почему мы должны в них верить вопреки критическим возражениям разума.

На основании проведенного ранее анализа происхождения религии из переживаний детства отдельного человека и человечества Фрейд утверждает, что ее воззрения, выдававшие себя за достоверные знания, представляют собой «не конденсат опыта или продукт тщательного размышления, а являются иллюзиями, отображающими древнейшие и наиболее мощные и насущные желания людей». (Здесь и далее см. данный сборник.) То есть выражает желание ребенка получить надежную защиту со стороны более могущественного, нежели его реальный отец, существа, что и родило веру в существование всемогущего, всезнающего и милосердного бога.

Иллюзии не тождественны заблуждениям: главным для отнесения к ним является наличие серьезной примеси желания. Так, ошибочное мнение Колумба, что он открыл новый путь в Индию, – иллюзия, потому что таково было его намерение. Иллюзии больше походят на бредовые идеи, но те отличаются от них противоречием реальности. Желания же, особенно потаенные, сильнее любых самых стройных и убедительных доказательств. С ними нельзя покончить, даже доказав их фактическую несостоятельность, им необходимо хотя бы иллюзорное удовлетворение.

Фрейд находит в адрес религии и добрые слова. Он отмечает, что эта глубинная связь религии с желаниями делает ее эффективным средством утешения множества людей, убежденных, будто только благодаря ей им удается вынести жизненные невзгоды и лишения. Общая оценка Фрейдом роли религии сбалансирована: «Религия сослужила человеческой культуре громадную службу, внесла значительный, но недостаточный вклад в обуздание асоциальных влечений». В то же время даже в эпоху ее неограниченного господства люди вряд ли были счастливее, чем сегодня, и уж точно не были нравственнее. Так что закрадывается сомнение, а не переоцениваем ли мы ее необходимость и мудро ли мы поступаем, помещая в ее основание нравственные постулаты? Не пора ли нашей культуре в условиях заметного падения авторитета религии заменить религиозные опоры морали рациональными аргументами или просто соображениями здравого смысла?

По данному поводу позиция Фрейда далеко не однозначна. С одной стороны, он констатирует, что образованная часть общества уже сделала это и подчиняется моральным принципам по велению своего разума. Что же касается необразованной его части, то у нее религиозные обоснования действуют эффективнее рациональных, а стало быть, смена опор может ввергнуть ее в глубокий аморализм.

В связи с обсуждаемой сменой обоснования культурных предписаний Фрейд вспоминает о проведенной в «Тотеме и табу» аналогии роли религии в культуре с врастанием ребенка в культуру. В ходе своей социализации последний оказывается неспособным укротить силами разума целый ряд влечений, ему приходится вытеснять их в бессознательное, однако они сохраняются там и вызывают различные неврозы. В большинстве случаев эти неврозы детства по мере взросления преодолеваются. Фрейд предполагает, что нечто аналогичное происходит и в человеческой истории. В ходе своего развития человечество попадает порой в неврозоподобное состояние и примерно по тем же, что и ребенок, причинам, в эпохи невежества и умственной немощи оно добивалось необходимого для коллективного образа жизни ограничения влечений за счет сугубо эмоциональных усилий. «Религия представляет собой как бы общечеловеческий невроз навязчивости, который аналогично неврозу детства происходит из Эдипова комплекса, из отношения ребенка с отцом. В соответствии с таким пониманием можно предвидеть, что отход от религии произойдет с неизбежностью процесса взросления и что в данный момент мы находимся в самой середине этой стадии развития». С учетом этого Фрейд приходит к выводу, что настало время (как в ходе лечения невротиков) заменить результаты насильственного вытеснения рациональными разъяснениями верующему его психического состояния. Таким путем задача примирить множество людей с требованиями культуры будет в значительной степени решена.

Переход к рациональному разъяснению не только неизбежен, но и весьма полезен, поскольку раскрепощает закабаленное доселе религией или религиозным воспитанием мышление. По мнению Фрейда, оригинальный, искрометный интеллект трех-пятилетних детей быстро и заметно скудеет из-за религиозного воспитания, которое сдерживает «сексуальное исследование» (так в психоанализе называют их интерес к проблемам деторождения и различия полов). Фрейд нисколько не сомневается, что тот, кого однажды вынудили принять без размышлений нелепости религиозных доктрин, несомненно, многое теряет в самостоятельности своего мнения. И это при том, что лучше и полнее всего мы можем овладеть своими влечениями силами разума. Влиянием религиозного или общественного запрета девушкам размышлять о волнующих их проблемах половой жизни Фрейд объясняет и так называемое «физиологическое слабоумие» женщин – плод ошибочного мнения, что их интеллект уступает мужскому.

Впрочем, психоаналитик допускает, что переоценивает дурное влияние религиозного воспитания на мышление людей и готов согласиться с тем, что человек – «существо со слабым интеллектом, неспособное контролировать свои стихийные желания». В то же самое время Фрейд соглашается с защитниками веры, что намерение покончить с религией одним махом абсурдно и бесперспективно, ибо человек, не умеющий контролировать себя без религиозных пилюль, напоминает ему подростка, с детства отравленного дурманом веры. Его лечение потребует немало времени и сил, ему понадобится серьезная перестройка мировоззрения и придется перестать чувствовать себя вершиной творения, объектом попечения божественного провидения и т. д. и т. п.

Не является ли иллюзией, вопрошает себя Фрейд, представление о человеке как о существе, лишенном всяческих иллюзий? И отвечает так: нет, это вполне реально. Хотя психоаналитик неоднократно подчеркивал, что человеческий интеллект слаб по сравнению со страстями людей, но это слабость особого рода: «Голос интеллекта негромок, но он не замолкает до тех пор, пока его не услышат. В конце концов, зачастую после несчетных отвержений он все же находит отклик». Но чуть дальше добавляет с довольно сдержанным оптимизмом: «Пока что примат интеллекта маячит где-то в отдалении, но все же не в бесконечной дали». Фрейд не боится усомниться и в этом, но он уверен, что наука, хотя и медленнее, чем хотелось бы, продвигается вперед: «Однако своими многочисленными и крупными успехами наука доказала, что не является иллюзией, что ее прогресс неудержим».

Что культура делает для счастья людей. Свою самую известную, но, пожалуй, и самую сложную книгу о культуре «Неприятие культуры» Фрейд начинает с замечания Р. Роллана, что в работе о религии автор не учел такой ее источник, как ощущение чего-то беспредельного, «океанического». Психоаналитик очень тщательно обсуждает реплику своего друга, но приходит к выводу, что подобное чувство – остаток изначального состояния психики, когда ребенок еще не отличал себя от внешнего мира, но оно не может быть источником религии, потому что за ним не стоят сильные потребности вроде тяги к отцу, веры в его могущество и способность защитить свое беспомощное дитя.

Предисловие далеко не лучшее место для споров, и все же надо сказать, что есть и иной вариант. Во-первых, Фрейд убежден, что в психике почти ничто не исчезает. Во-вторых, за полвека до француза Ф. М. Достоевский в «Дневнике писателя» (январь 1876 г.) отмечал, что, прежде чем покончить с собой, молодой Вертер прощался с созвездием Большой Медведицы, потому как, созерцая его, понимал, что «он вовсе не атом, не ничто перед ним, что вся эта бездна таинственных чудес божьих вовсе не выше его мысли, не выше его сознания, не выше идеала красоты, заключенного в душе его, а стало быть, равно ему и роднит его с бесконечностью бытия». А если писатели правы, то это заметно меняет представление об интеллектуальном и эмоциональном содержании религии.

После этого экскурса в область религии Фрейд ненавязчиво переходит к вопросам, ответы на которые обычный человек ищет в ней: в чем смысл жизни и человеческого счастья?

Предположив, что «идея целенаправленности жизни возникает и рушится вместе с религиозной системой», над чем стоит хорошенько подумать, Фрейд задает более скромный вопрос: чего люди ожидают от жизни и чего стремятся в ней достичь? Ответ вполне очевидный и тривиальный: они стремятся к счастью. Далее следуют довольно привычные (в духе Эпикура, которого Фрейд весьма ценил) рассуждения о соотношении удовольствия и неудовольствия, о путях достижения первого и избегания второго. В конце же он делает вполне резонный и гибкий вывод: реально достижимое счастье – это проблема разумного расходования психической энергии. Однако не существует подходящего всем способа его обретения, каждый обязан самостоятельно разобраться (с учетом своей конституции, жизненных обстоятельств и опыта), каким особым манером он обретет его, и этот путь не может быть единственным. При этом Фрейд не обходится без упрека по адресу религии, которая, по его мнению, настаивает на единообразном пути к счастью.

От проблемы счастья автор переходит к рассмотрению культуры весьма своеобразным путем, свидетельствующим, похоже, о ее общей негативной оценке. Он называет три главных источника человеческих несчастий – всемогущество природы, бренность человеческого тела и серьезные недостатки институтов культуры, регулирующих отношения между людьми. С первыми двумя причинами нам приходится смириться, признать их неизбежность и рассчитывать на устранение или на умаление хотя бы части из них. С бедами, происходящими из третьего источника, люди справляются с наибольшим трудом, и у многих из них складывается впечатление, что они стали бы счастливее, откажись они от культуры, которую их предки создали некогда именно ради благополучия человека. Понятно, что за такими впечатлениями находится враждебность к культуре; последние поводы для этого предоставили факты повышения невротичности людей по мере усложнения культуры и отсутствие прогресса в удовлетворенности людьми своей жизнью, несмотря на продвижение науки и техники за пару последних столетий. Подобная ситуация побуждает Фрейда глубже разобраться в сущности культуры.

Прежде всего он признает относящимися к сфере культуры все виды деятельности и достижения, «которые приносят человеку пользу, ставя ему на службу землю, защищая его от всемогущих сил природы и т. д.». Первыми подобными деяниями стали применение орудий труда, овладение огнем, построение жилищ. Развитие науки и техники сделало человека с помощью искусственно созданных заменителей органов тела и чувств полубогом. Дальнейшее продвижение в этом направлении принесет людям еще более удивительные успехи, но при всем своем богоподобии человек не стал счастливее.

Кроме того, в культуру входит немало того, что не приносит вроде бы никакой пользы, но положительно характеризует ее уровень, так что в нее входит все то, что соответствует человеческим представлениям о красоте, чистоте и порядке.

Никакая другая черта не характеризует культуру лучше, чем ее уважение к высшим формам психической деятельности, к интеллектуальным, научным и художественным достижениям, к ведущей роли идей в жизни общества и индивида, в том числе к религиозным системам, философским дисциплинам, идеалам и высшим ценностям общества.

Наконец в состав культуры входит способ регулирования отношений людей друг с другом. В этих отношениях довольно трудно выделить культурный аспект. Видимо, одним из показателей является возникновение «права», когда власть осуществляется не «индивидом», действующим в своих интересах, а «коллективом», радеющим о решении коллективных задач. При этом право осуществляется справедливо в отношении всех членов «коллектива», и важно установить наилучший баланс между свободой индивида и ее ограничением со стороны сообщества.

Описав содержание культуры, Фрейд намеревается раскрыть ее динамику путем исследования преобразования природы «окультуренного» человека. Свой замысел он поясняет опять-таки с помощью аналогии развития культурного с развитием индивидуальным: он напоминает, что у ребенка интерес к экскреции преобразуется с возрастом в такие черты характера, как склонность к чистоплотности и порядку, которые затем становятся важными требованиями культуры.

О психологических преобразованиях гоминид (в частности, о прямохождении, высвободившим руки для действий с орудиями труда, и об установлении постоянного полового влечения, приведшего к образованию первых форм семьи) Фрейд уже говорил в «Тотеме и табу», а здесь приводит в качестве вывода следующее: «Совместная жизнь людей имеет двоякое основание – принуждение к труду, диктуемое необходимостью извне, и власть любви, не допускающей, чтобы мужчина лишался сексуального объекта в лице женщины, а женщина утратила ребенка, отделившуюся от нее часть ее самой». Так любовь и необходимость стали, полагает Фрейд, родителями человеческой культуры.

Поскольку многие видят в любви один из столпов культуры, а психоанализ доселе говорил преимущественно о любви половой, Фрейд решает рассмотреть ее феномен поподробнее. Отметив, что половая любовь рассматривается многими людьми в качестве идеала счастья, он подчеркивает, что такие люди становятся крайне зависимыми от объекта любви и ужасно страдают при его утрате, и останавливается на других, менее рискованных ее разновидностях.

Небольшому количеству людей их конституция позволяет менять функцию любви. Они, во-первых, меняют ее цель со стремления быть любимым на желание любить самому, а во-вторых, перенаправляют любовь к отдельным людям на их группы или даже на человечество в целом, разумеется не преследуя при этом сексуальных целей. Фрейд высоко оценивает роль этой отстраненной от сексуальной цели любви в отношениях между людьми и в сплочении их сообществ.

В то же время отношения половой любви и культуры неоднозначны: первая препятствует культуре образовывать более крупные сообщества, культура же для решения собственных задач вынуждена черпать энергию для этого с помощью ограничения половой жизни, что существенно снижает значение этой любви в качестве источника счастья.

Рассуждения о любви Фрейд заканчивает доказательством несостоятельности евангельских заповедей «возлюби ближнего своего и даже врага своего», которые лишний раз подтверждают наличие у человека агрессивного или деструктивного влечения, понятие о котором введено в работе «По ту сторону принципа удовольствия» (1920 г.). Здесь он продолжает эту тему, утверждая, что человек отнюдь не мягкое, любящее существо, защищающееся только в случае крайней необходимости, ему присуща изрядная доля склонности к агрессии, вынуждающей культуры к солидным затратам энергии для ее сдерживания.

А поскольку культура серьезно ограничивает оба природных влечения человека, то понятно, почему людям трудно стать счастливыми. Фрейд утверждает, что культурный человек обменял возможность обретения счастья на надежность этого обретения. Здесь было бы неплохо добавить, что, хотя культура ограничивает основные влечения человека, она же увеличивает возможности их удовлетворения в модифицированном виде, с помощью сублимации, спорта и т. д. Некоторое время Фрейд тратит на изложение метапсихологического варианта теории влечений как борьбы любви и смерти, но эта тема выходит за рамки проблематики данного сборника.

После этого небольшого отступления Фрейд возвращается к проблеме ограничения человеческой агрессивности, что его, по крайней мере, в данном случае волнует больше чем ограничение сексуальности. До этого он уже утверждал, что примитивные ее формы (как и сексуальность) не могут обойтись без удовлетворения. Поэтому агрессивное влечение находит все новые и новые способы проявить себя и часто добивается удовлетворения посредством явной и грубой неприязни в отношении каких-то социальных групп (этнических, религиозных, партийных объединений и т. п.) внутри или за пределами собственной культуры, в виде шовинизма, антисемитизма или какой-либо другой разновидности социальной нетерпимости. Теперь он говорит о более тонких методах этого с помощью Сверх-Я – представителя культуры и авторитета родителей во внутреннем мире индивида. На формировании этой инстанции я уже останавливался. Сколько-нибудь подробно скажу об одной новой идее Фрейда, на двух других остановлюсь только бегло, поскольку они требуют более серьезного анализа. Главная новинка психоаналитика связана с чувством вины, с помощью которого Сверх-Я осуществляет свою функцию судьи и цензора. Фрейд утверждает, что по мере развития культуры усиливается его агрессивность или, говоря иначе, что именно самые добродетельные и культурные люди сильнее всего укоряют себя за самые незначительные проступки и даже лишь за помыслы о них и не потому, что от Сверх-Я не скрыть намерения, но и по той причине, что каждый отказ от влечения усиливает строгость Сверх-Я, а это представляет собой серьезную проблему развития культуры.

Кроме того, в самом конце работы венский психоаналитик на основании аналогии развития индивида и развития культуры говорит о существовании и Сверх-Я культуры, которое, на его взгляд, основано на впечатлении, оставленном великими деятелями конкретной культуры. К сожалению, понять, что такое Сверх-Я собой представляет, затруднительно, но несомненно одно: совершенная в России антимонархическая революция не уничтожила бытующее в обществе представление о «царе-батюшке». Возможно, что в Сверх-Я культуры преобладают ее идеалы, рисующие прекрасные перспективы будущего, – вспомним, к примеру, что идеалы коммунистического будущего играли в СССР важную мировоззренческую роль.

Вторая новинка связана с возможностью видеть в культурах своего рода подобие неврозов. У такого допущения есть реальные основания, найдется мало людей, согласных считать культуру национал-социалистической Германии нормальной, но в данном случае перед нами только зародыш интересной концепции – пока что соединение психиатрии и истории представить себе очень трудно.

Последнее крупное произведение Фрейда – книга о Моисее, которую автор задумывал как «исторический роман», то есть как произведение о жизни и судьбе героя еврейского народа, создателя его законодательства и религии, который во многом сформировал характер этого народа и определил его роль в древней истории Средиземноморья. В теорию культуры Фрейд практически не углубляется, так что на содержании этой книги останавливаться не стану, отмечу только поразительную преданность автора объективности знания: он – еврей – отваживается признать величайшую фигуру древнееврейской истории чужеродным египтянином. При этом внимательный читатель заметит, что эту объективность Фрейд сохраняет и при описании особенностей еврейского характера, в котором он видит и достоинства, и изъяны, и при выяснении причин антисемитизма, пышно расцветшего в современных автору Германии и Австрии (см. раздел III книги о Моисее, «Выводы и повторения»).

Об отдельных статьях говорить подробно нет необходимости, все они по-своему интересны, и сказанного в примечаниях к ним вполне достаточно для их понимания. Несколько слов скажу только о двух сочинениях о войне. Статья «На злобу дня: о войне и смерти» (1915) особенно интересна описанием перехода автора от поддержки войны к ее решительному осуждению. А работа «Предотвратима ли война?», написанная в 1932 г. Фрейдом, ставшим к тому времени воинствующим пацифистом, может привлечь внимание предположением, сделанным в конце статьи, согласно которому развитие интеллекта, нравственности, художественного вкуса делает войну для высококультурных людей невыносимой. Хотелось бы поддержать надежду Фрейда, сказавшего: «Все, что способствует развитию культуры, работает еще и против войны».

Р. Ф. Додельцев

Будущее одной иллюзии

I

Когда долго живешь в условиях определенной культуры и по этой причине часто принимаешься изучать ее истоки и пути развития, не раз испытываешь соблазн направить взгляд в другую сторону и спросить себя: какая участь ожидает ее дальше и какие перемены ей предстоит испытать? Однако довольно быстро замечаешь, что с самого начала подобному исследованию серьезно мешает несколько обстоятельств. Прежде всего то, что в мире немного людей, способных охватить единым взором человеческую деятельность во всех ее аспектах. Большинству суждено ограничиться одной или немногими ее областями. К тому же чем меньше кто-то знает о прошлом и настоящем, тем более ненадежным обязательно окажется его суждение о будущем. А еще и потому, что как раз в подобном случае с трудом определимую роль играют субъективные ожидания индивида. Последний демонстрирует свою зависимость от сугубо субъективных факторов личного опыта, его более или менее оптимистической установки в жизни, заданной ему посредством его темперамента, успехов или неудач. Наконец влияет и тот довольно странный факт, что, в общем-то, люди воспринимают свое настоящее весьма упрощенно, поскольку не способны адекватно судить о его содержании. Им сначала требуется отойти от него на какое-то расстояние, то есть современность должна стать прошлым, если нужно обрести отправную точку, чтобы судить о ее будущем.

А значит, человек, поддавшийся соблазну поделиться мнением о возможном будущем нашей культуры, сделает правильно, если вспомнит о ранее указанных опасениях и ненадежности, свойственных вообще любому предсказанию. Из этого я делаю вывод, что мне как можно скорее следует отказаться от решения чересчур сложной задачи и обратиться к небольшой частной теме, привлекавшей и раньше мое внимание после определения ее места в рамках первоначально задуманного целого.

Человеческая культура – под ней я понимаю все то, что возвысило жизнь людей над ее животными предпосылками и что отличает ее от жизни зверей, к тому же я избегаю разделять культуру и цивилизацию, – демонстрирует наблюдателю, как известно, две стороны. Она включает в себя, во-первых, все знания и умения, обретенные людьми для обуздания природных стихий и использования ее ресурсов для удовлетворения человеческих нужд; а во-вторых, все учреждения, необходимые для регулирования взаимоотношений людей и особенно для распределения добытых благ. Оба этих направления культуры зависимы друг от друга: в первую очередь потому, что на взаимодействие людей существенно влияет мера удовлетворения влечений, допускаемая наличными благами; во вторую очередь в связи с тем, что индивид и сам способен вступать во взаимодействие с другим человеком по поводу какого-то блага, поскольку тот использует его рабочую силу или выбирает сексуальным объектом; наконец по той причине, что любой индивид является потенциальным противником культуры, призванной между прочим быть общечеловеческим делом. Заслуживает удивления, что люди, практически неспособные выживать в одиночку, тем не менее воспринимают как тяжелую обузу жертвы, требуемые от них культурой ради возможности их совместного существования. Соответственно, культура вынуждена защищаться от отдельных людей, а свои учреждения, институты и принципы ориентировать на решение этой задачи. Она добивается не только установления определенного способа распределения благ, но и поддерживает его. Более того, культура обязана защищать от враждебных посягновений людей все то, что служит покорению природы и производству благ. Творения рук человеческих легко порушить, а сотворенные людьми наука и техника вполне могут использоваться и для их уничтожения.

В итоге создается впечатление, что культура есть что-то навязанное внутренне сопротивляющемуся большинству каким-то меньшинством, сумевшим это сделать, завладев средствами власти и принуждения. Естественно, напрашивается предположение, что упомянутые осложнения связаны не с сутью самой культуры, а обусловлены несовершенством ее форм, складывавшихся доселе. И в самом деле нетрудно выявить их недостатки. В то время как человечество постоянно прогрессировало в деле покорения природы и вправе ожидать еще больших успехов, подобное продвижение в регулировании человеческих деяний обнаружить доказательно не удается, и похоже, что во все времена, как и в нынешнее, многие люди задавались и задаются вопросом, стоит ли вообще защищать эту часть культурного достояния. Хочется надеяться, что, скорее всего, возможно новое регулирование человеческих отношений, упраздняющее источники неудовлетворенности культурой, и в итоге та откажется от насилия и подавления влечений, а люди, уже не одолеваемые внутренним разладом, смогут полностью посвятить себя производству благ и получению от них удовольствия. Наступил бы золотой век, и осталось только спросить, осуществимо ли такое ее состояние. Напротив, кажется, что любая культура опирается на принуждение и на ограничение влечений. Похоже даже, нет никакой уверенности, что, если упразднить принуждение, большинство человеческих особей будут готовы взять на себя интенсивность труда, необходимую для добывания новых жизненных благ. Следует, на мой взгляд, считаться с тем фактом, что у всех людей налицо деструктивные «антисоциальные» и антикультурные устремления и что у большого числа индивидов они достаточно сильны, чтобы определять их поведение в человеческом обществе.

Этому психологическому факту принадлежит решающая роль при характеристике человеческой культуры. Если сначала можно было подумать, что самым существенным в ней является власть над природой ради добывания жизненных благ и что угрожающие ей опасности удастся устранить посредством их рационального распределения среди людей, то в данный момент центр тяжести переместился, видимо, с материальной ее части на духовную. Все зависит от того, удастся ли в какой-либо мере облегчить тяжесть возложенной на людей обязанности жертвовать своими влечениями, мириться с необходимостью оставить часть из них неудовлетворенными, а также решить вопрос, как их за это вознаградить. Обойтись без обуздания масс со стороны меньшинства удается в столь же малой степени, как и без принуждения к работе на благо культуры, поскольку большинство людей ленивы и неблагоразумны, не любят отказываться от влечений, не поддаются аргументам, убеждающим в необходимости этого, а отдельные индивиды подзуживают друг друга в отношении своего права на вседозволенность. Только под влиянием лиц, служащих массам примером и признаваемых ими своими вождями, их удается подвигнуть на трудовые достижения и самоотверженность, на которых зиждется прочность культуры. Все хорошо, когда этими вождями становятся личности с превосходным знанием правил жизни, добившиеся обуздания своих побуждений. Однако касательно их есть риск, что во имя сохранения влияния они станут уступать массе больше, чем она им. А поэтому, видимо, необходимо, чтобы при распоряжении средствами власти они были независимы от массы. Коротко резюмируя сказанное, два широко распространенных свойства людей повинны в том, что культурные установления могут соблюдаться ими только с помощью определенного уровня принуждения, точнее говоря, сами по себе они не желают работать, а разумные аргументы бессильны перед их страстями.

Я знаю, что по поводу этих соображений будут возражать. Мне скажут, что описанные здесь особенности человеческой массы, призванные обосновать неизбежность принуждения для осуществления культурной деятельности, сами являются следствием ошибочных установлений культуры, по вине которых люди становились злобными, мстительными и замкнутыми. Новые поколения, воспитанные любовно, уважающие логическое мышление, заведомо готовые к благотворному влиянию культуры, станут иначе к ней относиться: они будут воспринимать ее как свое личное достояние, у них появится готовность ради нее идти на жертвы в виде напряженного труда и отказа от влечений, что требуется ей для своего сохранения. При этом они сумеют обойтись без какого-либо принуждения и станут мало отличаться от своих лидеров. Если же до сих пор ни в одной культуре не было массы людей с такими качествами, то произошло это потому, что еще ни в одной культуре не встречалось институтов, способных влиять на людей ранее упомянутым образом.

Можно, кстати, усомниться, удастся ли в принципе или, по крайней мере, в данный момент при нынешнем состоянии нашей власти над природой обеспечить подобные культурные условия. Можно задать себе вопрос, откуда возьмется достаточное количество выдающихся, непоколебимых и бескорыстных лидеров, которым придется трудиться в качестве воспитателей будущих поколений. Разумеется, гигантское применение насилия, которое неизбежно потребуется для осуществления этих задумок, может устрашить. Грандиозность этого плана, его важность для будущего человеческой культуры оспорить невозможно. Его надежно подтверждает представление психологии, что человек наделен задатками самых разных влечений, окончательное направление развития которых определяют переживания детства. Пределы воспитуемости человека устанавливают поэтому границы эффективности таких изменений культуры. Сомнительно и то, сумеет ли другая культурная среда – и в какой мере – искоренить оба свойства человеческих масс, очень серьезно затрудняющих руководство действиями людей. Подобный эксперимент никогда еще не ставился. Вполне вероятно, что определенный процент рода человеческого – из-за предрасположенности к патологии или чрезмерной силы влечений – навсегда останется асоциальным, но даже если удастся довести нынешнее враждебное культуре большинство до уровня меньшинства, то этим будет достигнуто очень многое, – пожалуй, все, чего позволительно достичь.

Я не хотел бы произвести впечатление, будто отклонился далеко в сторону от намеченного пути моего исследования. Поэтому категорически заверяю читателей, что не собираюсь оценивать гигантский культурный эксперимент, проводимый в данный момент в обширной стране, расположенной между Европой и Азией. У меня нет ни профессиональных знаний, ни дарования, позволяющих мне решить вопрос о его осуществимости, проверить целесообразность применяемых средств или измерить ширину неизбежного разрыва между замыслом и проведением его в жизнь. То, что там подготавливается, пребывает в незавершенном виде и не поддается осмыслению, почву для которого поставляет наша давно сложившаяся культура.

II

Довольно неожиданно из сферы экономики мы переместились в область психологии. Поначалу достоянием культуры мы были склонны считать имеющиеся у нее блага и институты по их распределению. Когда же мы поняли, что любая культура основана на принуждении к труду и на ограничении влечений, а по этой причине порождает оппозицию со стороны людей, серьезно задетых этими требованиями, стало ясно, что сами эти блага, средства их добывания и принципы распределения не могут составлять суть или единственное содержание культуры. Ведь им угрожают возмущение и тяга к разрушению самих участников культуры. В таком случае на равное с материальными благами положение выдвигаются средства, способные защищать культуру, средства принуждения и те, с помощью которых, должно быть, удастся примирить людей с нею и вознаградить за принесенные ей жертвы. Последние можно именовать духовным арсеналом культуры.

Для обеспечения единообразного способа выражения мы намерены называть факт невозможности удовлетворять влечения «отказом», предписание совершить такой отказ – «запретом», а состояние, вызываемое запретом, – «лишением». Тогда следующим шагом станет проведение различия между лишениями, касающимися всех и затрагивающими не всех, а лишь определенные группы, классы людей или даже отдельных индивидов. Первые – они же и древнейшие: с установлением ими запретов культура начала (неизвестно сколько тысячелетий назад) удаляться от животного предсуществования рода человеческого. К своему удивлению, мы выяснили, что они все еще действуют и все еще образуют ядро враждебности культуре. Страдающие от них побуждения воспроизводятся с каждым ребенком заново. Существует большая разновидность людей – невротики, асоциально реагирующие на эти отказы. Подобного рода побуждениями являются тяга к инцесту, каннибализму и склонность к убийству. Выглядит довольно странно, когда эти побуждения, вроде бы единодушно отвергаемые всеми людьми, приравнивают к каким-то другим, по поводу удовлетворения или отказа от которых в нашей культуре ведутся весьма оживленные споры, однако с позиций психологии такое сопоставление вполне оправдано. К тому же реакции культуры в отношении этих самых давних желаний отнюдь не одинаковы, и только каннибализм выглядит осуждаемым всеми и непсихоаналитическому подходу кажется вполне преодоленным. Силу кровосмесительного желания мы еще можем ощутить за спиной его запрета. Убийство же при определенных условиях нашей культурой по-прежнему практикуется и даже поощряется. Вполне возможно, что культуре еще предстоит пройти стадии развития, когда и другие, вполне дозволенные для реализации желания станут восприниматься столь же недопустимыми, как в наше время тяга к каннибализму.

Уже в случаях этих самых древних отказов от влечений следует принимать во внимание, что психологический фактор сохраняет свою значимость для всех последующих. Не стоит думать, что человеческая психика с тех времен никак не развивалась и сегодня в противоположность прогрессу науки и техники осталась такой же, как в начале истории. В данном случае мы можем подтвердить наличие одного вида психического прогресса. Направление развития нашей психики таково: постепенно внешнее принуждение интроецируется, в психике образуется особая инстанция – Сверх-Я человека, которое встраивает это принуждение в свои требования. Каждый ребенок демонстрирует нам процесс такого преобразования, и лишь благодаря ему он становится нравственным и социально пригодным. Упрочение этого Сверх-Я является наиболее ценным психическим достижением культуры. Люди, у которых оно произошло, из противников культуры превращаются в ее носителей. Чем больше их количество в какой-либо культурной среде, тем прочнее она, тем быстрее ей удается обойтись без средств внешнего принуждения. Мера же интериоризации отдельных запретов влечений в этом случае весьма различна. Что же касается древнейших требований культуры, то их интериоризация, если пренебречь досадным исключением в лице невротиков, практически достигнута. Ситуация меняется, если обратиться к запросам других влечений. Тогда с удивлением и опаской замечают, что подавляющее большинство людей повинуются относящимся к ним запретам только под давлением внешнего принуждения, то есть только там, где оно продолжает действовать, и только до тех пор, пока его приходится бояться. Это касается и так называемых моральных требований культуры, в равной мере затрагивающих всех. Сюда же входит и большинство того, что известно о нравственной неустойчивости людей. И наконец, множество культурных индивидов, которые в ужасе отшатнулись бы от убийства или инцеста, не отказываются удовлетворить свою алчность, свою агрессию, свою похотливость. Они не упустят возможности причинить вред другим людям посредством лжи, обмана, клеветы, особенно если при этом могут остаться безнаказанными, и на протяжении многих культурных эпох ситуация, пожалуй, совершенно не менялась.

В случае же ограничений, касающихся определенных слоев общества, сталкиваешься с весьма опасной и далекой от понимания ситуацией. Следует ожидать, что эти пренебрегаемые слои населения станут завидовать преимуществам привилегированных групп и делать все для освобождения от своей более значительной доли лишений. Там, где последнее невозможно, внутри такой культуры устанавливается устойчивый уровень недовольства, способный привести к опасным массовым выступлениям. Если же какая-то культура не сумела избежать того, чтобы предварительным условием удовлетворения некоего числа своих членов было подавление другой, возможно даже более крупной ее части, что имеет место во всех современных культурах, то понятно, что угнетенные люди выказывают значительную враждебность по отношению к культуре, существование которой они обеспечивают своим трудом, однако к ее благам причастны в слишком малой степени. В таком случае напрасно ожидать от них усвоения культурных запретов; напротив, они не склонны признавать их, а саму культуру стремятся разрушить и по возможности ликвидировать даже ее предпосылки. Враждебность этих слоев культуре настолько очевидна, что из-за нее сквозь пальцы смотрят на более замаскированную враждебность лучше обеспеченных общественных слоев. Нет никакой необходимости добавлять, что культура, оставляющая большинство своих членов неудовлетворенными и подвигающая их к протесту, не имеет шансов на долгое существование, да и не заслуживает его.

Уровень интериоризации культурных предписаний (или, выражаясь общепринятым, без употребления психологических терминов языком, моральный уровень ее членов) – это не единственное духовное достояние, которое принимают во внимание при оценке культуры. Наравне с ним учитываются богатства ее идеалов и художественных произведений, точнее говоря, чувства удовлетворения, доставляемые теми и другими.

Люди слишком легко склонны относить идеалы некоей культуры – то есть оценки, чтó причислять к ее самым драгоценным, а в большинстве случаев и к самым привлекательным достижениям, – к ее чисто психологическому имуществу. Поначалу кажется, будто именно они и определяют достижения культурного пространства. Однако реальное развитие событий, видимо, таково: идеалы формируются соответственно первым успехам, ставшим возможными благодаря взаимодействию внутренних задатков людей и внешних условий культуры, а потом эти успехи закрепляются в виде идеала, развиваемого далее. Удовлетворение, которое идеал дарует членам культуры, обладает, таким образом, нарциссической природой, оно основано на чувстве гордости за уже достигнутые результаты. Для своего упрочения ему требуется сравнение с другими культурами, нацеленными на иные свершения и разрабатывающими другие идеалы. В силу подобных различий любая культура оговаривает себе право низко оценивать чужие культуры. Таким образом, они становятся поводом для размежевания и вражды между различными культурными пространствами, что особенно заметно сказывается на отношениях между нациями.

Нарциссическое наслаждение идеалом своей культуры входит в состав тех сил, которые успешно противодействуют вражде к культуре в границах одного ее круга. Не только привилегированные классы наслаждаются благодеяниями своей культуры, но и угнетенные слои могут иметь в них свою долю, поскольку право презирать людей «инокультурных» как бы вознаграждает их за ущемления в собственном кругу. Пусть я – жалкий, одолеваемый долгами и воинскими повинностями плебей, но зато я римлянин, причастный к покорению других наций и навязыванию им римских законов. Это отождествление угнетенных с правящим и эксплуатирующим их классом представляет собой всего одну часть гораздо более обширной взаимосвязи. В то же время первые могут быть эмоционально привязаны ко вторым, усматривать в своих господах свой идеал. Если бы такие, по сути своей, устраивающие обе стороны отношения не сложились, осталось бы непонятным, почему довольно долгое время продержалось немалое количество культур вопреки вполне обоснованной враждебности к ним крупных человеческих масс.

Совсем иного рода удовольствие предоставляет членам некоего круга культуры искусство. Впрочем, как правило, оно остается недоступным для масс, полностью поглощенных изнурительным трудом и не вкусивших плодов индивидуального воспитания. Как мы давно убедились, искусство предоставляет удовлетворения, заменяющие самые древние, но все еще наиболее глубоко переживаемые культурные запреты и по этой причине как ничто другое примиряющие с приносимыми из-за них жертвами. В то же самое время его творения повышают чувство идентификации, в котором остро нуждается любой культурный круг, поскольку они дают повод к совместно переживаемым и высоко ценимым эмоциям. Кроме того, художественные произведения годятся и для удовлетворения нарциссизма, поскольку представляют достижения специфической культуры, напоминая весьма впечатляющим способом о ее идеалах.

Самая, возможно, важная часть психического инвентаря культуры даже еще не упоминалась. Это ее религиозные – в самом широком смысле слова – представления или, говоря иначе и требующими обоснования словами, ее иллюзии.

III

В чем же состоит особая ценность религиозных представлений?

Мы уже говорили о чувстве вражды к культуре, вызываемом ее давлением ради требуемого ею ограничения влечений. Если вообразить себе, что ее запреты сняты и, стало быть, возможно избрать своим сексуальным объектом любую понравившуюся женщину и без всяких колебаний убить из-за нее соперника либо того, кто как-то стоит поперек пути, или ничтоже сумняшеся отобрать у другого человека его имущество, какой прекрасной чередой наслаждений стала бы наша жизнь! Правда, вскоре обнаружилась бы очередная незадача. У любого другого человека точно такие же, как и у меня, желания, и он не будет обращаться со мной мягче, чем я с ним. То есть в ликвидации культурных ограничений безмерно счастливым может стать только одиночка, тиран, диктатор, завладевший всеми рычагами власти, но даже у него есть основания желать, чтобы и остальные люди придерживались по меньшей мере одной заповеди: не убий.

Но как непредусмотрительно, как, в общем-то, близоруко стремление ликвидировать культуру! В таком случае нас ожидает только естественное состояние, жизнь в котором несравненно сложнее! Природа, правда, не стала бы требовать от нас ограничивать влечения, предоставила бы нам полную свободу действий, но она обладает особым способом сдерживать нас: она изводит нас, по нашему мнению, хладнокровно, жестоко, не считаясь ни с чем, и, вполне возможно, как раз в связи с удовлетворением наших влечений. Именно из-за этих угрожающих со стороны природы опасностей мы стали объединять свои усилия и создали культуру, призванную, помимо всего прочего, обеспечить нам возможность коллективной деятельности. Более того, ее главная задача, подлинная причина ее существования и заключена в защите от природы.

Как известно, в ряде отношений культура уже и сейчас неплохо справляется с этим, а со временем, очень похоже, станет делать это гораздо лучше. Однако нет ни одного человека, заблуждающегося настолько, чтобы поверить, будто природа уже теперь укрощена. Только немногие рискуют надеяться на то, что в один прекрасный день она полностью покорится человеку. Ведь перед нами находятся природные стихии, которые, похоже, насмехаются над любым насилием человека по отношению к себе: земля, которая сотрясается, распадается на части, погребая под собой все, относящееся к людям и делу их рук; вода, во время наводнений все переполняющая и затопляющая; все разрушающий ураган; тут же болезни, в которых мы только недавно признали посягательство на нас со стороны других живых существ; наконец мучительная загадка смерти, от которой до сих пор не изобретено и, скорее всего, никогда и не будет изобретено никакого снадобья. Посредством этих сил природа, величественная, жестокая и неумолимо противостоящая нам, в очередной раз наглядно демонстрирует нашу слабость и беспомощность, от которых мы, как нам казалось, избавились благодаря культурной деятельности. Одно из немногих отрадных и воодушевляющих впечатлений, какие может произвести человечество, – это когда перед лицом природной катастрофы оно забывает о своих раздорах с культурой, о всех своих внутренних трудностях и распрях и вспоминает о грандиозной всеобъемлющей задаче – сохранить себя перед лицом превосходящей мощи природы.

Как для человечества в целом, так и для отдельного индивида жизнь переносима с трудом. Часть лишений налагает на человека культура, к которой он причастен; некоторую долю страданий доставляют другие люди – либо вопреки предписаниям культуры, либо из-за несовершенства ее самой. К этому добавляется урон, наносимый ему непокоренной природой, – он называет это судьбой. То есть создается ситуация постоянного ожидания чего-то устрашающего, а прирожденному нарциссизму наносится тяжелое оскорбление. Как отдельный человек реагирует на урон, наносимый ему культурой и другими людьми, мы уже знаем – он вырабатывает определенный уровень противодействия, враждебности к ней в целом. А как он защищается от подавляющей силы природы, от судьбы, угрожающей ему, как и всем остальным людям?

Культура облегчает ему подобную деятельность и делает это в равной мере для него и для других индивидов. Особенно примечательно, что в данном случае почти все культуры поступают одинаково. Они ни на миг не прекращают решать эту задачу – защитить людей от давления природы, – а только меняют средства ее решения. В данном случае у культуры задача троякая: человеку требуется утешение перед лицом серьезной угрозы его чувству собственного достоинства; устранить из мира и из жизни все, что вызывает ужас; и ублаготворить любознательность людей, движимую, разумеется, серьезнейшими практическими проблемами.

Уже первым шагом культуры было достигнуто многое. Сам же этот шаг состоял в очеловечивании природы. В контакт с обезличенными человеческими силами или с роком вступить невозможно, они вечно будут нам чужды. Но если природные стихии обуреваемы страстями, как и наша собственная душа, если даже в смерти нет ничего сугубо спонтанного и она вызвана насильственным воздействием чьей-то злой воли, если повсеместно в природе тебя окружают существа, знакомые по повседневному общению, – в таком случае люди вздыхают с облегчением и начинают чувствовать себя по-свойски в довольно жуткой ситуации, научаются одолевать свой бессмысленный страх. Вероятно, все еще незащищенный, но уже не парализованный до беспомощности человек способен, по крайней мере, активно реагировать. Более того, вполне допустимо, что люди не так уж и бессильны, ведь против этих жестких сверхчеловеческих сил внешнего мира можно применить те же самые средства, которые люди используют в своей общественной жизни, – можно попытаться укротить их заклинаниями, умиротворить словами, умилостивить, подкупить, лишив их таким путем некоторой доли могущества. Подобная замена влияния естествознания психологическим воздействием немедленно доставляет не только облегчение, но и указывает путь к дальнейшему овладению ситуацией.

Впрочем, в таком положении нет ничего нового – у него есть прообраз в виде детства человека; по сути своей оно продолжает более раннюю ситуацию, ведь в похожем положении люди когда-то уже оказывались, будучи маленькими детьми: беспомощными по отношению к двум своим родителям, которых они – и не без оснований – побаивались, особенно отца, но при всем том в чьей защите от известных им тогда опасностей были уверены. В итоге напрашивается мысль приравнять эти две ситуации друг к другу. Кроме того, в них, как и в деятельности сновидения, определенная роль принадлежит желанию. Например, спящим овладевает предчувствие смерти, кто-то намерен положить его в гроб, однако деятельность сна ухитряется так подобрать обстоятельства, что даже это устрашающее событие предстает в виде осуществления желания: сновидец созерцает себя в древней этрусской гробнице, куда он охотно опускается, чтобы удовлетворить свой интерес к археологии. Похожим образом человек не просто превращает природные силы в людей, с которыми может общаться как с подобными себе (что не соответствовало бы впечатлению об их грандиозности), а придает им свойства, характерные для отца, превращает их в богов, следуя при этом не только инфантильному, но и филогенетическому образцу, что я уже пытался продемонстрировать.

Со временем стали проводиться первые наблюдения за принципами и законами естественных явлений, а в результате природные силы начали утрачивать свои человекоподобные черты. Однако беспомощность людей сохраняется, а вместе с ней продолжают существовать и их томление по отцу, и боги, по-прежнему решающие три задачи: они искореняют страх перед ужасами природы, примиряют с суровостью рока, особенно когда он предстает в виде неизбежной смерти, и вознаграждают за те страдания и лишения, которые выпали на долю человека в ходе культурного сосуществования с другими людьми.

Однако мало-помалу центр тяжести среди этих функций богов смещается. Люди начинают замечать, что природные явления развиваются сами по себе, согласно внутренней необходимости, что боги, разумеется, хозяева природы, но они так создали и обустроили ее, что теперь могут предоставить природу самой себе. Только от случая к случаю боги вмешиваются в ее ход с помощью так называемых чудес, чтобы тем самым заверить людей, что ничего не утратили из первоначальной сферы своего влияния. Что касается выпадающей человеку участи, то в силе остается неприятное предчувствие, что неведение своей судьбы и бессилие перед ее мощью не могут быть устранены. В данном случае ранее всего перестают действовать боги. Даже если судьбу определяют они, то их решение приходится признать непостижимым. У наиболее одаренного народа древности родилась догадка, что мойры управляют и богами и даже бог подвержен судьбе. А чем самостоятельнее становится природа, тем дальше отстраняются от нее боги, тем сильнее все ожидания людей концентрируются на третьей функции из отведенных богам и тем больше нравственность становится их (людей и богов) подлинной вотчиной. В таком случае задачей бога становится компенсация недостатков и изъянов культуры, минимизация страданий, доставляемых людьми друг другу в ходе их коллективной жизни, надзор за соблюдением культурных предписаний, слишком плохо соблюдаемых людьми. Сами эти предписания стали считать божественными: они возносятся над человеческим обществом, их распространяют на природу и на события в мире.

Так формируется сокровищница представлений, порожденных потребностью сделать переносимым людское бессилие – потребностью, построенной из материала воспоминаний о беспомощности в собственном детстве и в детстве рода человеческого. Ясно видно, что это достижение защищает людей двояко: от опасностей со стороны природы или судьбы и от вреда, причиняемого самим человеческим обществом. В совокупности это означает следующее. Жизнь в этом мире служит некоей высшей цели, о смысле которой нелегко догадаться, однако она определенно подразумевает совершенствование человеческого нрава. Вероятно, объектом этого облагораживания и возвышения должна стать духовность человека, его душа, которая с течением времени медленно и не без сопротивления обособлялась от тела. Все происходящее в этом мире есть реализация целей интеллекта, превосходящего наш, который, пусть и движется непостижимыми и окольными тропами, в конечном счете направляет все ко благу, то есть к радующему нас исходу. За каждым из нас присматривает милосердное, только кажущееся суровым провидение, которое не допустит, чтобы мы стали игрушкой чрезвычайно мощных и неумолимых сил природы. Даже смерть – не изничтожение или возвращение в неорганическую мертвечину, а начало нового вида существования, расположенного на пути к более высокому уровню развития. А при взгляде с другой стороны те же самые нравственные законы, установленные нашими культурами, правят всеми мировыми событиями, только вот их соблюдение контролируется высшей судебной инстанцией, несомненно, строже и последовательнее. В конце концов любое доброе деяние вознаграждается, а всякое зло наказывается, если и не сразу в земной форме жизни, то в следующих за смертью существованиях. Следовательно, за все ужасы, страдания и невзгоды жизни предопределено воздаяние. Жизнь после смерти, продолжающая наше земное бытие и подобная невидимой части спектра, примыкающей к видимой, приведет к тому совершенству, которого нам недоставало здесь, на земле. А всеведущая мудрость, направляющая этот процесс, всемилосердие, проявляющееся в нем, справедливость, реализующая себя с его помощью, – именно они являются свойствами божественных существ, создавших и нас, и мир в целом. Или, точнее говоря, того единственного божественного существа, которое в нашей культуре сосредоточило в себе всех богов предшествующих эпох. Народ, первым соединивший воедино все эти качества, немало гордился своим продвижением вперед. Он высвободил отцовский комплекс, скрытый с давних пор за образом любого бога, – а по сути, это было возвратом к самому зародышу истории идеи бога. Теперь же, когда он стал единственным, отношение с ним удалось вернуть к близости и интенсивности отношения ребенка к отцу. Но уж коли народ так много сделал для отца, он, народ, захотел еще и быть вознагражденным за это, – по меньшей мере стать единственным отцовским любимчиком или, говоря другими словами, его избранным народом. Гораздо позднее верующая Америка выдвинет тезис «God's own country» [любимая страна бога – англ.], и это опять-таки вполне согласуется с одной из форм почитания людьми божества.

Только недавно сведенные воедино, религиозные представления проделали, конечно же, долгий путь, запечатленный различными культурами на разных этапах развития. Выделю один из них, в некоторой степени соответствующий их окончательной форме в нашей нынешней чисто христианской культуре. Легко заметить, что не все части этой культуры в целом хорошо согласуются друг с другом, что не на все насущные вопросы даны ответы, что противоречия с повседневным практическим опытом удается разрешить только с большим трудом. Но и в своем нынешнем виде эти представления (религиозные в самом широком смысле слова) признаются ценнейшим достоянием культуры, высшей ценностью, которую она в состоянии предложить своим членам. Они ценятся несравненно выше, чем все умения извлекать из земли ее сокровища либо обеспечивать человечество пищей и предотвращать эпидемии в его среде и т. п. Люди полагают, что жизнь станет невыносимой, если эти представления утратят свойственную им значимость. И вот тут возникает вопрос: какова их природа в свете психологии, в чем причина их высокой оценки и, скромно добавим, какова их реальная ценность?

IV

Исследование, продвигающееся вперед без каких-либо проблем, подобно монологу, не вполне безопасно. Слишком легко поддаться искушению отложить в сторону мысли, грозящие его прервать, а взамен получить чувство неуверенности, которое в конечном счете захочется приглушить повышенной безапелляционностью. С учетом этого я придумал себе некоего оппонента, с недоверием следящего за моими рассуждениями, и время от времени стану предоставлять ему слово.

И слышу, как он говорит: «Вы неоднократно употребляли выражение „культура создает эти религиозные представления“, „культура предоставила их в распоряжение своих членов“, – в этом есть нечто сомнительное. Я и сам не знаю почему, но в этих высказываниях звучит что-то не столь очевидное, как, скажем, в мысли, что культура установила порядок распределения доходов от труда или узаконила права женщин и детей».

Однако я полагаю, что подобный способ выражения вполне корректен. Я уже пытался продемонстрировать, что религиозные представления порождены той же самой потребностью, что и другие благоприобретения культуры, а именно необходимостью защитить себя от подавляющего могущества природы. К этому присоединяется и второй мотив – стремление исправить болезненно воспринимаемые недостатки культуры. И особенно уместно отметить, что культура дарует индивиду эти представления, поскольку они существовали до него и предстают перед ним в готовом виде; да в одиночку он и не был бы способен их придумать. Они представляют собой наследие многих поколений, во владение которым его вводят и которым он начинает распоряжаться так же, как таблицей умножения, правилами геометрии и т. п. Конечно, при этом существует одно отличие, но оно довольно специфического свойства, и в данный момент на нем можно не останавливаться. Что касается чувства некоторой сомнительности, о котором вы упоминаете, отчасти его корни, видимо, в том, что обычно это обладание религиозными представлениями преподносят нам в качестве божественного откровения. Однако сам этот факт уже является фрагментом религиозной системы и полностью пренебрегает известным нам историческим развитием этих идей и их отличием в разные времена и в разных культурах.

«Мне же важнее кажется другой момент. Вы считаете возможным выводить очеловечивание природы из потребности положить конец человеческому неведению и беспомощности перед устрашающими стихиями, обеспечить людям контакт с ними и в конечном счете на них повлиять. Однако подобный мотив кажется нам излишним, ведь у первобытного человека не было никакого выбора: иной способ мышления у него отсутствовал. Для него было естественно, чуть ли не прирожденно, проецировать свои важные свойства в реальный мир, видеть во всех наблюдаемых им процессах проявление деятельности существ, сходных с ним в главном, – именно таков единственный метод его постижения мира. Да и его применение отнюдь не безупречно, – напротив, выглядит удивительной удачей, когда ему удается, предоставив свободу действий своей природной предрасположенности, удовлетворить одну из главных потребностей человека».

Я же не нахожу в этом ничего удивительного. Ведь вы не думаете, что мышление людей лишено практических мотивов, а всего лишь означает проявление бескорыстной любознательности? Такая ситуация весьма маловероятна. Скорее я поверю, что, даже персонифицируя природу, человек следует какому-то инфантильному образцу. К примеру, от людей своего самого первого окружения он уяснил, что, завязывая с ними какие-то отношения, он тем самым открывает путь влияния на них. По этой причине, преследуя такие же цели, он позднее обращается со всем встречающимся на его пути так же, как с упомянутыми лицами. Соответственно, я не возражаю против вашего чисто описательного замечания – человеку и в самом деле свойственно персонифицировать все, что он собирается постичь, для того чтобы в дальнейшем им овладеть (психическое овладение как подготовка к овладению физическому). Однако к этому я добавляю понимание мотива и генезис своеобразия человеческого мышления.

«А теперь еще и третье возражение: вы ведь раньше уже обсуждали происхождение религии в книге „Тотем и табу“. Однако там это выглядело иначе. В ней все сводилось к отношению „сын – отец“, бог же – это возвеличенный отец, тоска по нему – корень религиозной потребности. Похоже, с той поры вы открыли для себя фактор человеческого бессилия и беспомощности, которому в первую очередь общепринято отводить огромную роль в формировании религии, а теперь и вы списываете на их счет все то, что ранее отводили влиянию отцовского комплекса. Могу ли я попросить вас разъяснить эту смену позиции?»

С большой охотой, я как раз ожидал подобного вопроса, если только и в самом деле речь идет о смене точки зрения. В «Тотеме и табу» автору не было нужды объяснять происхождение религии вообще, там затрагивалась лишь тема тотемизма. Удастся ли вам с помощью какой-либо известной точки зрения внятно объяснить, почему впервые покровительствующее человеку божество предстало перед ним в облике животного, что означал запрет убивать и употреблять в пищу этого зверя и при всем том существовал торжественный обычай раз в год коллективно убивать и пожирать его? А ведь именно это имеет место в тотемизме. И вряд ли есть смысл спорить о том, следует ли тотемизм называть религией. У него довольно тесные связи с более поздними верованиями в богов, в которых тотемные животные становятся священными животными этих божеств. Да и самые первые, но наиболее глубоко укорененные нравственные ограничения – запреты убийства и кровосмешения – взрастают на почве тотемизма. Так что, независимо от принятия или неприятия выводов «Тотема и табу», вы, надеюсь, согласитесь, что в этой книге большое число весьма примечательных, но разрозненных фактов оказались объединены в устойчивое целое.

В «Тотеме и табу» почти не затрагивается вопрос, почему звероподобный бог сравнительно недолго устраивал людей и был заменен богом человекоподобным, а некоторые другие проблемы формирования религии в этой книге вообще не упоминаются. Неужто такое ограничение тематики вы считаете равнозначным отрицанию незатронутых проблем? Тот мой труд является добротным примером строгого выделения того вклада в решение религиозной проблемы, который способен сделать психоаналитический подход. Если же на этот раз добавились другие, не так глубоко скрытые проблемы, не стоит упрекать меня в противоречии, как ранее – в односторонности. Естественно, в мою задачу входит выявление связующих путей между высказанным ранее и предлагаемым теперь, между более глубокой и более заметной мотивацией, между отцовским комплексом и человеческой беспомощностью или его потребностью в защите.

Обнаружить подобные связки можно без особого труда. Скажем, отношение детской беспомощности с продолжающей ее беспомощностью взрослого, так что, как и следовало ожидать, в психоанализе мотивы формирования религии за счет вклада детства дополняют ее видимую мотивацию. Давайте представим себе психику маленького ребенка. Помните ли вы о выборе объекта любви по образцу, о котором говорит психоанализ? Либидо движется по путям, определяемым нарциссической потребностью, и устремляется к объектам, обеспечивающим его удовлетворение. Так, например, мать, утоляющая голод ребенка, становится первым объектом любви и, разумеется, также первой защитой от всех, пока что непонятных, угрожающих со стороны внешнего мира напастей, первым убежищем от страха, как мы вправе сказать.

В осуществлении этой функции мать вскоре сменяет более сильный отец, и функция эта сохраняется за ним на протяжении всего детства ребенка. Однако такому отношению с отцом присуща своеобразная амбивалентность. Сам отец представляет и некую угрозу, возможно, из-за более раннего сравнения с матерью. Так что боятся его не меньше, чем тянутся к нему и восхищаются им. Признаки такого отношения к отцу глубоко запечатлены во всех религиях, как было выяснено еще в «Тотеме и табу». Когда же повзрослевший человек замечает, что ему суждено всегда оставаться ребенком, что он никогда не сумеет обойтись без защиты от чуждых превосходящих сил, он наделяет их чертами отцовского образца, создавая богов, перед которыми испытывает страх, которых пытается склонить на свою сторону и которым тем не менее вверяет защиту себя. Таким образом, мотив тяги к отцу идентичен потребности в защите как следствию человеческого бессилия. Способ противления ребенка своей беспомощности определяет характерные реакции взрослого на свою беспомощность, которую он вынужден признать как раз путем формирования религии. Но в наши намерения не входит и дальше исследовать идею бога. Нам и так уже пришлось иметь дело с целым арсеналом религиозных представлений в том виде, в каком культура вручает его отдельному человеку.

V

Вернемся снова на главную линию исследования. Итак, каков психологический смысл религиозных представлений и как мы можем их классифицировать? Сразу на этот вопрос ответить совсем нелегко. Отклонив различные формулировки, остановимся на одной: это – общие положения, сообщения о фактах и обстоятельствах внешней (или внутренней) реальности, извещения о том, чего сами люди не обнаружили и что требует, чтобы его удостоили веры. Эти положения предлагают сведения о самом важном и интересном в нашей жизни, а посему и оцениваются они высоко. Тот, кто ничего о них не знает, – человек крайне невежественный. Тот же, кто включил их в свои познания, вправе считать себя изрядно разбогатевшим.

Разумеется, существует множество подобных сведений о самых разнообразных вещах этого мира. Ими заполнен каждый урок в школе. Выберем, к примеру, урок географии и услышим, что Констанц расположен на берегу Боденского озера. В одной студенческой песенке есть рефрен: «А кто не верит, пусть поедет и проверит». Я был там и могу подтвердить: этот красивый город находится на берегу обширного водоема, который все окрестные жители называют Боденским озером. Я и теперь полностью убежден в достоверности этого географического утверждения. При этом вспоминается другое, весьма странное переживание. Уже будучи зрелым мужчиной, я впервые стоял на холме Афинского Акрополя посреди развалин храма, откуда открывался вид на голубое море. К моему ощущению счастья примешивалось изумление, подсказавшее мне и его истолкование: значит, все действительно выглядит так, как нас учили в школе! Насколько же поверхностную и немощную веру в подлинную истинность услышанного мне удалось приобрести в школе, если я сегодня так сильно изумлен?! Но не стану чересчур подчеркивать важность этого переживания. Возможна ведь и другая трактовка моего изумления, не пришедшая мне тогда в голову, трактовка совершенно субъективного свойства и связанная с особенностями местности.

Итак, все подобные общие положения требуют доверия к своему содержанию – впрочем, вместе с претензией на его обоснование. Они выдают себя за сокращенный результат длительного, обязательно основанного на наблюдении и на выводах из него процесса мышления. Тому, кто намерен проделать этот путь, вместо того чтобы просто принять на веру его результат, общие положения указывают дорогу к результату. Там, где они не вполне очевидны, как в случае географической констатации, всегда указывается источник знания, сообщаемый общим положением. Например, в качестве доказательства утверждения, что Земля имеет форму шара, приводится опыт Фуко с маятником, наблюдения за горизонтом, возможность проплыть вокруг Земли. Поскольку, как полагают все заинтересованные люди, нет возможности отправить всех школьников в кругосветное путешествие, приходится принимать школьное поучение без проверки на веру, понимая при этом, что путь к личному убеждению в его истинности остается открытым.

Попробуем измерить той же меркой общие религиозные утверждения. Если мы зададимся вопросом, на чем основана их претензия на доверие к себе, то получим три ответа, на редкость плохо согласующиеся друг с другом. Во-первых, они заслуживают веры, потому что уже наши древнейшие предки верили в них. Во-вторых, мы располагаем доказательствами, дошедшими до нас как раз из древности. А в-третьих, вопрошать об их доказательности вообще воспрещается. Раньше подобного рода поползновения жесточайше карались, да и сегодня общество неодобрительно встречает попытки их возобновить.

Этот третий ответ должен вызывать у нас наибольшие сомнения. У подобного запрета возможен только один мотив: общество прекрасно осознает беспочвенность притязаний выдвигаемых им религиозных доктрин. Если бы дело обстояло иначе, оно, конечно же, проявило бы готовность каждому человеку, собравшемуся самостоятельно разобраться в их правоте, предоставить в распоряжение соответствующий материал. По этой причине с тяжело устранимым недоверием мы переходим к двум другим приемам доказательства. Мы обязаны верить, потому что верили наши праотцы. Но ведь наши предки были гораздо невежественнее нас, они верили в такие вещи, которые сегодня кажутся нам абсолютно невероятными. Совершенно не исключена возможность, что и религиозные представления принадлежат к такого рода сведениям. Оставленные ими доказательства зафиксированы в трудах, которые сами по себе обладают всеми характерными чертами недостоверности. Они полны противоречий, переработок, фальсификаций. Даже там, где сообщаются засвидетельствованные факты, сами эти сообщения не вызывают доверия. Не особенно помогает и то, что источником их буквального текста или только его содержания порой объявляется божественное откровение, поскольку само это утверждение – фрагмент учений, чья достоверность нуждается в проверке, к тому же ни одно утверждение неспособно обосновывать само себя.

Таким образом, мы приходим к довольно странному выводу, что как раз те сообщения из достояния нашей культуры, которые могли бы иметь для нас наибольшее значение, которым выпала задача раскрыть нам загадки мира и примирить нас с превратностями жизни, – именно они наименее достоверны. Мы же не решились бы принять на веру даже такой безразличный для нас факт, что киты рожают детенышей, вместо того чтобы откладывать икру, если бы он не был подтвержден.

Такое положение дел – само по себе любопытная психологическая проблема. И никто не вправе думать, что предыдущие замечания о недоказанности религиозных учений содержат что-то новое. Это ощущалось, разумеется, во все времена и нашими прапредками, оставившими такое наследие. Вполне вероятно, что многих из них, как и нас, одолевали такие же сомнения, однако на них оказывалось слишком сильное давление, а потому они не осмеливались их высказать. И с тех пор неисчислимое количество людей мучили похожие сомнения, которые люди старались подавлять, потому что считали себя обязанными верить. Немало блестящих умов потерпели крах в этой драматической ситуации; многие незаурядные личности понесли серьезный урон из-за компромиссов, с помощью которых искали из нее выход.

Если все доказательства в пользу достоверности религиозных поучений родом из прошлого, напрашивается мысль: не сумеет ли более рассудительная современность привести подходящие доказательства? Если бы таким путем удалось избавить от сомнительности хотя бы отдельные фрагменты религиозной системы, благодаря этому заметно выросла бы и достоверность целого. В данном случае в дело включаются спириты, убежденные в беспрерывном существовании индивидуальной души и стремящиеся продемонстрировать бесспорность хотя бы одного этого тезиса религиозной доктрины. К сожалению, им не удается оспорить мнение, что появления и высказывания их духов – всего лишь продукты их собственной духовной деятельности. Они цитировали слова духов великих людей, но все высказывания и сведения, полученные от них, были весьма нелепыми и ничего не сообщали: из всех них не удавалось извлечь ничего достоверного, кроме вывода об умении духов приспосабливаться к кругу людей, их вызвавших.

Теперь следует вспомнить о двух попытках, которые производят впечатление судорожных усилий уклониться от проблемы. Одна, нахрапистого толка, – довольно давняя, другую отличают сложность и современность. Первая – это «Credo quid absurdum» [Верю, ибо нелепо – лат.] отца церкви. Это означает, что религиозные доктрины не подчиняются требованиям разума, они выше него. Их истинность следует улавливать внутренним чутьем, понимать их разумом нет необходимости. Однако это «Credo» представляет интерес только в качестве факта самого признания, как императив оно не обладает обязательностью. Неужели я обязан верить любому абсурду? А если не любому, то почему именно этому? Нет никакой инстанции превыше разума. Если истинность различных учений зависит от какого-то внутреннего переживания, подтверждающего его наличие, то что делать со множеством людей, у которых такое редкое состояние отсутствует? Ото всех людей уместно требовать, чтобы они использовали имеющийся у них дар разумения, но нельзя основывать касающуюся всех обязанность на мотиве, существующем лишь у совсем немногих людей. Если кто-то один вынес из глубоко захватившего его состояния экстаза непоколебимую уверенность в подлинной истинности религиозных доктрин, чтó это означает для другого человека?

Вторая попытка – философия «Als ob» [Как если бы – нем.]. Она приходит к выводу, что в нашей мыслительной деятельности имеется изобилие допущений, беспочвенность и даже абсурдность которых мы полностью осознаем. Они называются фикциями, но, исходя из многообразных практических мотивов, нам приходится вести себя так, как если бы мы в эту фикцию поверили. Это касается и религиозных учений из-за их ни с чем не сравнимой важности для сохранения рода человеческого[3]. Эта аргументация совсем недалеко ушла от «Credo quia absurdum» [Верю, потому что абсурдно – лат.] Однако, на мой взгляд, принцип «Als ob» по содержанию таков, что его мог выдвинуть только философ. Человек, на чье мышление не повлияли ухищрения философии, не примет этот принцип: для него допущение абсурда, неприятие разума убивает все. Не удается склонить его и к отказу от достоверности, особенно при обсуждении его важнейших проблем, – от достоверности, которой он привык требовать от любой повседневной деятельности. Вспоминаю одного из своих детей, который довольно рано стал выделяться особой активностью. Когда детям рассказывали сказку, воспринимаемую ими с предельным вниманием, он подошел ко мне и спросил: «Это правдивая история?» Услышав отрицательный ответ, он удалился с пренебрежительным выражением на лице. Следует ожидать, что в скором времени люди станут вести себя так же и в отношении религиозных сказок, несмотря на заступничество принципа «Als ob».

Однако в настоящее время они ведут себя совершенно иначе, а в минувшие времена религиозные представления, несмотря на свою безусловно недостаточную достоверность, пользовались потрясающим влиянием на человечество. Так перед нами возникает новая психологическая проблема. Приходится задать себе вопрос: в чем заключается внутренняя сила религиозных учений и какому обстоятельству они обязаны своей независимой от признания разума эффективностью?

VI

Полагаю, мы уже достаточно готовы к ответам на оба вопроса, и они последуют, когда мы рассмотрим психические истоки религиозных представлений. Сами по себе они, выдававшие себя за общие положения, – не конденсат опыта или конечный продукт размышления, а иллюзии, которые реализуют древнейшие, сильнейшие и самые насущные желания человечества. Секрет их мощи сокрыт в силе подобных желаний. Мы уже поняли, что угнетающее впечатление от детской беспомощности пробудило потребность в защите – защите на основе любви; ее удовлетворил отец. Понимание, что эта беспомощность сохраняется на протяжении всей жизни, породило веру в существование какого-то еще, на этот раз более могущественного, отца. Благодаря милосердной власти провидения слабеет страх перед житейскими невзгодами. Устроение мира согласно законам этики гарантирует действие принципа справедливости, очень часто остававшегося нереализованным в рамках человеческой культуры. Продление человеческого существования в некую предстоящую жизнь устанавливает пространственные и временные границы, внутри которых должны осуществиться эти пожелания. Ответы на загадочные для человеческой любознательности вопросы, вроде проблемы возникновения мира или отношения физического и психического разрабатываются в соответствии с предпосылками этой системы. Психика индивида испытает значительное облегчение, если полностью никогда не преодолеваемый конфликт детского возраста, произрастающий из отцовского комплекса, из нее изымут или решат общепринятым способом.

Говоря, что все религиозные представления суть иллюзии, я обязан уточнить значение последнего слова. Иллюзия не тождественна заблуждению, и совсем не обязательно ей быть ошибкой. Мнение Аристотеля, что паразиты заводятся из-за грязи (его еще и сегодня придерживается необразованный народ), было заблуждением, как и представление врачей старшего поколения, что Tabes dorsalis [сухотка спинного мозга] является следствием половых излишеств. Абсолютно неправильно называть эти заблуждения иллюзиями. Вместе с тем иллюзией было мнение Колумба, будто он открыл новый путь в Индию. Примесь его желания к этому заблуждению весьма заметна. Иллюзией можно назвать утверждение некоторых националистов, будто индогерманцы – единственная человеческая раса, способная легко усваивать культуру. Или веру, сокрушенную только психоанализом, что ребенок – существо без сексуальности. Отличительным признаком иллюзии является ее происхождение из человеческих желаний, и в этом отношении с точки зрения психиатрии она родственна маниакальной идее, но, кроме более сложного, чем у той, строения, от маниакальной идеи она во многом отлична. В качестве существенной черты мы выделяем в мании ее противоречие с реальностью, иллюзия же не обязательно должна быть ложной, то есть неосуществимой или противоречащей действительности. Девица из мелкобуржуазной среды может, скажем, поддаться иллюзии, что появится некий принц и увезет ее к себе домой. Такое возможно, несколько подобных случаев имели место. Гораздо менее вероятно, что явится мессия и учредит Золотой век. В зависимости от особенностей личной жизни рассуждающий человек будет классифицировать веру в мессию как иллюзию или маниакальную идею. Примеры оправдавшихся на практике иллюзий найти не так уж просто. Однако иллюзия алхимика, что все металлы можно превратить в золото, оказалась таковой. Желание иметь много золота, как можно больше золота заметно поблекло из-за нашего нынешнего понимания главных предпосылок богатства, да и химия больше не считает невозможным превращение металлов в золото. Итак, мы называем некую веру иллюзией, когда среди ее мотивов преобладает мысль об удовлетворении желания, и при этом отвлекаемся от ее связи с действительностью, да и сама она воздерживается от подтверждения своей достоверности.

Если после этих уточнений мы вернемся к религиозным учениям, то можем повторно заявить: все они без исключения представляют собой недоказуемые иллюзии, и никого не стоит принуждать считать их истинными или верить в них. Некоторые настолько неправдоподобны, так сильно расходятся со всем тем, что мы с немалым трудом узнали о реалиях этого мира, что при соответствующем учете психологических различий их вполне можно приравнять к маниакальным идеям. О реальной ценности большинства из них судить не дано. Насколько они недоказуемы, настолько же и неопровергаемы. У нас слишком мало знаний для более тщательного критического к ним подхода. Решение загадок мироздания очень медленно поддается нашему исследованию, на многие вопросы современная наука не в состоянии дать ответ. Однако для нас научная деятельность – единственный путь, способный привести к познанию внешней реальности. Иллюзорны и наши ожидания что-то получить от интуиции или погружения в себя. Они не могут предложить нам ничего, кроме с трудом поддающихся интерпретации разъяснений о состоянии нашей собственной психики, и не доставляют никакой информации по вопросам, ответы на которые очень легко предлагает религиозное учение. Заполнять подобные пробелы по собственному произволу или в соответствии с субъективными критериями объявлять приемлемыми те или иные части религиозной системы выглядело бы кощунством. Для этого подобные вопросы слишком важны и – правомерно будет сказать – слишком святы.

В этом месте можно встретить возражение: итак, если даже закоренелые скептики признают, что утверждения религии не могут быть опровергнуты силами разума, почему же я не должен в них верить, ведь многое на их стороне: традиция, согласие с ними людей и все то, что в их содержании людей утешает? Короче говоря, почему бы и нет? Точно так же, как никого нельзя принудить к вере, невозможно навязать и неверие. Однако не обманывайте себя тем, что с помощью подобных аргументов продвигается логическое мышление. Если фраза «это пустая отговорка» вообще бывает уместна, перед нами ровно такой случай. Незнание – это и есть незнание: никакого права верить во что-нибудь из него не вытекает. Никакой разумный человек не станет вести себя в других случаях так легкомысленно и не удовольствуется столь жалким обоснованием своих решений, своих пристрастий; подобное он разрешит себе только в наиболее возвышенных и святых вопросах. На самом же деле он всего лишь силится обмануть себя и других, что все еще привержен религии, хотя давно уже от нее отошел. Когда речь заходит о религиозных вопросах, люди повинны во всевозможных проявлениях неискренности и злоупотреблениях интеллектом. Философы чрезмерно расширяют значение слов, пока у них не остается почти ничего из первоначального смысла; какую-то расплывчатую абстракцию, ими самими придуманную, они называют «богом», а в таком случае предстают перед всем миром деистами, верящими в бога. Они и сами могут похваляться, что усвоили более высокое и чистое понимание бога, хотя их бог – всего лишь призрачная тень, а вовсе не всемогущая личность религиозного учения. Критики же настаивают на признании «глубоко верующим» только человека, испытавшего чувство человеческого ничтожества и бессилия перед мирозданием в целом. Правда, суть религии составляет не оно, а только следующий шаг – реакция на это чувство, ищущая от него какой-то поддержки. Тот, кто не делает этого шага, кто смиренно довольствуется мизерной ролью человека, скорее нерелигиозен в подлинном смысле этого слова.

В задачу данного исследования не входит определение уровня истинности религиозных представлений. Нам вполне достаточно установить их психологическую природу: они представляют собой иллюзии. Однако у нас нет необходимости таить, что это открытие изрядно повлияло и на нашу позицию по вопросу, который многим должен показаться наиболее важным. Мы примерно знаем, в какие времена создавались религиозные доктрины и какими людьми. Когда мы вдобавок поймем, по каким причинам это происходило, наша точка зрения на проблему религии претерпит примечательный сдвиг. Мы говорим себе: как было бы прекрасно, если бы существовали бог в качестве создателя мира, милосердное провидение, нравственный миропорядок и потусторонняя жизнь. Однако при этом крайне поражает, что все обстоит именно так, как мы и желали. И вроде бы еще страннее, что нашим бедным, невежественным и подавляемым предкам посчастливилось, видимо, решить все эти трудные вопросы мироздания.

VII

Когда мы признали религиозные представления иллюзиями, сразу возник очередной вопрос: а не такова ли природа и других компонентов культуры, которыми мы очень дорожим и которым позволяем управлять нашей жизнью? Не следует ли так же именовать исходные принципы, которые регулируют наши государственные учреждения? Не омрачены ли отношения полов в нашей культуре одной или несколькими эротического свойства иллюзиями? Коли уж наше недоверие активизировалось, мы не отступим в страхе и перед вопросом, а нет ли более надежного обоснования нашего убеждения, что, применяя наблюдение и мышление в научной деятельности, мы немало узнаем о внешней реальности. Ничто не может помешать нам направить внимание на нашу собственную суть или применить мышление для критики себя самих. В таком случае открывается ряд направлений исследования, результат которых должен стать решающим для выработки «мировосприятия». Мы даже подозреваем, что подобные усилия не окажутся бесплодными и что они по крайней мере частично оправдывают наше недоверие. Однако возможности автора пасуют перед масштабностью задачи, и он поневоле ограничивает свою работу прослеживанием одной-единственной из них, а именно религиозной иллюзии.

Тут наш оппонент громогласно предлагает нам застопориться: мы будем привлечены к ответу за наше запретное деяние. Он заявляет:

«Разумеется, интересы археологии заслуживают одобрения, однако никакие раскопки не проводятся, если из-за них будут повреждены жилища людей, если эти жилища обрушатся и люди будут погребены под обломками. Религиозные учения – совсем не тот предмет, по поводу которого можно умничать, как в отношении любого другого воззрения. Ведь наша культура воздвигнута на них, предпосылкой человеческого существования общества является вера большинства его членов в истинность этих учений. Если же людей убедить, что не существует ни всемогущего и наисправедливейшего бога, ни божественного миропорядка и будущей жизни, они сочтут, что способны отречься от всякой обязанности соблюдать предписания культуры. Каждый станет неудержимо, без всякой опаски следовать своим асоциальным и эгоистическим влечениям, будет пытаться утвердить свою власть, а тогда опять воцарится тот хаос, который мы устранили за многие тысячелетия культурной деятельности. Даже если бы нам удалось установить и доказать, что религия не владеет истиной, об этом стоило бы умолчать и вести себя при этом так, как предлагает философия «Als ob». Делается это в интересах всего и вся! Говоря о рискованности подобной акции, добавим, что в ней присутствует и бессмысленная жестокость. Несчетное число людей находят в наставлениях религии свое единственное утешение. Лишь при такой поддержке им удается вынести тяготы жизни. Вы же намерены лишить их этой опоры, не предложив взамен ничего лучшего. Общепризнано, что в настоящее время наука не слишком много дает людям, но, даже продвигайся она вперед заметно быстрее, она не сделала бы людей вполне довольными. У человека есть и другие насущные потребности, которые нельзя удовлетворить с помощью бесстрастной науки, и особенно странно, чуть ли не верхом нелогичности выглядит ситуация, когда психолог, постоянно подчеркивающий, насколько в повседневной жизни интеллект уступает влиянию влечений, в то же самое время старается лишить человека удовлетворения ценного желания, чтобы взамен напичкать его сугубо умственной пищей».

Для одного раза обвинений многовато! Но я вполне готов опровергнуть их все, а кроме того, собираюсь отстоять утверждение, что для культуры опаснее сохранить свое нынешнее отношение к религии, чем отказаться от него. Размышляю только, с чего начать свои возражения.

Возможно, с заверения, что я и сам считаю свою затею совершенно безвредной и безопасной. На этот раз слишком высокая оценка интеллекта не в мою пользу. Если люди таковы, как их описывают мои оппоненты, – а я и не собираюсь с этим спорить, – нет опасности, что какой-нибудь верующий человек лишится своей веры, убежденный моими рассуждениями. Вдобавок я не сказал ничего такого, чего до меня не говорили другие, более достойные люди, только гораздо полнее, выразительнее и убедительнее. Их имена хорошо известны, приводить их не буду, чтобы не создалось впечатления, будто я хочу и себя включить в их число. Я всего лишь добавил ряд психологических аргументов к критике религии со стороны моих великих предшественников – и это единственная новинка в моем тексте. Вряд ли приходится рассчитывать, что именно эта добавка добьется результата, в котором было отказано прежним критикам религии. Разумеется, в данном случае меня можно спросить: зачем же писать то, в безуспешности чего заранее уверен? Но к этому вопросу мы еще вернемся.

Единственный человек, кому данная публикация может причинить вред, это я сам. Мне придется выслушивать весьма неприятные упреки в поверхностности, недальновидности, недостатке идеализма и понимания высших интересов человечества. Но, с одной стороны, для меня эти упреки не новы, а с другой – если кто-то даже в юные годы пренебрегал неодобрением современников, какое значение оно имеет в старости, когда человек обретает уверенность, что скоро останется за пределами их благорасположения или антипатии? В былые времена дела обстояли иначе: тогда за подобные высказывания человек определенно расплачивался сокращением срока своей земной жизни и быстро приближался к возможности на собственном опыте убедиться в отсутствии или наличии жизни загробной. Однако, повторю, те времена миновали, и ныне подобные писания безопасны даже для их автора. В крайнем случае его книгу не позволят переводить или распространять в той или другой стране. И пожалуй, как раз в стране, убежденной в высоком уровне своей культуры. Однако, если уж люди вообще высказываются за отвержение желаний и за покорность судьбе, придется снести и эту неприятность.

Затем я все же вернусь к вопросу о том, не может ли публикация этого труда причинить кому-нибудь вред. Пусть не какой-то личности, а делу – делу психоанализа. Более того, невозможно отрицать, что он является творением автора, по чьему адресу было высказано немало недоверия и недоброжелательства, а если и теперь я выступлю с неприемлемыми воззрениями, люди с большой охотой переключатся с моей персоны на психоанализ в целом. В данном случае ясно, скажут они, куда ведет этот психоанализ. Маска сброшена: он ведет к отрицанию бога и нравственного идеала, как мы, скажем прямо, и подозревали. Чтобы затруднить обнаружение этого факта, нам морочили голову, будто психоанализ не обладает мировоззрением и не в состоянии его создать.

Такие толки мне действительно неприятны из-за многих моих сотрудников – некоторые из них не разделяют моей позиции по религиозным вопросам. Впрочем, психоанализ уже выдержал немало нападок, придется ему перетерпеть и эту. Да и на самом деле психоанализ – это метод исследования, беспристрастный инструмент вроде, скажем, исчисления бесконечно малых величин. Если с помощью этого исчисления какому-то физику удастся установить, что через определенное время Земля погибнет, людям следует все же поразмыслить, прежде чем приписывать деструктивные тенденции самому проведенному расчету или по этой причине его запрещать. Все, что я говорил здесь о степени истинности религии, опирается не на психоанализ и было высказано другими людьми задолго до его появления. Если благодаря применению психоаналитического метода можно раздобыть новый аргумент против истинности религии, tant pis [тем хуже – фр.] для религии. Однако ее защитники могут с равным правом пользоваться психоанализом, чтобы полнее оценить эмоциональное значение религиозного учения.

Теперь перейдем к защите от нападок. Совершенно очевидно, что религия сослужила человеческой культуре громадную службу, внесла значительный, но недостаточный вклад в обуздание асоциальных влечений. Многие тысячелетия она управляла человеческим обществом, и у нее было время продемонстрировать, на что она способна. Если бы ей удалось осчастливить большинство людей, утешить их, примирить с жизнью, сделать их приверженцами культуры, никому бы и в голову не пришло стремиться к изменению существующего положения вещей. Что мы видим вместо этого? Что устрашающе велико число людей, недовольных культурой и в ней несчастных; они воспринимают ее как ярмо, которое нужно сбросить. Что эти люди либо все свои силы бросают на ее исправление, либо в своей вражде с нею заходят так далеко, что вообще ничего не желают знать о культуре и об ограничении влечений. Здесь нам возразят, что до подобного положения мы докатились как раз потому, что религия лишилась части своего влияния на людские массы вследствие прискорбного действия прогресса науки. Примем к сведению это утверждение и его обоснование, чтобы позднее использовать в наших целях; само же это возражение бездоказательно.

Сомнительно и то, были ли во времена неограниченного господства религиозных доктрин люди в общем и целом счастливее, чем сегодня; нравственнее же они точно не были. Люди всегда умели трактовать предписания религии сугубо формально и тем самым не раз подрывали их намерения. Призванные надзирать за соблюдением этих предписаний священники не особенно противились. Похоже, что милосердие бога мешало ему быть справедливым. Люди грешили, а потом приносили жертву или каялись и тем самым делались свободными для совершения новых грехов. Русская духовность (Innerlichkeit) додумалась до идеи, что грех необходим, дабы в самой полной мере с благоговением наслаждаться божьей благодатью, – иначе говоря, что, по сути, он богоугоден. Вполне очевидно, что священники имели возможность поддерживать покорность масс религии лишь ценой очень крупных уступок природе человеческих влечений. При этом существует принцип: один бог могуч и праведен, человек же слаб и греховен. Во все времена безнравственность находила в религии не меньшую защиту, чем нравственность. Но уж если деятельность религии по обеспечению счастья людей, их преданности культуре и способности к самоограничению во имя морали нельзя улучшить, возникает очередной вопрос: не переоцениваем ли мы ее необходимость для человечества и обдуманно ли мы поступаем, основывая на ней наши требования к культуре?

Порассуждаем же по поводу не вызывающей сомнений ситуации. Мы слышали признание, что у религии больше нет того влияния на людей, какое было раньше (в данном случае речь идет о христианской европейской культуре). И это не потому, что стали менее привлекательными ее посулы, а потому, что теперь людям кажется, что посулы эти меньше заслуживают доверия. Признаем, что причина такого изменения в укреплении духа научности в верхних слоях человеческого общества (и она, видимо, не единственная). Критика подорвала доказательную силу религиозных текстов, естествознание раскрыло содержащиеся в них ошибки, сравнительное исследование выявило прискорбное сходство почитаемых нами религиозных представлений с духовной продукцией первобытных народов и времен.

Дух научности вырабатывает определенный подход к предметам этого мира, перед проблемами религии он ненадолго останавливается в нерешительности, но и в этом случае преодолевает ее. Этот процесс неудержим; чем больше людей приобщится к сокровищам наших знаний, тем шире становится их отход от веры в религию. Сначала только от ее устаревших, неприемлемых одеяний, а затем и от ее фундаментальных предпосылок. Одни только американцы, проведшие в Дейтоне «обезьяний процесс», оказались последовательными. Обычно же подобного рода переход совершается половинчато и лицемерно.

По отношению к культуре со стороны образованных людей и работников умственного труда почти нет угроз. Замена религиозных мотивов цивилизованного поведения другими, светскими, происходит у них, похоже, без проблем, да и сами они по большей части ее активные приверженцы. Совершенно иначе обстоит дело с огромной массой необразованных и угнетенных людей: у них достаточно оснований быть противниками культуры. Все идет хорошо, пока они не понимают, что больше не верят в бога. Однако они непременно поймут, даже если это мое сочинение не увидит свет. Они, правда, готовы принять выводы научного мышления, но не готовы меняться, к чему оно обычно приводит человека. Нет ли в данном случае опасности, что враждебность этих масс культуре обрушится на то ее слабое место, которое они найдут у своей деспотичной хозяйки? Если непозволительно убивать сородичей только потому, что это запретил почитаемый бог, и потому, что за такое он тяжко покарает в этой или иной жизни, тогда, осознав, что никакого бога не существует и не нужно опасаться его кары, они наверняка убьют этого другого, и удержать их может только земная власть. А стало быть, необходим либо строжайший надзор за опасными массами, либо самое тщательное устранение любой возможности их духовного пробуждения, либо основательный пересмотр отношений между культурой и религией.

VIII

Нужно надеяться, что на пути реализации этого последнего предложения не встретится особых трудностей. Понятно, что при этом придется от чего-то отказаться, но вполне возможно, что удастся что-то выиграть и избежать серьезной опасности. Пугает же то, что в итоге культура, вполне возможно, подвергается еще большей опасности. Когда святой Бонифаций срубил почитаемое саксами священное дерево, окружающие ожидали какого-то ужасного события из-за совершенного святотатства. Ничего такого, однако, не произошло, и саксы приняли крещение.

Когда культура запретила убивать стоящего на твоем пути ненавидимого соседа, чье имущество вызывает зависть, это явно было сделано ради обеспечения современной жизни людей, иначе неосуществимой, поскольку убийца навлек бы на себя месть семьи убиенного и затаенную зависть других людей, ощущающих аналогичную внутреннюю склонность к такому злодеянию. А стало быть, он недолго бы наслаждался своей местью и награбленным имуществом – у него были бы все шансы вскоре самому быть убитым. Даже если бы он был защищен от врагов-одиночек исключительными силой и осторожностью, ему пришлось бы потерпеть поражение от объединения более слабых людей. А если бы подобный союз не состоялся, убийства продолжались бы до бесконечности и в конце концов люди истребили бы сами себя. Между отдельными людьми сложились бы такие же отношения, какие все еще существуют между семьями на Корсике; обычно же они имеют место только между нациями. В таком случае равная для всех мера ненадежности жизни сплачивает людей в единое общество, которое запрещает одиночке убийство и оставляет за собой право на признаваемое всеми умерщвление любого человека, преступившего этот запрет. Именно так появляется правосудие и его система наказания.

Мы, однако, не разделяем этого чисто рационального обоснования запрета убивать, а заверяем людей, что его установил бог. Иначе говоря, мы рискуем разгадывать его намерения и находим, что и он не желает, чтобы люди истребили друг друга. Поступая так, мы наделяем культурный запрет особым величием, рискуя, однако, из-за этого поставить его соблюдение в зависимость от веры в бога. Если же мы воздержимся от подобного шага и больше не будем выдавать нашу волю за божественную, а удовольствуемся сугубо социальным его обоснованием, то, хотя и откажемся от прежнего возвеличивания культурного запрета, выведем его из-под действия опасной угрозы. Мы выиграем и кое-что другое. В результате некой диффузии или заражения характер святости, неприкасаемости, потусторонности (хотелось бы сказать) распространится с немногочисленных важных запретов на все прочие культурные учреждения, законы и предписания. Впрочем, зачастую ореол святости им совсем не с руки. Не только потому, что они обесценивают друг друга, поскольку в зависимости от времени и места принимают противоположные решения; они еще обычно выставляют напоказ все признаки человеческого несовершенства. Среди них легко выделить те, которые могут быть продуктом всего лишь недальновидной опасливости, проявлением эгоистических интересов или следствием неблагоприятных обстоятельств. Критическое отношение, которое приходится испытывать к ним, в нежелательной степени подрывает уважение к другим, лучше обоснованным требованиям культуры. Поскольку решать, что требовал сам бог, а что относится к компетенции всесильного парламента или магистрата, – дело щекотливое, было бы, вне всякого сомнения, полезно бога вообще исключить из игры и честно признать чисто человеческое происхождение всех учреждений и предписаний культуры. Вместе с претензией на святость эти запреты и законы утратили бы свою закоснелость и неизменность. Люди сумели бы понять, что законы созданы не столько ради их закабаления, сколько, напротив, ради их интересов. Люди стали бы к этим законам заметно терпимее и вместо их устранения стремились бы только к их улучшению. Это стало бы важным шагом вперед по пути, ведущему к примирению с давлением культуры.

Наше выступление в защиту чисто рационального обоснования культурных предписаний, а значит, в пользу их сведения к социальной необходимости прерывается здесь одним сомнением. В качестве примера мы выбрали запрет на убийство. Но разве наше описание соответствует исторической истине? Опасаемся, что нет, что оно предстает всего лишь ее рационализированной схемой. С помощью психоанализа мы изучали именно эту часть истории человеческой культуры и, опираясь на результат, вынуждены заявить: на самом деле это происходило иначе. Чисто рассудочные мотивы даже у современного человека не справляются с заполненными страстями побуждениями; насколько же бессильными они, вероятно, были у человеко-зверя древнейших времен. Похоже, его потомки еще и сегодня без колебаний убивали бы друг друга, не окажись одним из тех кровавых злодеяний убийство первобытного отца и не вызови оно неодолимой, чреватой тяжелыми последствиями эмоциональной реакции. Из этого рождается запрет «не убий», в тотемизме ограниченный эрзац-отцами; позднее он был распространен и на других персон, заменяющих отца, но при этом и сегодня не обходится без исключений.

Но тот праотец, согласно выводам, которые здесь нет нужды повторять, стал прообразом бога, моделью, по которой последующие поколения формировали образ божества. Так что религиозное описание право: бог действительно соучаствовал в рождении упомянутого запрета, под его влиянием, а не из-за понимания его социальной необходимости этот запрет утвердился. Да и наделение бога человеческой волей вполне оправдано, ведь люди осознали, что сами же насильственно устранили отца, а в виде реакции на свое кощунственное деяние возвышают себя, чтобы впредь уважать его волю. Религиозное учение, стало быть, сообщает нам историческую правду – разумеется, в видоизмененном и замаскированном виде, – тогда как наше рациональное описание отвергает ее.

Теперь мы замечаем, что богатое собрание религиозных представлений содержит не только исполнение желаний, но и важные исторические реминисценции. Такое сотрудничество прошлого с будущим должно наделить религию невероятной мощью! Вполне, однако, возможно, что с помощью аналогии у нас прорежется какое-то другое понимание. Не очень-то хорошо использовать понятия далеко за пределами той области, где они произросли, но нам придется изъясняться именно так. О человеческом ребенке нам известно, что он способен полноценно врастать в культуру, не пройдя более или менее явно выраженной стадии невроза. Это происходит по той причине, что ребенку не удается с помощью рациональной умственной деятельности подавить довольно многочисленные, со временем ставшие неприемлемыми требования влечений, и он вынужден укрощать их путем актов вытеснения, позади которых, как правило, располагается изготовившийся действовать страх. Большинство этих неврозов спонтанно преодолевается в период взросления (в первую очередь такая участь выпадает детскому неврозу навязчивых состояний). С оставшимися же позднее приходится разбираться психоаналитическому лечению. Точно так же следовало бы предположить, что и человечество в целом в ходе своего многовекового развития оказывается в состоянии, аналогичном неврозам, и по тем же самым причинам, поскольку во времена своего невежества и интеллектуального бессилия люди совершали необходимое для совместной жизни ограничение влечений только с помощью чисто эмоциональных усилий. Следы процессов, имеющих место в древнейшие времена и сходных с процессами вытеснения, потом еще долго сопровождали культуру. Религия – это как бы общечеловеческий невроз навязчивости, который, аналогично неврозу детства, происходил из Эдипова комплекса, из отношений ребенка с отцом. В соответствии с подобным пониманием можно было бы предвидеть, что отход от религии произойдет с роковой неизбежностью процесса взросления и что в данный момент мы находимся в самой середине этой стадии развития.

Тогда наше поведение должно руководствоваться примером опытного воспитателя, который не противится предстоящему формированию нового, а старается способствовать ему и смягчать резкость его вторжения в психику. Сущность религии этой аналогией, однако, не исчерпывается. Если, с одной стороны, подобно индивидуальному неврозу навязчивости, она вынуждает ограничивать влечения, то, с другой стороны, содержит порожденные желаниями иллюзии вместе с отрицанием реальности, что в изолированном виде мы наблюдаем только при аменции, заполненной счастьем и галлюцинациями спутанного сознания. Все это лишь сравнения, с помощью которых мы силимся постигнуть социальное явление, которым индивидуальная патология не находит полноценной аналогии.

Я и особенно Т. Райк неоднократно обращали внимание на то, до каких мелочей доходит сходство религии с неврозом навязчивых состояний, какое количество специфических черт и нюансов судьбы удается уяснить себе таким образом. С этим обстоятельством хорошо согласуется и то, что истовый верующий в значительной степени защищен от опасности заболеть определенными неврозами: заболевание общераспространенным неврозом избавляет от необходимости вырабатывать невроз персональный.

Осознание исторической ценности определенных религиозных доктрин повышает наше уважение к ним, но не обесценивает наше предложение изъять их из числа мотивов культурных предписаний. Наоборот! С помощью исторических пережитков нам удалось понять религиозную догматику как своеобразные невротические реликты, и теперь мы вправе утверждать, что, видимо, настало время – так происходит в ходе психоаналитического лечения невротиков – заменить успехи вытеснения результатами рациональной умственной работы. Можно предвидеть, что при этой перемене дело не ограничится отказом от восторженного превознесения культурных предписаний и всеобщая ревизия окажется для многих из них смертельной, но вряд ли об этом следует сожалеть. Стоящая перед нами задача примирить людей с культурой будет таким путем в значительной степени решена. Отказ от исторической истины в случае рациональной мотивировки культурных предписаний не вызовет у нас сожаления. Ведь содержание исторических истин настолько искажено и намеренно замаскировано, что людская масса не способна признать ее таковой. Так мы сообщаем ребенку, что новорожденных приносит аист. Мы тем самым доводим до его сведения правду в символическом обличье, поскольку нам известно, что означает крупная птица. Ребенок же об этом не ведает, он улавливает только искаженную часть, считает себя обманутым и, как нам известно, его недоверие ко взрослым и нежелание их слушаться связаны как раз с только что упомянутым переживанием. Мы убеждены, что лучше перестать сообщать подобную символически завуалированную истину и не лишать ребенка знания о реальной ситуации с учетом уровня его умственного развития.

IX

«Вы позволяете себе плохо совместимые друг с другом высказывания. Сначала вы заверяете, что ваше сочинение совершенно безобидно. Никто, мол, из-за подобных рассуждений не лишится религиозной веры. Но поскольку, как выяснится позднее, у вас все же есть стремление ее подорвать, уместно спросить: с какой же целью, собственно говоря, вы это сочинение публикуете? Впрочем, в другом месте вы все же признаете, что оно тем не менее может стать опасным, даже очень опасным, если кто-то осознает, что больше не верит в бога. До сих пор этот человек был вполне управляем, а теперь отказывается следовать культурным предписаниям. Ведь вся ваша аргументация, что религиозная мотивировка культурных запросов представляет опасность для культуры, основывается на допущении, что верующего можно превратить в неверующего, а это выглядит несомненным противоречием.

Второе противоречие всплывает, когда вы, с одной стороны, соглашаетесь, что не разум правит человеком, что им управляют его страсти и запросы влечений, а с другой стороны, предлагаете заменить эмоциональные основы его послушания культуре рациональными, что можно понимать как угодно. Мне же кажется, что не верно ни то ни другое.

А кстати, неужели вы ничему не научились у истории? Ведь похожая попытка разделаться с религией силами разума однажды уже предпринималась – официально и с немалым размахом. Разве вы не помните о Французской революции и о Робеспьере? Не забудьте также о кратковременности и плачевности того эксперимента. Теперь его повторяют в России, и нам нет нужды интересоваться, что из этого выйдет. Не вправе ли мы предположить, как вы думаете, что человек не может обойтись без религии?

Вы сами сказали, что религия – это не просто какой-то невроз навязчивости, однако об этой другой стороне не сказали ни слова, а удовольствовались проведением аналогии. От невроза же людей необходимо избавлять. Что при этом кое-что будет утрачено, вас не беспокоит?»

Видимость противоречия возникла, видимо, потому, что о сложных проблемах я рассуждал довольно бегло. Кое-что мы еще успеем поправить. Как и раньше, я утверждаю, что в одном отношении мое сочинение абсолютно безобидно. С помощью моих или схожих аргументов ни один верующий не будет поколеблен в вере. У отдельных верующих налицо определенная сердечная привязанность к содержанию религии. Разумеется, есть и бесчисленное количество других людей, которые не являются верующими в таком же смысле слова. Они послушны предписаниям культуры по той причине, что позволили религии запугать себя и страшатся ее, пока считают ее элементом ограничивающей их реальности. Они-то и оказываются нравственно сломленными, едва осмеливаются отречься от веры в реальную значимость религии, и рациональные аргументы никак на них не влияют. Они перестают бояться религии, когда замечают, что и другие люди ее не боятся, а относительно их я уже утверждал, что о снижении влияния религии они узнали бы и без публикации этого труда.

Однако я уверен, что сами вы придаете большее значение другому из приписываемых мне противоречий. Люди довольно редко внемлют голосу разума, ими почти полностью владеют их желания удовлетворить влечения. Так зачем же лишать их этого удовольствия и заменять его разумными доводами? Конечно, люди именно таковы, но спросите себя: действительно ли люди должны быть такими, не вынуждает ли их к этому самая сокровенная природа? Может ли антропология сообщить что-то определенное о черепном указателе народа, соблюдающего обычаи туго бинтовать головки своих детей с рождения? Подумайте об удручающем контрасте между блистательным интеллектом нормального ребенка и довольно слабым умом среднестатистического взрослого. Разве напрочь исключено, что именно религиозное воспитание несет изрядную долю вины за этот относительный упадок интеллекта? Полагаю, пришлось бы очень долго ждать, пока ребенок, не подвергшийся его влиянию, начал задумываться о боге или о потустороннем. Вполне возможно, что такого рода мысли двигались бы у него тем же путем, что и у его предков. Однако люди, не ожидая такого развития событий, преподносят ребенку религиозные доктрины в пору, когда у него нет ни интереса к ним, ни способности осознать их важность. Разве не правда, что замедление сексуального развития ребенка и преждевременность религиозного влияния на него – это два главных пункта системы нынешней педагогики? Потом, когда проснется его мышление, религиозные учения станут неприкосновенными. Неужели вы считаете, что для усиления мыслительной функции очень полезно, чтобы из-за угрозы наказания для ребенка оставалась закрытой весьма важная область? Если же человека однажды понудили некритично принимать все нелепости, преподносимые религиозными доктринами, и даже не замечать противоречий между ними, слабость его ума не должна всерьез удивлять. Но тогда у нас нет никакого другого средства обуздать нашу податливость влечениям, кроме нашего интеллекта. Как можно от людей, оказавшихся под действием запретов на мышление, ожидать, что они достигнут идеала психологии – примата разума?! Вы ведь знаете, что женщин в целом упрекают в так называемом «физиологическом слабоумии», то есть в меньшей, нежели у мужчин, силе интеллекта. Сам факт оспорим, его объяснение сомнительно, однако аргумент в пользу производного характера такого отставания гласит: женщины страдают от слишком раннего запрета направлять свои мысли на то, что интересует их, видимо, больше всего, а именно на проблемы половой жизни. До тех пор, пока в раннем детстве на человека, кроме торможения его размышлений о сексуальности, влияют еще и запреты осмысливать религиозные проблемы вместе с требованием лояльного к ней отношения, мы и в самом деле не сумеем определить, каков человек по природе своей.

Впрочем, умерю пыл и допущу возможность, что и я гонюсь за некоей иллюзией. Вполне возможно, религиозный запрет на мысль не так плох, как я предполагаю. Возможно, еще выяснится, что человеческая природа пребудет неизменной, когда люди перестанут злоупотреблять воспитанием во имя его подчинения религии. Я в этом не сведущ, да и вам не дано о том знать. В настоящее время неразрешимыми выглядят не только серьезнейшие проблемы этой жизни – многие более мелкие вопросы тоже удается решить лишь немалыми усилиями. Но вы согласитесь со мной, что в данном случае были основания для надежды на будущее, если, весьма вероятно, удастся добыть клад, способный обогатить культуру так, что это окупит хлопоты эксперимента с нерелигиозным воспитанием. Если же он обернется неудачей, я готов отказаться от реформы и вернуться к более ранней, чисто описательной оценке, согласно которой человек – существо со слабым интеллектом, не способное контролировать свои стихийные желания.

По другому пункту я с вами безоговорочно согласен. Разумеется, было бы безрассудно стараться насильственно и одним махом упразднить религию, и прежде всего потому, что это бесперспективно: верующие не позволят лишить себя веры – ни аргументами, ни запретами. Даже если бы в отношении некоторых это и удалось, то оказалось бы изрядной жестокостью. Кто десятилетиями принимал снотворное, тот, конечно, не сумеет заснуть без него. То, что действие религиозных утешений сопоставимо с последствиями приема некоего наркотического вещества, прекрасно иллюстрируют события в Америке. Там, явно под влиянием власти женщин, людей хотят лишить всех возбуждающих, опьяняющих и доставляющих другие удовольствия средств, усиленно пичкая их взамен страхом божьим. Над исходом и этого эксперимента не приходится особо ломать голову.

В то же время я возражу вам, если дальше вы сделаете вывод, что человек вообще не в состоянии обходиться без утешения религиозной иллюзией, что без него тяготы жизни, жестокость реального мира стали бы невыносимы. И верно, их не вынес бы человек, которого вы с детства поили сладким или горько-сладким ядом. А другой, воспитанный в трезвости? По-видимому, тому, кто не страдает неврозом, не потребуется интоксикация, облегчающая этот невроз. Конечно, когда человек окажется в затруднительном положении, ему придется признать свою полную беспомощность, свою мизерность в толчее суетного мира и то, что он не центр творения и больше не объект сердечного попечения со стороны милостивого провидения. Он окажется в том же положении, что и ребенок, покинувший отчий дом, где ему было на редкость тепло и уютно. Но разве инфантилизму не предназначено быть преодоленным? Человек не может вечно оставаться ребенком. В конце концов ему придется выйти из этого состояния во «враждебную жизнь». Такой подход можно назвать воспитанием во имя реальности. Нужно ли мне признаться вам и в том, что единственная цель этого моего труда – обратить внимание на необходимость такого прогресса?

Вы, вероятно, опасаетесь, что человек не выдержит трудной проверки на прочность. Что же, позвольте нам все-таки надеяться. Кое-что значит уже осознание того, что рассчитывать приходится только на собственные силы. В таком случае научаются их правильно использовать. Совсем без вспомогательных средств человек не остается, со времен Потопа наука его многому научила и дальше продолжит укреплять его силы. А что касается огромных возможностей судьбы, ударов которой не удается избежать, то их человек научился сносить покорно. Что сулит ему афера с крупным поместьем на Луне, доходы от которого еще никто и никогда не получал? Будучи честным мелким крестьянином на нашей планете, он сумеет обработать свой клочок земли так, что тот его прокормит. Отвратив свои надежды от потустороннего мира и сосредоточив все высвободившиеся силы на земной жизни, он, скорее всего, сможет добиться того, что жизнь станет сносной, а культура не будет больше никого подавлять. Тогда без сожаления позволю себе вместе с одним из наших коллег по неверию сказать:

Den Himmel überlassen wir

Den Engeln und den Spatzen.

А неба нам не нужно —

Пусть ангелы да воробьи

Владеют небом дружно.

(Перев. В. В. Левика)

X

«Все это звучит просто грандиозно. Речь идет о человечестве, отказавшемся от всяких иллюзий и благодаря этому обретшем способность наладить приемлемую жизнь на Земле! Я, однако, не могу разделить ваших, надежд. Не потому, что такой уж я упрямый реакционер, за которого, верно, вы меня принимаете. Вовсе нет – чисто из благоразумия. Считаю, что в данном случае мы поменялись ролями: вы показали себя мечтателем, увлеченным иллюзиями, я же представляю интересы разума и право на скепсис. Как мне представляется, то, что вы тут соорудили, построено на заблуждениях, которые я склонен, по вашему же примеру, называть иллюзиями, поскольку они довольно явно обнаруживают влияние ваших желаний. Свои надежды вы возлагаете на то, что поколения, не испытавшие в раннем детстве влияния религиозных доктрин, легко достигнут вожделенного главенства разума над деятельностью влечений. Пожалуй, это все же иллюзия – в этом решающем пункте природа человека не изменится. Если не ошибаюсь (о других культурах известно мало), и в настоящее время существуют народы, взрослеющие без давления со стороны какой-либо религиозной системы, но и они приблизились к вашему идеалу не больше, чем другие народы. Если вы собираетесь изъять религию из нашей европейской культуры, это можно осуществить только с помощью другой системы воззрений, а таковая с самого начала переняла бы все психические характеристики религии – ореол святости, неизменность, нетерпимость, такое же ограничение свободы мысли в целях самозащиты. Что-то подобное вам необходимо иметь, чтобы справиться с решением воспитательных задач, ведь от последних вы отказаться не можете. Путь от младенца до взрослого культурного человека довольно длинный, и слишком много маленьких человечков заплутали бы на нем и не добрались своевременно до решения своих жизненных задач, если бы оставили собственное развитие без пригляда. Применяемые при их воспитании доктрины всегда будут определять границы их мышления в зрелые годы, как и критикуемая здесь вами религия. Разве вы не замечаете, что неискоренимая ошибка нашей, да и любой другой культуры заключается в том, что на живущего согласно своим влечениям и еще умственно неразвитого ребенка она налагает груз решений, посильный только зрелому человеку? Но она и не может действовать иначе из-за необходимости втиснуть многовековое развитие человечества в немногие годы детства, а кроме того, побудить ребенка справиться со стоящей перед ним задачей удается только с помощью воздействия эмоциональных сил. Вот, стало быть, каковы перспективы вашего „примата интеллекта“.

В таком случае вам не следует удивляться, что я выступаю за сохранение религиозных систем обучения в качестве основы воспитания и совместной жизни людей. Это проблема практическая, а не вопрос соответствия религии реальности. Так как ради сохранения нашей культуры мы не можем медлить с воздействием на индивида, дожидаясь, пока он станет культурным (а многие таковыми вообще не становятся), мы вынуждены навязывать подрастающему человеку какую-то систему обучения, призванную влиять на него в качестве недоступной критике предпосылки, и религиозная система представляется мне наиболее для этого подходящей. Как раз из-за ее способности удовлетворять желания и утешать, в чем вы склонны видеть признак ее „иллюзорности“. Поскольку трудно понять, как она соотносится с реальностью, – более того, сомнительно, что понять это вообще возможно, – мы все же не хотим упустить из виду, что человеческие потребности – тоже часть реального мира, и даже весьма важная, по-особому затрагивающая нас.

Другое преимущество религиозного учения я вижу в его специфике, к которой вы, похоже, испытываете особую неприязнь. Она делает возможным очищение мыслей и сублимацию, с помощью которых можно отвергнуть бóльшую часть того, что несет на себе следы первобытного и инфантильного мышления. В остатке мы имеем систему идей, которым наука больше не противостоит и которые она к тому же не может оспорить. Такие преобразования религиозного учения, оцененные вами как половинчатые и компромиссные, позволяют избежать разрыва между необразованной массой и философствующим мыслителем и сохранить между ними общность, важную для устойчивости культуры. Тогда можно не опасаться, что человек из народа узнает о теперешнем неверии в бога высших слоев общества. В данном случае, полагаю, я продемонстрировал, что ваши усилия сводятся к попытке заменить апробированную и эмоционально ценную иллюзию другой, непроверенной и бесстрастной».

Не считайте меня невосприимчивым к вашей критике. Я знаю, как можно освободиться от иллюзий; возможно даже, что надежды, которыми я поделился, иллюзорны по природе своей. Но одного различия я продолжаю придерживаться. Помимо того, что мои иллюзии не требуют наказания несогласных с ними, они еще и не являются, в отличие от религиозных, некорректируемыми, не обладают свойствами мании. Если опыт продемонстрирует (не мне, а другим ученым, появившимся после меня, но думающим, как я), что мы заблуждаемся, – мы отречемся от наших надежд. Примите мою идею такой, какова она есть. Психолог не обманывается относительно того, как трудно разобраться в этом мире, и старается судить о развитии человечества в соответствии с теми немногими подходами, которые он разработал в ходе изучения психических процессов у отдельного человека, пока тот превращается из ребенка во взрослого. В ходе своих наблюдений он вынужден сделать вывод, что религия сравнима с детским неврозом, и с достаточным оптимизмом предположить, что человечество может преодолеть эту невротическую стадию так же, как вырастают из похожего невроза многие дети. Эти представления из области индивидуальной психологии могут оказаться неподходящими, их перенос на род человеческий неоправданным, а оптимизм – необоснованным. Соглашусь с вами, что все эти представления весьма сомнительны. Однако зачастую трудно удержаться: высказываешь свое мнение и оговариваешься, что не придаешь своим словам больше того значения, которое они имеют.

Я должен остановиться еще на двух моментах. Во-первых, слабость моей позиции не означает усиления вашей. На мой взгляд, вы защищаете проигрышное дело. Мы можем снова и снова подчеркивать бессилие человеческого интеллекта в сравнении с человеческими влечениями – и вполне обоснованно. Однако в этой слабости есть все же нечто особенное: голос интеллекта негромок, но он не замолкает до тех пор, пока его не услышат. В конце концов, зачастую после несчетных отвержений, он все же находит отклик. Это один из немногих моментов, позволяющих оптимистично смотреть на будущее человечества, но он довольно важен и сам по себе. С ним можно связать и некоторые другие надежды. Пока что примат интеллекта маячит где-то в отдалении, но все же, вероятно, не в бесконечной дали. Предположительно, он ставит перед собой те же самые цели, осуществления которых вы ожидаете от своего бога (разумеется, по меркам людей и в пределах, допускаемых внешней реальностью, Ананке), то есть любовь к людям и ограничение страданий, а посему мы имеем право сказать: наше с вами противостояние всего-то временное и вполне разрешимое. Мы с вами надеемся на одно и то же, но вы нетерпеливее, претенциознее и (почему бы и не сказать?) эгоистичнее, чем я и мои единомышленники. Вы хотите почувствовать блаженство сразу после смерти, требуете от него невозможного и не желаете при этом отказываться от притязаний отдельных лиц. Тогда как наш бог – Логос[4] – удовлетворяет только те пожелания, что допускает природа вне нас, да еще и совсем не торопясь, лишь в отдаленном будущем – и то для новых детей человеческих. Но компенсации выпавших нам в жизни невзгод он не обещает. На пути к этой далекой цели вам придется отвергнуть религиозные учения независимо от успеха или неуспеха первой попытки, невзирая на непрочность первых заменяющих их систем. И вы знаете почему: никто не способен долго противостоять разуму и опыту, а противоречие религии обоим слишком заметно. Даже очищенным от противоречий религиозным идеям не удается избежать подобной участи до тех пор, пока они сохраняют хоть что-то из утешительного содержания религии. Конечно, вы можете ограничиться утверждением о существовании некоей высшей духовной сущности, свойства которой неопределимы, а цели непознаваемы, и тогда станете неуязвимы для критических выпадов науки, однако в подобном случае интерес людей к религии исчезает.

А во-вторых, примите во внимание различие вашего и моего отношения к иллюзии. Вы обязаны изо всех своих сил защищать религиозные иллюзии: если они обесценятся (что им и вправду угрожает), потерпит крах весь ваш мир, вам не останется ничего иного, кроме как усомниться во всем, в культуре и в будущем человечества. От этой рабской зависимости я и мои единомышленники свободны. А поскольку мы готовы отказаться от своих инфантильных желаний, мы вполне снесем и то, что некоторые наши надежды окажутся иллюзорными.

Воспитание, освобожденное от давления религиозных доктрин, вероятно, не очень-то изменит психическую суть человека. Наш бог Логос не особенно, видимо, всемогущ и способен лишь на небольшую часть того, что обещали его предшественники. Поняв это, мы смиренно воспримем подобное положение дел. Мы не потеряем интереса к миру и к жизни, так как в этом случае у нас есть надежная опора, отсутствующая у вас. Мы уверены, что научная деятельность может немало узнать о религиях этого мира, а благодаря этому мы сумеем повысить свою мощь и соответственно обустроить свою жизнь. Если эта уверенность иллюзорна, тогда мы оказываемся в одинаковом с вами положении. Однако своими многочисленными и крупными успехами наука предоставила нам доказательство того, что она далеко не иллюзия. У нее много открытых и еще больше скрытых врагов среди тех, кто не может простить ей, что она лишила силы религиозную веру и угрожает полностью уничтожить ее. Науку упрекали в том, что она мало чему нас научила и несравненно больше оставила во мраке неведения. При этом, однако, забывают, как она юна, сколь трудны были первые ее шаги, сколь мало прошло времени с той поры, когда человеческий интеллект стал достаточно силен для решений возникающих перед нею задач. Не ошибаемся ли все мы, когда основываем наши оценки на очень коротких промежутках времени? Не стоит ли нам взять пример с геологов? Вы сетуете на ненадежность научных выводов, на то, что провозглашенное сегодня законом следующее поколение признает заблуждением и заменит новым законом со столь же короткой продолжительностью действия, однако это несправедливо, а отчасти и неверно. Преобразование взглядов ученых – это развитие, прогресс, а не разрушение. Закон, который поначалу мы считаем действующим безоговорочно, оказывается специфическим случаем более широкой закономерности или ограничивается в действии другим законом, который станет известен лишь со временем; грубое приближение к истине сменяется ее более точным соответствием действительности, и его, в свою очередь, ожидает дальнейшее совершенствование. В различных областях науки еще не преодолена стадия исследования, где опробуются гипотезы, от которых вскоре приходится отказываться из-за их неудовлетворительности. Однако в других областях уже сложилось ядро вполне надежных и почти неизменных знаний. Наконец предпринимались попытки радикально обесценить усилия науки соображением, что они, будучи обусловлены устроением нас самих, не способны предоставить ничего, кроме чисто субъективных выводов, тогда как истинная природа вещей вне нас остается нам недоступной. При этом не учитывают несколько факторов, имеющих решающее значение для понимания научной деятельности:

что строение нашего организма – точнее говоря, нашего психического аппарата – развивалось как раз в ходе наших усилий по изучению внешнего мира, а значит, он должен отображать в своей структуре какую-то часть мира, на который направлен;

что и сам он входит в состав того мира, который нам приходится исследовать, и такого рода исследование он осуществляет очень недурственно;

что задачи науки были полностью описаны, когда мы ограничили их демонстрацией того, как нам будет представляться этот мир с учетом своеобразия нашего организма;

что именно способ получения окончательных выводов науки обусловлен не только строением нашего организма, но и тем, что оказывает на него воздействие;

и наконец, что проблема свойств внешнего мира без учета особенностей нашего аппарата восприятия – пустая абстракция, не представляющая практического интереса.

Так что возразим: наша наука – не иллюзия. Иллюзией было бы поверить, что мы сумеем откуда-то еще получить то, чего она не в состоянии нам предложить.

Неприятие культуры

I

Трудно отделаться от впечатления, что обычно люди руководствуются ложными мерилами, домогаются власти, привилегий или богатства для себя и восторгаются ими у других, а подлинные ценности недооценивают, и все же при таком обобщенном суждении есть опасность позабыть о многоцветии мира людей и его духовной жизни. Есть немало отдельных персон, которым их современники не отказывают в почитании, хотя их величие покоится на качествах и достижениях, чрезвычайно далеких от целей и идеалов изрядного количества людей. Легко поверить предположению, что этих великих деятелей признает только меньшинство, тогда как гигантское большинство ничего о них и знать не желает. Однако все это не могло происходить так просто в силу несогласованности мыслей и действий людей, а также многоголосия движущих ими желаний.

Один из таких выдающихся мужей в письмах называет себя моим другом. Я послал ему свой небольшой труд, который видит в религии иллюзию, и он ответил, что в целом согласен с моей оценкой веры, однако сожалеет, что я не отдал должное подлинному источнику религиозности.

По его словам, им является своеобразное чувство, которое, как правило, никогда не покидает его самого и наличие которого он обнаружил у многих других людей, почему и считает себя вправе предполагать их существование у миллионов. Чувство, которое он предпочел назвать ощущением «вечности», чувство, вызванное чем-то безграничным, беспредельным, как бы «океаническим». Такое чувство есть субъективный факт, а не догмат веры; с ним не связано никакое заверение в личном бессмертии, однако оно является источником религиозной энергии, которую улавливают различные церкви и религиозные системы и направляют в разные русла, и там, разумеется, растрачивают ее. Только обладание таким океаническим чувством дает право называть себя религиозным человеком даже тому, кто не признает какие-либо верования и иллюзии.

Это замечание моего уважаемого друга, который некогда и сам на языке поэзии оценил[5] чары иллюзии, доставило мне изрядные трудности.

У себя самого я это «океаническое» чувство обнаружить не сумел. Изучать человеческие эмоции научными средствами – вообще непростая задача. Можно попытаться описать их физиологические свойства, а там, где это не подойдет (боюсь, что и «океаническое» чувство уклоняется от такой характеристики), не остается ничего другого, кроме как обратиться к содержанию представлений, в первую очередь ассоциативно к нему примыкающих. Если я правильно понял моего друга, под этим чувством он подразумевает то же, что и один оригинальный, довольно странный поэт, утешающий своего героя перед добровольным уходом из жизни словами: «Нам не удастся сбежать из этого мира»[6]. То есть перед нами чувство нерушимой связи с внешним миром, сопричастности к нему в целом. Хотелось бы добавить: для меня оно имеет скорее характер умозрительного представления – разумеется, не без сопутствующих эмоциональных обертонов, как, впрочем, не обходятся без них и другие мыслительные акты подобного масштаба. На собственном примере я не сумел убедиться в изначальной природе такого чувства, однако из-за этого не собираюсь оспаривать его реальное существование у других людей. Вопрос только один: правильно ли оно понято и следует ли его признать fons et origo [истоком и причиной – лат.] любых религиозных потребностей.

Я не могу сказать ничего такого, что существенным образом повлияло бы на решение этой проблемы. Идея, что человек получает сведения о своей взаимосвязи с окружающим миром, вероятно, с помощью непосредственного, с самого начала нацеленного на это чувства, звучит настолько непривычно, так плохо вписывается в содержание нашей обычной психологии, что следует опробовать его психоаналитическое, то есть генетическое объяснение. Тогда в нашем распоряжении окажется следующий ход мысли: в норме для нас нет ничего достовернее, чем ощущение себя самого, своего собственного Я, которое представляется нам самостоятельным, цельным, четко отграниченным от всей остальной психики. То, что такая картина обманчива, что, напротив, это Я простирается, обходясь без четких границ, вовнутрь, в бессознательную психическую субстанцию, называемую нами «Оно», которому служит как бы фасадом, мы обнаруживаем только в ходе психоаналитического исследования, призванного сообщить нам еще много чего об отношении Я к Оно. Однако кажется, что Я устанавливает – по крайней мере, вовне – ясные и достаточно прочные пограничные линии. Только в одном состоянии, правда крайне редком, которое, однако, нельзя считать заболеванием, дело складывается иначе. На пике влюбленности возникает угроза размывания границы между Я и объектом любви. Вопреки свидетельствам органов чувств влюбленный утверждает, что Я и Оно – одно целое и готов вести себя соответственно. То, что на короткое время можно устранить с помощью известной физиологической функции, должно, естественно, разрушаться и под влиянием процессов, вызванных болезнью. Патология познакомила нас с огромным количеством состояний, во время которых границы Я с внешним миром становятся сомнительными или фактически неправильно проводятся; среди них случаи, когда части собственного тела или даже целые области нашей психической деятельности – восприятия, мысли, чувства – кажутся чуждыми Я, не принадлежащими ему; в других случаях во внешний мир перемещают то, что явно родилось в Я и должно быть признано его составной частью. Другими словами, и чувство Я подвержено расстройствам, а его границы непостоянны.

Дальнейшее размышление утверждает: таковым это чувство Я взрослого человека не могло быть с самого начала. Ему пришлось проделать определенное развитие, которое не удается точно описать, однако с высокой степенью достоверности оно поддается реконструкции[7]. Грудничок еще не отделяет свое Я от внешнего мира как источника вливающихся в него ощущений. Этому он научается постепенно под воздействием различных побуждений. Должно быть, сильнейшее впечатление на него произвело то, что некоторые из источников раздражения, которых со временем он признает органами собственного тела, могут в любой момент доставить ему ощущения, тогда как других он время от времени лишается (среди них самое вожделенное – материнская грудь), а возвращаются они только после несмолкающих криков. Таким образом, сначала Я противостоит «объект» как нечто находящееся «вовне» и появляется перед ребенком лишь в результате специфических действий. Следующий толчок к отделению Я из общей массы ощущений, то есть к признанию существования чего-то «наружного», какого-то внешнего мира, исходит от многочисленных разнообразных и неотвратимых ощущений боли и неудовольствия, которые безоговорочно доминирующий принцип удовольствия призывает устранять или избегать. Возникает стремление отделить от Я все, способное стать источником такого неудовольствия и отбросить это вовне, сформировать Я чистого удовольствия, которому противостоит чуждый, несущий угрозу «наружный мир». Границы этого примитивного Я не могут не уточняться под влиянием накапливаемого опыта. Многое из того, чего не хотелось бы лишиться по причине доставляемого им удовольствия, принадлежит, однако, не Я, а объекту, тогда как некоторые мучения, от которых хотят избавиться, оказываются как раз неотделимыми от Я в силу их внутреннего происхождения. Действия людей дают им знать, как с помощью целенаправленного управления органами чувств и собственной мускулатурой можно отличить внутреннее, принадлежащее Я, от внешнего, от того, что происходит в физическом мире, и тем самым сделать первый шаг к утверждению принципа реальности, призванного направлять дальнейшее развитие. Установление этого различия служит, естественно, практической цели защиты себя от реальных и ожидаемых чувств неудовольствия. То, что для обороны от зарождающихся чувств неудовольствия Я не применяет никаких других методов, кроме практикуемых против неудовольствия извне, становится впоследствии зародышем серьезных заболеваний.

Вот так Я отделяет себя от внешнего мира. Точнее говоря, первоначально Я включает в себя всё без исключения, со временем оно отделяет от себя внешний мир. Следовательно, наше нынешнее чувство Я – это всего лишь уменьшившийся в объеме остаток более обширного, даже всеобъемлющего чувства, соответствующего его более тесной связи с окружающим миром. Если мы позволили себе предположить, что это первичное чувство Я сохранилось (в большей или меньшей степени) в психике множества людей, то в этом случае его следовало бы противопоставить более узкому и четче ограниченному чувству Я периода зрелости в качестве некоего антипода, а подходящим для него содержанием было бы как раз представление о его безграничности и единении со вселенной, – другими словами, то, что мой друг называет «океаническим» чувством. Но есть ли у нас право предполагать сохранение в живых чего-то изначального наряду с более поздним, выросшим из него?

Не сомневаемся: такое развитие событий не кажется странным ни для области психики, ни для какой-либо другой. Что касается последовательности видов животных, то мы придерживаемся гипотезы, что их высокоразвитые виды произошли из самых низших, ведь до сего дня мы обнаруживаем среди живущих всякого рода простейшие формы жизни. Род гигантских ящеров вымер и уступил место млекопитающим, однако его полноценный представитель – крокодил – по-прежнему живет рядом с нами. Аналогия, видимо, слишком удаленная по времени, ущербная еще и из-за того обстоятельства, что выжившие низшие виды не являются прямыми предками нынешних высокоразвитых. Кроме того, промежуточные звенья, как правило, вымерли и известны только благодаря реконструкции. Зато в области психики сохранение примитивного рядом с возникшим из него преобразованным вариантом настолько часто, что не нуждается в доказательстве примерами. В большинстве случаев его наличие – результат расщепления в эволюции вида. Количественная часть некоей ориентации, побуждения сохраняется в неизменном виде, другая же претерпевает дальнейшее развитие.

Тем самым мы затрагиваем более широкую проблему сохранения в области психики, проблему почти не разработанную, но столь увлекательную и важную, что позволю себе даже без достаточного для этого повода уделить ей немного внимания. С тех пор как мы преодолели заблуждение, что известное нам забывание означает разрушение следов памяти, то есть их уничтожение, мы склонны к противоположному допущению: ничто в психике, некогда сформировавшись, не может исчезнуть, все остается каким-то образом сохранным, а при подходящих обстоятельствах – например, в результате довольно далеко зашедшей регрессии – вновь может выйти на ее поверхность. Это предположение можно прояснить сравнением из другой области. В качестве примера выделим, скажем, историю Вечного города[8]. Историки уверяют нас: древнейший Рим – Roma quadrata – представлял собой обнесенное частоколом поселение на Палатинском холме. За ним последовала фаза Септимонтия – объединения поселков на отдельных холмах. Далее – город, огороженный стеной Сервия. А еще позже, после всех преобразований времен республики и ранней империи, это город, который император Аврелиан обнес новой стеной. Не будем дальше прослеживать преобразования города, а спросим себя, что еще сумеет обнаружить в нынешнем Риме посетитель, наделенный, допустим, самыми полными историческими и топографическими знаниями. Стену Аврелиана он увидит почти неизменной, исключая ее немногочисленные повреждения. В отдельных местах ему удастся обнаружить ставшие видимыми благодаря раскопкам участки вала Сервия. Если он достаточно сведущ – больше, чем современная археология, – то сможет, вероятно, нанести на карту города конфигурацию этой стены и контуры Roma quadrata. От зданий, некогда заполнявших эти пределы, он не найдет ничего или только их незначительные остатки, ведь целиком они давно перестали существовать. Самое большее, что ему могут представить наилучшие знания республиканского Рима, состояло бы в его умении указать место, где находились храмы и общественные здания той поры. Теперь же на их месте руины, но даже не самих зданий, а их новоделов из более поздних времен после пережитых пожаров и разрушений. Едва ли требуется особо упоминать, что все эти останки древнего Рима предстанут как бы вкрапленными в хаос огромного города последних, начавшихся в эпоху Возрождения столетий. Определенно, многие древности еще погребены в городских недрах или под его современными строениями. Это и отличает способ сохранения прошлого, предстающий перед нами в исторических центрах вроде Рима.

А теперь выдвинем фантастическую гипотезу: Рим – это как бы не просто обиталище людей, а некое психическое существо с похожим по длительности и богатству содержания прошлым, в котором ничто, однажды появившись, не исчезает, а по соседству с последними фазами развития бытуют и более ранние. Применительно к Риму это означало бы, что на Палатинском холме по-прежнему возносятся до былых высот императорские дворцы и Септизоний Септимия Севера, карнизы замка Ангела еще несут на себе прекрасные скульптуры, которые украшали его вплоть до нашествия готов, и т. д. Впрочем, более того, на месте палаццо Каффарелли вновь располагался бы, не нуждаясь в сносе, храм Юпитера Капитолийского и притом не только в своем позднейшем виде, в каком его созерцали римляне императорских времен, но и в самом раннем, когда он еще демонстрировал свои этрусские формы и был украшен терракотовыми антификсами. Там, где теперь высится Колизей, мы смогли бы восхищаться еще и утраченным Domus aurea des Nero. На площади Пантеона мы нашли бы не только сегодняшний Пантеон, каким его оставил император Адриан, а на том же фундаменте еще и первоначальное сооружение М. Агриппы. Кроме того, на одной и той же земле располагались бы базилика Святой Марии над Минервой и древний храм, над которым она была воздвигнута. И при этом достаточно было бы, видимо, изменить всего лишь направление взгляда или местоположение, чтобы лицезреть то один, то другой вид.

Понятно, что незачем препарировать дальше эту фантазию, ибо она ведет к чему-то невообразимому и даже абсурдному. Если мы стремимся представить смену исторических событий в пространстве, это осуществимо только посредством их сосуществования в одном и том же месте, а оно не выдерживает двойного заполнения себя. Наша задумка оказывается бесполезной забавой; у нее только одно оправдание: она демонстрирует, насколько далеки мы от того, чтобы отобразить специфику психики с помощью наглядных представлений.

Мы обязаны также разобраться с одной репликой по нашему адресу. Она поднимает вопрос: почему мы выбрали прошлое города для сравнения с прошлым психики? Предположение о сохранении всего минувшего остается в силе и для психической деятельности только при условии, что ее орган сохранился в исправности, а его вещественные компоненты не пострадали ни от травм, ни от воспалений. Но разрушительными воздействиями, сопоставимыми с вызванными этими заболеваниями, изобилует история любого крупного города, даже если у него менее бурное, чем у Рима, прошлое, даже если он, подобно Лондону, вряд ли когда захватывался врагами. Самая мирная биография города включает в себя порчу и замену архитектурных сооружений, и поэтому город заведомо не подходит для такого сравнения с наделенным психикой организмом.

Мы признаем весомость этого возражения, а из-за отказа от впечатляющего действия контраста обращаемся к более близкому объекту для сравнения, а именно к телу животного или человека. Но и в этом случае обнаруживаем те же самые проблемы. Более ранние фазы развития ни в каком смысле не сохраняются, они без остатка включены в более поздние, для которых послужили материалом. Зародыш нельзя обнаружить в зрелом организме; зобная железа, которой обладает ребенок, после полового созревания как таковая заменяется соединительной тканью, сама же она перестает существовать. Правда, в полой кости взрослого человека я смогу заметить контуры детской косточки, но сама она исчезла – она становилась все длиннее и толще, пока не приобрела окончательную форму. При всем том остается в силе утверждение, что сохранение всех предварительных ступеней наряду с заключительной формой возможно только в области психического, и мы не способны сделать эту констатацию наглядной.

Возможно, однако, что, выдвигая такое допущение, мы хватили через край. Быть может, следовало бы ограничиться утверждением, что прошлое в психике может оставаться в сохранности и не должно непременно уничтожаться. Вполне возможно, что и в психике кое-что из ее прошлого (то ли в случае нормы, то ли в порядке исключения) настолько стирается или поглощается новым, что никак не может быть воссоздано или возрождено, либо что сохранение в общем и целом зависит от определенных благоприятных условий. Возможны разные варианты, но об этом нам больше ничего не известно. Мы вправе утверждать только одно: сохранение прошлого в психике – это скорее правило, нежели редкое исключение.

Если в итоге мы вполне готовы признать возможность существования у многих людей «океанического» чувства и склоняемся сводить его к ранней стадии чувства Я, то всплывает следующий вопрос: какие притязания у этого чувства на признание его источником религиозных потребностей?

Мне подобная претензия не кажется обоснованной. Ведь чувство может стать источником энергии только в том случае, если оно само является проявлением сильной потребности. Относительно же религиозных потребностей мне представляется бесспорным их производный характер от инфантильной беспомощности и от пробужденной ею страстной привязанности к отцу, особенно в связи с тем, что такое чувство не просто проистекает из опыта ребенка, но и будет постоянно поддерживаться страхом перед всемогуществом судьбы. Потребности из периода детства, сопоставимой по силе с потребностью в попечении отца, я не смогу назвать. Тем самым роль «океанического» чувства, которое могло бы, например, стремиться к воссозданию неограниченного нарциссизма, отодвигается с переднего плана. Происхождение религиозной ориентации удастся более или менее четко проследить вплоть до чувства детской беспомощности. За ней может скрываться что-то еще, но до поры до времени это скрыто во мраке.

Могу себе представить, что океаническое чувство оказалось связанным с религией задним числом. Ведь такое единение со вселенной, свойственное ему в виде идейного содержания, производит у нас впечатление первой попытки религиозного утешения, еще одного способа отвергнуть опасность, которую Я признает угрозой, исходящей от внешнего мира. Признаюсь еще раз: мне весьма затруднительно иметь дело с такими едва уловимыми явлениями психики. Другой мой друг, которого ненасытная любознательность подвигала на самые необычные эксперименты и который в конце концов стал энциклопедистом, уверял меня, что с помощью разрыва с внешним миром, с помощью сосредоточения внимания на телесных функциях посредством специальных способов дыхания йогам удается пробудить в себе совершенно новые ощущения и чувства общности, которые он склонен понимать как возвращение к древнейшим, давным-давно покрытым наслоениями пластам психики. В них он видит, так сказать, физиологическую подоплеку многих откровений мистики. В таком случае напрашивается предположение о связях этого ощущения с некоторыми смутными модификациями психики, вроде транса и экстаза. Меня при этом подмывает еще раз произнести слова из «Кубка» Шиллера: «Так радуйся, дышащий в воздухе радужного цвета».

II

В моем сочинении «Будущее одной иллюзии» речь менее всего шла о глубочайших истоках религиозного чувства, а все больше о том, что понимает под религией обычный человек, о системе поучений и посулов, которая, с одной стороны, разъясняет ему с исчерпывающей полнотой загадки этого мира, с другой – заверяет его, что заботливое провидение печется о его жизни и возместит ему в потустороннем бытии те лишения, с которыми ему пришлось столкнуться. Это провидение средний человек не может себе представить в ином виде, нежели в облике чрезвычайно возвеличенного отца. Только такой отец способен постигнуть заботы детей человеческих, только его можно смягчить своими просьбами, умилостивить знаками своего раскаяния. В целом все это очень инфантильно, совершенно чуждо реальности, и человеку, настроенному на любовь к ближнему, больно даже думать, что огромное большинство смертных никогда не поднимется над таким пониманием жизни. Еще более неловко видеть, как некая, а то и бóльшая часть живущих сегодня людей, вроде бы обязанных понимать, что эту религию невозможно сохранить, все же пытаются защитить ее, отступая от нее шаг за шагом в безуспешных арьергардных боях. Хотелось бы смешаться с колоннами верующих, чтобы упрекнуть философов, которые надеются спасти бога религии, подменяя его обезличенным, призрачным и абстрактным принципом, напомнив им призыв: «Не поминай имя Бога твоего всуе!» Если подобным образом поступали некоторые великие мыслители прошлых эпох, с ними не следует соглашаться. И к тому же мы знаем, чтó их к этому вынуждало.

Вернемся теперь к обыкновенному человеку и к его религии, которая только и должна носить это название. И тут мы прежде всего сталкиваемся с высказыванием одного из наших великих поэтов и мудрецов об отношении религии к искусству и науке. Оно гласит:

Кто обладает наукой и искусством,

у того есть и религия,

У кого нет ни того ни другого,

тот обретет религию[9].

Это изречение, с одной стороны, противопоставляет религию двум высшим достижениям человека, с другой – утверждает, что по своей ценности для жизни они могут представлять или заменять друг друга. Если мы собираемся лишить рядового человека религии, авторитет художника окажется явно не на нашей стороне. Так что опробуем особый путь, чтобы приблизиться к адекватной оценке его фразы. Жизнь, как она нам дана, слишком тяжела для нас, доставляет нам чересчур много страданий, разочарований, неразрешимых проблем. Чтобы ее вынести, мы не можем обойтись без вспомогательных средств («Без вспомогательных конструкций дело не пойдет», – говорил Теодор Фонтане). Видимо, существует три вида подобных средств: мощные отвлечения, позволяющие придавать меньшее значение нашим бедам; замещающие удовлетворения, которые их еще и уменьшают; наркотики, которые делают нас невосприимчивыми к ним. Какой-то из этих способов необходим[10]. На отвлечении настаивал Вольтер, когда завершил «Кандида» советом возделывать свой сад; похожим отвлечением выступает и научная деятельность. Подмены удовлетворения, вроде предлагаемых искусством, будучи иллюзиями по отношению к реальности, в то же время психически не менее действенны благодаря той роли, которую фантазия приобрела в психике. Наркотические же вещества влияют на нашу телесность, изменяя ее химизм. Совсем непросто выявить место религии в этом ряду. Нам придется начать движение издалека.

Вопрос о цели человеческой жизни ставился несчетное количество раз, и все же он так и не получил удовлетворительного ответа; возможно, таковой вообще недостижим. Некоторые вопрошающие добавляли: если бы пришлось согласиться с тем, что у жизни нет цели, она утратила бы для них всякую ценность. Но эта скрытая угроза ничего не изменила. Напротив, оказалось, что мы вправе уклониться от его решения. Предпосылкой вопроса является, видимо, зазнайство людей, многочисленные проявления которого нам давно известны. О цели жизни животных не говорят, разве только в связи с их предназначением служить людям. Однако это неудивительно, ибо о многих животных человек не знает, какой от них толк, помимо их описания, классификации и изучения. Неисчислимые же виды животных избежали даже такого использования, поскольку жили и вымерли до того, как их увидел человек. В свою очередь только религия знает, как ответить на вопрос о цели жизни. Едва ли мы ошибемся, решив, что идея целенаправленной жизни возникает и рушится вместе с религиозной системой.

Посему обратимся к более непритязательному вопросу: что сами люди с помощью своего образа жизни позволяют признать целью и замыслом их существования, чего они требуют от нее и чего стремятся в ней достичь? Отвечая на это, вряд ли можно ошибиться: они стремятся к счастью, хотят стать счастливыми и оставаться таковыми. У этого стремления две стороны – положительная и отрицательная цели: во-первых, исключить боль и неудовольствия, а во-вторых – пережить сильное чувство наслаждения. В более узком смысле «счастье» относится только к последнему. Сообразно этой двойственности целей деятельность людей разворачивается по двум направлениям в зависимости от того, какую из них – ту или другую, а также преимущественно или исключительно – она пытается осуществить.

Обращаем внимание: это всего-навсего программа принципа удовольствия, намечающего цель жизни. С самого начала этот принцип управляет деятельностью психического аппарата; в его целесообразности не приходится сомневаться, и все же его программа находится в разладе со всем миром, в равной мере с макро- и микрокосмосом. Она в принципе неосуществима: вся организация вселенной против нее. Хотелось бы сказать: цель сделать человека «счастливым» не содержится в плане творения. То, что в наиболее строгом смысле слова называют счастьем, берет начало в неожидаемом ранее удовлетворении крайне насущной потребности и по природе своей может быть только эпизодическим явлением. Предпочитаемая принципом удовольствия продолжительность ситуации доставляет лишь слабое чувство удовольствия. Мы устроены так, что можем интенсивно наслаждаться только контрастом и только совсем немного однообразным состоянием. Так что наши возможности обрести счастье ограничены уже нашей конституцией. Гораздо меньше трудностей с переживанием несчастья. Страдания подстерегают нас с трех сторон: со стороны тела, обреченного на старение и разрушение, оно не способно обходиться даже без боли и страха в качестве предостерегающих сигналов; со стороны внешнего мира, способного обрушить на нас могущественные, неумолимые, разрушительные стихии; и, наконец, со стороны отношений с другими людьми. Проистекающие из этого источника страдания мы воспринимаем, пожалуй, болезненнее любых других, ведь мы склонны рассматривать их как в некотором роде ненужный довесок, хотя они могут оказаться не менее судьбоносными и неотвратимыми, чем страдания иного происхождения.

Поэтому не удивляет, что под давлением этих источников страдания люди обычно умеряют свои притязания на счастье, тем более что и сам принцип удовольствия преобразуется под влиянием внешнего мира в более скромный принцип реальности[11]. В итоге люди считают себя счастливыми, если всего лишь избегли страдания или просто превозмогли его, когда задача ухода от страдания оттесняет на второй план задачу достижения удовольствия. Размышление позволяет нам понять, что решить эту задачу удается весьма различными путями, что все они были рекомендованы конкретными школами житейской мудрости и опробованы людьми. Неограниченное удовлетворение любых насущных нужд считается наиболее соблазнительным образом жизни, однако это означало бы предпочесть наслаждение осторожности и вскоре привело бы к какому-либо наказанию. Другие методы, направленные в первую очередь на уклонение от неудовольствий, различаются в зависимости от источника, которому они уделяют наибольшее внимание. В этом случае имеют место крайние и умеренные техники, односторонние и действующие одновременно по нескольким направлениям. Добровольное уединение, отдаление от других людей – это простейшие способы защиты от страдания, способные произрасти из человеческих отношений. Понятно, какое счастье достигается таким путем – счастье покоя. Если хочешь защититься от угроз внешнего мира, нет лучше способа, чем некое отвержение. Разумеется, есть другой и лучший путь: при помощи науки и создаваемой ею техники перейти в составе человеческого сообщества в наступление на природу и тем самым подчинить ее человеческой воле. Тогда всеобщее счастье достижимо посредством усилий всех людей. Однако наиболее интересны методы предотвращения страданий, пытающиеся влиять на собственный организм, ведь в конечном счете любое страдание – это всего лишь ощущение, оно существует лишь постольку, поскольку мы его переживаем, а переживаем мы его только в силу определенного устроения нашего организма. Самый грубый, но и самый действенный метод подобного воздействия – химический, то есть некая интоксикация. Не думаю, что кто-то разобрался в его механизме, но фактом остается то, что существуют посторонние телу вещества, присутствие которых в крови и тканях организма обеспечивает нас непосредственными чувствами удовольствия, да еще и так изменяет условия нашей чувственной жизни, что мы становимся невосприимчивы к зарождающимся чувствам неудовольствия. Оба воздействия не только протекают одновременно, они кажутся еще и тесно связанными друг с другом. Однако и в нашем собственном химизме должны присутствовать вещества, действующие таким же образом, ведь нам известно по меньшей мере одно болезненное состояние – мания, при которой имеет место аналогичное наркотическому поведение при отсутствии в организме наркотиков. Кроме того, и наша нормальная психическая деятельность демонстрирует колебания между обычным и усложненным проявлением удовольствия, параллельно с которым протекает увеличивающаяся или уменьшающаяся чувствительность к неудовольствию. Можно только сожалеть, что эта токсическая сторона психических процессов до сих пор не исследована наукой. Успех наркотических средств в борьбе за счастье и за устранение страданий часто оценивается как благо, так что индивиды, да и целые народы отвели им прочное место в экономии либидо. В итоге люди обязаны им не только доставлением непосредственного удовольствия, но и частью пылкого желания независимости от внешнего мира. Ведь известно, что с помощью «избавителя от забот» – вина – можно в любой момент освободиться от гнета реальности и обрести убежище во внутреннем мире с лучшими условиями для чувственности. Известно, что как раз это качество наркотических средств обусловливает также их опасность и вред. При определенных обстоятельствах они повинны в том, что огромные запасы энергии, которые можно было бы использовать для улучшения участи людей, растрачиваются зазря.

Сложное строение нашего психического аппарата допускает и ряд других способов воздействия. Точно так же как удовлетворение влечений означает счастье, причиной тяжелых страданий становится ситуация, когда внешний мир заставляет нас бедствовать, отказываясь удовлетворять наши нужды. Соответственно, можно надеяться путем воздействия на них освободиться от части страданий. Данный вид защиты больше не затрагивает аппарат ощущений, а пытается овладеть внутренними источниками потребностей. В крайнем случае это осуществляется путем ликвидации влечений в соответствии с восточной житейской мудростью и реализуется в практике йогов. Разумеется, если это удается, таким образом отрекаются от любых других видов деятельности, принося в жертву саму жизнь, обретая вновь, только иным путем, счастье покоя. Тем же путем следуют и в отношении более умеренных целей, когда стремятся всего лишь контролировать влечения. В этом случае контролерами становятся высшие психические инстанции, подчиняющиеся принципу реальности. При этом полностью от удовлетворения влечений не отказываются: определенная защита от невзгод достигается благодаря тому, что неудовлетворение ставших контролируемыми влечений не воспринимается так же мучительно, как отсутствие удовлетворения влечений несдерживаемых. Однако взамен безусловно сужается возможность достичь наслаждения. Переживания счастья при удовлетворении первозданных влечений, не укрощенных Я, несравненно интенсивнее, чем при утолении влечений обузданных. Неодолимость извращенных импульсов, как, пожалуй, и притягательность запретного плода, вообще находит в этом психоэкономическое объяснение.

Другая техника защиты от страданий использует доступные нашему психическому аппарату перемещения либидо, благодаря которым оно функционирует гораздо гибче. Задача состоит в таком перемещении цели влечения, чтобы оно могло обойти ограничения со стороны внешнего мира. Тут свое содействие предлагает сублимация. Наибольшего успеха достигают люди, умеющие достаточно повышать долю удовольствия от психической и интеллектуальной деятельности. Тогда судьба почти лишена способности нанести индивиду большой урон. Удовольствия, сходные с радостью художника от творчества, от воплощения в материале образов своей фантазии, восторг исследователя от решения каких-то проблем и от постижения истины обладают специфическим качеством, которое мы, несомненно, когда-нибудь сможем охарактеризовать с позиции метапсихологии. В данный же момент мы можем высказаться только образно: они кажутся нам «утонченнее и возвышеннее», но их интенсивность уменьшилась по сравнению с удовольствием от реализации грубых, примитивных побуждений – они не сотрясают нашу плоть. Впрочем, слабость этого метода заключается в том, что он не общеупотребителен и доступен лишь немногим. Он предполагает специфические способности, а в развитом виде такие способности встречаются не так уж часто. И даже этим немногим людям данный метод не способен обеспечить полную защиту от невзгод. Он не окружает их непреодолимой для ударов судьбы броней и обычно отказывает, если источником страданий является собственное тело[12].

Если даже в этом методе явно проступает стремление обрести независимость от внешнего мира путем обретения удовлетворения с помощью внутренних, психических процессов, то в следующем методе подобные черты заметны еще сильнее. Тут связь с реальностью ослабевает гораздо больше, удовольствие доставляют иллюзии, которые таковыми и признаются, притом что их отклонение от реальности не мешает наслаждаться ими. Область, в которой рождаются эти иллюзии, – сфера деятельности фантазии. В свое время, когда происходило формирование чувства реальности, она решительно отвергла требование проверки на реальность и осталась предназначенной осуществлять трудновыполнимые желания. Во главе этих удовлетворений с помощью фантазии находится наслаждение произведениями искусства, которые благодаря посредничеству художника[13] становятся доступными даже нетворческим индивидам. Люди же, восприимчивые к произведениям искусства, склонны не очень высоко оценивать его в качестве источника наслаждения и средства утешения. Однако легкое наркотическое опьянение, в которое нас погружает искусство, неспособно добиться большего, чем мимолетное отвлечение от жизненных тягот, и недостаточно сильно, чтобы мы забыли о реальных бедствиях.

Активнее и основательнее действует другой метод, видящий единственного врага в реальности – источнике всяческих бед, с которыми не удается сосуществовать, а потому приходится разрывать все отношения. Отшельник полностью отрешается от этого мира и не желает иметь с ним ничего общего. Можно, однако, сделать и больше – постараться этот мир преобразовать, построить вместо него мир иной, в котором будут искоренены его невыносимые черты и заменены иными, соответствующими собственным желаниям. Тот, кто в порыве отчаяния выбрал этот путь к счастью, ничего, как правило, не достигает: действительность гораздо сильнее его. Он становится параноиком, который чаще всего для реализации своей мании не находит ни одного сподвижника. Однако кое-кто утверждает, что любой из нас в какой-то момент своей жизни ведет себя подобно параноику, исправляя невыносимые для него стороны мира с помощью некоего идеала и перенося это мечтание в реальность. На особое положение претендует случай, когда весьма значительное количество людей коллективно предпринимает попытку обеспечить себе гарантированное счастье и защиту от бедствий путем подобного обряда преобразования реальности. Таким же массовым обрядом мы обязаны признать и религии человечества. Естественно, подобного рода пустое мечтание не признает таковым никто из тех, кто эти религии разделяет.

Не думаю, что этот перечень методов, с помощью которых люди старались достигнуть счастья и избежать невзгод, исчерпывающий; уверен также, что имеющийся материал можно классифицировать и по-другому. Один из таких методов я еще не привел, но не потому, что забыл о нем, а из-за того, что займусь им в другой связи. Как же можно было забыть именно об этой технике искусства жить?! Ее отличает самое удивительное соединение весьма характерных черт. Разумеется, и она домогается независимости от судьбы – лучше всего назовем это так – и, следуя этому замыслу, переносит удовольствие во внутренние психические процессы, используя при этом только что упомянутую перемещаемость либидо, но не отворачивается от внешнего мира, а наоборот, любыми способами цепляется за его объекты и добывает счастье на основе эмоционального отношения к ним. При всем том эта техника не довольствуется как бы уставшей от своей нереализуемости целью избежать неудовольствия – скорее, минует ее, не обращая внимания, и твердо придерживается изначального страстного стремления к достижению положительного счастья. Возможно, к этой цели она и в самом деле ближе любого другого метода. Разумеется, я имею в виду ту ориентацию жизни, которая помещает любовь в ее центр, предвкушая всякого рода удовольствия от способности любить и быть любимым. Такая психическая установка достаточно близка нам всем; одна из ее форм – половая любовь – приобщила нас к сильнейшему переживанию буквально ошеломляющего наслаждения, предложив тем самым образец нашей тяги к счастью, что совершенно естественно, когда мы упорно ищем его на том же пути, на котором с ним впервые встретились. Слабая сторона этой житейской техники вполне очевидна, иначе никому даже не пришло бы в голову пренебречь этим путем к счастью ради какого-то другого. Мы ведь никогда не бываем более незащищенными от горестей, чем когда любим, никогда не бываем настолько безнадежно несчастными, чем когда утрачиваем любимый объект или его любовь. Но этим не исчерпывается житейская техника, основывающая на любви суть счастья, по этому поводу можно еще много чего добавить.

К этому следует присовокупить интересный случай, когда житейское счастье ищут в первую очередь в наслаждении красотой, где бы она ни появлялась перед нашими органами чувств или нашим разумением, будь то красота человеческих форм или поз, объектов природы или ландшафтов, художественных или даже научных творений. Такая эстетическая ориентация цели жизни слабо защищает от угрожающих напастей, но за многое способна вознаградить. Польза красоты далеко не очевидна, и все же ее обязательностью для культуры не следует пренебрегать. Наука эстетика исследует условия, при которых воспринимают прекрасное; природу и происхождение красоты она не в состоянии объяснить; и, как водится, такое отсутствие результатов маскируется потоком звонких, но малосодержательных фраз. К сожалению, и психоанализу почти нечего сказать о красоте. Единственное, что кажется достоверным, это ее производный от области сексуальных переживаний характер, так что она – вроде бы образцовый пример заторможенного в отношении цели побуждения. «Красота» и «возбуждение» – это изначальные качества сексуального объекта. Показательно, что сами половые органы, вид которых действует весьма возбуждающе, почти никогда не считаются красивыми, – напротив, свойство красоты кажется прочно связанным с определенными вторичными половыми признаками.

Несмотря на эту неполноту нашей теории, все же осмелюсь сделать несколько завершающих этот раздел замечаний. Программа стать счастливым, как ее навязывает нам принцип удовольствия, неосуществима, и тем не менее мы не вправе – вернее, не способны – отказаться от усилий хоть как-то приблизиться к ее реализации. К этому можно прокладывать различные пути, предпочитая то ли позитивную по содержанию цель – достижение удовольствия, то ли негативную – избегание неудовольствия. Ни на одном из них мы не сумеем достичь всего того, чего страстно желаем. Счастье – в том умеренном смысле, в котором оно признано достижимым, – это проблема хозяйского использования индивидуального либидо. А в таком случае не существует совета, подходящего всем; каждый обязан самостоятельно разобраться, каким особым манером он обретет блаженство. При определенном выборе пути знать о себе дают самые разнообразные факторы. Он зависит от того, какой меры реального удовлетворения человек вынужден ожидать от внешнего мира и насколько он склонен стать независимым от него; и наконец, как он оценивает свои силы, чтобы изменить мир соответственно своим желаниям. Уже из-за этого, помимо внешних обстоятельств, решающей становится психическая конституция индивида. Человек преимущественно эротический предпочтет эмоциональные отношения с другими людьми; напротив, человек самодовольного, нарциссического склада будет искать главные удовольствия в своих внутренних психических процессах, а человек дела не отступится от внешнего мира, на котором он может проверить свои силы. У человека же промежуточной разновидности характер его дарования и мера доступной ему сублимации влечений становятся ответственными за то, на чем он сосредоточит свои интересы. Любое крайнее решение повлечет за собой наказание вследствие того, что оно подвергает индивида опасности, которую несет с собой уязвимость единственного избранного образа жизни. Как осмотрительный коммерсант остерегается вкладывать весь свой капитал в одно место, так, видимо, и житейская мудрость не посоветует ожидать полного удовлетворения только от одной намеченной цели. Успех никогда полностью не гарантирован, он зависит от множества факторов и, наверное, ни от одного из них не больше, чем от способности психической конституции приспосабливать свое функционирование к окружающей среде и использовать ее для достижения удовольствия. Тому, кто обладает особенно неблагоприятным набором влечений, а в ходе последующей деятельности не произвел по-настоящему необходимого преобразования и перестройки компонентов своего либидо, будет трудно добыть счастье в окружающей обстановке, тем более при встрече с задачами посложнее. В качестве последнего житейского приема, сулящего как минимум суррогатные удовольствия, ему предлагается бегство в невротическое заболевание, которое он чаще всего совершает уже в свои ранние годы. Тот же, кто в более поздний период жизни видит крушение своих усилий по обретению счастья, находит все же утешение в постоянной интоксикации или же предпринимает отчаянную попытку восстать, впадая в психоз[14].

Религия отрицательно влияет на это соперничество свободы выбора и приспособления, поскольку навязывает всем свой единообразный путь к обретению счастья и защиты от невзгод. Ее метод заключается в том, чтобы умалить значение жизни и параноидально исказить образ реального мира, предпосылкой чего становится запугивание интеллекта. Такой ценой, путем насильственного закрепления психического инфантилизма и включения в систему массового грезовидения религии удается уберечь многих людей от индивидуального невроза. Но не более того: как мы уже говорили, к доступному для людей счастью может привести множество путей, но нет ни одного, приводящего к нему наверняка. Кроме того, религия не способна сдержать свои обещания. Коль скоро верующему приходится в конечном счете вести речь о «неисповедимости волеизъявлений» бога, то тем самым он признает, что в качестве последней возможности его утешения и источника удовольствия ему остается, как ни прискорбно, только безоговорочное подчинение ей. А если человек к этому готов, то, вероятнее всего, сумеет обойтись без окольных дорог на пути к счастью.

III

До сих пор наше исследование проблемы счастья сообщило нам мало такого, что не было бы общеизвестно. Даже если мы дополним его вопросом, почему это людям так трудно стать счастливыми, шанс узнать что-то новое не слишком возрастет. На вопрос этот мы уже ответили, указав на три источника, из которых проистекают наши бедствия: всемогущество природы, недостатки и слабости нашего тела, а также серьезные изъяны учреждений, регулирующих отношения людей друг с другом в семье, государстве и обществе. Относительно первых двух мы недолго колебались с решением: были вынуждены признать эти источники страданий и смириться с их неизбежностью. Мы никогда не овладеем природой до конца, наш организм – сам часть этой природы – всегда останется устройством бренным, ограниченным в своей способности приспособления и деятельности. От такого признания вовсе не исходит парализующее действие, – напротив, оно указывает направление нашей деятельности. Опыт многих тысяч лет убедил нас в том, что мы сумеем устранить не все свои мучения, а лишь некоторые, другие же ослабить. Иначе мы ведем себя с третьим – социальным – источником страданий. Его мы вообще не хотим признавать, поскольку не в состоянии понять, почему нами самими созданные учреждения не должны быть, напротив, защитой и благом. Впрочем, если мы поразмыслим, почему так трудно нам удается предотвратить именно эту часть страданий, то возникает подозрение, не может ли и здесь скрываться некий кусок неодолимой природы – на этот раз наше собственное психическое устроение.

Занявшись изучением этой возможности, мы попутно наталкиваемся на утверждение, настолько поразительное, что намереваемся на нем задержаться. Оно гласит: значительную часть вины за наши бедствия несет наша так называемая культура, мы были бы гораздо счастливее, если бы отказались от нее и вернулись к первобытному состоянию. Я называю его поразительным, поскольку – как ни определять понятие «культура» – твердо установлено, что все, чем мы пытаемся защищаться от угроз со стороны источников страдания, как раз и принадлежит указанной культуре.

Каким же путем весьма значительное число людей пришло к этой удивительной позиции враждебности культуре? Полагаю, глубокое и давно существующее недовольство данным состоянием культуры подготовило почву, на которой позднее при определенных исторических предпосылках выросло ее осуждение. Убежден, мне удалось распознать последнюю и предпоследнюю из этих предпосылок; однако я недостаточно сведущ, чтобы проследить их цепь глубже в истории рода человеческого. Уже в ходе победы христианства над языческими религиями соучаствовал, скорее всего, такой фактор враждебности к культуре. Ведь он очень близок к провозглашенному христианством обесцениванию земной жизни. Предпоследний повод появился благодаря успешным географическим открытиям, приведшим к контактам с первобытными народами и племенами. При недостаточной научности наблюдений и ошибочном понимании их нравов и обычаев европейцам показалось, что они ведут простую непритязательную, счастливую жизнь, недоступную их гораздо более культурным посетителям. Последующий опыт внес поправки в некоторые суждения подобного рода, во многих же случаях мера легкости жизни, целиком обязанная щедрости природы и немудрености в удовлетворении насущных потребностей, была ошибочно записана на счет отсутствия сложных запросов культуры. Последний повод нам особенно знаком – он всплыл на поверхность после установления механизмов невроза, грозящих похоронить и без того мизерное счастье культурного человека. Установлено, что человек становится невротичным, поскольку не в состоянии вынести меру ограничений, налагаемых на него обществом ради культурных идеалов, а из этого сделали такой вывод: если бы эти требования были сняты или серьезно ослаблены, это восстановило бы утраченные возможности достигнуть счастья.

К этому присовокупим еще один фактор разочарования. Последние поколения человечества достигли невиданного прогресса в естественных науках и в их техническом применении, власть людей над природой утвердилась на непредставимом ранее уровне. Детали этого прогресса общеизвестны, и нет нужды их перечислять. Люди гордятся этими успехами и имеют на это право. Однако, думается, они заметили, что это недавно достигнутое овладение пространством и временем, это подчинение природных стихий, осуществление чаяний тысячелетней давности не повысило меру ожидаемой ими от жизни удовлетворенности – если верить их переживаниям, не сделало их счастливее. При подобной констатации следовало бы ограничиться утверждением, что власть над природой – не единственное условие и, более того, не единственная цель устремлений культуры, а не делать из этого вывод о бесполезности технического прогресса для разумного обеспечения нашего счастья. Можно было бы возразить: а разве не приносит увеличение позитивного удовольствия совершенно неоспоримую добавку к переживанию счастья, когда я могу себе позволить в любой момент услышать голос своего ребенка, живущего от меня за сотню километров, или имею возможность почти сразу же после отъезда друга узнать, что он отлично перенес тяжелое и утомительное путешествие? Разве ничего не значит, что медицине удалось так основательно понизить смертность совсем маленьких детей и опасность инфекционного заражения рожениц; более того, продлить на немалое количество лет продолжительность жизни цивилизованного человека? И таких благодеяний, которыми мы обязаны нередко порицаемой эпохе технического прогресса, можно привести еще целый ряд, но тут опять слышится голос критика-пессимиста, напоминающего, что большинство этих радостей следовало примеру «дешевого развлечения», восхваляемого в известном анекдоте. Такую же радость доставляет себе человек, высунув холодной зимней ночью ногу из-под одеяла, а затем спрятав ее обратно. Не будь железных дорог, сокращающих расстояния, ребенок не покинул бы отчий дом и не потребовался бы телефон, чтобы услышать его голос. Не будь пароходного сообщения через океан, друг не предпринял бы морской вояж и не нужен был бы телеграф, чтобы унять тревогу за него. Кроме того, какая польза в снижении смертности младенцев, если именно она вынуждает нас к крайней сдержанности в производстве детей, так что в целом мы выращиваем не больше детей, чем в доисторические времена, да еще и обременяем нашу жизнь в супружестве тяжелыми условиями и действуя, вероятнее всего, супротив благодатного естественного отбора? Да и нужна ли нам, в конце концов, долгая жизнь, если она тяжела, бедна радостями и настолько преисполнена страданий, что мы даже смерть готовы приветствовать как избавительницу?

Кажется установленным, что в своей нынешней культуре мы не чувствуем себя благостно, хотя и очень трудно судить о том, чувствовали ли себя люди счастливее – и насколько – в былые времена и какую роль в этом играли условия их культуры. Мы всегда склонны интерпретировать наши бедствия объективно, то есть перенося себя со своими притязаниями и впечатлительностью в условия, позволяющие проверить, какие поводы для переживания счастья или несчастья мы в них могли бы обнаружить. Подобный подход кажется нам объективным, потому что не учитывает варианты индивидуальной чувствительности; на самом-то деле он наиболее субъективен, так как помещает на место психических состояний других людей собственное. Счастье, однако, есть нечто совершенно субъективное. Мы можем сколько угодно ужасаться определенным ситуациям – скажем, положению античных рабов на галерах, крестьян во время Тридцатилетней войны, жертв святой инквизиции, евреев, ожидающих погрома, – и все-таки нам невозможно вжиться во внутренний мир этих людей, уяснить перемены, которые привнесли в их восприимчивость к удовольствию или неудовольствию их врожденная бесчувственность, постепенное отупение, утрата надежд, грубые или утонченные формы наркотизации. Даже в случае возможности испытать самые крайние невзгоды в дело включаются определенные механизмы психической защиты. Мне представляется бесплодным дальше заниматься этой стороной проблемы.

Теперь для нас пришло время разобраться с сущностью той культуры, ценность которой для обретения счастья людьми была поставлена под сомнение. Мы не станем требовать короткой формулы, которая в немногих словах запечатлела бы эту суть, прежде чем узнаем что-то о ней из исследования. А значит, удовольствуемся повторением[15]: словом «культура» мы обозначаем всю совокупность достижений и институтов, с помощью которых наша жизнь отдалилась от жизни наших звероподобных предков и которые служат двум целям: защите человека от природы и регулированию отношений людей друг с другом. Чтобы лучше понять это, проведем изучение черт культуры по отдельности в том виде, в каком они проявляют себя в человеческих сообществах. Позволим себе при этом без всяких колебаний руководствоваться обычным словоупотреблением или, как еще говорят, чувством языка, рассчитывая, что тем самым мы воздадим должное интуитивному пониманию, которое еще поддается выражению в абстрактных понятиях.

Первый шаг сделать несложно: мы признаем культурными все виды деятельности и ценности, которые приносят человеку пользу, ставя ему на службу землю, защищая его от могущественных сил природы и т. д. Относительно этой стороны культуры не возникает даже малейших сомнений. Если прослеживать прошлое достаточно далеко, первыми ее деяниями стали употребление орудий труда, овладение огнем, постройка жилищ. Среди них выделяется подчинение огня как совершенно исключительный, бесподобный успех[16], который вместе с другими достижениями открыл человеку дорогу, по которой с этих пор тот продвигался дальше и дальше. О побуждениях к подобным свершениям легко догадаться. С помощью любого своего орудия труда человек совершенствует органы своего тела (как моторные, так и сенсорные) или раздвигает границы их использования. Моторы предоставляют в его распоряжение гигантские силы, которые он может, как и свои мышцы, использовать в самых разнообразных целях. Пароход и самолет делают так, что ни вода, ни воздух больше не мешают ему передвигаться в пространстве. С помощью очков он исправляет дефекты хрусталиков в своих глазах, посредством телескопа заглядывает в глубины вселенной, микроскопа – преодолевает границы видимости, обусловленные строением глазной сетчатки. Изобретя фотографическую камеру, он создал аппарат, запечатлевающий быстролетные зрительные впечатления, тогда как граммофонные пластинки обеспечивают ему сохранение не менее быстро меняющихся звуковых впечатлений; по сути своей и первый, и вторые являются материализацией данной человеку способности запоминать, то есть его памяти. С помощью телефона он слышит на таком удалении, которое даже сказки сочли бы непреодолимым; первоначально письмо – речь отсутствующего, жилище – суррогат материнского тела, первого и, похоже, все еще вожделенного обиталища, в котором человек чувствует себя в полной безопасности и предельно комфортно.

То, что с помощью своей науки и техники человек устроил на этой земле, на которой он сначала появился в качестве слабого звероподобного существа и где любой индивид его рода вынужден начинать снова в качестве беспомощного младенца – oh inch of nature! – не только звучит как сказка, это является прямо-таки осуществлением всех – точнее говоря, большинства – совершенно сказочных желаний. Все это достояние он вправе считать достижением культуры. Издавна человек формировал некое идеальное представление о всемогуществе и всезнании, которое он олицетворил в своих богах. Им он приписывал все, что казалось ему недосягаемым для него желанием или было ему запрещено. Значит, правомерно утверждать: эти боги были идеалами культуры. Теперь же человек значительно приблизился к достижению этого идеала и сам стал чуть ли не богом. Правда, только в той мере, в какой, согласно общепринятому человеческому мнению, идеалы обычно и досягаемы. Стал им не до конца: в каких-то отношениях вообще не стал, в других – только наполовину. Человек – это, как говорится, разновидность бога на протезах, весьма величественного, когда надевает все свои дополнительные органы, однако те с ним не срослись и порой доставляют ему немало хлопот. Впрочем, у человека есть право утешать себя тем, что это развитие отнюдь не закончится 1930 годом от Рождества Христова. Грядущие времена принесут с собой новый и, скорее всего, непредставимый по масштабам прогресс в этой области культуры, который еще более увеличит богоподобие человека. Однако, учитывая интересы нашего исследования, не будем также забывать, что современный человек при всем своем богоподобии не чувствует себя счастливым.

Итак, мы признаем культуру какой-то страны высокой, если обнаруживаем, что все в ней тщательно и целенаправленно заботится об использовании земли людьми и защите последних от природных стихий, то есть, коротко говоря, полезно для человека. В такой стране реки, грозящие наводнением, регулируются в своем течении, их воды отведены через каналы в те места, где их не хватает. Почва заботливо обработана и засажена подходящими ей растениями, минеральные богатства старательно подаются на-гора и перерабатываются в нужные орудия труда и механизмы. Средства передвижения многочисленны, быстры и надежны, дикие и опасные звери искоренены, разведение прирученных домашних животных процветает. Но мы можем предъявить культуре и другие требования и – что примечательно – надеемся встретить их реализованными в тех же самых странах. Как бы собираясь отречься от воздвигнутого сначала критерия, мы приветствуем в качестве признака культуры, если видим, что забота человека обращена и к вещам, ни в коем случае не являющимся полезными, кажущимися скорее никчемными, когда парки, необходимые городу в качестве площадок для игр и хранилищ чистого воздуха, располагают еще и клумбами, или когда окна квартир украшены горшками с цветами. Скоро мы замечаем, что такой же бесполезной категорией (уважения к ней мы также ожидаем от культуры) является красота; мы настаиваем, чтобы культурный человек почитал красоту при встрече с ней в природе и создавал ее в вещах, насколько позволяет умение его рук. Перечень весьма далек от того, чтобы исчерпать наши притязания к культуре. Мы жаждем увидеть также признаки чистоплотности и порядка. Мы невысоко оцениваем культуру английского провинциального города времен Шекспира, когда читаем, что перед его отчим домом в Стратфорде находилась высокая куча навоза. Мы негодуем и называем варварством, то есть антиподом культуры, вид дорожек Венского леса, замусоренных выброшенными бумажками. Неопрятность любого рода представляется нам несовместимой с культурой. Требование чистоплотности мы распространяем и на человеческое тело, с удивлением узнавая, какой дурной запах обычно источала особа Roy Soleil – «короля-солнца», и качаем головой, когда на Изола-Белла нам показывают крошечный тазик для умывания, которым Наполеон пользовался во время своего утреннего туалета. В любом случае мы не удивляемся, когда кто-то критерием культуры открыто провозглашает употребление мыла. Аналогично обстоит дело с порядком, который совершенно так же, как и чистоплотность, целиком относится к творениям человеческим. Однако в то время, как на чистоплотность в природе не приходится рассчитывать, порядок, напротив, копирует природу; наблюдение повторяемости в гигантских астрономических процессах предложило человеку не только образец, но и первую точку опоры для внедрения порядка в свою жизнь. Порядок – это разновидность навязчивого повторения; будучи единожды установленным, он определяет, где и как следует что-то делать, чтобы в сходном случае избежать промедления и колебаний. Благотворное действие порядка совершенно бесспорно, он позволяет человеку наилучшим образом использовать пространство и в то же время экономит его психические силы. Вполне правомерно было бы ожидать, что порядок установится с самого начала и без всякого принуждения, и приходится удивляться, что этого не случилось, а напротив, человек проявляет в своей работе природную тягу к небрежности, беспорядочности и безответственности. И лишь с немалым трудом может быть приучен подражать небесным образцам.

Красота, чистоплотность и порядок явно занимают особое положение среди требований культуры. Никто не станет утверждать, что они столь же жизненно важны, как и овладение природными стихиями или другие факторы, с которыми нам еще придется познакомиться, но все же никто не пожелает без сожаления поступиться ими как чем-то второстепенным. То, что культура печется не только о пользе, демонстрирует уже пример с красотой, которую мы не можем себе позволить затерять среди прочих запросов культуры. Польза порядка вполне очевидна; касательно же чистоплотности мы обязаны иметь в виду, что ее требует еще и гигиена, и можно предположить, что понимание этой взаимосвязи было не совсем чуждо людям даже до эпохи научной профилактики болезней. Но польза не вполне объясняет нам стремление к чистоте, этому должно способствовать что-то еще.

Впрочем, на наш взгляд, ни одна другая черта не характеризует культуру лучше, чем ее почитание высших видов психической деятельности, забота о них и об интеллектуальных, научных достижениях, о предоставлении им ведущей роли в жизни людей. На первом месте среди них располагаются религиозные системы, на сложное строение которых я уже пытался пролить свет в другом месте, рядом с ними философские умозрения и наконец то, что можно назвать размышлениями людей об идеалах, их представления о желаемом совершенстве отдельной личности, народа, всего человечества и требования, выдвигаемые на базе подобных представлений. Поскольку эти творения не являются независимыми друг от друга, а напротив, тесно переплетены друг с другом, это затрудняет как их описание, так и психологическое понимание их становления. Если в самом общем смысле мы предположим, что движущей силой любой человеческой деятельности является стремление к двум близким целям – к пользе и к получению удовольствия, – то это нам придется оставить в силе и для приведенных здесь проявлений культуры, хотя такое предположение очевидно только в отношении научной и художественной деятельности. Тем не менее не приходится сомневаться, что и другие ее виды соответствуют каким-то иным сильным потребностям, быть может, таким, которые развились только у меньшинства. Нельзя также позволить себе сбиться на оценочные суждения отдельных религиозных и философских систем – безразлично, видят ли в них наивысшие достижения человеческого духа или же порицают как заблуждения, в любом случае необходимо признать, что их наличие, а тем более их доминирующее положение – признаки высокого уровня культуры.

В качестве последней, но равно важной характерной черты культуры мы должны признать способ, каким регулируются отношения людей друг с другом, то есть социальные отношения, затрагивающие человека в качестве соседа, помощника, сексуального объекта другого человека как члена семьи или государства. Именно в этом случае особенно трудно отрешиться от определенных требований идеала и понять, что же такое культура вообще. Возможно, следует начать с разъяснения, что начальные элементы культуры сложились вместе с первыми попытками регулировать эти социальные отношения. Не будь их, отношения эти были бы подчинены произволу одиночки, то есть физически более сильный индивид стал бы определять их соответственно духу своих интересов и побуждений. Ничего не изменилось, если бы в свою очередь этот «силач» столкнулся бы с индивидом еще более сильным. Совместная человеческая жизнь возможна лишь в том случае, если складывается большинство посильнее любого одиночки, а его члены стоят друг за друга против каждого индивида в отдельности. Теперь мощь этого сообщества противостоит в виде «права» власти индивида, осуждаемой в качестве «грубой силы». Эта замена власти одиночки властью сообщества представляет собой решающий шаг культуры. Его суть в том, что члены общности ограничиваются в возможностях удовлетворить себя, тогда как одиночке такие ограничения неведомы. Соответственно, следующее требование культуры – требование справедливости, то есть гарантии, что некогда установленный правопорядок не будет нарушен опять-таки во благо одиночки. Но этим не исчерпывается этическая оценка этого права. Дальнейшее продвижение культуры устремлено, похоже, к тому, чтобы право больше не было волеизъявлением небольшой общности (касты, сословия, клана), ведущей себя по отношению к другим и, возможно даже, к более многочисленным группам вновь подобно жестокосердному индивиду. Окончательным результатом должно стать право, в которое все – по крайней мере все способные жить коллективно – внесли свою долю ограничения влечений и которое никому – с той же оговоркой – не позволит никого сделать жертвой грубого насилия.

Индивидуальная свобода – отнюдь не благодеяние культуры. Наибольшей она была до всякой культуры, впрочем, тогда она и не особенно ценилась, поскольку индивид вряд ли мог ее отстоять. В результате развития культуры она претерпевает ограничения, которых, согласно требованиям справедливости, не избегает никто. То, что витает в обществе в виде жажды свободы, выражает, видимо, протест против несправедливости и тем самым благоприятствует ее дальнейшему развитию, мирно сосуществуя с ней. Но она же может рождаться из остатков первичной, не обузданной культурой личности, становясь, таким образом, основой враждебности к культуре вообще. Стало быть, жажда свободы направлена против определенных форм и запросов культуры или же против нее в целом. Непредставимо, чтобы путем какого-либо воздействия человека можно было довести до того, что его природа преобразуется в природу термита, – видимо, он всегда будет защищать свои притязания на индивидуальную свободу вопреки волеизъявлениям масс. Изрядная часть борьбы человечества сосредоточена вокруг одной задачи: найти целесообразный, то есть способствующий обретению счастья, баланс между этими индивидуальными запросами и требованиями ставших культурными масс. Одна из судьбоносных проблем человечества такова: достижим ли такой баланс с помощью определенной организации культуры или этот конфликт неустраним?

Поскольку мы позволили себе говорить об обычном представлении, какие стороны жизни людей следует называть культурными, то мы получили довольно четкое впечатление об общем виде культуры, не узнав поначалу ничего, что не было бы общеизвестно. И при этом старались избегать предрассудка, будто бы культура равнозначна совершенствованию или пути к совершенству, предначертанному человеку. Теперь же в голову приходит точка зрения, способная привести куда-то еще. Развитие культуры представляется нам своеобразным, протекающим внутри человечества процессом, в котором многое кажется знакомым. Этот процесс мы можем характеризовать с помощью изменений, производимых им с задатками известных человеческих влечений, удовлетворение которых и является психоэкономической задачей нашей жизни. Некоторые из них расходуются таким образом, что на их месте появляется нечто, что у отдельного индивида мы называем чертами характера. Самый удивительный пример такого процесса мы обнаружили в анальной эротике подростков. Изначальный интерес ребенка к функции экскреции, к ее органам и продуктам превращается в ходе взросления в группу свойств, известных нам как бережливость, чувство порядка и чистоплотность, которые, будучи ценными и желанными сами по себе, могут усилиться до явного доминирования, и тогда возникает то, что называется анальным характером. Мы не знаем, как это происходит, но в правильности такого понимания нет никаких сомнений[17]. Теперь мы выяснили, что порядок и чистоплотность являются существенными требованиями культуры; не вполне ясна их необходимость для жизни, как и их свойства быть источником удовольствия. В этом месте, должно быть, первый раз мы встречаемся со сходством культурного процесса с развитием либидо у индивида. Другие изменения продвигаются к перемещению условий их удовлетворения, к переходу на другие пути, что в большинстве случаев совпадает с хорошо известной сублимацией (целей влечения), а в ряде других может отличаться от нее. Сублимация влечений – это особенно приметная черта культуры. Она позволяет играть важную роль высшим видам психической деятельности – научной, художественной, идеологической – в культурной жизни. Если поддаться первому впечатлению, то возникает искушение утверждать, что сублимация – это навязываемая культурой судьба влечений. Но это лучше еще не раз обдумать. Наконец, третье и, видимо, самое важное: невозможно не заметить, в какой мере культура основана на отречении от влечений, насколько сильно она имеет своей предпосылкой как раз неудовлетворение (подавление, вытеснение или что-то подобное) могучих влечений. Эти «отказы культуры» доминируют в изрядной области социальных отношений человека; мы уже знаем, что они-то и являются причиной враждебности, с которой приходится бороться всем культурам. Они предъявляют высокие требования и к нашей научной работе, нам еще предстоит многое объяснить в отношении них. Ведь нелегко уразуметь, как можно обеспечить неудовлетворение влечения. Это вовсе не так безопасно: если этот отказ психоэкономически не компенсировать, следует быть готовым к самым серьезным неудачам.

Но если мы хотим знать, на какое значение может претендовать наше понимание культурного развития как особого процесса, сравнимого с нормальным созреванием индивида, то нам придется заняться, очевидно, другой проблемой, поставив перед собой вопрос: каким влияниям развитие культуры обязано своим возникновением, как оно зародилось и чем определяется его ход?

IV

Эта задача кажется чрезмерной и может привести в отчаяние. Вот немногое, что я сумел выяснить.

После того как первобытный человек обнаружил, что в его руках – в буквальном смысле этого слова – находится улучшение его судьбы на земле средствами труда, ему, скорее всего, стало небезразлично, работает ли кто-то вместе с ним или против него. Этот другой приобрел у него значение сподвижника, совместно существовать с которым полезно. Еще гораздо раньше, в своей обезьяноподобной древности, человек усвоил привычку образовывать семью; вполне возможно, что члены семьи были его первыми помощниками. Предположительно, основание семьи было связано с тем, что потребность в удовлетворении с помощью половых органов больше не появлялась подобно гостье, неожиданно представшей перед ним и после своего ухода долго никак не дававшей о себе знать, а поселилась у человека в качестве постоянной жилички. В результате у самца появился мотив держать при себе самку или, говоря обобщеннее, сексуальный объект. Самка же, не желавшая расстаться со своими беспомощными детенышами, должна была ради них оставаться с более сильным самцом[18]. В этой примитивной семье мы еще замечаем отсутствие одной, весьма существенной черты культуры: произвол главы семьи или отца никак не был ограничен. В «Тотеме и табу» я попытался показать путь, ведущий от подобной семьи к следующей ступени совместной жизни в форме братских кланов. После победы над отцом сыновья на опыте осознали, что союз людей может быть сильнее одиночки. Тотемистическая культура основывается на ограничениях, которые ей приходилось накладывать на членов братства для поддержания нового состояния общества. Предписания табу стали первой формой «права». Значит, совместная жизнь людей имеет двоякое основание – принуждение к труду, диктуемое необходимостью извне, и власть любви, не допускающей, чтобы мужчина лишался сексуального объекта в лице женщины, а женщина утратила ребенка, отделившуюся от нее часть ее самой. Так прародителями человеческой культуры стали Эрос и Ананке. Первым достижением культуры стало то, что отныне у большого количества людей появилась возможность жить в сообществе. А так как обе гигантские силы действовали при этом согласованно, то можно было надеяться, что и далее развитие будет протекать гладко как с точки зрения все улучшающегося владения внешним миром, так и в отношении дальнейшего расширения круга людей, включенных в сообщество. И все же нелегко понять, как культура может действовать на своих членов иначе, чем осчастливливая их.

Прежде чем выяснять, из-за чего может произойти какой-то сбой, позволим себе для заполнения пробела в предыдущем рассуждении отвлечься на анализ признания любви основой культуры. Мы утверждали: наблюдение, что половая (генитальная) любовь дарует человеку сильнейшее переживание удовольствия, предлагает ему, собственно говоря, образец любого рода счастья, так что вполне естественно и дальше искать исполнение желания обрести житейское счастье в области половых отношений и ставить генитальную эротику в центр своих жизненных интересов. Мы добавляем кроме того, что на этом пути люди в весьма рискованной мере становятся зависимыми от части внешнего мира, а именно от избранного объекта любви, и подвергаются самым жестоким страданиям, если отвергаются им либо теряют его из-за неверности или смерти. Поэтому мудрецы всех времен очень настойчиво предостерегают от такого жизненного пути, однако для огромного числа детей человеческих он не утратил привлекательности.

Благодаря своей конституции незначительному меньшинству людей удается все же обрести счастье на таком пути, но при этом неизбежны далеко идущие изменения функции любви. Подобные персоны делают себя независимыми от согласия ее объекта, перемещая главную ценность со стремления быть любимым на собственную любовь. Они защищаются от утраты своего объекта тем, что направляют свою любовь не на отдельный объект, а в равной мере на всех людей, или же избегают перемен и разочарований половой любви благодаря тому, что уклоняются от сексуальной цели, преобразуя влечения в «заторможенное относительно цели побуждение». Состояние, которое они таким манером у себя создают, отличают чувства уравновешенности, непоколебимой уверенности и нежности, и внешне оно не слишком сходно с бурно протекающей половой любовью, из которой, однако, и произошло. Святой Франциск Ассизский добился, вероятно, наибольших успехов в таком применении любви для достижения внутреннего ощущения счастья. То, что мы считаем одной из техник осуществления принципа удовольствия, неоднократно связывалось с религией, с которой оно могло соприкасаться в тех отдаленных областях, где пренебрегают отличием Я от объектов, а тех друг от друга. Этический подход, глубинную мотивацию которого нам еще предстоит выяснить, склонен видеть в этой готовности к всеобщей любви к людям и к миру наиболее важную ориентацию, до которой человек способен возвыситься. Мы хотели бы сразу же высказать два наших главных сомнения по этому поводу. Любовь без разбора, как нам кажется, лишается части своей ценности, поскольку несправедлива к объекту любви. Кроме того, не все люди любви достойны.

Та любовь, которая послужила основанием семьи, сохранила свое первоначальное назначение: не отказываясь от прямого сексуального удовлетворения и продолжая существовать в модифицированном виде заторможенной в отношении цели нежности, она и дальше активно действует в культуре. В обеих формах она продолжает осуществлять свою функцию – связывает воедино все увеличивающееся количество людей и более прочно, чем это удается за счет заинтересованности в кооперации труда. Небрежность языка при употреблении слова «любовь» находит оправдание с учетом его происхождения. Любовью называют взаимоотношения между мужчиной и женщиной, создавших на основе своих половых потребностей семью, но вместе с тем любовь – это и добрые чувства между родителями и детьми, между братьями и сестрами в семье, хотя последние следует квалифицировать как любовь заторможенную в отношении цели, то есть как нежность. Именно такая любовь была первоначально глубоко чувственной любовью, а в бессознательном человека это так и осталось. Обе любви, глубоко чувственная и застопоренная, сближают людей, находящихся за рамками семьи, и устанавливают новые привязанности с некогда чужими людьми. Половая любовь ведет к образованию новых семей, застопоренная – к «содружествам», становящимся важными для культуры, потому что они лишены некоторых ограничений половой любви – например, замкнутости на себе. Впрочем, по ходу развития отношение любви к культуре утрачивает свою однозначность. С одной стороны, любовь не подчиняется законам культуры, с другой – культура грозит любви чувствительными ограничениями.

Такое раздвоение кажется неизбежным, но его причину не удается сразу распознать. Оно проявляется прежде всего в виде конфликта между семьей и более крупным сообществом, в состав которого входят члены семьи. Мы уже выяснили, что одно из главных устремлений культуры – собирание людей в крупные объединения. Семья же не намерена отпускать своего члена. Чем теснее сплочены члены семейства, тем чаще она склонна отгораживаться от других семей и тем труднее им входить в гораздо более обширное жизненное пространство. Более старый с позиций филогенеза, в детстве же вообще единственно возможный способ совместной жизни сопротивляется приходу ему на смену позднее приобретенного, культурного. Отделение от семьи становится для каждого молодого человека задачей, при решении которой общество поддерживает его обрядом инициации. Создается впечатление, что это – трудности, которые добавляются к любому психическому, более того, по сути, всякому организмическому развитию.

Довольно быстро в противоречие с тенденциями культуры вступают женщины и проявляют свое замедляющее и ненавязчивое влияние – те самые женщины, которые сначала благодаря требованиям своей любви заложили основание культуры. Женщины представляют интересы семьи и половой жизни; работа на культуру все больше становится делом мужчин, предлагая им все более трудные задачи и вынуждая их к сублимации влечений, с чем женщины справлялись хуже. А так как человек располагает ограниченным количеством энергии, ему приходится решать свои задачи путем практичного распределения либидо. Затраченное на цели культуры он отнимает большей частью у женщин, у сексуальной жизни, постоянное общение с мужчинами, его зависимость от отношений с ними отделяет его даже от выполнения долга супруга и отца. В итоге из-за требований культуры женщина оттесняется на второй план и вступает с ней во враждебные отношения.

В свою очередь тенденция культуры к ограничению половой деятельности не менее очевидна, чем к расширению культурного пространства. Уже первая фаза культуры, фаза тотемизма, приносит с собой запрет на кровосмесительный выбор объекта любви – самое, возможно, существенное искажение, пережитое человеческой любовной деятельностью за все истекшие времена. С помощью табу, закона или обычая устанавливаются дополнительные ограничения, затронувшие как мужчин, так и женщин. Не все культуры заходят одинаково далеко в этом деле, хозяйственная структура общества также влияет на меру оставшейся сексуальной свободы. Нам уже известно, что при этом культура следует давлению психоэкономической необходимости, поскольку ей приходится лишать сексуальность значительной доли психической энергии, потребной ей самой. Тут культура ведет себя в отношении сексуальности подобно клану или сословию, которое подвергает другие социальные группы эксплуатации. Страх перед восстанием угнетенных подталкивает к строгим мерам предосторожности. Высшей точкой подобного развития оказывается наша западноевропейская культура. Психологически вполне оправдано, что она начинает с запрета на проявления сексуальной деятельности детей, ибо сооружение дамбы вокруг полового вожделения взрослых не имеет перспективы, если с ними не поработать в детстве. Однако никоим образом не следует оправдывать то, насколько далеко зашло культурное общество, отрицая наличие этих легко обнаруживаемых, более того, бросающихся в глаза проявлений детской сексуальности. Выбор объекта любви половозрелым индивидом сужается до партнеров противоположного пола, а большинство внегенитальных удовольствий запрещаются как извращения. Выявляемое в этих запретах требование одинаковой для всех сексуальной жизни пренебрегает неодинаковостью во врожденном и приобретенном устроении сексуальности людей, отгораживает изрядное их число от сексуального наслаждения и тем самым делает себя источником тяжкой несправедливости. Успех у этих ограничительных мероприятий один: у тех, кто нормален и у кого организация сексуальности этому не мешает, все их половые интересы без какого-либо ущерба устремляются в оставшиеся открытыми каналы. Но и тому, что осталось свободным от опалы, – гетеросексуальной половой любви – наносит очередной урон стеснение со стороны закона и единобрачия. Современная культура ясно дает понять, что намерена дозволять половые отношения только на базе единственной и нерасторжимой привязанности одного мужчины к одной женщине, что для нее неприемлема сексуальность в качестве самостоятельного источника наслаждения, она склонна терпеть ее только в виде незаменимого до сих пор средства размножения людей.

Разумеется, это крайность. Известно, что подобная ситуация оказалась неосуществимой даже на весьма короткое время. Только слабовольные люди подчинились очень далеко зашедшему посягательству на их личную свободу, более же сильные натуры смиряются с этим лишь при условии некоей компенсации, о которой еще пойдет речь. Культурное же общество чувствует себя вынужденным молча допускать множество нарушений, которые, согласно его же правилам, обязано было бы преследовать. Однако, с другой стороны, не стоит заблуждаться и допускать, что такие культурные установки совершенно безобидны только потому, что не достигают всех своих целей. Все-таки половая жизнь цивилизованных людей заметно пострадала и производит иной раз впечатление деградирующей функции, подобно нижней челюсти или волосам на голове в качестве действующих органов. Вполне вероятно, есть право предположить, что значение половой жизни в качестве источника переживания счастья, то есть в виде средства осуществления целей нашей жизни, чувствительно подорвано[19]. Порой склоняются признать, что вроде бы не только давление культуры, но и что-то в сути самой функции отказывает нам в полном удовлетворении и толкает нас к поискам других путей. Но такое представление вполне может быть заблуждением[20].

V

Психоаналитическая работа научила нас, что именно эти отказы от половой деятельности невыносимы для так называемых невротиков. В виде симптомов они создают себе эрзац-удовлетворения, которые, однако, либо сами по себе причиняют страдания, либо становятся источником страдания, поскольку затрудняют им отношения с окружающим миром и обществом. Последнее легко понять, первое же предлагает новую загадку, ведь культура требует еще и других жертв – и не только отказа от удовлетворения сексуальности.

Трудности развития культуры мы понимаем как трудности развития вообще, поскольку объясняли их инертностью либидо, его нежеланием оставлять старые позиции ради новых. Примерно то же самое мы говорили, когда выводили противоречия между культурой и сексуальностью из того факта, что половая любовь – это отношение между двумя персонами, а третий человек может быть при этом только лишним или являться помехой, тогда как культура основана на отношениях гораздо большего числа людей. В апогее любовных отношений практически пропадает какой-либо интерес к окружающему миру; пара влюбленных вполне довольствуется собой, ей не нужен даже совместный ребенок, чтобы быть счастливой. Ни в каком другом случае Эрос не раскрывает так явно суть своего естества – стремление из множества создать единство, но когда он этого добился в виде влюбленности двух людей друг в друга, то, как гласит поговорка, за их пределы он выходить не намерен.

Пока что мы можем себе очень хорошо представить, что некое культурное сообщество состоит как бы из таких «спаренных» индивидов, которые, будучи либидозно самоудовлетворенными, связаны друг с другом узами совместного труда и общих интересов. В таком случае культуре не потребовалось бы лишать сексуальность энергии. Но такого желательного состояния не существует и никогда не существовало; реальность демонстрирует нам, что культура не довольствуется предоставленными в ее распоряжение возможностями и намерена связывать членов сообщества еще и либидозно, и для этого она использует любые средства, оказывает поддержку всем способам, создающим сильные идентификации между ними, в широчайшем масштабе мобилизует оттесненное от цели либидо, чтобы усилить узы сообщества дружескими привязанностями. Для осуществления этих намерений неизбежны ограничения половой деятельности. Нам недостает, однако, понимания той необходимости, которая толкает культуру на этот путь и лежит в основании ее враждебности к сексуальности. Речь, должно быть, идет о каком-то нами пока не обнаруженном факторе.

В данном случае на след нас может навести требование так называемого идеала культурного общества. Оно гласит: возлюби ближнего своего, как самого себя. Заповедь эта известна всему миру, она наверняка старше христианства, выдвинувшего его в качестве своего самого важного завета, но наверняка не очень древнего, ведь даже в исторические времена она была неизвестна людям. Давайте же отнесемся к ней по-простому, как будто слышим ее в первый раз. Тогда нам не удастся подавить удивление и недоумение. Почему мы обязаны следовать ей? Чем она призвана нам помочь? Но – прежде всего – как мы ее осуществим? Да и допустимо ли это для нас? Моя любовь настолько ценна для меня, что я не вправе безрассудно ее разбазаривать. Она возлагает на меня обязанности, которые мне придется быть готовым выполнить, даже идя на жертвы. Если я люблю какого-то другого человека, он обязан каким-то образом это заслужить (я отвлекаюсь от пользы, которую он способен мне принести, как и от его возможной роли в качестве моего полового партнера: оба эти вида отношений не принимаются во внимание предписанием любви к ближнему). Он заслуживает любви, если в главных своих чертах так сходен со мной, что в нем я могу любить самого себя; он заслуживает ее, если настолько совершеннее меня, что в нем я получаю возможность любить идеал собственной личности; я обязан его любить, если он – сын моего друга, так как его горе, если с сыном случится несчастье, стало бы и моим горем, я обязан разделить его с ним. Но если человек мне чужой и не способен привлечь меня никакими собственными достоинствами, никакой уже обретенной ролью в моей эмоциональной жизни, мне трудно его полюбить. Тем самым я окажусь даже неправым, ведь моя любовь ценится всеми моими близкими как привилегия, и по отношению к ним будет несправедливо, если чужака я поставлю наравне с ними. Если же я обязан его любить какой-то вселенской любовью только потому, что он – также некое земное существо, подобное насекомому, дождевому червю, очковой змее, то, боюсь, ему выпадет лишь незначительная толика любви, которую невозможно увеличить, поскольку по различным соображениям я обязан кое-что оставить и для себя самого. Для чего же нужно это торжественно провозглашенное предписание, если его соблюдение нельзя счесть разумным?

Присмотревшись тщательнее, я обнаружу еще больше трудностей. Этот чужак, в общем-то, не просто недостоин любви; он, должен признаться честно, скорее претендует на мою враждебность или даже ненависть. Думается, и он не испытывает ко мне ни малейшей любви, не выказывает ни малейшего уважения. Если это принесет ему выгоду, он без колебаний причинит мне вред, при этом даже не задаваясь вопросом, соответствует ли уровень его выгоды масштабу причиненного мне вреда. Более того, ему не обязательно извлекать из этого пользу, если только ему удастся удовлетворить хоть какое-нибудь свое желание; ему ничего не стоит меня высмеять, оскорбить, оклеветать, продемонстрировать свою власть надо мной, и чем увереннее он себя чувствует, чем беспомощнее я, тем скорее мне приходится ожидать подобного обращения. Если же он ведет себя иначе, если он мне, «чужому», оказывает уважение и проявляет заботу, я все равно и без упомянутого предписания готов буду отплатить ему той же монетой. Более того, если бы эта замечательная заповедь гласила: люби ближнего своего, как твой ближний любит тебя, тогда я бы не стал возражать. Есть и второй завет, который кажется мне еще непостижимее и вызывает у меня сопротивление еще яростнее. Он гласит: люби врагов своих. Но если рассуждать здраво, я не прав, отвергая его за чрезмерность. Их суть одна и та же[21].

И тут мне мнится, будто я слышу преисполненный достоинства голос, наставляющий меня: как раз потому, что ближний не достоин твоей любви, а является скорее твоим врагом, ты и обязан любить его, как себя самого. На этот раз я понимаю: «Credo quia absurdum».

В таком случае, вполне вероятно, ближний на призыв любить меня как самого себя ответит точно так же, как и я, и по тем же основаниям его отвергнет. Настолько же объективно и справедливо, впрочем, он станет думать то же самое? При всем том существуют и различия в поведении людей, которых этика делит, не обращая внимания на обусловленность их поведения, на «добрых» и «злых». Пока эти очевидные различия не устранены, соблюдение высоких этических требований наносит вред целям культуры, принципиально устанавливая прямые поощрения зла. Нельзя здесь не вспомнить о происшествии, имевшем место во французском парламенте во время обсуждения вопроса о смертной казни. Один оратор страстно ратовал за ее отмену, пока его не прервал голос из зала: «Que messieurs les assassins commencent» [Пусть господа убийцы начнут с себя – фр.].

За всем этим стоит нередко отрицаемая часть реального мира: человек отнюдь не мягкое, жаждущее любви существо, даже защищаться склонное лишь в крайнем случае, подвергшись нападению; к своим природным дарованиям он вправе причислить еще и огромную долю склонности к агрессии. По этой причине ближний видится ему не только помощником или сексуальным объектом, но еще и источником соблазна разрядить на нем свою агрессивность, использовать безвозмездно его работоспособность, употребить его в качестве сексуального объекта, присвоить себе его имущество, оскорбить его достоинство, причинить ему горе, замучить и даже убить. Homo homini lupus <est> [Человек человеку волк – лат.]; достанет ли у кого-нибудь мужества после изрядного житейского и исторического опыта оспорить это утверждение? Эта ужасная агрессия поджидает, как правило, провоцирующего повода или поступает на службу к другому намерению, цель которого можно было достичь и с помощью более мягких средств. При благоприятствующих ей обстоятельствах, когда психические контрсилы, обычно ее сдерживающие, устранены, она проявляет себя и спонтанно, разоблачая человека в качестве дикого зверя, которому чуждо сострадание к представителям своего рода. Кто помнит зверства, совершенные при переселении народов так называемыми монголами под водительством Чингисхана или Тимура, при захвате набожными крестоносцами Иерусалима, да еще и ужасы последней мировой войны, тому придется безропотно смириться с этим представлением.

Склонность к агрессии, которую мы можем ощутить в самих себе и имеем основания предполагать у других, – это фактор, нарушающий наши отношения с ближними и вынуждающий культуру к изрядным затратам энергии. Из-за этой исконной враждебности людей друг к другу культурному сообществу угрожает распад. Заинтересованность в совместном труде не сумела бы удержать его от развала, а поскольку безудержные страсти сильнее рациональных расчетов, культуре приходится мобилизовать все, что ей доступно, чтобы воздвигнуть барьеры на пути агрессивных устремлений людей, подавить ее проявление с помощью противодействующих психических структур. Из этого следует предложение всевозможных методов, призванных подвигнуть людей к идентифицированию и к удаленным от цели любовным отношениям, отсюда ограничение половой жизни и требование идеала любить ближнего, как себя самого, на самом деле оправданное тем, что ничто другое так сильно не идет вразрез с изначальной человеческой природой. Несмотря на все свои усилия, культура не особенно преуспела в достижении этой цели. Самые грубые порывы безжалостной энергии культура пытается предотвратить, сохраняя за собой право применять к преступникам власть, однако закон не в состоянии справиться с более осмотрительными и утонченными формами человеческой агрессии. Каждый из нас склонен считать, что от надежд, которые он в юности возлагал на своих сограждан, стоит отказаться как от иллюзии, и сумел на опыте убедиться, насколько его жизнь стала тяжелее и мучительнее из-за их недоброжелательности. Тем не менее было бы неверно упрекать культуру в том, что она намерена исключить из списка человеческих деяний споры и соревнование. Последние наверняка необходимы, ведь соперничество оборачивается враждебностью не всегда, а только при злоупотреблении им.

Коммунисты полагают, будто нашли путь к искоренению зла. По их мнению, человек без всяких оговорок добр, желает блага своему ближнему, но учреждение частной собственности испортило его природу. Частное владение благами наделяет властью одного человека и тем самым ввергает его в искушение жестоко вести себя с ближними, человек же лишенный собственности вынужден с неприкрытой враждебностью восставать против угнетателей. Если упразднить частную собственность, все блага сделать общими и позволить всем людям пользоваться ими совместно, исчезнут недоброжелательство и враждебность между людьми. Когда удовлетворят все потребности, исчезнет причина видеть в другом человеке своего врага, необходимую работу все будут выполнять по доброй воле. Никоим образом я не собираюсь заниматься экономической критикой коммунистической системы, не имею возможности исследовать, целесообразно ли и выгодно ли отменить частную собственность[22]. Однако могу оценить как беспочвенную иллюзию психические основания этого процесса. С ликвидацией частной собственности человеческая предрасположенность к агрессии лишилась одного из своих орудий – конечно, мощного, но, определенно, не самого могучего. Это ничего не меняет в различиях в уровне власти и влияния, которыми агрессивность злоупотребляет ради осуществления своих целей, да и ее сущность остается неизменной. Она не была создана появившейся собственностью, а господствовала безоговорочно в первобытные времена, когда собственность была мизерной. Проявляется она уже в детской комнате. Как только собственность утратила свою изначальную анальную форму, она образует задний план всех нежных и связанных с любовью отношений среди людей, быть может за единственным исключением – отношением матери к своему ребенку мужского пола. Если устранить частные права на материальные блага, всё же сохранятся привилегии в области половых отношений, что должно стать источником сильнейшего недовольства и самой крайней враждебности между равными во всем остальном людьми. Если путем самого полного освобождения сексуальных отношений ликвидировать и эти преимущества, то есть упразднить семью – первичную ячейку культуры, то, хотя нам и не удастся предсказать, какие новые пути выберет развивающаяся культура, мы вправе ожидать одного: неискоренимая черта человеческой природы и в этом случае последует за ней.

Очевидно, что людям нелегко отказаться от удовлетворения своей агрессивной склонности, они от этого чувствуют себя скверно. Поэтому не следует недооценивать пользу небольшого культурного сообщества, предоставляющего этому влечению выход в виде враждебности к людям, находящимся вне его. Всегда удается объединить небольшое количество людей взаимной любовью, лишь бы только оставались какие-то другие люди как объекты для проявления агрессии. Однажды я уже имел дело с явлением, когда именно соседствующие народы, да и в остальном близкие сообщества враждовали между собой и высмеивали друг друга, вроде испанцев с португальцами, северных и южных немцев, англичан и шотландцев и т. д. Я назвал это явление «нарциссизмом малых различий», что не очень-то помогает его понять. Теперь в нем признают удобное и сравнительно безобидное средство удовлетворить агрессивную склонность, с помощью которой облегчается сплочение членов сообщества. Рассеянный повсеместно еврейский народ именно таким путем оказал похвальную услугу культурам народов-хозяев; к сожалению, всех еврейских погромов Средневековья не хватило, чтобы сделать эту эпоху мирной и стабильной для христианских сограждан евреев. После того как апостол Павел положил в основание своей христианской общины вселенское человеколюбие, неизбежным следствием этого стала крайняя нетерпимость христианства ко всем людям, оставшимся за его пределами. Римлянам же, которые не основывали свою государственность на любви, религиозная нетерпимость была чужда, хотя религия у них была делом государства, а оно, в свою очередь, было пронизано религией. Как нет ничего непонятного и случайного в том, что мечта о германском мировом господстве прибегла для своего полного завершения к антисемитизму, ясно, почему попытка построить в России новую коммунистическую культуру нашла психологическую опору в преследовании буржуазии. Можно лишь с тревогой спросить, что предпримут Советы после истребления своих буржуев.

Поскольку культура осуждает не только сексуальность, но и склонность к агрессии на весьма значительные жертвы, мы лучше понимаем, почему человеку трудно чувствовать себя в ней счастливым. И действительно, прачеловек ощущал себя в рамках своей культуры лучше, ибо не знал никаких ограничений влечений. Зато взамен сильно уменьшались гарантии долгого наслаждения таким счастьем. Культурный человек обменял возможности обрести счастье на надежность этого обретения. Впрочем, не будем забывать, что в прасемье только ее глава наслаждался подобной свободой влечений, а все остальные жили в положении рабов. Стало быть, во времена древнейшей культуры антагонизм между меньшинством, которое наслаждется ее преимуществами, и большинством, которое их лишено, был доведен до крайности. В результате более тщательного исследования ныне живущих первобытных людей было установлено, что не следует никоим образом завидовать их свободе удовлетворять свои влечения; они подвергаются ограничениям иного рода, пожалуй, даже более строгим, чем ограничения современного культурного человека.

Когда мы справедливо критикуем нынешнюю культуру за неудовлетворительное осуществление наших притязаний на приносящую счастье организацию жизни, за множество доставляемых ею горестей, которых, скорее всего, можно было избежать, когда мы посредством бескомпромиссной критики стремимся выявить корни ее несовершенства, мы, конечно же, совершаем это с полным правом и не становимся из-за этого врагами культуры. У нас есть основания ожидать, что со временем произойдет такое видоизменение нашей культуры, которое полнее удовлетворит наши потребности и исключит такую критику. Вполне возможно, однако, что нам придется свыкнуться с мыслью, что существуют трудности, свойственные сути культуры и неустранимые никакими реформами. Наряду с задачами, к которым мы уже подготовлены, на нас надвигается угроза некоего состояния, которое можно назвать «психологическим убожеством масс». Эта опасность угрожает прежде всего там, где общественные связи устанавливаются главным образом посредством идентификации сограждан друг с другом, тогда как выдающимся индивидуальностям не отводится та роль, которая должна выпадать им в деле воспитания масс[23]. Современное состояние американской культуры предоставляет вроде бы подходящий случай для изучения этого явления, однако я избегаю искушения приняться за критику культуры США, поскольку не желаю производить впечатление, будто хотел бы сам воспользоваться американскими методами.

VI

Ни при какой другой работе я не чувствовал так остро, как сейчас, что излагаю нечто общеизвестное, перевожу бумагу и чернила, а потом еще и труд наборщиков и типографскую краску, чтобы сообщить, по сути, само собой разумеющиеся вещи. Поэтому я охотно соглашаюсь, когда высказывают мнение, что признание специфического, самостоятельного агрессивного влечения означает видоизменение психоаналитического учения о влечениях.

Со временем выясняется, что это не совсем так, что речь идет лишь о давным-давно осуществленном теоретическом повороте, только точнее понятом, в том числе и в отношении вытекающих из него следствий. Из всех медленно развивающихся частей психоаналитической теории как раз труднее всего продвигалось учение о влечениях. И все-таки оно было настолько нужным для психоанализа в целом, что его место было необходимо чем-то заполнить. Началом выхода из состояния полной теоретической беспомощности послужила ставшая исходным импульсом фраза поэта-мыслителя Шиллера, что вместе «голод и любовь» правят миром. Голод можно было считать представителем влечений, способствующим сохранению отдельного существа, любовь же нацелена на объекты, и ее главная функция, всячески поддерживаемая природой, – сохранение вида. Так, с самого начала влечение Я и влечение к объекту оказались противопоставленными друг другу. Для энергии последнего и исключительно для него я ввел термин «либидо». В результате возникло противоречие между влечениями Я и влечениями, направленными на объект, «либидозными» влечениями к любви в самом широком смысле слова. Одно из этих объектных влечений – садистское – отличалось, правда, тем, что его цель отнюдь не отличалась любвеобилием, в некоторых своих частях оно явно примыкало к влечениям Я и не умело скрыть свое близкое родство со стремлением овладеть чем-то без либидозных намерений. Однако об этом противоречии забыли, ведь садизм явно принадлежал к половой деятельности, в ходе которой жестокие забавы могли сменяться проявлениями нежности. Невроз представляет собой результат борьбы между заинтересованностью в самосохранении и запросами либидо, борьбы, в которой победило Я, но только ценой тяжких страданий и лишений.

Любой психоаналитик согласится, что и сегодня эта теория не звучит как давно преодоленное заблуждение. Однако кое-какая переделка стала неизбежной, когда наше исследование передвинулось с вытесненного на вытесняющее, с объектных влечений – на влечение Я. Решающую роль в данном случае сыграло введение представления о нарциссизме, то есть точка зрения, что и само Я заполнено либидо и, более того, является его первым вместилищем и до некоторой степени остается его штаб-квартирой. Переместившись на объекты, это нарциссическое либидо становится объектным либидо, способным вновь превращаться в нарциссическое. Представление о нарциссизме позволило психоаналитически объяснить травматические неврозы, как и близкие к психозам аффективные состояния, и даже психозы. Интерпретацию неврозов перенесения как попытки Я защититься от сексуальности не было необходимости отвергать, однако понятие либидо оказалось под сомнением. Поскольку и у влечений Я была либидозная окраска, некоторое время казалось неизбежным допустить совпадение либидо с энергией влечений вообще, как еще раньше намеревался сделать К. Г. Юнг. Однако оставалось еще кое-что вроде безосновательной уверенности, что не все влечения могут быть одного рода. Следующий шаг я совершил в работе «По ту сторону принципа удовольствия» (1920), когда мне бросились в глаза навязчивые повторения и консервативный характер деятельности влечений. Исходя из умозрительных рассуждений о начале жизни и из биологических параллелей, я сделал вывод, что, кроме влечения к сохранению живой субстанции и к включению ее во все более обширные единства[24], должно существовать другое, противоположное влечение, стремящееся разрушить единство живого и вернуть его в первоначальное неорганическое состояние. Короче говоря, кроме Эроса, существует и влечение к смерти. Их совместным действием и противодействием друг другу удается объяснить феномен жизни. Нелегко оказалось выявить действие этого предполагаемого влечения. Проявления Эроса бросаются в глаза и довольно заметны, тогда как относительно нового влечения пришлось предположить, что оно молча трудится внутри живого над его разрушением; но это, естественно, еще не доказательство. Более эффективной оказалась идея, что некоторая часть этого влечения направляется против внешнего мира, а затем проявляет себя как влечение к агрессии и деструкции. Таким образом, это влечение как бы принуждается поступить на службу к Эросу, так что живое существо уничтожает что-то другое, как одушевленное, так и неодушевленное, вместо того чтобы уничтожать себя. И наоборот, ограничение этой агрессивности вовне должно усилить и без того идущее постоянно и спонтанно саморазрушение. В то же время на основании этого примера можно было догадаться, что оба вида влечения редко (впрочем, возможно, никогда) встречаются изолированными друг от друга, а сплавляются одно с другим в различных количественных пропорциях, в результате чего наш разум их не распознает. В садизме, давно известном как составное влечение сексуальности, перед нами предстает как бы особо прочный сплав стремления к любви с деструктивным влечением, подобно тому как в его противнике – мазохизме – соединение направленной вовнутрь деструкции с сексуальностью, в результате чего обычно не воспринимаемое стремление теперь становится весьма заметным и доступным органам чувств.

Предположение о существовании влечения к смерти или к деструкции вызвало противодействие даже в психоаналитических кругах. Я знаю, что не раз проявлялась склонность все, что в любви обнаруживали как опасное и злонамеренное, с удовольствием приписывать исконной биполярности ее собственной сущности. Развиваемые здесь взгляды я защищал поначалу только в порядке эксперимента, однако со временем они настолько завладели мной, что я не мог больше думать как-то иначе. По моему мнению, теоретически они несравненно полезнее, чем всевозможные иные взгляды; они предлагают упрощенную картину без пренебрежения фактами и без насилия над ними, к чему в научной работе мы и стремимся. Я признаю, что в садизме и мазохизме перед нами всегда предстает прочно сплавленное с эротикой проявление ориентированного вовнутрь или вовне эротического влечения, однако уже не понимаю, как мы умудрились упустить из виду или просмотреть вездесущую неэротическую агрессию и деструктивность и не предоставили ей надлежащего места в объяснении жизни. (Ведь мания разрушать, направленная вовне, если она не окрашена эротически, чаще всего не поддается восприятию.) Я помню свое собственное сопротивление, когда идея деструктивного влечения впервые появилась в психоаналитической литературе и как долго это продолжалось, пока я не стал к ней восприимчив. То, что и другие люди демонстрировали и все еще демонстрируют такое же неприятие, удивляет меня меньше. Вроде детишек, которые неохотно слушают, когда упоминают о врожденной склонности человека ко «злу», к агрессии, к деструкции, а значит, и к жестокости вообще. Ведь бог создал их подобными собственному совершенству, и никто не хочет, чтобы ему напоминали, как трудно соединить – невзирая на заверения Christian Science – неоспоримое существование зла с его всемогуществом или с его благостью. Дьявол оказался бы наилучшим оправдательным документом бога, при этом он взял бы на себя ту же сберегающую психическую энергию роль, что и евреи в мире арийских идеалов. Но даже в этом случае богу можно предъявить счет за существование дьявола, как и за существование зла, им олицетворяемого. Ввиду подобных затруднений желательно, чтобы каждый человек при удобном случае низко поклонился глубоко нравственной природе человека. Это способствует всеобщему расположению к человеку и некоторому снисхождению к нему[25].

Термин «либидо» опять-таки можно применять для обозначения проявлений творческой силы Эроса и для отличения их от энергии влечения к смерти[26]. Следует, однако, признать, что при этом нам становится гораздо сложнее выявлять последнее, разве только как осадок от Эроса там, где он с ним сплавился. В садизме же, в котором он по-своему искривляет эротическую цель, полностью удовлетворяя при всем том сексуальное стремление, нам удается наиболее внятно рассмотреть его суть и отношение к Эросу. Но и там, где он появляется без сексуальной цели, а тем более – в виде слепой всесокрушающей ярости, нельзя не заметить, что его удовлетворение скреплено с чрезвычайно мощным нарциссическим наслаждением, так как позволяет Я осуществить свою давнюю мечту о всемогуществе. Умеренное и укрощенное, как бы застопоренное, направленное на объект деструктивное влечение призвано обеспечить Я удовлетворение его насущных потребностей и власть над природой. В связи с тем, что признание этого влечения основано по существу на теоретических аргументах, следует добавить, что оно не вполне защищено и от теоретических возражений. Но так это выглядит лишь сегодня при современном состоянии наших взглядов; будущие исследования и размышления, определенно, внесут окончательную ясность.

Соответственно, в дальнейшем изложении я буду придерживаться той точки зрения, что склонность к агрессии является первичным самостоятельным задатком человеческого влечения, а поэтому еще раз повторю: культура обрела в нем свое наиболее мощное препятствие. В ходе этого исследования меня увлекло представление о культуре как об особом процессе, протекающем сквозь историю человечества, и мы всё еще пребываем под обаянием этой идеи. Добавим только: это – процесс, обслуживающий Эрос, стремящийся объединить сначала обособленных индивидов, позднее – семьи, потом племена, народы, нации в одно большое сообщество – в человечество. Мы не знаем, почему так должно происходить, но в любом случае – это дело Эроса. Эти образовавшиеся человеческие массы должны быть связаны воедино либидозно; одни лишь необходимость и преимущество совместного труда не удержат их вместе. Впрочем, этой программе культуры противостоит природное агрессивное влечение людей, враждебность одного по отношению ко всем и всех к одному. Это влечение является отпрыском и представителем влечения к смерти, обнаруженного нами рядом с Эросом, вместе с которым оно и делит власть над миром. А в таком случае, как мне представляется, смысл культурного развития проясняется. Оно должно продемонстрировать нам борьбу между Эросом и Смертью, влечением к Жизни и деструктивным влечением, как она протекает внутри рода человеческого. Эта борьба составляет существенное содержание жизни вообще, а поэтому развитие культуры можно, коротко говоря, назвать борьбой рода человеческого за выживание[27]. И эту схватку гигантов наши «нянюшки» хотят представить совсем мирной колыбельной песенкой «Баюшки-баю на небесах»!

VII

Почему же у наших родичей-животных не видно такой борьбы в их культуре? Увы и ах, мы этого просто не знаем. Весьма вероятно, что некоторые из них – пчелы, муравьи, термиты – боролись сотни тысяч лет, пока не нашли те формы организации звериных сообществ, то распределение функций, те ограничения особей, которыми мы до сего дня у них восхищаемся. Для нашего нынешнего состояния характерно то, что утверждают наши чувства: ни в одном из этих государств насекомых и ни в одной из отводимой там отдельным особям роли мы бы не сочли себя счастливыми. У других видов животных дело, видимо, дошло до временного равновесия между воздействием внешнего мира и влиянием борющихся внутри видов инстинктов, приводя тем самым развитие к застою. У первобытного же человека новый рывок либидо мог спровоцировать очередное восстание деструктивного влечения. Тут возникает еще много вопросов, на которые пока нет ответов.

Больше нас касается другой вопрос: какие средства использует культура для сдерживания противостоящей ей агрессии, для ее обезвреживания или (при возможности) ее нейтрализации? С некоторыми из подобных методов мы уже познакомились, но, похоже, не самыми важными. Изучать их мы можем по истории индивида. Что он проделывает, чтобы обезвредить свое агрессивное желание? Нечто весьма примечательное, о чем мы бы и не догадались и что вместе с тем доступно для понимания. Агрессия интроецируется, «овнутряется», то есть, собственно говоря, возвращается туда, откуда вышла, и, стало быть, обращается против собственного Я. В таком случае она усваивается частью Я, которая в качестве Сверх-Я противостоит остальному Я и теперь в виде «совести» осуществляет в отношении него такую же готовность к суровой агрессии, которую Я с охотой удовлетворило бы в отношении других посторонних индивидов. Напряженные отношения между грозным Сверх-Я и подчиненным ему Я мы называем чувством вины, оно выражается в потребности претерпеть наказание. Следовательно, культура побеждает опасную агрессивную склонность индивида, ослабляет, лишая ее оружия и путем наблюдения за нею со стороны инстанции, расположенной внутри этого индивида и подобной оккупационной власти в захваченном городе.

О возникновении чувства вины психоаналитик мыслит иначе, чем обычный психолог, но и ему нелегко с этим разобраться. Сначала, когда задается вопрос, откуда к индивиду приходит чувство вины, получают ответ, на который не возразишь: человек чувствует себя виноватым (верующие говорят «грешным»), когда совершает что-то признаваемое «злом», и тут замечают, насколько малосодержателен этот ответ. Скорее всего, после некоторого колебания присовокупят: да и тот, кто это зло не совершал, а лишь намеревался его совершить (в чем признается лишь себе), может считать себя виноватым, а в таком случае встает еще один вопрос: почему в данном случае намерение приравнивается к совершению задуманного? Оба случая предполагают, однако, что зло заведомо признавали неприемлемым и исключали его совершение. Как же люди приходят к такому решению? Изначальную, так сказать, природную способность различать добро и зло следует отвергнуть. Ведь зачастую зло вовсе не является вредным или опасным для Я, скорее чем-то желанным ему, доставляющим радость. Стало быть, в этом сказывается какое-то чужое влияние; оно-то и определяет, что дóлжно называть добром и злом. А так как внутреннее чувство человека не вывело бы его на путь к подобному решению, то у него должен быть мотив подчиняться этому стороннему влиянию. Его можно без труда обнаружить в беспомощном или в зависимом от других людей состоянии человека, лучше всего его можно охарактеризовать как страх утратить любовь. Если он теряет любовь другого человека, от которого зависит, то утрачивает и защиту от многих опасностей, и прежде всего подвергается риску, что этот превосходящий его могуществом человек выкажет свое превосходство над ним с помощью наказания. Таким образом, первоначально зло – это то, за совершение чего возникает угроза утратить любовь, и из страха перед этим нужно таких деяний избегать. При этом становится не очень важным, было ли зло совершено или его только собираются совершить; в обоих случаях прежде всего возникает опасность определения этого силой, обладающей властью, а она и в том, и в другом случае поведет себя одинаково.

Такое состояние называется «нечистой совестью». Но оно, собственно говоря, не заслуживает такого наименования, так как на этой ступени чувство вины явно представляет собой всего лишь страх перед утратой любви, то есть «социоподобный страх». У маленького ребенка он никогда и не может быть чем-то иным, но даже у многих взрослых мало что меняется, разве только место отца или обоих родителей занимает более обширное человеческое сообщество. Поэтому они постоянно позволяют себе творить зло, сулящее им удовольствие, если только уверены, что располагающая властью инстанция ничего об этом не узнает или не сможет причинить им вред, их страх касается только возможности разоблачения[28]. С таким положением дел приходится считаться, естественно, в общем-то, и обществу наших дней.

Крупная перемена наступает лишь тогда, когда авторитетная инстанция перемещается внутрь психики путем учреждения Сверх-Я. Тем самым проявления совести поднимаются на новую ступень. По сути, только теперь следовало бы говорить о совести и о чувстве вины[29]. Тут утрачивается страх перед разоблачением, а уж тем более перед различением совершенного и задуманного зла, поскольку от Сверх-Я ничего нельзя скрыть, даже ни одной мысли. Правда, пропала и реальная значимость ситуации, но и у новой власти – Сверх-Я, – по нашему убеждению, отсутствует мотив третировать тесно с ним связанное Я. Однако влияние генезиса, сохраняющего право ушедшего и преодоленного на жизнь, проявляется в том, что, по сути, ситуация остается в том виде, в каком была вначале. Сверх-Я терзает греховное Я такими же ощущениями страха и поджидает подходящих случаев подвергнуть его наказанию силами внешнего мира.

На этой второй ступени развития совесть обнаруживает особенность, неизвестную первой ступени и уже заметно труднее объяснимую. А именно, она ведет себя тем суровее и недоверчивее, чем человек добродетельнее, так что в конце концов именно люди, наиболее продвинувшиеся в святости, винят себя за самые гнусные прегрешения. При этом добродетель теряет часть заслуженного ею вознаграждения, уступчивое и сдерживающее себя Я не пользуется доверием своего ментора и тщетно, как кажется, старается его заслужить. Но тут некоторые люди готовы возразить: все это – умело приукрашивающие ситуацию сложности. Более строгая и бдительная совесть как раз и есть отличительное свойство нравственного человека, а когда святые выдают себя за грешников, то делают это не без оснований, а имея в виду искушение удовлетворять влечения, которым они сильнее всего подвержены, поскольку из-за постоянного воздержания искушение, как известно, только растет, тогда как в случае нерегулярного удовлетворения по меньшей мере временно ослабевает. Еще один факт из очень богатой проблемами области этики заключается в том, что несчастья, то есть неудачи из-за внешних причин, весьма значительно укрепляют власть совести в пределах Сверх-Я. Пока у человека все идет хорошо, у него и совесть действует снисходительно и спускает Я многое; когда же его постигает несчастье, человек углубляется в себя, осознает свою греховность, усиливает требования своей совести, обрекает себя на воздержание и мучает себя покаянием[30]. Так вели и продолжают вести себя целые народы. Впрочем, это удобно объяснить действием первичной инфантильной ступени совести, которая после интроекции в Сверх-Я не исчезает, а продолжает существовать рядом с ним и позади него. Судьба рассматривается как замена родительской инстанции. Когда происходит несчастье, это означает, что человек больше не пользуется любовью этой высшей власти, а из-за угрозы потерять эту любовь он снова склоняется перед представителем родителей в Сверх-Я, которым был склонен пренебрегать в счастливые времена. Это становится особенно ясным, когда в соответствии со строго религиозным духом в судьбе видят всего лишь выражение божественной воли. Народ Израиля считал себя избранным дитем божьим, а когда величественный отец обрушивал на этот свой народ несчастье за несчастьем, народ не разочаровывался, скажем, в их отношениях и не начинал сомневаться в могуществе и справедливости божьем, а производил пророков, упрекавших его в грехах. На основе сознания своей виновности он создал чрезмерно строгие предписания своей религии, обслуживаемой по наследству кастой священнослужителей. Примечательно, насколько иначе ведет себя дикарь! Если с ним случилось несчастье, он винит в этом не себя, а фетиш, явно не выполнивший своих обязанностей, и избивает его, вместо того чтобы наказать самого себя.

Итак, нам известны два источника чувства вины – из страха перед властью авторитета, а позднее – из страха перед Сверх-Я. Первый понуждает отказаться от удовлетворения влечений, другой же побуждает, поскольку от Сверх-Я не удается скрыть продолжающие существовать запретные желания, еще и к потребности в наказании. Мы узнали также, как следует понимать суровость Сверх-Я, иначе говоря, требования совести. Они просто продолжают дальше суровость внешней власти, которая ею сменяется или частично заменяется. Теперь мы видим, как соотносится отказ от влечений с сознанием вины. Ведь первоначально подобный отказ был результатом страха перед внешней властью; человек отказывается от удовлетворения влечений, чтобы не потерять ее любовь. Если такой отказ состоялся, то с ней, как говорится, квиты. Это позволяет сэкономить энергию на чувство вины. Иначе обстоит дело в случае боязни Сверх-Я. Тут отказ от влечения не очень-то помогает, ведь желание сохраняется и скрыто быть не может. Поэтому, несмотря на состоявшийся отказ от влечения, формируется чувство вины, и в этом заключается значительный психоэкономический изъян установления Сверх-Я или, другими словами, возникновения совести. Отныне отказ от удовлетворения влечений не оказывает раскрепощающего до конца воздействия, добродетельное воздержание более не вознаграждается гарантией любви, место угрожающего несчастья извне в виде наказания со стороны внешней силы или утраты любви занимает длительное внутреннее несчастье – доставляющее мучения чувство вины.

Все эти обстоятельства так запутаны и в то же время так важны, что я хотел бы, невзирая на риск повториться, затронуть их еще с одной стороны. Последовательность во времени выглядела бы так: вначале имеет место отказ от влечений из страха перед агрессией со стороны внешней власти (именно к этому сводится страх утраты любви, которая защищала от нее), затем устанавливается уважаемая внутренняя власть и имеет место отказ от влечений в результате страха перед ней, иначе говоря, из страха перед совестью. Во втором случае злые дела и злые намерения становятся равноценными, а затем возникает чувство вины и потребность в наказании. Агрессия совести консервирует агрессию власти. До сих пор все, пожалуй, было ясно, но где же остается место для подкрепляющего совесть влияния несчастья (налагаемых извне ограничений), для исключительной суровости совести у лучших и самых послушных людей? Мы уже объяснили обе особенности совести, но, вполне вероятно, все еще сохраняется впечатление, что это объяснение не добралось до самой сути и остаток по-прежнему не объяснен. И тут наконец в дело вступает идея, безоговорочно присущая психоанализу и чуждая обычному мышлению людей. Она того же свойства, что позволяет понять, почему предмет нашего исследования должен казаться нам таким сумбурным и непрозрачным. Знаете ли, она гласит: поначалу причина отказа от влечения – именно совесть (точнее говоря, страх, позднее ставший совестью), но со временем это положение меняется. Любой отказ от удовлетворения влечений становится теперь источником активизации совести, каждый новый отказ повышает ее суровость и нетерпимость, а если мы сумели бы лучше согласовать это с известной нам историей развития совести, у нас появилось бы искушение признать себя сторонниками парадоксального утверждения: совесть – результат отказа от влечения, что в свою очередь требует дальнейших отказов.

Собственно говоря, противоречие этого утверждения с описанным генезисом совести не так уж велико, к тому же мы видим, как сократить между ними дистанцию. Чтобы упростить описание, выберем пример агрессивного влечения и предположим, что в подобных ситуациях речь всегда идет об отказе от агрессии. Естественно, это только временное допущение. В таком случае влияние отказа от влечения на совесть происходит следующим образом: любая часть агрессии, от удовлетворения которой мы отказываемся, перехватывается Сверх-Я, повышая его агрессивность (по отношению к Я). С этим совершенно не согласуется то, что первичная агрессивность совести – это продолжение суровости внешней власти, то есть не имеет ничего общего с отказом от удовлетворения влечений. Это разногласие, однако, мы сведем к нулю, если в отношении этого первого наделения Сверх-Я агрессией допустим иное происхождение. Против власти, препятствующей ребенку удовлетворить его первые, но наиболее важные побуждения, у него развивается повышенный уровень агрессивной наклонности, каков бы ни был характер влечения, от которого требуют отказаться. Ребенку поневоле приходится отказаться и от агрессии в отместку за это. Он помогает себе выйти из этой сложной психологической ситуации посредством использования известных механизмов, интроецируя с помощью идентификации эту неприступную власть, которая теперь становится Сверх-Я и владеет всей агрессивностью, которую ребенок охотно направил бы против нее. Его Я вынуждено довольствоваться ролью униженной таким путем власти – власти отца. Перед нами «перевертыш» довольно частой ситуации. «Если бы я был отцом, а ты – ребенком, я бы стал с тобой плохо обращаться». Отношения между Сверх-Я и Я представляют собой искаженный желанием возврат к реальным отношениям между еще безраздельным Я и внешним объектом. Это тоже типичный случай. Однако имеет место и существенное различие: исходная суровость Сверх-Я совсем не та или не совсем та, какую Я испытывает от объекта или предполагает в нем, – это собственная агрессия по отношению к нему. Если это подтверждается, то и в самом деле правомерно утверждать, что сначала совесть возникла в результате подавления некоей агрессии, а в дальнейшем она укрепляется благодаря аналогичным очередным действиям.

Какая же из этих двух точек зрения правильная? Ранняя, казавшаяся нам с позиции генетического подхода бесспорной, или поздняя, завершившая теорию более адекватным образом? Очевидно, в соответствии с данными прямого наблюдения обоснованы обе позиции; они не противоречат друг другу, а в одном пункте даже совпадают, так как стремление ребенка отомстить определяется уровнем жестокости наказания, какого он ожидает от отца. Правда, опыт учит нас, что суровость Сверх-Я, которое формируется у ребенка, отнюдь не воспроизводит строгость обращения, пережитого им самим[31]. Она выглядит независимой от него: при очень мягком воспитании ребенок может приобрести очень суровую совесть. Однако было бы все же неправильным стремиться преувеличить эту независимость. Нетрудно убедиться, что строгость воспитания все же оказывает сильное влияние на формирование Сверх-Я ребенка. Суть дела заключается в том, что при его образовании и возникновении совести взаимодействуют привнесенные конституцией факторы и влияние со стороны реального окружения. И в этом нет ничего странного – именно таковы этиологические предпосылки всех процессов подобного рода[32].

Можно также сказать следующее: когда при первых отказах в удовлетворении серьезных желаний ребенок реагирует с повышенной агрессивностью и соответствующей жесткостью Сверх-Я, он следует филогенетическим образцам и выходит за границы оправданных текущей ситуацией реакций, потому что отец первобытной орды был, конечно же, очень грозным и от него можно было ожидать самой крайней меры агрессивности. Различие между двумя представлениями о генезисе совести, соответственно, еще уменьшается при переходе от истории развития индивида к филогенезу. Но вместе с тем обнаруживается новое важное различие этих двух процессов. Мы не в состоянии выйти за пределы предположения, что чувство вины рождается у человечества из комплекса Эдипа и было приобретено после убийства отца сговорившимися между собой братьями. В таком случае агрессия была не подавленной, а реализованной – та самая агрессивность, подавление которой у ребенка станет источником чувства вины. Тут я не удивлюсь, если какой-то читатель в раздражении воскликнет: «Значит, совершенно без разницы, убьет кто-нибудь своего отца или нет, чувство вины возникнет в любом случае!» Тогда можно позволить себе некоторые сомнения: либо ложно то, что чувство вины проистекает из подавленных агрессивных намерений, либо вся история с отцеубийством – своего рода художественный вымысел и дети древнейших людей не чаще убивали отцов, чем это обычно происходит у нынешних. Впрочем, даже если это не литературная фантазия, а правдоподобная история, перед нами окажется случай, когда произошло то, чего всем миром ожидали, а именно, люди стали чувствовать себя виноватыми, поскольку сделали нечто такое, чему не могло быть оправдания, а за подобный случай, который происходит чуть ли не каждый день, психоанализ задолжал нам объяснение.

Это правда, и приходится наверстывать упущенное. Да в этом и нет особой тайны. Если у кого-то появилось чувство вины после или по причине совершения чего-то недозволенного, подобное чувство следует назвать раскаянием. Оно соотносится только с каким-то поступком и, разумеется, предполагает, что совесть, готовность чувствовать себя виноватым уже существовала до него. Так понятое раскаяние вовсе не поможет выяснить, как возникли совесть и чувство вины. Ход этих обыденных событий, как правило, следующий: движущая человеком потребность достигает такой силы, что позволяет осуществить ее удовлетворение вопреки ограниченной мощи совести, а вместе с естественным ослаблением потребности в результате ее удовлетворения восстанавливается прежний баланс сил. Следовательно, психоанализ поступает правильно, исключая из данного обсуждения случай возникновения чувства вины из раскаяния, как бы часто он ни происходил и как бы велико ни было его практическое значение.

Если же человеческое чувство вины восходит к убийству праотца, то оно все же является примером «раскаяния», а в таком случае не должна ли предпосылка совести и чувства вины существовать до деяния? Откуда тогда появилось раскаяние? Наверное, этот случай призван прояснить чувство вины, положить конец нашим затруднениям. Надеюсь, он это нам обеспечит. Подобное раскаяние – результат исконной амбивалентности чувств по отношению к отцу: сыновья, ненавидя родителя, вместе с тем любили его. После того как ненависть была удовлетворена с помощью агрессии, в раскаянии за совершенное деяние проявилась любовь, которая благодаря идентификации с отцом воздвигла Сверх-Я и передала последнему могущество отца как бы для осуществления наказания за совершенный против него акт агрессии, установила ограничения, которые должны были предотвратить повторное преступление. А так как агрессивная склонность против отца воспроизводилась в последующих поколениях, она продолжала существовать и раз за разом усиливаться после каждого подавления агрессии и перенесения ее в Сверх-Я. Теперь, как я полагаю, мы наконец совершенно ясно поняли оба вида случаев: и соучастие любви в возникновении совести, и прямо-таки роковую неизбежность чувства вины. В самом деле вопрос, убивали отца или от этого отказались, не играет решающей роли: в обоих случаях необходимо найти виновного, ибо чувство вины представляет собой выражение конфликта амбивалентности, неизбывной войны между Эросом и деструктивным влечением или влечением к смерти. Этот конфликт разгорается, как только перед человеком встает задача сосуществовать с другими людьми; до тех пор пока такое объединение людей знает только форму семьи, ему приходится проявлять себя в виде Эдипова комплекса, устанавливающего совесть и создающего чувство вины. Когда предпринимаются попытки расширить эту клеточку общества, возникающий конфликт продвигается в формах, зависящих от прошлого, но усиливается, а в результате оказывается связанным с дальнейшим усилением чувства вины. Так как культура подчиняется внутреннему эротическому побуждению, подразумевающему объединение людей в прочно связанную массу, то она в состоянии достигнуть эту цель только путем усиления чувства вины. То, что началось с отца, завершается в массе. Если культура представляет собой неизбежный процесс развития от семьи к человечеству, то с ней в качестве последствия врожденного конфликта амбивалентности, извечной вражды между любовью и продвижением к смерти, неразрывно связано усиление чувства вины, – быть может, до высот, которые индивид находит труднопереносимыми. Вспомним захватывающее до глубины души обвинение великого поэта в адрес «небесных сил»:

Они нас в бытие манят,

Заводят в слабость преступленья

И после муками казнят:

Нет на земле проступка без отмщенья.

(Песня арфиста из «Вильгельма Мейстера» Гёте, перев. Ф. И. Тютчева)

И можно, пожалуй, с облегчением вздохнуть, осознав, что отдельным людям, вообще-то, дано без всяких усилий из хаоса собственных чувств извлекать глубочайшие прозрения, к которым мы, не такие, должны пробивать себе дорогу через мучительную неопределенность и неустанные поиски на ощупь.

VIII

Приближаясь к концу своего пути, автор просит своих читателей извинить его за то, что он не стал для них искусным проводником и не уберег от лишних переживаний или от длиннот и тяжелых окольных дорог. Несомненно, с этой ролью можно было справиться лучше. Попытаюсь улучшить кое-что задним числом.

Прежде всего, предполагаю я, у читателей сложилось впечатление, что рассуждения о чувстве вины заметно выходят за рамки этого сочинения, занимая в нем слишком много места и оттесняя на периферию остальное его содержание, с которым они не всегда тесно связаны. Это может нарушить построение работы, но вполне соответствует намерению представить это чувство важнейшей проблемой культурного развития и доказать, что в результате его усиления прогресс культуры оплачивается умалением счастья[33].

То, что от нынешнего молодого человека утаивается та роль, какую в его жизни будет играть сексуальность, – не единственный упрек, который стоит высказать современному воспитанию. Вдобавок оно повинно еще и в том, что не готовит его к той агрессивности, объектом которой он обречен стать. Выпуская молодежь во взрослую жизнь со столь неверной психологической ориентацией, воспитание как будто снабжает людей, отправляющихся в полярную экспедицию, летней одеждой и картами верхнеитальянских озер. При этом делается очевидным некоторое злоупотребление этическими требованиями. Их суровость не принесла бы большого вреда, если бы воспитание гласило: такими должны стать люди, чтобы быть счастливыми и делать счастливыми других, однако надо считаться с тем, что они не такие. Вместо этого молодежь заставляют верить, будто все остальные выполняют этические предписания, то есть добродетельны. Этим обосновывается то, что и она, молодежь, должна стать такой же. То, что в этом утверждении, конечном результате нашего исследования еще звучит странно, удастся, вероятно, свести к совершенно специфическому, но абсолютно непонятному отношению чувства вины к нашему сознанию. В обычных, считающихся нами нормальными случаях раскаяния это чувство достаточно отчетливо улавливает сознание, мы ведь привыкли говорить вместо «чувство вины» – «сознание вины». На основе изучения неврозов, которому мы обязаны, впрочем, самыми ценными рекомендациями для понимания нормального состояния, намечаются противоречивые возможности. В случае одного из подобных психических переживаний невроза навязчивых состояний чувство вины слишком назойливо навязывается сознанию, оно господствует в картине болезни, да и в жизни больного, почти не дозволяя существовать чему-то другому рядом с собой. Однако в большинстве других случаев и форм невроза это чувство остается неосознанным, нисколько не теряя из-за этого в воздействии. Больные нам не верят, когда мы допускаем наличие у них «бессознательного чувства вины». Ради того, чтобы они нас поняли хотя бы частично, мы рассказываем им о неосознанной потребности в наказании, в виде которой это чувство проявляет себя. Не следует, однако, переоценивать его связь с разного рода неврозами; и при неврозе навязчивости существуют типы больных, которые не воспринимают свое чувство вины или ощущают его как состояние мучительного недовольства собой, а какой-то вид страха испытывают только тогда, когда подобное настроение мешает им совершать определенные действия. Такие обстоятельства мы, возможно, в конце концов когда-нибудь поймем, но пока еще этого не умеем. В данном случае, видимо, вполне уместно заметить, что по своей сути чувство вины является не чем иным, как перемещенным подвидом страха; в своей более поздней фазе оно полностью совпадает со страхом перед Сверх-Я. И у этого страха по его отношению к сознанию обнаруживаются такие же крайние варианты. Самыми разными способами этот страх скрывается за любыми симптомами. При этом он то напористо и полностью завладевает сознанием, то прячется настолько искусно, что нам приходится говорить о бессознательном страхе или (если мы хотим остаться безупречными с точки зрения психологии, ведь страх в первую очередь всего лишь чувство) о возможности страха. А поэтому вполне, видимо, допустимо, что и произведенное культурой сознание вины не признается таковым, а по большей части остается бессознательным или проявляет себя как некое недовольство или неудовлетворенность, для которых подыскивают другие обоснования. Правда, по меньшей мере религии никогда не отрицали роли чувства вины в культуре. Более того, они претендуют (чему в другом месте я не воздал должного[34]) на избавление человечества от этого чувства, которое они называют грехом. Исходя из способа, каким христианство добилось этого избавления, – путем жертвенной смерти одного человека, взявшего тем самым всеобщую вину на себя, – мы как раз и пришли к выводу, каким мог быть первый повод для приобретения этой изначальной виновности, с которой и началась культура[35].

Быть может, это и не особенно важно, но, пожалуй, лишним не будет разъяснить значение некоторых терминов – таких как «Сверх-Я», «совесть», «чувство вины», «потребность в наказании», «раскаяние», которые мы употребляли слишком вольно и, бывало, одни вместо других. Все они относятся к одной и той же ситуации, но обозначают различные ее стороны. Сверх-Я – это психическая инстанция, открытая нами, совесть же – функция, которую мы ему приписываем наряду с другими. Она должна наблюдать за действиями и намерениями Я, оценивать их, осуществлять цензорскую деятельность. Чувство вины, жесткость Сверх-Я – это, стало быть, то же самое, что и суровость совести, это свойственное Я впечатление, что за ним ведется наблюдение, это оценка напряжения между стремлениями человека и требованиями Сверх-Я и лежащий в основе этих отношений в целом страх перед этой критической инстанцией. Потребность в наказании представляет собой проявление влечения Я, ставшего под влиянием садистского Сверх-Я мазохистским, то есть частью имеющегося в нем влечения к деструкции в виде эротической привязанности к Сверх-Я. О совести не приходится говорить, пока не обнаружено наличие Сверх-Я. Что касается сознания вины, нужно добавить, что оно появляется раньше, чем Сверх-Я, а значит, и раньше совести. В таком случае оно является непосредственным выражением страха перед внешним авторитетом, наделенным властью, признанием напряженности между Я и последним прямым отпрыском конфликта между потребностью в любви с его стороны и позывами к удовлетворению влечения, чье торможение производит склонность к агрессии. Наложение друг на друга двух этих слоев чувства вины (из страха перед внешним и внутренним авторитетом, обладающим властью) несколько мешало нам выявить всю совокупность связей совести. Раскаяние представляет собой общее название реакции Я в одном из случаев чувства вины и содержит мало преобразованный материал чувства страха, действующего за их спиной. Оно само по себе является наказанием и может включать в себя потребность в наказании, а значит, и оно может быть старше совести.

Никак не помешает также еще раз привести противоречия, временами сбивавшие нас с толку в ходе нашего исследования. С одной стороны, чувство вины могло быть следствием нереализованной агрессивности, а с другой стороны, и как раз в самом начале своей истории в случае отцеубийства – результатом агрессии осуществленной. Мы нашли, впрочем, выход из этого затруднительного положения. Именно установление внутренней власти – Сверх-Я – принципиально изменило ситуацию. До этого чувство вины совпадало с раскаянием. Мы замечаем при этом, что термин «раскаяние» следует зарезервировать для реакции на реально совершенную агрессию. После этого вследствие всеведения Сверх-Я различие между задуманной и осуществленной агрессией было утрачено. Теперь чувство вины вызывается как реально совершенным насильственным действием, что всему миру известно, так и просто задуманным – что обнаружил психоанализ. Несмотря на изменение психологической ситуации, конфликт амбивалентности двух первовлечений полностью сохраняет свое влияние. Возникает соблазн именно здесь искать решение загадки меняющегося отношения чувства вины к сознанию. Чувство вины, возникающее из раскаяния в дурном поступке, должно быть, всегда осознано; возникшее же из восприятия злостного умысла может оставаться неосознанным. Однако все не так просто; невроз навязчивости находится с этим в явном противоречии. Второе противоречие состояло в том, что чувство вины наделено агрессивной энергией, и, согласно одной точке зрения, Сверх-Я лишь продолжает усилия по наказанию со стороны внешней власти и сохраняет их в психике, тогда как в соответствии с другой, это скорее не нашедшая применения собственная агрессия, направленная против этой сдерживающей власти. Первая концепция лучше подходит, пожалуй, для понимания истории, вторая – теории чувства вины. Более тщательное размышление сделало почти совсем незаметным казавшееся непримиримым противоречие. Впрочем, существенным и общим осталось то, что в обоих случаях речь идет об агрессии, смещенной вовнутрь. И действительно, клинические наблюдения позволяют опять-таки различать два источника приписываемой Сверх-Я агрессивности, из которых в конкретных случаях большее влияние оказывает то один, то другой, но в общем они действуют заодно.

Здесь, на мой взгляд, вполне уместно решительно поддержать точку зрения, ранее предлагавшуюся в качестве предварительной гипотезы. В новейшей психоаналитической литературе предпочтение отдано концепции, согласно которой любой вид отказа от влечений, всякое препятствование их удовлетворению имеет или может иметь следствием упрочение чувства вины[36]. Полагаю, мы значительно облегчим теорию, если отнесем это утверждение только к агрессивным влечениям, и немного найдется факторов, противоречащих такому допущению. Как же в подобном случае удастся с позиций динамики и экономики психики объяснить, почему на месте неосуществленного эротического запроса появляется усилившееся чувство вины? Скорее всего, это возможно только окольным путем: препятствие на пути эротического удовольствия направляет часть агрессивной склонности против личности, мешающей удовлетворению, а сама эта агрессивность, в свою очередь, должна подавляться. Однако в таком случае в чувство вины преобразуется только агрессия, подавленная и оттесненная в Сверх-Я. Уверен, мы сумеем описать многие процессы проще и яснее, если ограничим учение психоанализа об истоках чувства вины агрессивным влечением. Изучение клинического материала не обеспечивает в данном случае однозначного ответа, поскольку, соответственно нашему предположению, оба вида влечений едва ли когда-либо встречались в чистом, обособленном друг от друга виде. Оценка же крайних случаев укажет, скорее всего, на то направление, на которое я и рассчитывал. Из этой более последовательной точки зрения я пытался извлечь хоть какую-то пользу, применив ее к процессу вытеснения. Как нам стало известно, симптомы неврозов – по сути, подменное удовлетворение неосуществленных сексуальных желаний. В ходе аналитической работы, к своему удивлению, мы узнали, что, видимо, любой невроз скрывает некоторую долю бессознательного чувства вины, которое, в свою очередь, упрочивает симптомы посредством их использования для наказания. Тут появляется желание сформулировать теоретическое положение: если сильное побуждение подверглось вытеснению, то его эротическая часть преобразуется в симптомы, а агрессивные компоненты – в чувство вины. И даже если это положение верно лишь приблизительно, оно вполне заслуживает нашего внимания.

У некоторых читателей этого труда могло сложиться впечатление, что они слишком часто слышали формулу о борьбе Эроса с влечением к смерти. Она призвана характеризовать культурный процесс, протекающий внутри человечества, но применима и к развитию отдельного человека, а сверх того призвана раскрыть тайну органической жизни. По этой причине представляется необходимым исследовать отношение всех этих трех процессов друг с другом. В настоящий момент неоднократное обращение к одной и той же формуле оправдано тем соображением, что культурный процесс внутри человечества, как и развитие индивида, – это процесс жизни, а значит, они должны быть причастны к характеристике жизни в целом. С другой стороны, именно из-за этого выделение общих черт ничего не добавляет к их различию, пока не будут установлены особенности данных явлений. Следовательно, до тех пор мы спокойно можем довольствоваться таким утверждением: культурный процесс есть модификация процесса жизни, которую он приобретает под влиянием задачи, поставленной Эросом и поддерживаемой Ананке (реальной нуждой), и задача эта – объединить обособленных индивидов в одно, внутренне либидозно связанное сообщество. Но, внимательно проследив за отношением между культурным продвижением человечества и процессом развития и воспитания отдельного человека, мы без особых колебаний склонимся к тому, что они весьма сходны по природе своей, если это вообще не один и тот же процесс в различных объектах. Разумеется, «культурное продвижение рода человеческого» – абстракция более высокого уровня обобщения, чем «развитие индивида», поэтому его труднее вообразить наглядно, да и при поиске аналогий следует знать меру, но при идентичности целей (в одном случае – включение индивида в некую человеческую массу, в другом – создание однородной массы из многих индивидов) нас не может смутить сходство применяемых для этого средств и происходящих при этом явлений. Об одной из различающих эти два процесса черте мы не вправе не упомянуть из-за ее чрезвычайной важности. Процесс развития отдельного человека упорно придерживается в качестве главной цели программы принципа удовольствия – нахождения пути к достижению счастья; включение в человеческое сообщество или приспособление выглядит как почти неизбежное условие, которое должно быть выполнено на пути к этой цели. Вполне возможно, было бы легче обойтись без этого условия. Другими словами, индивидуальное развитие видится нам продуктом интерференции двух стремлений – стремления к счастью, которое обычно мы называем «эгоистическим», и стремления к объединению с другими людьми в сообщество, именуемое нами «альтруистическим». Оба термина весьма поверхностны. В индивидуальном развитии акцент приходится, как уже было сказано, большей частью на эгоистическое стремление, то есть стремление к счастью, другое стремление, которое следует называть «культурным», довольствуется, как правило, ограничением влечений. Иначе обстоит дело с развитием культуры; здесь цель – создание единства из отдельных людей – является главным делом, а цель сделать людей счастливыми хотя еще и сохраняется, но оттесняется на второй план. Думается даже, что создание большой человеческой общности удалось бы лучше, если бы не приходилось заботиться еще и о счастье индивидов. Стало быть, процессы отдельного человека могут иметь весьма специфические черты, которые не встречаются в продвижении культуры человечества. Лишь поскольку этот первый процесс нацелен на включение людей в сообщество, он должен совпадать с последним.

Как планета, помимо вращения вокруг собственной оси, вращается еще и вокруг центрального светила, так и отдельный человек участвует в ходе развития человечества, когда движется по своему собственному жизненному пути. Но нашим близоруким глазам игра небесных сил кажется застывшей в одном и том же извечном порядке; однако в развитии живого мы еще видим, как эти силы борются друг с другом, а результаты конфликта переменчивы. Как у любого индивида два стремления – к индивидуальному счастью и к единению с человечеством – вынуждены друг с другом бороться, так и процессы индивидуального и культурного развития должны враждебно противостоять друг другу и выбивать друг у друга почву из-под ног. Но эта борьба между индивидом и обществом не является производной от непримиримого, возможно, противоречия первичных влечений – Эроса и Смерти, она означает раздрай в хозяйстве либидо, сравнимый с конкуренцией за его распределение между Я и объектами, и допускает в конечном счете их примирение как у индивида, так и, хочется надеяться, в культуре будущего, как бы сильно эта борьба ни отягощала жизнь современного человека.

Аналогия между эволюцией культуры и путем развития индивида может быть расширена еще больше. А именно: правомерно утверждать, что и сообщество формирует Сверх-Я, под влиянием которого происходит развитие культуры. Знатоку человеческой культуры было бы, видимо, заманчиво проследить за этим выравниванием соотношения сил в индивиде. Я же ограничусь выделением лишь некоторых примечательных моментов. Возникновение Сверх-Я той или иной культуры происходит совершенно аналогично рождению Сверх-Я отдельного человека: оно основано на впечатлении, оставленном ее великими лидерами, людьми неодолимой силы духа или такими людьми, у которых одно из человеческих устремлений приобрело самое яркое и чистое, а потому зачастую и одностороннее развитие. Во многих случаях сходство простирается и дальше: довольно часто, хотя и не всегда, эти люди при жизни подвергаются насмешкам, третируются или даже уничтожаются самым жестоким образом, подобно праотцу, возведенному в ранг божества лишь спустя долгое время после его насильственного умерщвления. Самым впечатляющим примером подобного совпадения судеб является как раз личность Иисуса Христа, если он сам не является мифом, призванным оживить смутное воспоминание о том древнейшем убийстве. Очередное сходство заключается в том, что Сверх-Я культуры совершенно так же, как аналогичная инстанция индивида, выдвигает строгие идеальные требования, несоблюдение которых наказывается «угрызениями совести». Что же, тут перед нами особенно примечательный случай: связанные с данной ситуацией психические процессы нам лучше знакомы, более доступны осознанию применительно к массам людей, чем это удается на примере отдельного индивида. В этом последнем случае при возникновении у человека психической напряженности агрессивные действия Сверх-Я особенно остро воспринимаются в форме упреков совести, тогда как сами требования идеала остаются зачастую на заднем плане неосознанными. Если же эти требования достигают уровня осознанного знания, выясняется, что они совпадают с предписаниями Сверх-Я соответствующей культуры. Можно утверждать, что в этом месте оба процесса – культурное развитие множества людей и собственное развитие индивида – сплетаются друг с другом. По этой причине некоторые проявления и свойства Сверх-Я легче постигнуть на примере поведения культурной общности, чем отдельного человека.

Сверх-Я культуры формирует собственные идеалы и вырабатывает своеобразные требования. Среди последних находятся и те, которые затрагивают взаимоотношения людей друг с другом, объединяясь в форме этики. Во все времена этой этике придавали особенно высокую ценность, как если бы именно от нее ожидали самых важных успехов. Да и в самом деле она обращена к той области, которую нетрудно признать наиболее уязвимым местом любой культуры. А стало быть, ее следует воспринимать как попытку терапии, как комплекс усилий с помощью повелений Сверх-Я добиться того, чего не удалось добиться до сих пор с помощью всей прочей деятельности культуры. Мы уже знаем, что в данном случае вопрос заключается в том, как можно устранить самое большое препятствие на пути развития культуры – конституционную склонность людей проявлять агрессию по отношению друг к другу, и именно по этой причине нам, скорее всего, особенно интересна самая новая заповедь Сверх-Я культуры – принцип «возлюби ближнего своего, как самого себя». Исследование неврозов и их терапия приводят нас к выдвижению двух претензий по адресу Сверх-Я индивида: при явной суровости своих заповедей и запретов оно чересчур мало заботится о счастье Я, поскольку недостаточно учитывает противление их соблюдению, силу влечений Оно и трудности, вытекающие из окружающего мира. Поэтому ради терапевтических целей мы очень часто вынуждены враждовать со Сверх-Я и стараемся ослабить его требования. Совершенно такие же возражения мы можем выдвинуть и против этических требований Сверх-Я культуры. Это Сверх-Я тоже недостаточно озадачено фактическим строением психики человека, провозглашает заповедь и не задается вопросом, есть ли у человека возможность ей следовать. Напротив, оно предполагает, что для Я конкретного человека все на него возлагаемое психологически возможно и что ему принадлежит неограниченная власть над своим Оно. Такое мнение – заблуждение: даже у так называемых нормальных людей овладение Оно не может перейти определенные границы. Требуя же от человека большего, у него вызывают протест или невроз либо же делают его несчастным. Заповедь «возлюби ближнего своего, как самого себя» – самая прочная защита от человеческой агрессивности и характерный непсихологический способ действия Сверх-Я культуры. Заповедь неосуществима. Столь грандиозное растранжиривание любви может только понизить ее ценность, а не устранить беду. Культура же пренебрегает всем этим и лишь увещевает: чем труднее соблюдать предписание, тем важнее это делать. Вот только в современной культуре человек, соблюдающий подобное предписание, оказывается в невыгодном положении по сравнению с тем, кто им пренебрегает. Каким должны быть культурные препоны агрессии, если защита от последней может доставить столько же несчастья, как и сама агрессия! Здесь так называемая естественная этика не может ничего предложить, кроме нарциссического удовлетворения, позволяющего считать себя лучше других людей. В этом случае этика, опирающаяся на религию, включает в действие свои посулы лучшей потусторонней жизни. На мой же взгляд, пока добродетели не воздадут должного уже на земле, чисто этические проповеди будут бесполезны. Мне представляется также несомненным, что реальное изменение отношения людей к собственности поможет решить проблему не больше, чем любой этический императив; однако понимание этого социалистами осложнено повторным недопониманием человеческой природы и обесценено для практической реализации.

Подход, который позволит выяснить роль Сверх-Я в явлениях культурного развития, сулит, как мне кажется, и еще кое-какие открытия и разъяснения. Я же спешу завершить работу. Однако мне трудно уклониться еще от одного вопроса. Если продвижение культуры так похоже на развитие отдельного человека и пользуется теми же самыми средствами, не дает ли это нам права на постановку диагноза: не становятся ли некоторые культуры или культурные эпохи, а быть может, и человечество в целом под влиянием устремлений культуры «невротичными»? К психоаналитической классификации этих неврозов можно было бы добавить терапевтические рекомендации, способные претендовать на немалый практический интерес. Я не сказал бы, что такая попытка перенести психоанализ на культурное сообщество была бы бессмысленной или обреченной на бесполезность. Однако действовать следовало бы очень осторожно и не забывать, что речь идет всего-то об аналогии и что не только в отношении людей, но и в случае действий с понятиями их опасно вырывать из сферы, в которой они родились и развивались. К тому же диагностика невротических сообществ наталкивается на одну специфическую трудность. В случае невроза у индивидов ближайшим мерилом служит контраст, посредством которого больной выделяется на фоне своего принимаемого за «нормальное» окружения. Такой задний план отсутствует у пораженной одной болезнью массы – его приходится искать в другом месте. Что же касается терапевтического использования подобного представления, чем бы помог самый точный психоанализ невроза, если никто не обладает властью, достаточной для проведения массовой терапии? Несмотря на все эти осложнения, позволительно надеяться, что в один прекрасный день кто-то предпримет рискованное исследование подобной патологии культурных сообществ.

По самым различным причинам я не хочу давать оценку человеческой культуре; я старался воздержаться от восторженного предубеждения, будто наша культура – самое драгоценное из всего, чем мы владеем или что способны обрести, а ее продвижение неизбежно приведет нас на вершины невообразимого совершенства. По крайней мере, я могу без негодования выслушать критика, который, подразумевая цели культурных устремлений и используемые при этом средства, пришел бы к заключению, что все эти усилия не стоят затраченного труда, а их результатом может стать только состояние, которое отдельный человек сочтет непереносимым. Беспристрастность дается мне довольно легко, поскольку я слишком мало знаю обо всех этих вещах, а твердо убежден лишь в одном: оценочные суждения людей безусловно направляются их желанием счастья, то есть представляют собой попытку поддержать свои иллюзии с помощью аргументов. Я очень хорошо понял бы того, кто, подчеркивая насильственный характер человеческой культуры, заявил бы, например, что склонность к ограничению половой жизни или проведению в жизнь гуманистических идеалов за счет естественного отбора – это направление развития, которое нельзя ни предотвратить, ни устранить и которому лучше всего было бы подчиниться, как если бы оно было естественной необходимостью. Но мне известны и возражения, указывающие, что тенденции, считавшиеся непреодолимыми, очень часто в ходе человеческой истории отодвигались в сторону или заменялись другими. Короче говоря, мне недостает мужества предстать перед согражданами в роли пророка, и я принимаю их упрек, что не умею предоставить им никакого утешения, – а ведь, по сути, оно требуется всем, и самые яростные революционеры взыскуют его не менее страстно, чем самые кроткие верующие.

Думается, что судьбоносный вопрос рода человеческого – это вопрос о том, удастся ли развивающейся культуре – и в какой мере – овладеть влечением к агрессии и самоуничтожению, нарушающим совместную жизнь людей. В этом отношении, вполне возможно, как раз современная эпоха заслуживает особенного интереса. Ныне люди так далеко зашли в овладении силами природы, что с их помощью могут легко уничтожить друг друга вплоть до последнего человека. Они это знают, из этого в значительной степени вытекает их нынешняя тревога, их несчастья, их чувство страха. И теперь следует ожидать, что другая из двух «небесных сил» – вечный Эрос – приложит усилия, дабы утвердить себя в борьбе со столь же бессмертным противником. Но можно ли предвидеть, кто из них победит и каким окажется окончательный итог этого противостояния?

Человек по имени Моисей и монотеизм

I. Моисей-египтянин

Усомниться в национальности человека, признанного величайшим из ее сыновей, – совсем не то дело, за которое берешься охотно или не задумываясь, тем более если и сам к этой национальности принадлежишь. Однако ничей пример не подвигнет меня пренебречь истиной ради пресловутых национальных интересов, а кроме того, от прояснения реальной ситуации следует ожидать некоторого улучшения нашего воззрения в целом.

Человек по имени Моисей, ставший освободителем, законодателем и вероучителем еврейского народа, жил в столь отдаленные времена, что невозможно обойтись без предварительного вопроса: историческая это личность или порождение легенды? Если он существовал реально, то это имело место в XIII, а возможно и в XIV веке до нашего летоисчисления. У нас нет никаких других сведений о нем, кроме полученных из священных книг и письменно изложенных еврейских преданий. Хотя из-за этого не удается достичь окончательного решения вопроса, подавляющее большинство историков высказывается в пользу того, что Моисей действительно существовал, как и связанный с ним Исход из Египта фактически имел место. Есть весомые основания утверждать, что без принятия этой предпосылки стала бы непонятной вся последующая история народа израильского. Правда, сегодняшняя наука вообще гораздо осмотрительнее и бережнее обращается с преданиями, чем в начальную пору критической историографии.

Первое, что нас заинтересовало в личности Моисея, это его имя, звучащее по-древнееврейски как Моше. Правомерно задать вопрос: откуда оно родом и что означает? Как известно, ответ находится уже в книге Исход, гл. II. Там сообщается, что египетская принцесса, спасшая брошенного в Нил мальчонку, дала ему это имя с таким этимологическим пояснением: я ведь извлекла его из воды. Этого объяснения, однако, недостаточно. Библейское толкование имени «Извлеченный из воды» (рассуждает некий автор в «Еврейском словаре»[37]) основано на народной этимологии, не согласующейся даже с активной формой древнееврейского языка (в крайнем случае «Моше» может означать «Извлекатель»). Это сомнение могут усилить два дополнительных довода: во-первых, крайне неразумно приписывать египетской принцессе, что она придумала имя на основе иврита, а во-вторых, вполне возможно, что воды, из которых был извлечен ребенок, вовсе не были водами Нила.

Зато издавна и с самых разных сторон высказывается предположение, что имя Моисей вышло из сокровищницы египетского языка. Чтобы не цитировать кучу авторов, придерживавшихся подобного мнения, приведу в переводе соответствующее место из новой книги Дж. Брестеда[38], автора признанной авторитетной «History of Egypt» (1906): «Примечательно, что его (этого вождя) имя – Мозес – египетское. Простое египетское слово „мозе“ означает „ребенок“ и представляет собой сокращение более полных форм имени; так, например, Амон-мозе, то есть сын „Амона“, или Птах-мозе – „сын Птаха“. В свою очередь, эти имена являются опять же сокращением более пространных полных имен: „Амон (подарил) сына“ или „Птах (подарил) сына“. Вскоре слово „сын“ стало удобной заменой более длинных полных имен, а часть имени „мозе“ стали нередко находить на египетских памятниках. Видимо, отец Моисея дал сыну имя, соединенное с именами Птаха или Амона, а в повседневной жизни имя бога мало-помалу выходило из употребления, пока мальчика не стали называть просто „Мозе“ (Буква „с“ в конце имени Мозес появилась из греческого перевода Ветхого Завета. Она не из древнееврейского языка, в котором имя произносится как „Моше“)». Я воспроизвел цитату дословно и вовсе не готов нести ответственность за ее детали. Я также слегка удивлен тем, что в своем перечне Брестед совсем не упоминает аналогичные заимствования божьих имен, обнаруженные в списке имен египетских фараонов, такие как Ах-мозе, Тот-мозе (Тотмес) или Ра-мозе (Рамзес).

В таком случае следовало ожидать, что кто-нибудь из множества ученых, признавших имя Моисей египетским, сделает вывод или, по крайней мере, допустит возможность, что обладатель египетского имени и сам был египтянином. В нынешние времена мы не колеблясь позволяем себе подобный вывод, хотя сегодня человек носит не одно, а два имени – родовое и личное, пусть и теперь не исключено изменение имен или их приспособление к новым условиям. В таком случае мы нисколько не удивляемся, находя этому подтверждение, когда писатель Шамиссо – француз по происхождению, а Наполеон Бонапарт, наоборот, итальянец, или что Бенджамин Дизраэли и в самом деле итальянский еврей, как можно было предположить по его фамилии. Для архаичных и давних времен такое заключение от имени к национальной принадлежности видится гораздо более надежным, собственно говоря, не вызывающим сомнений. При всем том, насколько мне известно, в случае с Моисеем к такому выводу не пришел ни один историк, даже из тех, кто готов подобно все тому же Брестеду, допустить, что Моисей был хорошо знаком «со всей мудростью египтян»[39].

Что этому препятствовало, точно установить не удается. Вполне возможно, неодолимое почтение к библейской традиции. Вероятно, представление, что человек по имени Моисей мог оказаться не евреем, а кем-то еще, выглядело слишком чудовищным. В любом случае вполне очевидно, что признание его имени египетским не считается решающим для оценки происхождения Моисея и из него не следует больше ничего. Если вопрос о национальности этого великого мужа признавать важным, то для его решения желательно, пожалуй, привлечь дополнительный материал.

Именно этим и занимается мой небольшой трактат. Его претензия на публикацию в журнале «Imago» основана на том, что своим содержанием он вносит вклад в прикладной психоанализ. Полученные таким образом доказательства впечатлят, естественно, только то меньшинство читателей, которое знакомо с психоаналитическим мышлением и способно оценить его выводы. Надеюсь, что им этот труд покажется важным.

В 1909 г. О. Ранк, тогда еще находившийся под моим влиянием, опубликовал по моему настоянию сочинение под названием «Миф о рождении героя»[40]. Оно осмысливает тот факт, что почти все крупные культурные народы издавна проставляли в эпических произведениях и сказаниях своих богатырей, легендарных царей и правителей, основоположников религии, основателей династий, империй и городов, короче говоря, своих национальных героев. «Особенно часто историю рождения и детства этих особ они наделяли фантастическими чертами, чье поразительное сходство и – более того – в отдельных случаях даже детальное совпадение у разных далеких и совершенно независимых друг от друга народов давно известно и привлекало к себе внимание многих исследователей». Если вслед за Ранком сконцентрировать, согласно, скажем, методике Гальтона, «усредненную легенду», включающую в себя существенные черты всех этих историй, получится следующая картина:

«Герой – ребенок очень знатных родителей, чаще всего царский сын. Его появлению на свет предшествуют значительные препоны – например, половое воздержание, либо длительное бесплодие, либо тайные половые сношения родителей, – что вызвано внешними запретами или препятствиями. Во время беременности или даже раньше следует предостерегающее предсказание (в виде сновидения), сулящее в большинстве случаев опасность отцу.

В результате этого новорожденное дитя обрекается, чаще всего по настоянию отца или замещающего его лица, на смерть или на исключение из семьи; как правило, его в каком-то ящичке отдают на волю вод.

Затем его спасают животные или совсем простые люди (пастухи) и вскармливает самка зверей или женщина из простонародья. Повзрослев, он полным превратностей путем вновь обретает своих высокородных родителей и, с одной стороны, мстит отцу, с другой – добивается признания своих прав, достигая величия и славы».

Древнейшим из персонажей истории, с которым связан этот миф о рождении, является Саргон из Аккада, основатель Вавилона (около 2300 г. до н. э.). В данном случае нам было бы небезынтересно привести приписываемое ему самому сообщение:

«Я, Саргон, правитель Аккада. Моя мать была жрицей, своего отца я не знал, а брат отца обитал в горах. В моем городе Ацупирати, расположенном на берегу Евфрата, мать-жрица забеременела мной. Она родила меня втайне, положила в корзину из камыша, обмазанную варом, и опустила меня в поток, не поглотивший младенца. Река принесла меня к Акки-водоносу. Акки-водонос по доброте души своей извлек меня из корзины. Акки-водонос воспитал меня как собственного сына. Акки-водонос своим садовником сделал меня. Пока я служил садовником, Иштар возлюбила меня, я стал царем, и 45 лет царствую я». В начинающемся с Саргона Аккадского ряду нам известны имена Моисея, Кира и Ромула. Ранк, помимо них, упомянул большое число эпических или легендарных героев, повторяющих эту историю детства или полностью, или в легко узнаваемых деталях, – таких как Эдип, Карна, Парис, Телеф, Персей, Геракл, Гильгамеш, Амфион, Зевс и другие.

Истоки и направленность этого мифа стали нам известны благодаря исследованиям Ранка. Мне достаточно привести только короткие выжимки из них. Герой – это тот, кто смело восстал против своего отца и в конечном счете одержал над ним победу. Наш миф прослеживает ту борьбу вплоть до изначальных времен индивида, когда он был рожден и спасен вопреки воле отца и его злому намерению. Помещение ребенка в ящичек – это, несомненно, символическое изображение родов, ящичек – материнское лоно, вода – околоплодные воды. В бесчисленных сновидениях отношения «родители – ребенок» отображены с помощью извлечения из воды или спасения от нее. Когда народная фантазия соединяет обсуждаемый здесь миф с рождением какой-то выдающейся личности, тем самым она собирается признать соответствующую персону героем, возвещая, что по характеру персона вполне соответствует типу героя. Источником же вымысла в целом является так называемый «семейный роман» ребенка, в ходе которого сын реагирует на изменение своих эмоциональных отношений к родителям, прежде всего – к отцу. В первые детские годы ребенком владеет грандиозная переоценка отца. Соответственно, король и королева в сновидениях и в сказке всегда означают только его родителей, тогда как позднее под влиянием соперничества и реального разочарования происходит отдаление от родителей и складывается критическая установка по отношению к отцу. Обе семьи в мифе, знатная и простонародная, – это, соответственно, два отображения его собственной семьи, как она видится ребенку в последующие годы его жизни.

Правомерно утверждать, что в результате этих разъяснений вполне понятными становятся как распространенность, так и однородность мифа о рождении героя. Еще большего интереса заслуживает то, что легенда о рождении и избавлении от Моисея обладает довольно редкой особенностью, а в одном существенном моменте даже противоречит другим.

За отправную точку возьмем две семьи, между которыми в легенде разворачивается судьба ребенка. Мы убеждены, что в рамках психоаналитической интерпретации они совпадают, отделяясь друг от друга только на время. В типичном варианте легенды первая семья, в которой ребенок рождается, – знатная, чаще всего царского рода. Вторая, в которой он подрастает, принадлежит к простому или даже к низшему сословию, что в любом случае соответствует тем отношениям, на которые опирается психоаналитическое толкование. Только в легенде об Эдипе это различие стерто. Ребенка, исторгнутого из царской семьи, привечает другая царственная пара. Думается, вряд ли случайно, что именно в этом примере изначальная идентичность двух семей проглядывает даже в легенде. Тогда как их социальная несовместимость придает мифу – призванному, как мы знаем, подчеркнуть героическую природу великого человека – вторую функцию, особенно важную для исторических деятелей. Этот социальный контраст можно использовать еще и для того, чтобы наделить героя правом на вхождение в аристократию, на его социальное восхождение. Таким образом, чужеземный для мидян завоеватель Кир становится посредством легенды о подкидыше внуком мидийского царя. Что-то подобное происходит и с Ромулом: если и в самом деле существовал такой человек, то это был искатель приключений без рода и племени, выскочка, который благодаря легенде становится потомком и наследником царского рода Альба Лонга.

Совершенно иначе обстоят дела в случае с Моисеем. Здесь первая семья, обычно знатная, занимает довольно скромное положение. Он – ребенок еврейских левитов. Однако вторая семья – из простонародья, в которой в других случаях вырастает герой, – заменена семьей фараона Египта: принцесса воспитывает его как собственного сына. Такое отклонение от типичного случая вызывало недоумение многих ученых. Эд. Мейер предположил – а вслед за ним и другие, – что первоначально легенда звучала иначе: пророческий сон[41] возвестил фараону, что сын его дочери станет угрозой для него и для его царства. По этой причине он приказал бросить дитя после его рождения в Нил. Однако его спасли еврейские простолюдины и вскормили как собственного сына. «По национальным мотивам», как выражается Ранк, легенда была переиначена и приобрела знакомую нам форму.

Однако последующее размышление убеждает, что такой первичной легенды о Моисее, ничем не отличающейся от других сходного вида легенд, по-видимому, никогда не существовало. Ведь она либо египетского, либо еврейского происхождения. Первый вариант практически исключен: у египтян не было мотива возвеличивать Моисея, он не был для них героем. Стало быть, легенду должен был создать еврейский народ, то есть в своей привычной форме она была связана с личностью его вождя. Но не была ли она для этого слишком неподходящей, ибо какую пользу могла принести народу легенда, сделавшая его великого мужа иноземцем?

В той форме, в какой предание о Моисее предстает перед нами сегодня, оно примечательным образом отступает от своих сокровенных планов. Если Моисей не является потомком царей, предание не сможет произвести его в героя; если он останется ребенком евреев, оно ничего не сделало для возможности его возвеличивания. Только одна частичка мифа в целом сохранила свое действие – заверение, что ребенок остался в живых вопреки могучим внешним силам. Эта же специфическая черта повторяется в истории детства Иисуса, в которой царь Ирод берет на себя роль фараона. В таком случае вполне уместно не колеблясь предположить, что какой-то последующий неумелый переписчик текста легенды ощутил побуждение наделить своего героя Моисея чем-то, характерным для классической легенды о подкидыше, что из-за специфических обстоятельств данной ситуации не могло ему подойти.

Нашему исследованию приходится довольствоваться этим неудовлетворительным, да и весьма сомнительным выводом, так ничего и не добавившим к решению вопроса о том, был ли Моисей египтянином. Впрочем, для оценки по достоинству легенды о подкидыше есть еще один – похоже, более надежный – подход.

Вернемся к двум семействам из мифа. Нам известно, что на уровне психоаналитического толкования они идентичны, на мифологическом же – различаются как семьи знатная и простонародная. Однако, когда речь идет о связанном с мифом персонаже историческом, тогда существует и третий уровень – реалистический: одна семья реальна, в ней действительно родилась и сформировалась личность великого мужа, другая – фиктивная, придуманная мифом ради достижения своих целей. Как правило, реальная семья совпадает с простонародной, вымышленная – со знатной. В случае Моисея обстоятельства, похоже, сложились несколько иначе. И тут, пожалуй, ясность вносит новая точка зрения, согласно которой первая семья, из которой ребенок был исторгнут, – это во всех случаях семья придуманная, а более поздняя, которая его приняла и в которой он вырос, – реальная. Если нам достанет смелости принять данное положение за обобщенный вывод, которому подчиняется и легенда о Моисее, сразу станет понятно: Моисей – египтянин, возможно знатный, превращенный преданием в еврея. И таков оказался бы наш окончательный вывод! Передача ребенка на волю вод заняла свое настоящее место, чтобы подладиться к новой тенденции, поэтому приходится переиначить – и не без труда – замысел подобной акции: из принесения жертвы она становится средством спасения. Расхождение легенды о Моисее со всеми другими легендами подобного рода можно, впрочем, объяснить особенностями его биографии. Тогда как обычно герой в ходе своей жизни возносится над своим низким происхождением, героическая деятельность человека по имени Моисей началась с того, что он спустился со своего высокого положения, снизошел до детей Израиля.

Это маленькое исследование мы затеяли в надежде получить с его помощью второй – новый – аргумент в пользу гипотезы, что Моисей был египтянином. Мы уже отмечали, что первый, связанный с его именем аргумент, не возымел решающего действия[42]. Нужно, естественно, быть готовыми к тому, что новому аргументу, основанному на анализе легенды о подкидыше, тоже не слишком повезет. Возражающие, видимо, обратят внимание на то, что обстоятельства формирования и преобразования легенды все же слишком непрозрачны для обоснования вывода вроде нашего, а также на то, что предания об облике героя Моисея с их путаницей, противоречиями, бесспорными признаками вековечных и тенденциозных переработок должны обесценить все усилия предать гласности скрытое за ними зерно исторической истины. Лично я не разделяю эту позицию, но и не в состоянии ее опровергнуть.

Но уж коли нельзя добиться большей достоверности, то зачем я вообще довожу это исследование до сведения общественности? Сожалею, что и в оправдание своего деяния не могу выйти за пределы догадок и предположений. Конечно, если позволить себе отвлечься от только что приведенных возражений и постараться воспринять утверждение, что Моисей был египтянином, всерьез, откроются очень интересные и далеко идущие перспективы. С помощью определенных, не слишком посторонних допущений можно понять мотивы, руководившие Моисеем, когда он совершал свой неординарный поступок, а из-за тесных связей с ними уловить возможную мотивацию многочисленных характерных черт и особенностей законодательства и религии, которые он предложил евреям, и даже побудить к выработке важных представлений о возникновении монотеистических религий в общем и целом. Однако разъяснения подобной важности нельзя основывать только на психологическом правдоподобии. Если же мы принимаем египтянство Моисея за исторически установленный факт, потребуется по меньшей мере вторая точка опоры, чтобы защитить множество всплывающих возможностей от критики в том смысле, что они – порождение фантазии, слишком удалившейся от реальности. Объективного доказательства того, на какое время приходится жизнь Моисея, а значит, и Исход из Египта, было бы для этого почти достаточно. Однако таких данных нет, и поэтому, пожалуй, лучше воздержаться от сообщения любых других выводов из воззрения, что Моисей был египтянином.

II. Если Моисей был египтянином…

В более ранней статье в этом же журнале[43] я попытался новым аргументом подкрепить предположение, что человек по имени Моисей, освободитель и законодатель еврейского народа, был не евреем, а египтянином. То, что его имя родом из сокровищницы египетского языка, подмечено уже давно, хотя и не было по достоинству оценено. Я же добавил, что толкование связанного с Моисеем мифа о подкидыше побуждает к выводу, что он был вроде бы египтянином, которого насущная потребность народа сделала евреем. В конце статьи я заявил, что из гипотезы египетской национальности Моисея вытекают важные и далеко идущие следствия. Однако я не был готов публично поручиться за нее, поскольку она основывалась только на психологическом правдоподобии и не располагала каким-то объективным подтверждением. Чем более значительными становились полученные таким образом воззрения, тем острее воспринималось предостережение не подставлять их без серьезного основания под критические нападки окружающих, подобно медной статуе на глиняных ногах. Никакое сколь угодно соблазнительное правдоподобие не защищено от ошибки. Даже если все части какой-то проблемы выглядят согласованными, подобно деталям игры по их сборке, следует помнить, что правдоподобие не есть истина, а истина не всегда правдоподобна. И наконец, вряд ли кому-то захочется оказаться в рядах схоластов или талмудистов, довольствующихся игрой собственного остроумия и безразличных к тому, насколько далекими от реальности окажутся их утверждения.

Несмотря на эти сомнения, которым сегодня так же трудно противиться, как и тогда, из столкновения моих мотивов последовало решение добавить к тому первому сообщению это продолжение. Однако снова сказано будет не все, даже не самая важная часть целого.

I

Итак, если все же предположить, что Моисей был египтянином, первым выигрышем станет новый, трудноразрешимый вопрос-загадка. Когда какой-то народ или племя[44] готовится совершить грандиозное деяние, не приходится ожидать ничего, кроме того, что один из сограждан или соплеменников возьмет на себя роль вождя или будет избран на эту роль. Сложно, однако, догадаться, чтó должно было подвигнуть знатного египтянина, а возможно, и принца, жреца, важного сановника возглавить толпу пришлых, культурно отсталых чужеземцев и вместе с ними покинуть свою страну. Известное пренебрежительное отношение египтян к чуждым им народностям делает событие крайне маловероятным. Более того, по этой причине даже историки, признававшие имя египетским и приписывавшие его обладателю знание всей мудрости Египта, не собирались допускать напрашивавшуюся возможность, что Моисей был египтянином.

Вскоре к этой первой трудности добавляется вторая. Нам не следует забывать, что Моисей был не только политическим вождем осевших в Египте евреев, но и их законодателем, наставником, он вынудил их пользоваться новой религией, еще и сегодня называемой по его имени Моисеевой. Но не трудно ли одному человеку учредить новую религию? А когда кто-то собирается повлиять на религию другого человека, то не будет ли проще всего обратить его в свою веру? Безусловно, еврейский народ не остался в Египте без какой-то формы религии, а если предлагающий ему новую Моисей был египтянином, то не следует исключать предположение, что эта другая, новая религия была египетской.

Но такой возможности кое-что противостоит, а именно факт крайнего противоречия между отсчитываемой от Моисея иудейской религией и религией египтян. Первая – величественно закаменевший монотеизм: существует только один бог, он единственный, всемогущий, недоступный; невыносим для человеческих глаз его облик, недопустимо создавать его изображения, произносить его имя. В египетской же религии – с трудом обозримое скопление божеств различной значимости и происхождения, несколько персонификаций природных сил, вроде земли, солнца и луны, а порой даже абстракции, подобные Маат (истина, справедливость), либо уроды, как карлик Бэс. Однако большинство из них – местные божества эпохи распада страны на множество отдельных территорий, звероподобные, словно они не прошли еще путь от древних тотемных животных, и плохо отделимые друг от друга, поскольку конкретные боги еще не выполняли специфические функции. Гимны в их честь говорили о каждом из них примерно одно и то же, несомненно, отождествляли их друг с другом способом, безнадежно запутывающим нас. Имена богов комбинировались друг с другом так, что одно становилось всего лишь эпитетом для другого. Скажем, в период расцвета «Нового царства» главного бога города Фивы называли Амон-Ра: в этом составном имени первая часть обозначает овцеголового городского бога, тогда как Ра – имя бога Солнца с головой сокола из города Она. Магические и обрядовые заклинания и амулеты доминировали в служении этим богам, да и в повседневной жизни египтян.

Некоторые из этих различий можно легко вывести из принципиальной противоположности строгого монотеизма и неограниченного политеизма. Другие явно вытекают из различия в духовном уровне, поскольку одна религия совсем недалеко ушла от своих примитивных состояний, другая же вознеслась к высотам утонченной абстракции. Этими двумя факторами можно объяснить воспринимаемое в этой связи впечатление, что противоречие между Моисеевой и египетской религиями, похоже, произвольно и намеренно заострено. Когда, например, одна запрещает строжайшим образом тот вид магии и колдовства, который в то же время самым пышным цветом процветает в другой. Или когда ненасытной склонности египтян (сегодняшние музеи многим обязаны ей) воплощать своих богов в глине, камне и бронзе противостоит категорический запрет хоть как-то изображать любое живое или воображаемое существо. Однако между двумя религиями есть и еще одно противоречие, не затронутое пока предпринятым нами объяснением. Никакой другой народ древности не сделал так много для отрицания смерти, не заботился так педантично о возможности существования в потустороннем мире, а соответственно, бог мертвых Осирис, властелин этого другого мира, был наиболее популярным и непререкаемым из всех египетских богов. Древнееврейская же религия, наоборот, полностью отвергала идею бессмертия, нигде и никогда не упоминала о продолжении существования после смерти. И это особенно примечательно, ведь гораздо позднее полученные сведения продемонстрировали, что вера в потустороннее бытие оказалась очень хорошо сочетаемой с монотеистической религией.

Допущение, что Моисей египтянин, как мы надеялись, проявит себя плодотворным и многое объясняющим в разных аспектах. Однако уже наш первый вывод из него, что новая религия, дарованная им евреям, была его собственной, египетской, рухнул из-за осознания различий и даже противоположности двух религий.

II

Один примечательный, но ставший только недавно известным и достойно оцененным факт из истории египетской религии открывает перед нами еще одну перспективу. Возможно, что дарованная Моисеем еврейскому народу религия была все же его собственной, одной из египетских, а не общеегипетской религией.

Во времена прославленной XVIII династии, при которой Египет впервые стал мировой державой, примерно в 1375 г. до н. э., на трон взошел молодой фараон, звавшийся сначала Аменхотепом IV, однако позднее изменившим имя, и не только свое. Этот властитель решил навязать египтянам новую религию, противоречившую их тысячелетним традициям, всем их устоявшимся жизненным привычкам. Она представляла собой строгий монотеизм, первую попытку, насколько нам известно, подобного рода в мировой истории, а вместе с верой в единого бога неизбежно рождалась и религиозная нетерпимость, бывшая до этого и долго еще остававшаяся после этого чуждой древнейшему миру. Однако правление Аменхотепа продолжалось всего семнадцать лет, совсем скоро после его смерти, последовавшей в 1358 г. до н. э., новая религия была искоренена, а память о фараоне-еретике была объявлена вне закона. Из развалин новой резиденции, построенной и посвященной им новому божеству, а также из надписей на относящихся к ней гробницах в пещерах проистекает то немногое, что мы знаем о нем. Все, что нам удастся узнать об этой замечательной, даже исключительной личности, заслуживает самого глубокого интереса[45].

У всего нового в прошлом должно быть то, что его подготовило и обусловило. Истоки египетского монотеизма удается с некоторой степенью достоверности проследить по времени немного дальше[46]. В жреческой школе храма Солнца в Оне (Гелиополисе) издавна жила тенденция развивать представление об универсальном Боге и подчеркивать этическую сторону его сути. Маат, богиня истины, порядка и справедливости, была дочерью бога Солнца Ра. Уже при Аменхотепе III почитание бога Солнца приобрело новый размах, возможно, в пику ставшему чересчур могучим фиванскому Амону. Из забвения снова было извлечено стародавнее имя бога Солнца Атон или Атум, и в виде этой религии Атона молодой властелин обрел религиозное движение, которое не требовалось даже пробуждать, к нему достаточно было присоединиться.

Примерно в это же время политическая ситуация в Египте начала оказывать устойчивое влияние на египетскую религию. Благодаря военным подвигам великого завоевателя Тетмоса III Египет стал мировой державой, к империи были присоединены на севере – Палестина, Сирия и часть Месопотамии. Египетский империализм отразился на этот раз и в религии в виде ее универсализма и монотеизма. Так как теперь опека фараона охватывала не только Египет, но еще и Нубию с Сирией, то и божеству пришлось утратить свою национальную ограниченность и, подобно фараону, ставшему единственным и неограниченным властелином известного египтянам мира, должен был таким же стать и новый бог египтян. Кроме того, вполне естественно, что с расширением границ государства Египет стал доступнее для иностранного влияния, да и некоторые царские жены[47] были раньше азиатскими принцессами, и не исключено даже, что прямые импульсы к принятию монотеизма исходили из Сирии.

Аменхотеп никогда не отрицал своей приверженности культу Солнца в Оне. В двух гимнах Атону, сохранившихся до наших дней благодаря гробницам в пещерах и, верно, сочиненных им самим, он прославляет Солнце как творца и хранителя всего живого в Египте и за его пределами с пылкостью, повторившейся только много веков спустя в псалмах, посвященных иудейскому богу Яхве. Однако он не удовольствовался этим удивительным предвосхищением научного понимания влияния солнечного излучения, а пошел несколько дальше: он чествовал Солнце не как материальный объект, но как божественное существо, чья энергия обнаруживала себя в его лучах[48].

Мы, однако, окажемся несправедливыми к фараону, если будем видеть в нем только приверженца и покровителя существовавшей до него религии. Его действия были гораздо радикальнее, и он привнес в нее немало нового, благодаря чему учение о вселенском Боге впервые стало монотеизмом, – и прежде всего единственность. В одном из его гимнов об этом говорится прямо: «О ты, единственный бог, рядом с которым нет никого»[49]. И не станем забывать, что для оценки нового учения нам недостает не только знания его позитивного содержания; почти так же важна и его негативная сторона – знание того, что оно отвергает. Кроме того, ошибкой было бы предполагать, что новая религия была создана разом и появилась на свет полностью готовой, подобно рождению Афины из головы Зевса! Напротив, все свидетельствует в пользу того, что во время правления Аменхотепа она шаг за шагом укрепляется, достигает все большей ясности, последовательности, жесткости и нетерпимости. Вероятнее всего, это развитие проходило в условиях непримиримой враждебности со стороны жрецов Амона к реформам фараона. На шестом году правления Аменхотепа ожесточенность возросла настолько, что правитель изменил свое имя, частью которого было запретное теперь имя бога Амона. Вместо Аменхотепа он стал называться Эхнатоном[50]. Впрочем, он вытравил имя ненавистного бога не только из своего имени, но и изо всех надписей, даже из тех, где оно встречалось в имени отца Аменхотепа III. Вскоре после смены имени Эхнатон покинул Фивы, где правил Амон, и ниже по течению Нила воздвиг новую столицу, которую назвал Ахетатон («Величие Атона»). Сегодня ее развалины называют Тель-Эль-Амарна[51].

Преследования со стороны фараона затронули сильнее всего Амона, но не только его. В империи повсеместно закрывали храмы, запрещались богослужения, конфисковывалось храмовое имущество. Более того, рвение фараона зашло так далеко, что он повелел обследовать старые памятники, чтобы уничтожить на них слово «бог» при его употреблении во множественном числе[52]. Не приходится удивляться, что такие меры Эхнатона вызвали фанатичную ненависть у преследуемого жречества, да и у недовольного народа, что открыто проявилось после смерти властелина. Религия Атона не стала популярной и, скорее всего, ограничилась узким кругом ближайших сподвижников Эхнатона. Конец его дела для нас по-прежнему окутан мраком. У нас есть сведения о нескольких недолговечных и довольно призрачных преемниках из его же семейства. Уже зять Тутанхатон был вынужден вернуться в Фивы и заменить в своем имени «Атон» на «Амон». Далее наступила эпоха анархии, пока в 1350 году полководцу Харемхабу не удалось восстановить порядок. Прославленная XVIII династия угасла, одновременно были утрачены ее завоевания в Нубии и в Азии. В это смутное межвременье были восстановлены старые религии Египта, было покончено с религией Атона, была разрушена и разграблена резиденция Эхнатона. Память о нем была объявлена вне закона как память о каком-то преступнике.

Теперь есть определенный смысл в том, чтобы выделить некоторые моменты, которые отвергла религия Атона. Прежде всего из ее содержания было исключено все мистическое, связанное с магией и колдовством[53].

Далее, бога Солнца больше не изображали, как в былые времена, в виде небольшой пирамиды или сокола, а посредством круглого диска (почти на языке прозы) с исходящими из него лучами, которые заканчивались человеческими руками. Несмотря на изобилие всякого рода художественных произведений периода Эль-Амарны, никаких других изображений бога Солнца – персонифицированного образа Атона найдено не было, и можно уверенно заявить: и не будет найдено[54].

Наконец, полным молчанием был окружен бог мертвых Осирис и его царство мертвецов. Ни гимны, ни надгробные надписи не сообщают ничего о том, что было, пожалуй, дороже всего сердцу египтян. Контраст с народной религией вряд ли удастся продемонстрировать яснее и нагляднее[55].

III

Теперь мы хотели бы сделать рискованный вывод: если Моисей был египтянином и передал евреям свою собственную религию, то это была религия Эхнатона, религия с культом бога Атона.

Чуть раньше мы сравнивали иудейскую религию с религией египетского народа и обнаружили их противоположность. Теперь мы должны сравнить первую с религией Атона, надеясь продемонстрировать изначальную идентичность обеих. Понимаем, что перед нами нелегкая задача. Из-за мстительности жрецов Амона мы, похоже, слишком мало знаем о религии Атона. Моисеева религия известна нам только в окончательном виде, примерно как она была учреждена иудейским жречеством спустя 800 лет после Исхода. Если бы мы сумели, несмотря на это неблагополучное положение с материалом, обнаружить отдельные признаки, подтверждающие наши предположения, то мы имели бы право высоко их оценить.

Казалось бы, для доказательства нашего тезиса, что Моисеева религия – это не что иное, как религия Атона, существует короткий путь, а именно посредством провозглашения ее кредо. Но, боюсь, нам скажут, что такой путь непригоден. Как известно, иудейский символ веры гласит: «Schema Jisroel, Adonai Elochenu, Adonai Echod». Если только имя египетского Атона (или Атума) созвучно древнееврейскому слову Адонаи и имени сирийского бога Адонис не случайно, а из-за древнейшего звукового и смыслового сходства, то приведенное древнееврейское высказывание можно было бы перевести так: «Слушай, Израиль, наш Бог Атон (Адонаи) – единственный Бог». К сожалению, я совершенно не готов к решению этого вопроса, да и в литературе сумел найти совсем немного[56], но, вероятно, это и вправду совсем нелегко сделать. Впрочем, к проблеме имени бога нам еще придется вернуться.

Сходства, как и различия, двух религий легко выяснить без приведения множества разъяснений. Обе они являются формами последовательного монотеизма, и с самого начала возникает склонность сводить общее в них к этой основной характеристике. В ряде отношений еврейский монотеизм ведет себя жестче египетского – например, запрещает любые наглядные изображения. Наиболее существенное различие – исключая имя бога – проявляется в том, что еврейская религия полностью отказывается от почитания Солнца, к чему все еще склонна египетская. При сравнении с народной египетской религией у нас сложилось впечатление, что, помимо принципиального противостояния, в их отношениях присутствует фактор преднамеренного сопротивления различению двух религий. Это впечатление выглядит оправданным, если при сравнении мы заменим иудаизм религией Атона, которую, как нам известно, Эхнатон разрабатывал как заведомо враждебную народной религии. Мы вправе удивляться тому, что еврейская религия ничего не желает знать ни о потустороннем мире, ни о жизни после смерти, поскольку подобная доктрина вполне совместима с самым последовательным монотеизмом. Удивление пропадает, когда от иудейской религии мы возвращаемся к религии Атона и высказываем предположение, что это неприятие потустороннего возникло из-за того, что Эхнатону оно было необходимо для победы над народной религией, в которой бог мертвых Осирис играл, пожалуй, более важную роль, чем какой-либо бог Верхнего мира. Сходство еврейской религии с религией Атона в этом важном пункте – первый серьезный аргумент в пользу нашего утверждения. Дальше мы убедимся, что не единственный.

Моисей дал евреям не только новую религию; можно столь же определенно утверждать, что он ввел у них и обряд обрезания. Этот факт имеет решающее значение для решения нашей проблемы, и вряд ли ему до сих пор воздали должное. Правда, библейское повествование неоднократно возражает против этого. С одной стороны, оно относит установление обряда ко временам праотцев в качестве знака союза между богом и Авраамом. С другой стороны, в особенно темном месте оно сообщает, что бог разгневался на Моисея, поскольку тот пренебрег этим освященным обычаем, и собирался за это его умертвить и что супруга Моисея, мадианитянка, спасла оказавшегося в опасности мужа от гнева божьего с помощью спешной операции. Но это – искажение фактов, которое не должно вводить нас в заблуждение; позднее мы разберемся в его мотивах. Тем не менее на вопрос, откуда пришла к евреям идея обрезания, существует только один ответ: из Египта. Геродот, «отец истории», сообщает, что долгое время обряд обрезания в Египте был тайным, его наличие подтверждают обследование мумий и рисунки на стенах гробниц. Насколько мы знаем, ни один другой народ Восточного Средиземноморья не практиковал его. О семитах, вавилонянах и шумерах можно уверенно утверждать, что они не подверглись обрезанию. Касательно жителей Ханаана об этом свидетельствует Священное Писание, в данном обстоятельстве скрыта конечная причина происшествия с дочерью Иакова и принцем Сихемом[57]. Возможность, что осевшие в Египте евреи усвоили обычай обрезания каким-то иным путем, нежели связанным с учреждением Моисеем религии, мы вправе отклонить как совершенно бездоказательную. Теперь же мы устанавливаем, что обрезание стало практиковаться в Египте как общераспространенный народный обычай. А если хоть на момент принять известное мнение, что Моисей был евреем, собиравшимся освободить соплеменников из египетской неволи, да еще и собирался вывести их за пределы страны к обретению самостоятельного и вполне осознанного национального существования (как и произошло на самом деле), то какой смысл могло иметь одновременное навязывание им тягостного обычая, делавшего их в некотором роде египтянами и призванного постоянно напоминать им о Египте, тогда как стремление Моисея было, видимо, направлено совсем в противоположную сторону – на отрыв своего народа от страны, где народ этот был в рабстве, и на преодоление его тоски по «котлам с мясом в земле египетской»? Конечно, мы его не принимаем, ведь факт, из которого мы исходим, и предположение, которое мы к нему добавили, настолько связаны друг с другом, что мы смело приходим к выводу: если Моисей наделил евреев не только новой религией, но и предписал обрезание, то он был не евреем, а египтянином, и тогда религия Моисея была, вероятнее всего, египетской, а из-за своего антагонизма с народной верой представляла собой как раз религию Атона, с которой более поздняя еврейская религия совпадает в ряде заслуживающих интереса пунктах.

Мы уже заметили, что наша гипотеза, будто Моисей – не еврей, а египтянин, рождает новую загадку. Способ действия, кажущийся легко понятным у еврея, совершенно непредставим у египтянина. Если же мы перемещаем Моисея во времена Эхнатона и связываем его с этим фараоном, то загадка испаряется и открывается возможность существования мотивов, отвечающих на все наши вопросы. Давайте исходить из предпосылки, что Моисей был знатной и высокопоставленной особой, возможно, и в самом деле членом правящего дома, как утверждает легенда. Будучи честолюбивым и деятельным человеком, он, наверняка осознавая свои огромные способности, вероятно, мечтал даже когда-нибудь встать во главе народа или управлять царством. Весьма близкий к фараону, он был убежденным приверженцем новой религии, основные идеи которой стали его собственными. Со смертью фараона и наступлением реакции он увидел, что все его надежды и замыслы рухнули. И хотя он не собирался отрекаться от дорогих ему убеждений, Египет уже не мог ничего предложить ему, и фактически он лишился родины. В этой трудной ситуации Моисей нашел оригинальный выход. Мечтатель Эхнатон был очень далек от своего народа и позволил развалиться своей мировой державе. Деятельной же натуре Моисея соответствовал иной план: основать новое государство, найти новый народ, которому он был намерен даровать отвергнутую Египтом религию. Как выяснилось, это была героическая попытка поспорить с судьбой, двумя путями вознаградить себя за утраты, понесенные им в связи с крахом Эхнатона. В то время он был, возможно, наместником той приграничной провинции (Газа), где (видимо, еще во времена гиксосов) осели некоторые семитские племена. Они-то и должны были стать его новым народом. Решение всемирно-исторического масштаба[58]. С ними он достиг согласия, возглавил их, «силой своих рук» обеспечил их переселение. В полном противоречии с библейской традицией приходится признать, что этот Исход протекал мирно и без всякого преследования. Это сделал возможным авторитет Моисея, а какой-то центральной власти, способной ему воспрепятствовать, в тот момент просто не существовало. Как следует из нашей умозрительной конструкции, Исход из Египта пришелся на период между 1358 и 1350 гг. до н. э., то есть после смерти Эхнатона и перед установлением власти Харемхаба[59]. Целью переселения могла стать только страна Ханаан. После краха египетского государства туда устремились орды воинственных арамейцев, захватчиков и грабителей, указав тем самым место, где умелый народ сможет найти себе новые землевладения. Об этих воителях нам стало известно из писем, найденных в 1887 году в разрушенном городе Амарна. Там их называли хабиры (Habiri), и это название было перенесено – неизвестно как – на пришедших позднее еврейских захватчиков – хебреев [Hebräer – евреи], о которых в письмах из Амарны не могло быть и речи. К югу от Палестины, в Ханаане, жили также племена, бывшие ближайшими родственниками вышедших теперь из Египта евреев.

Выявленные нами мотивы Исхода евреев в целом объясняют нам и введение обрезания. Известно, как по-разному относятся люди (народы и отдельные индивиды) к этому древнему, теперь уже едва ли разумному обычаю. Тем, кто его не применяет, он кажется чрезвычайно странным; одни побаиваются его, другие же, приветствующие обрезание, гордятся им. Благодаря ему они чувствуют себя возвеличенными, как бы облагороженными и презрительно, свысока взирают на других людей, считая их нечистыми. Турки до сих пор называют христиан «необрезанными собаками». Вполне вероятно, что, будучи египтянином, и сам Моисей, подвергшийся обрезанию, разделял такую же установку. Евреи, с которыми он покинул отечество, должны были стать улучшенной заменой египтян, которых он оставил в их стране. Ни в коем случае они не могли оказаться хуже. Он хотел сделать из них «освященный народ», как довольно выразительно написано в Библии. В качестве же признака такого освящения он и учредил у них этот обычай, который по меньшей мере уравнивает их с египтянами. Введение обычая можно было только приветствовать, поскольку благодаря ему евреи изолировались и удерживались от смешения с чуждыми народами, к чему должны были бы привести их странствия, подобно тому как и сами египтяне держались в стороне от любых чужеземцев[60].

Однако поздняя еврейская традиция повела себя так, словно опасалась выводов, высказанных нами ранее. Если признать обрезание египетским обычаем, введенным Моисеем, то это почти равнозначно признанию, что и религия, дарованная им, тоже была египетской. Но поскольку есть серьезные основания не признавать этот факт, то приходится отвергать и обстоятельства, касающиеся установления обрезания.

IV

Тут я жду упрека, что свою конструкцию, переместившую египтянина Моисея во времена Эхнатона, видевшую истоки его решения позаботиться о еврейском народе в политических обстоятельствах того времени, признавшую дарованную или навязанную им своим подопечным религию религией Атона, которая в самом Египте только что потерпела крах, – что все это нагромождение догадок я преподнес с чрезмерной и не подтвержденной материалом уверенностью. Упрек этот, на мой взгляд, несправедлив. Уже в начале я подчеркнул свои сомнения, выделив их как общий для последующего текста компонент, что должно было избавить меня от необходимости снова и снова напоминать о нем по любому поводу.

Несколько моих собственных критических замечаний позволяют продолжить обсуждение. О центральном пункте нашей позиции – о зависимости иудейского монотеизма от монотеистического эпизода в истории Египта – догадывались и высказывались различные авторы. Я остерегусь воспроизводить в данном случае их воззрения, поскольку ни одно из них не способно указать, каким путем могло осуществляться такое влияние. Если для нас оно остается связанным с личностью Моисея, то в данном случае можно упомянуть и другие возможности. Не стоит думать, что ниспровержение официальной религии Атона полностью покончило с монотеистическими веяниями в Египте. Жреческая школа в Оне, откуда они исходили, пережила катастрофу, но и после смерти Эхнатона смогла привлекать еще несколько поколений людей обаянием своего образа мысли. Так что упомянутое деяние Моисея вполне возможно, даже если он не жил во времена Эхнатона и не испытал его персонального воздействия, а был всего лишь его приверженцем или членом школы в Оне. Эта возможность сдвинула бы время совершения Исхода, приблизив его к общепринятой дате (в XIII столетии), но подтверждений тому почти нет. Тогда было бы утрачено и понимание мотивов бегства Моисея и легкости Исхода евреев по причине господствовавшей в стране анархии. Последующие фараоны XIX династии установили сильный политический режим. Все благоприятные для Исхода внутренние и внешние условия приходятся исключительно на времена, непосредственно следующие за смертью фараона-еретика.

Евреи располагают богатой внебиблейской литературой, в состав которой входят легенды и мифы, сложенные в течение столетий вокруг грандиозной фигуры первого вождя и основоположника религии, прославляя и вуалируя ее. В этом материале могут быть рассеяны фрагменты доброкачественного предания, не вошедшие в Пятикнижие Моисея. В привлекательной манере одно такое сказание описывает, как честолюбие Моисея как человека проявлялось уже в его детстве. Когда однажды фараон взял его на руки и, играя с ним, высоко поднял, трехлетний мальчонка сорвал с его головы корону и водрузил ее на себя. Правителя напугало это знамение, и он не преминул спросить о нем своих мудрецов[61]. В другом случае описываются победоносные военные деяния, совершенные Моисеем в качестве полководца в Эфиопии, а к этому присоединяется то, что он бежал из Египта, потому что мог опасаться какой-то дворцовой партии или самого фараона. Да и библейское повествование приписывает Моисею некоторые черты, которые можно считать достоверными. Оно изображает его гневливым, вспыльчивым человеком – например, сообщает, как он в состоянии крайнего негодования убил надсмотрщика, жестоко обращавшегося с евреем-рабочим, или как, озлобившись на изменивший вере народ, он разбивает каменные скрижали Завета, полученные им на горе от бога. Более того, бог и сам в конце концов наказывает его за проявление нетерпения (в чем оно выражалось, не сообщается). Поскольку такие черты характера не украшают человека, они вполне могут соответствовать исторической истине. Нельзя также исключать и возможность, что некоторые свойства личности, приписываемые ранними представлениями евреев своему богу, когда они называли его ревнивым, строгим и неумолимым, были в основном заимствованы из воспоминаний о Моисее, ведь фактически из Египта их вывел не незримый бог, а человек по имени Моисей.

Другая приписываемая ему особенность заслуживает нашего особого интереса. Моисей, похоже, «тяжело говорил», – другими словами, он запинался и допускал речевые ошибки, так что в ходе предполагаемого разговора с фараоном ему требовалась помощь Аарона, который именуется его братом. Это опять-таки могло обладать исторической достоверностью и было бы желанным вкладом в очеловечивание облика великой личности. Однако эта деталь могла иметь другое – и более важное – значение. Данное свидетельство в слегка искаженном виде подразумевает, видимо, тот факт, что Моисей был человеком с другим родным языком, не способным общаться – по крайней мере в начале их отношений – со своими семитскими «неоегиптянами» без переводчика. То есть перед нами новое подтверждение тезиса, что Моисей был египтянином.

Но в таком случае кажется, что наша работа подошла к промежуточному финишу. Из нашего допущения, что Моисей был египтянином, независимо от его обоснованности или необоснованности, поначалу мы больше ничего вывести не можем. Библейское сообщение о Моисее и Исходе любой историк сочтет благочестивым вымыслом, переработанным давней традицией в духе ее предпочтений. Как изначально звучало предание, нам неизвестно. Мы охотно занялись бы расшифровкой этих деформирующих пристрастий, но из-за незнания исторических событий они остаются во мраке. Нас не может смутить возражение, что в нашей реконструкции не нашлось места для таких жемчужин библейского повествования, как, например, десять казней египетских, рассказ о переходе через Чермное море, торжественное вручение законов на горе Синай. Но мы не вправе оставаться равнодушными, обнаружив, что оказались в противоречии с выводами беспристрастного исторического исследования наших дней.

Эти самые новые историки, представителем которых мы можем признать Эд. Мейера[62], присоединяются к библейскому сообщению в одном решающем пункте. Они точно так же полагают, что еврейские племена, из которых позднее сложился народ израильский, приняли новую религию в какой-то определенный момент времени. Однако это событие произошло не в Египте, даже не у подножия горы на Синайском полуострове, а в местности, называемой Мерива-Кадеш, в оазисе, отличающемся изобилием источников и колодцев и расположенном южнее Палестины, в полосе между восточной оконечностью Синайского полуострова и западной оконечностью Аравии. Там они, видимо, и переняли поклонение богу Яхве от живущего неподалеку арабского племени мадианитян. Вполне вероятно, что и другие племена-соседи были приверженцами этого бога.

Несомненно, Яхве был богом вулканов. В Египте же, как известно, вулканы отсутствуют, и к тому же горы Синайского полуострова не вулканического происхождения. Зато вулканы, видимо, еще действовавшие в те отдаленные времена, располагались вдоль западной границы Аравии. Скорее всего, одной из таких гор был Синай Хорив, который люди почитали за обиталище Яхве[63]. Несмотря на все переработки, которым подвергался текст Библии, удается реконструировать, согласно Эд. Мейеру, первоначальное представление о характере этого бога: то был жуткий, кровожадный демон, передвигавшийся ночью и избегавший света дня[64].

Посредника между этим богом и народом с таким вероисповеданием звали Моисей. Он – зять мадианитянского жреца Иофара, чьи стада он пас, когда услышал зов бога. Моисей посещал Иофара и в Кадеше, где тот наставлял его. И хотя Эд. Мейер нисколько не сомневается, что история пребывания Моисея в Египте и обрушившихся на египтян бедствий содержит толику правды[65], он явно не знает, как следует подавать и оценивать признаваемые им факты. Только обычай обрезания он готов признать произошедшим из Египта. Мейер обогащает нашу предыдущую аргументацию двумя важными замечаниями. Во-первых, народ еврейский на обрезание подвиг Иисус Навин, чтобы «снять с него посрамление египетское». А во-вторых, с помощью цитаты из Геродота Мейер сообщает: финикийцы (бывшие, вероятно, евреями) и сирийцы в Палестине сами признавались, что научились обрезанию у египтян[66]. Какой-то египтянин Моисей представляется Мейеру лишним. «Известный нам Моисей – родоначальник жреческого рода в Кадеше, а стало быть, связанная с культом фигура генеалогической легенды, а не историческая личность. Так что еще никому (исключая тех, кто принимает предание целиком за историческую истину) из видевших в нем историческую личность не удалось наделить его образ каким-либо конкретным содержанием, представить его в виде определенной индивидуальности или указать хоть что-то созданное им или представляющее его исторические деяния»[67].

Вместо этого Мейер неустанно подчеркивает связь Моисея с Кадешем и Мадианом. «Отныне образ Моисея неразрывно сросся и с Мадианом, и с культовыми местами в пустыне»[68]. «Этот образ Моисея неразрывно связан с Кадешем (Масса и Мариба), что дополняется родством с мадианитянским жрецом. Напротив, связь с Исходом, тем более история его юности отходят далеко на второй план и выглядят как результат включения Моисея в цикл легенд»[69]. Он обращает внимание на то, что мотивы, движущие Моисеем в пору юности, позднее были целиком отвергнуты. «Моисей в Мадиане больше не египтянин и не внук фараона, а пастух, которому явился Яхве. В повествованиях о казнях египетских нет уже ни слова о его старых связях, так как их легко было бы использовать, а повеление фараона убивать детей израелевых было совершенно забыто. Во время Исхода и гибели египтян Моисей вообще не играл никакой роли, в этом случае его имя ни разу не упоминается. Признаки героя, которые предполагали у него легенды о его детстве, полностью отсутствуют у совсем взрослого Моисея. Он всего лишь слуга бога, чудотворец, которого Яхве наделил сверхъестественными силами»[70].

Мы не станем оспаривать впечатление, что этот Моисей из Кадеша и Мадиана, которому даже традиция приписывает установление бронзового змея в качестве бога исцеления, – совершенно иной человек, нежели выявленный нами всесильный египтянин, предложивший народу религию, которая строжайше запретила любую магию и колдовство. Наш Моисей-египтянин отличается от Моисея-мадианитянина не меньше, чем универсальный бог Атон от обитающего на божественной горе демона Яхве. А если мы хоть сколько-нибудь доверяем изысканиям новейших историков, то должны признать, что путеводная нить, которую мы собирались сплести из предположения, что Моисей был египтянином, теперь вторично оборвалась, и на этот раз вроде бы без надежды на устранение обрыва.

V

Как-то неожиданно и в этом случае нашелся выход. Старания видеть в Моисее фигуру, выросшую из кадешского жреца, и утвердить его величие, прославляемое преданием, не прекратились и после Эд. Мейера (Грессман и др.). Далее в 1922 г. Эд. Зеллин сделал открытие, существенно повлиявшее на понимание нашей проблемы[71]. У пророка Исайи (вторая половина VIII века до н. э.) он обнаружил несомненные признаки предания, содержащего сведения, что основоположник религии Моисей погиб во время восстания своего строптивого и твердолобого народа насильственной смертью. Одновременно была отвергнута и учрежденная им религия. Данное предание не ограничивается книгой Исайи, оно воспроизводится и у большинства последующих пророков. Более того, как полагает Зеллин, оно лежит в основании всех последующих ожиданий мессии. В конце вавилонского пленения в еврейском народе возникла надежда, что постыдно убиенный восстанет из мертвых и поведет свой раскаявшийся народ, а возможно, и не только его, в царство вечного блаженства. Напрашивающаяся связь с каким-то другим основателем религии не входит в круг наших интересов. Понятно, что я опять не могу решить, адекватно ли Зеллин интерпретирует выдержки из пророков. Но если он прав, вполне допустимо трактовать обнаруженные им предания как исторически достоверные, ведь такие вещи трудно придумать. К тому же для этого у него недостает конкретного мотива, однако если и в самом деле такое событие имело место, то легко понять, что о нем хотелось бы забыть. Принимать все детали предания у нас нет необходимости. Зеллин полагает, что местом насильственной расправы с Моисеем можно считать город Сихем в Восточной Иордании. Скоро мы поймем, что такое его местонахождение неприемлемо для нашей точки зрения.

Мы позаимствуем у Зеллина гипотезу, что египтянина Моисея убили евреи, отрекшиеся от введенной им религии. Она позволяет нам продолжить нашу линию дальше, не вступая в противоречие с достоверными результатами исторического исследования. Однако мы все же осмеливаемся независимо от этих авторов настаивать на своем и самостоятельно продвигаться по собственному пути. Нашей отправной точкой остается Исход из Египта. Вероятно, вместе с Моисеем страну покинуло немало людей. Небольшая группа не стоила бы усилий личности честолюбивой, нацеленной на великие дела. Возможно, переселенцы довольно долго задерживались в стране, пока их не собралось достаточно много. Но мы наверняка не ошибемся, если вместе с большинством авторов предположим, что только небольшая часть будущего еврейского народа испытала превратности судьбы в Египте. Иначе говоря, вернувшееся из него племя объединилось позднее с другими родственными племенами, с давних пор проживавшими на территории между Египтом и Ханааном. Важным признаком такого объединения, из которого произошел народ израильский, стало принятие новой, общей для всех племен религии Яхве. Согласно Эд. Мейеру, это событие произошло под мадианитянским влиянием в Кадеше, после чего народ почувствовал себя достаточно сильным, чтобы вторгнуться в землю Ханаанскую. С таким развитием событий не стыкуется то, что трагедия с Моисеем и его религией произошла в Восточной Иордании: она должна была произойти задолго до объединения племен.

Совершенно ясно, что в становлении еврейского народа соучаствовали самые различные компоненты, однако наибольшее различие между племенами видимо в том, пребывали они в Египте и пережили ли происходившие там события или нет. Учитывая это обстоятельство, можно сказать: нация возникла из двух составных частей, и этот факт подтверждает то, что после короткого периода политического единства она распалась надвое – на государство Израиль и на государство Иудея. Истории нравятся такие возвращения в прежние состояния, в ходе которых поздние слияния упраздняются, а более ранние разъединения снова появляются. Наиболее впечатляющий пример подобного рода создала, как известно, Реформация, снова проведшая границу (после тысячелетнего перерыва) между бывшей некогда римской и частями оставшейся независимой Германии. В случае с еврейским народом мы не сумеем засвидетельствовать столь же точное воспроизведение былого положения вещей; наши сведения о той эпохе слишком ненадежны, чтобы утверждать, будто в северном государстве сосредоточились издавна проживавшие там племена, а в южном – евреи, вернувшиеся из Египта. Но и в данном случае более поздний распад не обошелся, видимо, без связи с более ранним слиянием. Бывшие «египтяне», вероятно, были малочисленнее других еврейских племен, но посильнее их в культурном отношении. Они оказали более мощное воздействие на дальнейшее развитие народа в целом в силу обладания принесенной с собой традицией, отсутствовавшей у остальных.

Возможно, сказалось и что-то еще, более осязаемое, нежели традиция. К величайшим загадкам еврейской древности относится происхождение левитов. Их истоки видят в одном из двенадцати колен израилевых, а именно в племени Левия. Однако ни одно предание не отваживается указать, где оно первоначально обитало или какая часть завоеванных земель Ханаана была этому колену выделена. Левиты занимали важнейшие жреческие должности, однако отличались от жреческого сословия в целом: левит не обязательно становился жрецом; это слово не обозначало касту. Наше предположение о личности Моисея заметно приближает нас к разгадке. Весьма маловероятно, чтобы такой важный сановник, как египтянин Моисей, пришел к чужому народу без сопровождения. Разумеется, он взял с собой свиту, состоящую из ближайших сподвижников, писарей, челяди. Первоначально они и стали левитами. Утверждение предания, что Моисей был левитом, представляет собой явное искажение фактического положения вещей: левиты – это слуги Моисея. Этот вывод подтверждается уже упоминавшимся в моей более ранней статье фактом, что позднее исключительно среди левитов еще появлялись египетские имена[72]. Можно предположить, что изрядное число Моисеевых слуг избежало трагедии, постигшей его самого и его вероучение. В следующих поколениях их становилось все больше, они ассимилировались с народом, среди которого жили, однако остались верными своему господину, сберегли память о нем и позаботились о сохранении его учения. Ко времени объединения с верующими в Яхве они образовали влиятельное и в культурном отношении превосходящее остальных людей меньшинство.

Пока что я выдвигаю предположение, что между гибелью Моисея и учреждением религии в Кадеше минуло два поколения, а быть может, и столетие. Не вижу способа решить, встретились возвращенцы – неоегиптяне, как я буду для отличения их здесь называть, – с родственными племенами после или перед принятием религии Яхве. Похоже, второй вариант правдоподобнее. Для окончательного вывода это совершенно безразлично. Произошедшее в Кадеше было компромиссом, в котором, несомненно, участвовали пришедшие с Моисеем племена.

Здесь мы снова сошлемся на свидетельство обряда обрезания, которое неоднократно оказывало нам важнейшие услуги в качестве, так сказать, типичной окаменелости в палеонтологии. Этот обычай заповедала этим племенам религия Яхве, а поскольку он неразрывно был связан с Египтом, его принятие являлось, видимо, уступкой сподвижникам Моисея или левитам среди них, не пожелавшим отказаться от этого признака их освящения. В той мере, в какой они пытались спасти свою бывшую религию, они были готовы принять нового бога и то, что о нем сообщали мадианитянские жрецы. Вероятно, они пошли и на другие уступки. Мы уже упоминали, что иудейский ритуал предписывал определенные ограничения в использовании имени божьего. Вместо Яхве следовало говорить Адонай. Напрашивается мысль включить это предписание в данный контекст, однако у подобного хода мысли нет оснований. Известно, что запрет произносить имя бога – одно из древнейших табу. И непонятно, почему он был обновлен именно в иудейском законодательстве. Не исключено, что это произошло под влиянием какого-то нового мотива. Не приходится думать, что запрет постоянно соблюдался. Для образования богоподобных личных имен имя бога Яхве остается свободным (Иоханон, Иегуда, Иешуа). Однако с этим именем дело обстоит иначе. Как известно, критическое исследование Библии допускает два источника Шестикнижия. Они обозначаются буквами J и Е, потому что в одном употребляется имя Яхве (Jahve), в другом – Элохим (Elochim). Именно Элохим, не Адонай. Однако следует вспомнить замечание одного из наших авторов: «Наличие различных имен – явный признак того, что изначально существовало некоторое количество различных богов»[73].

Мы позволили себе считать сохранение обрезания доказательством того, что при учреждении религии в Кадеше состоялся компромисс. Его содержание мы понимаем, исходя из согласующихся сообщений J и E, которые в данном случае сводимы к какому-то общему источнику (письменному или устному преданию). Их главным стремлением было утвердить величие и мощь нового бога Яхве. Поскольку Моисеевы слуги очень высоко ценили свои переживания в связи с Исходом из Египта, за это освобождение они должны были благодарить Яхве, а само это событие обладало красочными атрибутами, свидетельствующими об устрашающем величии бога вулканов, вроде столба дыма, который ночью превращается в огненный столп, или бури, на некоторое время осушившей море, так что преследователи утонули в вернувшихся вспять потоках воды. В этом случае Исход и учреждение религии сблизились друг с другом, что исключило длительный временной интервал между ними, да и дарование законодательства произошло не в Кадеше, а у подножия горы бога в ходе вулканического извержения. Однако подобное описание крайне несправедливо обошлось с памятью о человеке Моисее, ведь именно он, а не вулканический бог вывел народ из Египта. Следовательно, необходимо было возместить нанесенный Моисею ущерб, и это выразилось в том, что он был перемещен в Кадеш или на Синай-Хорив, а в итоге занял место мадианитянского жреца. С помощью такого решения проблемы было удовлетворено и второе настоятельное стремление, которое мы разберем позже. Таким образом, было достигнуто как бы равновесие: Яхве, обитавший на горе в Мадиане, был перемещен в Египет, а жизнь и деятельность Моисея как бы взамен – в Кадеш и земли Восточной Иордании. Тем самым он слился с личностью более позднего основателя религии, с зятем мадианитянина Иофара, которому одолжил свое имя Моисей. Но об этом другом Моисее мы сможем сказать лишь что-то обезличенное: его полностью затмил египетский Моисей. Разве только задержаться на противоречиях характеристики Моисея в библейском повествовании. Довольно часто о нем говорится как о властном, гневливом, даже жестоком человеке, и в то же время его изображают самым кротким и терпимым из людей. Ясно, что последние свойства мало подходили египтянину Моисею, перенесшему со своим народом столько великого и трудного; они, вероятно, принадлежали другому человеку – мадианитянину Моисею. Полагаю, вполне допустимо снова отделить этих двух людей друг от друга и предположить, что египетский Моисей никогда не был в Кадеше и ничего не слышал о Яхве, а нога мадианитянина Моисея никогда не ступала на землю Египта, и он ничего не слышал об Атоне. Для совмещения двух этих персонажей традиции или предания потребовалось перенести египтянина в Мадиан, и мы установили, что это обстоятельство объяснимо разными способами.

VI

Мы готовы вторично услышать упрек, что наша реконструкция древней истории народа израильского грешит чрезмерной уверенностью в своей правоте. Такого рода критика не особенно сильно задевает нас, потому что вполне согласуется с нашими собственными рассуждениями. Мы и сами знаем, что у нашей конструкции есть слабые места, но у нее есть и сильные стороны. В целом же преобладает впечатление, что продолжение усилий в избранном направлении вполне оправдано. Находящееся в нашем распоряжении библейское повествование содержит ценные и, более того, бесценные исторические сведения, пусть и искаженные под влиянием мощных пристрастий и приукрашенные продуктами художественного вымысла. В ходе наших предыдущих усилий нам удалось расшифровать один из таких искажающих мотивов. Эта находка наметила нам дальнейший путь. Мы должны разгадать и другие подобного рода тенденции. Располагая отправными точками для дальнейшего изучения производимых ими искажений, мы сумеем выявить новые, находящиеся позади них фрагменты истинного положения дел.

Давайте сначала расскажем о том, что может предложить критическое исследование Библии относительно истории возникновения Шестикнижия (пяти книг Моисея и Книги Иисуса Навина, которая нас в данном случае только и интересует[74]). Древнейшим первоисточником называют J (Jahvist, Яхвист), автором которого в новейшее время считают священника Евиатара, современника царя Давида[75]. Несколько позднее (когда – точно неизвестно) к нему присоединяется так называемый Элохист, относящийся к северному царству[76]. После гибели этого царства в 722 г. до н. э. некий европейский священнослужитель соединил части J и E друг с другом, внеся и собственный вклад. Его компиляция обозначается как JE. В седьмом столетии к ней присоединяется Дейтерономий, пятая книга, будто бы найденная в храме в цельном виде. После разрушения храма (586 г. до н. э.), во время изгнания и вслед за возвращением была произведена ее переработка, названная «Жреческим кодексом». В V веке до н. э. произведение претерпело окончательную редакцию, и с той поры оно существенно не менялось[77].

История царя Давида и его правления, весьма вероятно, дело рук какого-то его современника. Это настоящее историческое описание, появившееся за пятьсот лет до «отца истории» Геродота. Понять это достижение легче, если продолжить воспоминания в духе нашего предположения о египетском влиянии[78]. Уместна даже гипотеза, что израильтяне тех древних времен, точнее говоря, Моисеевы писцы, были причастны к изобретению первого алфавита[79]. Разумеется, мы не знаем, в какой мере сведения о тех временах восходят к древним записям или к устной традиции и какой временной интервал в конкретных ситуациях пролегает между событием и его фиксацией. Текст же, которым мы располагаем сегодня, довольно многое сообщает нам о его собственной судьбе. Два противостоящих один другому способа обработки наложили на него свой отпечаток. С одной стороны, он подвергся переработкам, авторы которых в духе своих сокровенных замыслов фальсифицировали, замалчивали и расширяли его, вплоть до превращения в свою противоположность. С другой стороны, в дело решительно вмешивалось оберегающее его благоговение, старавшееся оставить все как было, пренебрегая внутренней согласованностью или взаимным уничтожением компонентов. Соответственно, почти во всех его частях появились неожиданные пробелы, досадные повторы, ощутимые противоречия – признаки, позволяющие догадываться о том, чего никто не собирался сообщать. В случаях искажения текста это чем-то напоминает ситуацию с убийством: трудности заключаются не столько в его осуществлении, сколько в сокрытии его следов. Слову «искажение» хотелось бы придать двоякий смысл, на который оно претендовало, хотя в таком значении сегодня не употребляется. Оно должно было означать не только «менять свой облик», но и «поместить в другое место», «куда-то сдвинуть». Следовательно, во многих случаях искажения текста мы вправе рассчитывать на обнаружение скрытого в других местах чего-то подспудного или отвергнутого, пусть даже видоизмененного или вырванного из контекста. Нужно признаться, далеко не всегда это можно установить.

Искажающие тенденции, с которыми мы хотели бы разобраться, должны были действовать на предания до появления каких-либо их записей. Одну из них, возможно наиболее заметную из всех, мы уже выявили и отметили, что вместе с учреждением веры в нового бога Яхве возникла необходимость сделать что-то для его возвеличивания. Выражаясь точнее, его нужно было утвердить в должности бога, создать для него пространство, стереть следы прежних религий. Похоже, это вполне удалось сделать с религией тамошних племен, ведь о ней мы больше ничего не слышали. С возвращенцами из Египта дело обстояло не так просто, они не позволяли лишить себя факта Исхода из него, памяти о человеке по имени Моисей и обряда обрезания. Подводим итог: они некоторое время пребывали в Египте, но вновь покинули его, и с тех пор им приходится отрицать любой след египетского влияния. С человеком по имени Моисей дело было улажено путем его перемещения в Мадиан и в Кадеш и отождествления со жрецом – основоположником религии Яхве. Самый весомый признак зависимости от Египта – обрезание – пришлось сохранить, но не прекращались попытки оторвать этот обычай, вопреки очевидности, от Египта. Только как целенаправленный протест против провокационного положения дел можно толковать загадочное, невразумительно изложенное место из книги Исход, где Яхве гневается на Моисея, потому что тот пренебрег обрезанием, а его жена, мадианитянка, спасает мужа, быстро проведя соответствующую операцию! Довольно скоро мы узнаем и еще об одной уловке по умалению этой неудобной улики.

Ее едва ли можно счесть проявлением какой-то новой тенденции, скорее дело заключается в продолжении более старых устремлений, когда старались прямо оспорить, что Яхве – новый, чуждый евреям бог. С этой целью приводились легенды о праотцах народа – Аврааме, Исааке и Иакове. Яхве утверждает, что он был богом уже этих отцов, признавая, правда, что те поклонялись ему под другим именем[80].

Он не уточняет, под каким другим, и в этом заключается повод нанести решающий удар по гипотезе о египетском происхождении обычая делать обрезание. Яхве требовал его соблюдения уже от Авраама, установив обряд в качестве символа союза между собой и его потомками. Но это выглядит как совсем неуклюжая уловка. В качестве признака, отделяющего одних от других и предоставляющего первым преимущества перед остальными, обычно избирают что-то отсутствующее у остальных, а не то, что каким-то образом можно обнаружить у миллионов других людей. Так что израильтянину, переселившемуся в Египет, пришлось бы считать всех египтян как бы братьями по студенческому объединению, братьями по Яхве. Факт, что обрезание в Египте было самым обычным делом, не мог быть неизвестен израильтянам, создававшим текст Библии. Более того, упоминаемое у Эд. Мейера место из книги об Иисусе Навине самым бесспорным образом свидетельствует об этом, но именно из-за этого упомянутый факт нужно было отвергать любой ценой.

От произведений в виде религиозных мифов не следует требовать, чтобы они обращали серьезное внимание на логическую согласованность. Иначе народная интуиция получила бы право отрицательно оценивать действия божества, которое заключило с прародителями договор, налагающий взаимные обязательства, но затем в течение веков не проявляло заботу о партнерах-людях, пока ему не пришла в голову неожиданная мысль вновь открыться их потомкам. Еще более странное впечатление вызывает представление, что бог сразу же «избирает» себе народ и провозглашает его своим народом, а себя – его богом. Думаю, это единственный случай в истории человеческих религий. Обычно бог и народ неразрывно связаны друг с другом, с самого начала они образуют единое целое. Нередко, пожалуй, можно услышать, что какой-то народ предпочел другого бога, но никогда, что бог подыскивает себе другой народ. Вероятно, мы приблизимся к пониманию этого уникального события, если вспомним об отношениях между Моисеем и еврейским народом. Моисей снизошел к евреям, сделал их своим народом, и они оказались «народом избранным»[81].

Включение в дело праотцев преследовало и еще одну цель. Они обитали в Ханаане, и память о них была связана с конкретными территориями страны. Не исключено, что первоначально они были ханаанскими героями или разного рода местными божествами, включенными переселившимися израильтянами в свою древнейшую историю. Когда прибегают к ссылкам на предков, то этим как бы подтверждают свою укорененность и защищаются от ненависти, испытываемой к чужеземным завоевателям. Ситуация была очень искусно перевернута: бог Яхве всего-то вернул евреям то, чем некогда обладали их предки.

В более поздних вставках в библейский текст явно проглядывает намерение уклониться от всякого упоминания о Кадеше. Местом учреждения религии окончательно становится священная гора Синай-Хорив. Причина этого не очень-то ясна: возможно, стало нежелательным напоминать о влиянии Мадиана. Впрочем, все более поздние искажения, особенно эпохи так называемого Жреческого кодекса, преследовали другую цель. Больше не было нужды изменять в желательном духе сообщения о произошедших событиях, потому что они случились очень давно. Вместо этого приходилось тратить усилия на перемещение заповедей и учреждений современности в давние времена, обосновывать их, как правило, Моисеевым законодательством, чтобы тем самым оправдать их претензии на освященность и непреложность. Как бы сильно тем самым ни удалось сфальсифицировать образ прошлого, этот метод не лишен определенных психологических оснований. Он отображает тот факт, что в течение длительного времени – от Исхода из Египта до закрепления библейского текста при Ездре и Неемии прошло около 800 лет – религия Яхве достигла согласия и даже идентичности с религией Моисея.

И это – существенный итог, судьбоносный смысл религиозной истории евреев.

VII

Среди всех событий глубокой древности, которые обрабатывались позднейшими художниками, священнослужителями и летописцами, выделялось одно, чье замалчивание было вызвано самыми очевидными и наилучшими человеческими мотивами. Этим событием было убийство вождя и освободителя Моисея. Об этом догадался Зеллин по намекам из книг пророков. Выдвинутую им идею нельзя считать фантастической, она достаточно правдоподобна. Ведь у вышедшего из школы Эхнатона Моисея не было лучших, чем у фараона, методов: он повелевал и навязывал народу свою веру[82]. Вполне возможно, что доктрина Моисея была жестче веры его наставника: он не нуждался в опоре на бога Солнца, поскольку школа Она ничего не значила для его чужеземцев. Как и Эхнатона, Моисея постигла участь, подстерегающая всех просвещенных деспотов. Еврейский народ Моисея так же плохо, как и египтяне XVIII династии, был способен воспринимать высокоодухотворенную религию, находить в ее наставлениях удовлетворение своих потребностей. В обоих случаях произошло одно и то же: опекаемые и претерпевшие обрезание люди восстали и освободились от бремени навязанной им религии. Но тогда как кроткие египтяне дождались, пока судьба устранит священную фигуру фараона, дикие семиты взяли судьбу в свои руки и устранили тирана[83].

Нельзя также утверждать, что сохранившийся текст Библии не готовит нас к такому окончанию жизни Моисея. Описание «странствий в пустыне», пришедшихся, видимо, на период властвования Моисея, сообщает о цепочке выступлений против его владычества, подавлявшихся (опять же по приказанию Яхве) путем кровавых расправ. Легко можно себе представить, что однажды такое возмущение закончилось иначе, чем это представляет текст. Да и об отходе народа от новой религии рассказывается в тексте, разумеется, как о кратковременном эпизоде. В виду имеется история с золотым тельцом, в которой символическое сокрушение скрижалей закона приписано самому Моисею («когда же он приблизился к стану и увидел тельца и пляски, тогда он воспламенился гневом и бросил из рук своих скрижали и разбил их над горою») и было вызвано его крайним возмущением.

Потом пришло время, когда об убийстве Моисея пожалели и постарались забыть, – скорее всего, это произошло во время встречи двух еврейских племен в Кадеше. Но когда Исход из Египта приблизили ко времени учреждения религии в упомянутом оазисе, Моисею позволили содействовать этому под видом другого священнослужителя. Тем самым были удовлетворены не только притязания Моисеевой свиты, но и успешно отринут факт его насильственного устранения. Действительно, крайне маловероятно, что Моисей имел возможность участвовать в событиях в Кадеше, даже если бы его жизнь не была насильственно оборвана.

Теперь мы попытаемся разобраться в соотношении этих событий по времени. Мы переместили Исход из Египта во времена после заката XVIII династии (1350 г. до н. э.). Он мог состояться тогда или некоторое время спустя, так как египетские хронисты включили последовавшие за ним годы анархии в период правления Харемхаба, положившего безвластию конец и правившего до 1315 г. Следующая, впрочем, и единственная точка отсчета для хронологии была представлена стелой Мернептаха (1225–1215), прославляющей победу над Израэлем (Израилем) и разорение его посевов. К сожалению, использование надписи на ней довольно сомнительно, чтобы считать доказательством того, что к тому времени израильские племена уже осели в Ханаане[84]. На основании надписи на стеле Эд. Мейер обоснованно делает вывод, что фараон Мернептах не мог быть фараоном во время Исхода, как предпочитали считать раньше. Его следует отнести к более раннему времени. Вопрос с фараоном поры Исхода представляется нам вообще праздным. Не было тогда никакого фараона вообще – Исход пришелся на безвластие. Да и возможную дату соединения племен и принятие религии в Кадеше находка стелы Мернептаха никак не проясняет. С уверенностью мы можем сказать только одно: это произошло где-то между 1350 и 1215 годами. В рамках этого столетия, как нам кажется, дата Исхода очень близка к начальной, а события в Кадеше не слишком удалены от даты конечной. Бóльшую часть этого временного пространства мы хотели бы зарезервировать для промежутка между двумя событиями. Естественно, нам требуется больше времени, чтобы улеглись страсти среди возвращенцев после убийства Моисея, а влияние людей из его свиты, левитов, стало достаточно сильным, чтобы обеспечить заключение компромисса в Кадеше. Скажем, двух поколений (шестидесяти лет) для этого хватило бы, но этого достает прямо в обрез. Делать выводы из надписи на стеле Мернептаха нам преждевременно, а так как мы понимаем, что в нашем построении одно предположение основывается только на другом, то признаем: данная дискуссия обнаруживает слабую сторону нашей конструкции. К сожалению, все связанное с расселением евреев в Ханаане весьма туманно и запутанно. От нее нам остается только сведение, что название на израильской стеле относится не к тем племенам, судьбу которых мы стараемся проследить и которые стали частью более позднего народа Израиль. Ведь название хабиры-евреи перешло к нему во времена Амарны.

И все же время объединения племен в нацию путем принятия общей религии легко осталось бы совершенно безразличным событием для мировой истории. Новую религию мог бы смыть поток событий, а Яхве – занять свое место в процессии отработавших богов, которую видел писатель Флобер, а из народа этого бога все двенадцать колен (а не только десять очень долго разыскиваемых англосаксами) пропали бы безвестно. Бог Яхве, к которому мадианитянин Моисей привел тогда новый народ, ни в чем, похоже, не являлся выдающимся существом. Грубый, черствый, местный бог, жестокий и кровожадный, он обещал своим сторонникам даровать землю, в которой «течет млеко и мед», и требовал от них «острием меча» истребить тамошних обитателей. Впору удивляться, что, несмотря на все переделки, в библейских сказаниях сохранилось очень много такого, что позволяет постигнуть его изначальную суть. Это вовсе не гарантирует, что его религия была настоящим монотеизмом и оспаривала божественную природу богов остальных народов. Для нее было, вероятно, достаточно того, что собственный бог был могущественнее любых чужих богов. Если же в результате все сложилось иначе, чем следовало ожидать, то причину этого нужно видеть в одном-единственном факте. Египетский Моисей даровал некоторой части своего народа иное, высокоодухотворенное представление о боге, внушил ему идею единственного объемлющего весь мир божества, которое не только равно любило всех, но и было всемогущим, отвергало любые магические действия и колдовство и видело высшую цель жизни людей в истине и справедливости. Как ни скромны наши сведения об этической стороне религии Атона, нельзя не заметить, что Эхнатон в своих надписях постоянно называет себя «живущим в согласии с Маат» (истиной, справедливостью)[85]. Ничего, видимо, не значило то короткое время, через которое народ отверг учение Моисея и устранил его самого. От него осталась традиция, и ее влияние расширялось, правда, довольно медленно, в ходе столетий, что и обещал сам Моисей. Бог Яхве был удостоен незаслуженной почести, когда после Кадеша освободительное деяние Моисея было записано на его счет, однако за это присвоение чужого ему пришлось заплатить сторицей. Призрак бога, место которого он занял, стал сильнее его, в конце развития событий за его специфическими качествами проступила суть забытого бога Моисея. Никто не сомневается, что только идея этого другого бога позволила народу израильскому перетерпеть все напасти судьбы и обеспечила его существование вплоть до наших дней.

Вклад левитов в окончательную победу Моисеевой религии над Яхве установить не удается. В свое время, когда в Кадеше был достигнут компромисс, они, еще хранившие живые воспоминания о своем господине, последователями и соотечественниками которого были, выступили на стороне Моисея. В прошедшие с тех пор столетия левиты слились с народом или со жречеством, а главной функцией священников стали разработка ритуалов, контроль за их соблюдением и, кроме того, хранение священных записей и обработка их согласно своим целям. Но разве по сути своей все эти жертвоприношения и культовые обряды не были всего лишь магией и колдовством, безоговорочно отвергнутыми старым учением Моисея? И тут из гущи народа больше не прерывающейся чередой стали выдвигаться яркие личности, уже не связанные с Моисеем своим происхождением, увлеченные, однако, грандиозной и могучей традицией, которая постепенно крепла во мраке. И именно эти мужи-пророки стали неустанно провозглашать старую доктрину Моисея о божестве, отринувшем жертвоприношения и старые ритуалы и требующем только верить в него и жить по истине и справедливости («Маат»). Труды пророков имели долговременный эффект: поучения, с помощью которых они воссоздавали веру, стали непреходящим содержанием иудейской религии. Еврейскому народу делает честь то, что он сумел сохранить эту традицию и выдвинуть персон, чьи голоса громко озвучили ее, хотя импульсы к ней исходили от великого чужестранца.

Что касается этого описания, я не чувствовал бы себя уверенно, если бы не мог опереться на мнение других, профессиональных, исследователей, видящих роль Моисея в истории иудаизма в сходном ракурсе, хотя они и не признают его египетское происхождение. Так, например, Зеллин говорит: «Итак, перед нами подлинная религия Моисея, вера в единого нравственного бога, которую он провозглашал и которую нужно впредь представлять как достояние небольшой части народа. С самого начала мы не вправе были рассчитывать увидеть ее в качестве официального культа, в виде религии жрецов, в форме верования народа. Поначалу мы могли рассчитывать только на то, что то тут, то там станут вспыхивать искорки духовного огня, когда-то разожженного им, на то, что его идеи не умерли, а будут в разных местах и исподволь влиять на веру и нравы, пока однажды (раньше или позже) под воздействием особых переживаний или духовной силы особо увлеченных ею личностей не усилятся вновь и не обретут влияния на широкие народные массы. Под этим углом зрения следует с самого начала рассматривать всю историю древней израильской религии. Тот, кто захотел бы по религии, как она предстает перед нами на основании исторических данных о жизни народа в первые пять веков его пребывания в Ханаане, реконструировать религию Моисея, допустил бы грубую методологическую ошибку»[86]. И еще точнее Вольц. Он думает, что «возвышающееся до небес детище Моисея сначала было понято и принято плохо, да и то немногими, пока, утверждаясь в течение веков все больше и больше, не обрело в лице великих пророков равных ему по духу, которые продолжили дело одиночки»[87].

Тем самым я вроде бы достиг завершения своей работы, которая, собственно говоря, должна была реализовать одну цель: включить образ египтянина Моисея в контекст еврейской истории. Изложим полученный нами результат в виде самого краткого резюме: к известной двойственности этой истории – два племени, которые встретились для образования нации, два царства, на которые последняя распалась, два образа бога в первоисточниках Библии – мы добавили два новых факта: два основания религии (первое было глубоко оттеснено вторым, а позднее все же вышло победоносно из-за спины второго на свет), два вероучителя, оба называемых одним и тем же именем Моисей, а их личности нам приходится отделять друг от друга. И все эти двойственности являются неизбежным следствием первой – того факта, что одна составная часть народа обладала переживаниями, оцениваемыми как травматические и очень далекие от чувств второй части. Помимо этого, еще очень многое требует изучения, объяснения и обоснования. Лишь завершение этой работы сможет оправдать, собственно говоря, наш интерес к чисто историческому исследованию. В чем состоит подлинная природа традиции и на чем основывается ее своеобразная власть, почему непозволительно отрицать личное влияние отдельных великих людей на всемирную историю, какое совершится кощунство по отношению к великолепному разнообразию человеческой жизни, если станут признавать только мотивы, основывающиеся на материальных потребностях, из каких источников некоторые, в первую очередь религиозные, идеи черпают энергию для покорения людей, да и народов – изучить все это на специфических случаях из еврейской истории было бы очень заманчиво. Подобное продолжение моей работы добавилось бы к исследованиям, которые 25 лет назад я включил в «Тотем и табу», но у меня уже не хватает на это сил.

III. Моисей, его народ и монотеизм

Первая часть

Предварительное замечание I

До марта 1938 г.

С решимостью человека, которому терять нечего или мало чего, я во второй раз собираюсь нарушить хорошо обоснованное и твердое намерение и добавить к двум статьям о Моисее в «Imago» (Bd. XXIII, Hf. 1 и 3) третью – и последнюю – часть. Тогда я закончил их заверением, что, как мне известно, моих сил недостало бы для этого, имея в виду, естественно, ослабление моих творческих способностей, что усугубляется в преклонном возрасте[88], но имел в виду и другие препоны.

Мы живем в весьма примечательное время и с удивлением обнаруживаем, что прогресс вступил в союз с варварством. В Советской России вознамерились привести к гораздо лучшим формам жизни около 100 миллионов человек, удерживаемых в угнетенном состоянии. Довольно рискованно было лишить их «опиума» религии и достаточно мудро предоставить им разумную меру сексуальной свободы, при всем том подвергая их жесточайшему принуждению и лишая всяческих возможностей мыслить свободно. С похожей жестокостью приучают к порядку и чувству ответственности итальянский народ. Ощущаешь как будто облегчение от обременительной заботы, когда на примере немецкого народа видишь, что возврат к почти доисторическому варварству может происходить и сам по себе, без опоры на какую-либо прогрессивную идею. По крайней мере, дело складывается так, что сегодня хранителями культурного прогресса стали консервативные демократии и что, как ни странно, именно институт католической церкви противостоит в качестве мощной защиты от расширения подобных угроз культуре. И это та самая церковь, которая доселе являлась непримиримым противником свободомыслия и прогресса в постижении истины!

Мы живем в данном случае в католической стране под защитой этой церкви, не зная, как долго она продержится. Но пока она сохраняется, мы, естественно, остерегаемся делать хоть что-то, способное пробудить ее враждебность. Это не трусость, а осмотрительность. Новый враг, которому мы не хотим стать прислужниками, опаснее старого, уживаться с которым мы уже научились. Разработанное нами психоаналитическое исследование и без того является предметом настороженного внимания со стороны католицизма. Не станем утверждать, что это несправедливо. Когда наша работа приводит нас к выводу, что религия сводима к неврозу человечества, а ее огромная власть объяснима точно так же, как невротическая навязчивость у отдельных наших пациентов, мы наверняка навлекаем на себя недовольство властвующих у нас сил. Дело не в том, что мы могли сказать что-то новое, чего не высказали достаточно внятно еще четверть века назад, но что с тех пор было позабыто, а в том, что если мы повторим это теперь и разъясним на основополагающем для всех религиозных конфессий примере, нас обязательно постигнет наказание. Скорее всего, это приведет к тому, что занятия психоанализом запретят. Ведь такие насильственные методы подавления вовсе не чужды церкви; напротив, она воспринимает использование их другими как вмешательство в свою привилегию. Психоанализ же, который в течение моей долгой жизни проник повсюду, все еще не имеет отечества, которое для него было бы важнее, чем город, где он родился и достиг зрелости.

Я не просто верю, а убежден, что эта вторая препона – внешняя опасность – удержит меня от публикации последней части моего исследования о Моисее. Я сделал еще одну попытку устранить препятствия с моего пути, сказав себе, что в оценке моих опасений лежит переоценка лично моей роли. Вполне вероятно, что руководящим инстанциям совершенно безразлично, чтó я собираюсь писать о Моисее и о происхождении монотеистической религии. Однако в данном случае я не уверен в своей оценке. Мне кажется гораздо более вероятным, что озлобление и охота за сенсацией припишут мне то, что у меня, по оценке близких, отсутствует. Итак, я не собираюсь предавать огласке эту работу, но это не должно удерживать меня от ее завершения. Особенно учитывая то, что однажды (два года назад) я ее уже написал, так что остается ее просто проработать и присоединить к двум ранее опубликованным статьям. Далее она будет, видимо, храниться в сокровенном месте, пока в один прекрасный день не наступит время, когда статья сможет спокойно появиться на свет, либо пока кто-то, пришедший к таким же выводам и представлениям, не скажет: «Когда-то, в более темные времена, кто-то думал точно так же, как я».

Предварительное замечание II

В июне 1938 г.

Совершенно специфические трудности (в виде внутренних сомнений и внешних помех), с которыми я столкнулся в ходе редактирования этой посвященной личности Моисея штудии, потребовали в итоге предварить эту третью – заключительную – статью двумя различными вступлениями, которые противоречат одно другому и даже исключают друг друга, поскольку за короткий промежуток времени между их написанием существенно изменились обстоятельства жизни автора. Тогда я жил под защитой католической церкви и опасался утратить ее из-за своей публикации, что могло вызвать запрет работать приверженцам и сторонникам психоанализа в Австрии. И тут неожиданно произошло немецкое вторжение, и католицизм оказался, выражаясь словами Библии, «тростником колеблемым». Убедившись, что на этот раз преследовать будут не только мой образ мысли, но и мою «расу», я вместе с рядом друзей покинул город, с раннего детства (и в течение семидесяти восьми лет) бывший мне отечеством.

Я нашел самый дружелюбный прием в прекрасной, свободной и великолепной Англии. Желанным гостем я живу теперь здесь, дышу полной грудью, не испытывая никакого давления на себя, и снова вправе говорить и писать (лучше было бы сказать «думать») так, как я хочу или способен. Посему осмеливаюсь предложить общественности последнюю часть моей работы.

Больше нет никаких внешних помех – по меньшей мере тех, что могли бы меня напугать. За несколько недель моего пребывания здесь я получил несчетное количество приветствий от друзей, обрадованных моим появлением в Англии, от незнакомых людей, никак ко мне не причастных, но желающих выразить свое удовлетворение тем, что тут я обрел свободу и безопасность. К этому добавилось поразительное для иностранца количество посланий иного рода, авторы которых пекутся о здоровье моей души, желают направить меня на христианский путь и просветить по поводу будущего Израиля.

Добрые люди, которые об этом писали, видимо, мало что знали обо мне. Я, однако, предполагаю, что когда эта работа о Моисее благодаря переводу станет известна моим новым согражданам, у некоторого их числа я лишусь симпатий, какими сейчас они одаривают меня.

Смена политической атмосферы и места жительства ничего не изменили в моих внутренних проблемах. Как и раньше, я чувствую себя не вполне уверенно перед лицом трудностей в собственной работе, мне недостает сознания единства и сплоченности, которые должны существовать между автором и его произведением. Не то чтобы мне не хватало, скажем, убеждения в правильности полученных результатов. Его я приобрел еще четверть века назад, когда в 1912 г. написал книгу «Тотем и табу», и с тех пор моя убежденность только крепла. С той поры я больше не сомневаюсь, что религиозные явления следует понимать по образцу хорошо нам известных невротических симптомов индивида, как возвращение давно забытых важных процессов в предыстории человеческой семьи, что своим навязчивым характером они обязаны как раз этому происхождению, а стало быть, воздействуют на людей в силу содержащейся в них исторической истины. Моя неуверенность проявляется только тогда, когда я спрашиваю себя: удалось ли мне доказать эти положения с помощью избранного в данном случае примера иудейского монотеизма. Моей критической способности эта отправляющаяся от человека по имени Моисей работа видится танцовщицей, балансирующей на пуантах. Если бы я не имел возможности опираться на психоаналитическое толкование мифа о подкидыше, а от него перейти к предположению Зеллина относительно судьбы Моисея, то работа в целом осталась бы недописанной. И все же теперь я решаюсь завершить ее.

Я начинаю с того, что резюмирую выводы моего второго, чисто исторического исследования о Моисее. Здесь они не будут подвергаться никакой новой критике, поскольку образуют предпосылки психологических изысканий, от них отправляющихся и раз за разом к ним возвращающихся.

А. Историческая предпосылка

Итак, исторический фон событий, привлекших наше внимание, таков: в результате завоевания XVIII династии Египет стал мировой державой. Новый империализм отражается в развитии религиозных представлений если не всего народа, то все же его властвующего и духовно активного высшего слоя. Под влиянием жрецов бога Солнца из города Она (Гелиополиса), вполне возможно усиленным импульсом из Азии, выдвигается идея универсального бога Атона, больше не стесненного границами одной страны или одного народа. В лице Аменхотепа IV к власти приходит фараон, который все свои силы сосредоточил на развитии этой идеи бога. Он поднимает религию Атона до статуса государственной, благодаря ему универсальный бог становится единственным богом; все, что рассказывают о других богах, является надувательством и ложью. Крайне непримиримо он выступает против искушений магического мышления и отвергает особенно ценимую египтянами иллюзию жизни после смерти. С помощью удивительного предвосхищения более позднего научного воззрения он признает солнечное излучение источником всей жизни на Земле и восхваляет его в качестве символа своего бога. Он гордится своей радостью от созидания и жизнью согласно Маат (истине и справедливости).

Это первый и, вероятно, наиболее чистый случай монотеистической религии в истории человечества; более глубокое проникновение в исторические и психические условия его возникновения имело бы неоценимое значение. Однако этому помешало то, что до нас дошло не слишком много сведений о религии Атона. Уже при слабых преемниках Эхнатона рухнуло все им созданное. Месть гонимых им жрецов обрушилась теперь на память о нем, религия Атона была упразднена, а резиденция фараона, заклейменного в качестве богохульника, – разрушена и разграблена. Около 1350 г. до н. э. XVIII династия вымерла. После некоторого периода анархии полководец Харемхаб, правивший до 1315 г., восстановил порядок. Реформы Эхнатона оказались эпизодом, обреченным на забвение.

В общем и целом все это было установлено историей; теперь же перейдем к нашему, состоящему из гипотез продолжению. Среди приближенных Эхнатона находился человек, которого, вероятно, звали Тотмесом, как и многих других в те времена[89], – впрочем, имя мало что значит, разве только то, что вторая составная часть оказалась «-мозе». Этот человек занимал видное положение и был убежденным приверженцем религии Атона, но в противоположность мечтательному правителю был энергичным и пылким мужчиной. Кончина Эхнатона и крушение его религии означали для него утрату всех надежд. Продолжать жить в Египте он мог только в качестве парии или богоотступника. Видимо, в качестве наместника пограничной провинции он имел дело с племенами семитских народов, переселившихся туда несколько поколений назад. Глубоко разочарованный и практически одинокий, он потянулся к этим чужеземцам в надежде восполнить свои утраты. Их он выбрал своим народом, с их помощью попытался осуществить свои идеалы. В сопровождении свиты он покинул вместе с ними Египет, освятил их отличительным знаком обрезания, познакомил с догматами атоновской религии, только что отвергнутой египтянами. Возможно, предписания, которыми этот человек – Моисей – наделил своих евреев, были суровее предписаний его повелителя и наставника Эхнатона; похоже на то, что он отказался от опоры на культ бога Солнца из города Она, за который еще держался фараон.

Временем Исхода из Египта мы должны считать период междуцарствия после 1350 г. до н. э. Последующий временной отрезок вплоть до захвата Ханаана особенно неясен. Из сумрака, который оставило здесь или, вернее, создало библейское повествование, историческое описание наших дней сумело извлечь два факта. Первый, обнаруженный Э. Зеллином: даже по свидетельству Библии, строптивые и непокорные по отношению к своему законодателю и вождю евреи в один прекрасный день взбунтовались, убили его самого и отвергли, как ранее египтяне, навязанную им религию Атона. Второй, выявленный Эд. Мейером: эти вернувшиеся из Египта евреи позднее объединились с другими близкородственными племенами в землях между Палестиной, Синайским полуостровом и Аравией, и там, в богатой источниками местности Кадеш под влиянием арабских мадианитян они приняли новую религию, состоящую в почитании бога вулканов Яхве. Вскоре после этого они сумели завоевать Ханаан.

Отношения двух этих событий по времени между собой и с Исходом из Египта весьма туманные. Ближайшую историческую точку отсчета предлагает стела фараона Мернептаха (до 1215 г.), которая в сообщении о военных походах в Сирию и Палестину упоминает среди побежденных «Израиль». Если датировку этой стелы принять за terminus ad quem [конечный пункт – лат.], то для Исхода в целом остается около столетия (от 1350 до 1215 г.). Но вполне возможно, что название «Израиль» еще не относится к тем племенам, за судьбой которых мы следим, и что на самом деле мы располагаем бóльшим промежутком времени. Конечно, расселение позднее появившегося еврейского народа в Ханаане не было быстро завершившимся завоеванием, а процессом, осуществлявшимся поэтапно и затянувшимся на долгие годы. Отвлекаясь от ограничений времени, налагаемых стелой Мернептаха, мы можем считать жизнь одного поколения (30 лет) эпохой Моисея[90]. Но в таком случае могло пройти по меньшей мере два поколения, а вероятно, и больше, до объединения племен в Кадеше[91], а промежуток между Кадешем и вторжением в Ханаан должен был оказаться еще короче. Если у еврейской традиции, как продемонстрировано в предыдущем очерке, были серьезные основания сокращать интервал между Исходом и учреждением религии в Кадеше, то наше описание событий заинтересовано в противоположном.

Но все это – лишь беллетристика, попытка заполнить пробелы в нашем знании истории, отчасти повторение второго очерка в «Imago». Наше же внимание сосредоточено на судьбе Моисея и его учения, которому восстание евреев лишь по видимости положило конец. Из сообщения Яхвиста, написанного около 1000 года, но, определенно, опирающегося на более ранние записи, мы узнали, что одновременно с соединением племен и установлением религии в Кадеше имел место компромисс, в котором две его стороны еще хорошо различимы. Одному из партнеров важно было только отвергнуть новизну и иноземное происхождение бога Яхве и укрепить его притязания на преданность народа. Другой же партнер не хотел расстаться с дорогими ему воспоминаниями о своем освободителе из египетского плена, о грандиозной фигуре вождя Моисея. А в новое описание предыстории ему удалось включить как этот факт, так и самого вождя, сохранить по крайней мере внешний признак Моисеевой религии – обрезание – и, вероятно, добиться определенных ограничений в употреблении имени нового бога. Мы уже отмечали, что представляли эти требования потомки слуг Моисеевых – левиты, только несколькими поколениями отделенные от современников и соотечественников Моисея и еще связанные с его деяниями живыми воспоминаниями. Художественно разукрашенные описания, которые мы относили к Яхвисту или к его более позднему конкуренту – Элохисту, напоминают надгробия, под которыми обрели вечный покой подлинные сведения о тех давних событиях, о природе Моисеевой религии и о насильственном устранении великого мужа, что сделало эти события недоступными для познания следующих поколений. И если мы правильно познали этот процесс, то и далее в нем не окажется ничего загадочного. Весьма вероятно, он мог означать окончательное завершение Моисеева периода в истории еврейского народа.

В таком случае удивительно, что все сложилось не так, что самое сильное воздействие подобных переживаний народа сказалось лишь гораздо позднее и, должно быть, постепенно, в течение целого ряда столетий оно проникало в реальность. Маловероятно, что по своему характеру Яхве сильно отличался от богов окрестных народов и племен, он, правда, соперничал с ними, как и сами народы боролись друг с другом, однако можно предположить, что тогдашнему поклоннику Яхве так же редко приходило в голову отрицать существование богов Ханаана, Моава, Амалика и т. д., как и существование веривших в них народов.

Монотеистическая идея, вспыхнувшая благодаря Эхнатону, опять погрузилась во мрак и еще долгое время вынуждена была пребывать во тьме. Находки на острове Элефантин, находящемся прямо перед первыми порогами Нила, предоставили поразительные сведения: на протяжении столетий там существовала еврейская военная колония переселенцев, и в ее храме наряду с главным богом Йахве поклонялись двум женским божествам, называемым одним именем Анат-Йахве. Правда, эти евреи были оторваны от родины и из-за этого не принимали участия в ее религиозном развитии. Правительство персидского царства (V в. до н. э.) сообщало им сведения о новых культурных предписаниях Иерусалима[92]. Возвращаясь к более древним временам, мы вправе утверждать, что бог Яхве, определенно, не был похож на бога Моисея. Атон был пацифистом, как и его представитель на Земле, по сути, его прототип, фараон Эхнатон, пассивно взиравший, как разваливается созданная руками его предков мировая держава. Для народа, собравшегося насильственно завладеть новыми территориями для расселения, Яхве подходил гораздо больше. А все достойное поклонения в боге Моисея вообще заметно превосходило понимание примитивных человеческих масс.

Я уже говорил и охотно ссылался в этом отношении на согласие с другими авторами, что центральным фактом в религиозной истории евреев стала утрата богом Яхве его собственных главных черт и все большее сходство со старым богом Моисея Атоном. Правда, сохранялись и серьезные различия, которые кое-кто с первого взгляда был склонен переоценивать, но они легко объяснимы. Атон начал доминировать в Египте в счастливую эпоху устойчивого благополучия, и, даже когда империя зашаталась, его почитатели сумели отринуть все невзгоды и покинуть страну, славя его творения и наслаждаясь ими.

Судьба принесла еврейскому народу ряд тяжелых испытаний и мучительных наблюдений, его бог стал жестоким и непреклонным, да еще и гневливым. Он сохранил главное свойство универсального бога – править всеми странами и народами, но тот факт, что его почитание перешло от египтян к евреям, проявился в дополнении о том, что евреи – его избранный народ, чьи особые обязанности повлекут за собой в конечном счете и специфическое воздаяние. Наверное, народу нелегко было совместить веру в то, что ему отдает предпочтение всевогущий бог, с горестными испытаниями своей злосчастной судьбы. Впрочем, не стоит заблуждаться: чтобы заглушить сомнения в боге, люди заметно усиливали чувство собственной виновности, а в конечном счете ссылались, видимо, «на неисповедимые пути Господа», как верующие поступают и сегодня. Кого-то, может, и удивляло, что бог насылает все новых и новых насильников (ассирийцев, вавилонян, персов), которые порабощают народ и жестоко с ним обращаются, но могущество бога видели в том, что все эти злобные враги, в свою очередь, сами оказывались побежденными, а их царства исчезали напрочь.

Наконец по трем важным пунктам более поздний бог евреев стал равен старому богу Моисея. Первый и наиболее важный момент: он действительно оказался признан единственным богом, рядом с которым немыслим никто другой. Монотеизм Эхнатона был глубоко усвоен целым народом. Более того, народ оказался настолько привязан к этой идее, что она стала ядром его духовной жизни, не оставив ему никаких других интересов. Народ и ставшее править им жречество в этом отношении были едины, но если деятельность жрецов сводилась к совершенствованию обрядов почитания бога, то это противоречило мощным устремлениям народа, пытавшегося вновь вернуть к жизни два других поучения Моисея о своем боге. Голоса пророков возвещали, что бог отвергает устаревшие обряды и жертвоприношения, а требует лишь веры в него и жизни согласно истине и справедливости. И, превознося простоту и святость жизни в пустыне, они явно находились под влиянием идеалов Моисея.

Теперь самое время затронуть вопрос, есть ли необходимость вообще говорить о влиянии Моисея на окончательное формирование иудейского представления о боге, не удовольствоваться ли допущением спонтанного продвижения к более высокой духовности в растянувшемся на столетия развитии культурной жизни. О возможности подобного объяснения, которое положило бы конец всем нашим загадкам, следует высказать два соображения. Во-первых, оно ничего не объясняет. Такие же ситуации у определенно очень высокоодаренного греческого народа привели не к монотеизму, а к размыванию политеистической религии и к началу философского мышления. Насколько нам удалось понять, монотеизм в Египте появился в качестве побочного продукта империализма, бог стал отображением фараона, неограниченно правившего гигантской мировой державой. У евреев же политическое состояние было исключительно неблагоприятным для перехода от идеи бога отдельного народа к идее универсального вседержителя. И откуда у этого крошечного и слабосильного народа появилась дерзость выдавать себя за самого любимого ребенка великого Господа? Вопрос появления монотеизма у евреев таким образом либо остается без ответа, либо довольствуется известным замечанием, что именно в этом выразился особенный религиозный гений этого народа. Гений же, как известно, непостигаем и не предполагает вопрошаний, а посему не следует привлекать его для объяснения раньше, чем откажут все иные решения[93].

Далее мы сталкиваемся с тем фактом, что еврейские летописания и историография указывают нам подходящий путь, без малейших колебаний утверждая и на этот раз не вступая в противоречие с самими собой, что идея единственного бога была дарована народу Моисеем. Если и есть возражение против достоверности этого тезиса, то оно заключается в том, что жреческая обработка имеющегося у нас текста явно объясняет деятельностью Моисея слишком многое. Наставления вроде ритуальных предписаний, несомненно относящиеся к более поздним временам, выдаются за заветы Моисея с очевидным намерением упрочить их авторитет. Естественно, это дает нам поводы для подозрения, но их недостаточно, чтобы отвергнуть подобные утверждения вовсе, ведь более глубокие мотивы такого преувеличения явно лежат на поверхности. Жреческое описание стремится установить преемственность между временем его создания и предшествующей ему эпохой Моисея. Оно-то как раз склонно отрицать выделенный в качестве особенно удивительного тот факт истории иудаизма, что между Моисеевым законодательством и более поздней религией евреев зияет провал, который сначала заполнялся культом Яхве и лишь со временем исчезал. Всевозможными средствами жрецы оспаривали наличие этого процесса, хотя его историческая достоверность безусловно установлена, так как даже при той специфической обработке, которой подвергался библейский текст, в нем с избытком сохранилось данных, которые это доказывают. Жреческая интерпретация пыталась проделать нечто похожее на действие искажающей тенденции, превратившей бога Яхве в бога праотцев. Если учитывать этот мотив «Жреческого кодекса», нам трудно будет отвергнуть утверждение веры, что действительно Моисей даровал своим евреям идею монотеизма. Согласие с этим дается нам тем легче, поскольку мы способны объяснить, откуда к Моисею пришла эта идея, которую еврейские жрецы, определенно, еще не осознавали.

Здесь кто-нибудь может задать вопрос: чего мы добились, выведя еврейский монотеизм из египетского? Благодаря этому проблема только чуть-чуть сдвинулась с места. Так что о генезисе монотеистической идеи знаний у нас не прибавилось. Ответ же на заданный вопрос гласит: дело здесь заключается не в каком-то выигрыше, а в исследовании. И вполне возможно, в осознании, научились ли мы при этом чему-то, поняли ли мы при этом реальный ход событий.

Б. Латентный период и традиция

Итак, мы уверились, что идея единственного бога, как и отвержение действующих магических обрядов, а также упор на этические требования, предъявляемые от имени этого бога, были фактически наставлениями Моисея, которые сначала не нашли отклика, однако по окончании долгого межвременья добились успеха и в конце концов надолго заслужили признание. Как следует объяснить такое запоздалое прозрение и где встречаются похожие феномены?

Первая пришедшая в голову мысль гласит: они встречаются – и нередко – в самых различных областях, а возникают, вероятнее всего, весьма разнообразными способами, более или менее легко постигаемыми. Возьмем, к примеру, судьбу новых научных теорий вроде эволюционной теории Дарвина. Сначала она встретила ожесточенное отвержение, в течение пары десятилетий ее яростно оспаривали, однако потребовалось не более одного поколения, чтобы ее признали великим приближением к истине. Уже сам Дарвин удостоился чести быть погребенным или кенотаджированным в Вестминстере. Для разгадывания подобного случая не требуется особых усилий. Новая истина вызывала эмоциональное сопротивление, проявляющееся в виде аргументов, с помощью которых можно оспорить доказательства в пользу вызывающего неприятие учения. Борьба мнений потребовала определенного времени, с самого же начала существовали сторонники и противники, число и влияние первых постоянно возрастало, пока наконец они не одержали победу. На протяжении всей этой борьбы никогда не следует забывать, в чем суть дела. Нас едва ли удивляет, что для процесса в целом потребовалось продолжительное время, но, вероятно, мы недостаточно принимаем в расчет, что дело нам приходится иметь с процессом из области психологии.

Нетрудно обнаружить полную аналогию этому процессу в психике индивида. Таков, пожалуй, случай, когда человек воспринимает новое как то, что ему приходится признать истинным на основе доказательства, но что противоречит некоторым его желаниям или важным для него убеждениям. В таком случае он начинает колебаться, искать причины, по которым он может усомниться в новинке. И ему потребуется время, чтобы преодолеть себя, пока в конце концов он все же не признает: хотя мне трудно это принять, но в любом случае придется поверить. На этом основании мы понимаем, что требуется время, пока рациональная деятельность Я преодолеет возражения, поддержанные сильными, эмоционально окрашенными комплексами. Сходство этого случая с тем, к пониманию которого мы стремимся, не слишком велико.

Казалось бы, следующий пример, к которому мы обращаемся, имеет с нашей проблемой еще меньше общего. Порой случается так, что человек, оставшийся вроде бы невредимым, покидает место, где пережил жуткую катастрофу – например, столкновение поездов. В течение последующих недель у него, однако, развивается ряд тяжелых психических и двигательных симптомов, которые могут быть вызваны только его шоком, упомянутым потрясением или чем-то другим, оказавшим тогда воздействие на него. А в таком случае у него появляется «травматический невроз». Это – совершенно непонятный и, соответственно, новый факт. Время, прошедшее между несчастным случаем и первым появлением симптомов, называют «инкубационным периодом», прозрачно намекая на патологии инфекционных заболеваний. Вдобавок нам должно было броситься в глаза, что, несмотря на фундаментальные различия двух этих случаев, все же в одном аспекте есть сходство между проблемами травматического невроза и еврейского монотеизма. А именно в отличительной черте, которую можно было бы назвать «латентностью». Ведь, согласно нашему обоснованному предположению, в истории иудаизма после отказа от религии Моисея прошло долгое время, когда не осталось и следа от монотеистической религии, от отвержения магических обрядов и от упора на этику. В итоге мы оказываемся готовыми к тому, что разрешение нашей проблемы следует искать в какой-то специфической психической ситуации.

Мы уже второй раз описали, чтó произошло в Кадеше: две части будущего еврейского народа встретились для принятия новой религии. На стороне тех, кто побывал в Египте, воспоминания об Исходе и о персоне Моисея были еще настолько сильны и жизненны, что требовали включения себя в повествование о глубокой древности. Возможно, это были внуки людей, знавших самого Моисея, а некоторые из них еще чувствовали себя египтянами и носили египетские имена. Однако у них были веские причины вытеснить память о судьбе, которая была уготована их вождю и законодателю. Другие же руководствовались намерением восславить нового бога и оспорить его чужеземное происхождение. Обе эти части были одинаково заинтересованы в отрицании наличия у них какой-то более ранней религии и приписываемого ей содержания. В итоге состоялся тот первый компромисс, который, вероятно, вскоре был зафиксирован в письменном виде. Люди из Египта вынесли с собой письменность и склонность к летописанию, но должно было пройти еще немало времени, пока летописцы не осознали, что обязаны непреклонно придерживаться истины. Поначалу же они без всякого зазрения совести излагали свои сообщения согласно текущим потребностям и тенденциям, словно еще не было известно понятие «фальсификация». Вследствие подобной ситуации могло сложиться противоречие между письменной фиксацией и устным пересказом того же материала – традицией. Вполне возможно, что пропущенное или измененное в записи содержание могло остаться неизменным и неискаженным в устной передаче. Традиция была дополнением и в то же время становилась антагонистом летописанию. Она была меньше подвержена действию искажающих тенденций, а в отдельных частях, видимо, полностью оставалась свободной от них и поэтому оказывалась более правдивой, чем письменное сообщение. Однако ее достоверность пострадала из-за большей, чем у записи, изменчивости и неточности, она претерпевала многообразные изменения и искажения при передаче от одного поколения к другому. Эту традицию ожидала неоднозначная участь. В первую очередь мы обязаны допустить, что ее победит письменная запись, что традиция не сможет утвердить себя рядом с ней, становясь все более призрачной, а в конце концов канет в Лету. Возможна, однако, и иная судьба. Один из вариантов предполагает, что сама традиция завершается фиксацией в письменном виде. Другие же мы обсудим позднее.

Для интересующего нас феномена латентности в истории иудейской религии напрашивается в таком случае следующее объяснение: целенаправленно отрицаемые так называемым официальным летописанием обстоятельства никогда в действительности не стирались из памяти полностью. Сведения о них продолжали жить в преданиях, сохранявшихся в памяти народа. Ведь, согласно заверению Зеллина, даже о конце жизни Моисея существует предание, начисто противоречащее официальному описанию и более близкое к истине. То же самое мы вправе предположить и в отношении того, что погибло, видимо, одновременно с Моисеем, то есть некоторых положений Моисеевой религии, бывших неприемлемыми для большинства его современников.

Однако особенностью встретившегося нам в этой связи факта является то, что эти предания не ослабевали со временем – они становились по прохождении веков все мощнее, внедрялись в более поздние переработки официальных сообщений и в конце концов оказывались достаточно сильными, чтобы решающим образом влиять на мысли и деятельность народа. Впрочем, на вопрос, какие предпосылки делают возможным такой результат, у нас пока что нет ответа.

Этот факт настолько удивителен, что мы чувствуем себя вправе остановиться на нем еще раз. В нем заключено решение нашей проблемы. Еврейский народ отказался от дарованной ему Моисеем религии Атона и обратился к почитанию другого бога, мало чем отличавшегося от Ваала соседних народов. Никаким последующим усилиям не удалось замаскировать такое постыдное обстоятельство. Но Моисеева религия не пропала бесследно, сохранились некие воспоминания о ней – возможно, в виде завуалированного и искаженного предания. И это предание о великом прошлом продолжало действовать исподволь, со временем оно приобретало все большую власть над душами людей и в конце концов добилось преобразования бога Яхве в Моисеева бога и снова возродило к жизни учрежденную несколько столетий назад, а затем отвергнутую религию Моисея. То, что давно забытой традиции удалось оказать весьма мощное воздействие на психику народа, – отнюдь не привычное нам представление. Тут мы оказываемся в области психологии масс, где чувствуем себя не особенно комфортно. Мы выискиваем подходящие аналогии, факты, по крайней мере, со сходной природой, пусть даже из других областей исследования. Думается, таковые нам удастся найти.

Во времена, когда у евреев наметился возврат к Моисеевой религии, греческий народ вступил во владение удивительно богатыми сокровищами родоплеменных сказаний и мифов о героях. Предположительно в IX или VIII веке до н. э. возникли два гомеровских мифа, черпающих свой материал из этого набора легенд. С позиций наших сегодняшних психологических воззрений можно было бы задолго до Шлимана и Эванса задаться вопросом, откуда греки взяли весь тот материал легенд, который Гомер и великие аттические драматурги перерабатывали в своих шедеврах. Ответ должен был бы звучать так: вероятнее всего, этот народ пережил в своей глубокой древности период необыкновенного блеска и расцвета культуры, сгинувшей в какой-то исторической катастрофе, о которой сохранилось только смутное предание. Затем археологические раскопки подтвердили эту гипотезу, которую ранее наверняка объявили бы слишком рискованной. В результате была обнаружена великолепная минойско-микенская культура, закончившаяся в материковой Греции еще, видимо, до 1250 г. до н. э. У греческих историков более позднего времени практически отсутствуют ссылки на нее. Разве только упоминания о времени, когда критяне господствовали на море, о царе по имени Минос, о его дворце Лабиринте. И это все, ничего больше от нее не осталось, кроме преданий, воссозданных поэтами.

Народные эпосы есть и у других народов – скажем, у немцев, индусов, финнов. Обязанность историков литературы исследовать, правомерно ли видеть в качестве причин их возникновения те же предпосылки, что и у греков. Полагаю, что такое исследование принесет положительный результат. Установленное нами условие таково: часть их древнейшей истории, непосредственно примыкающая к их появлению, должна представляться содержательной и грандиозной, по возможности еще и героической, но оставшейся очень далеко позади, принадлежащей к столь отдаленным временам, что последующим поколениям она известна только в виде смутного и далеко не полного предания. Вызывает удивление то обстоятельство, что в качестве вида искусства эпос в более поздние времена угасает. Вероятно, это объясняется тем, что больше не воспроизводятся его предпосылки. Старый материал оказался исчерпан, а что касается всех последующих событий, то место предания заняло летописание. Самые великие героические деяния наших дней неспособны вдохнуть жизнь в эпос. Впрочем, уже Александр Великий имел право жаловаться, что не обрел своего Гомера.

Давно минувшие времена обладают огромной, зачастую загадочной, притягательностью для фантазии людей. Недовольные своим настоящим, а это случается довольно часто, они обращаются к прошлому и уж на этот раз надеются, что сумеют осуществить никогда не угасающую мечту о Золотом веке[94]. Вероятно, он все еще находится под очарованием своего детства, которое в их далеко не беспристрастной памяти отображается как время безмятежного блаженства. Когда от прошлого остаются только неполные и расплывчатые воспоминания, которые мы называем преданием или традицией, оно становится особенно привлекательным для художника, так как в этом случае ему предоставлена свобода заполнять пробелы памяти сообразно прихотям собственного воображения и создавать картину времени, которую он собрался воспроизвести соответственно своим целям. Можно даже утверждать, что чем неопределеннее становится предание, тем больше оно подходит художнику. А стало быть, нам не следует удивляться важности предания для поэзии, к тому же аналогия с предпосылками эпоса склоняет нас к принятию довольно странной гипотезы, предполагающей, будто у евреев предание о Моисее стало тем, что преобразовало культ Яхве в духе старой Моисеевой религии. Но два этих случая в остальном весьма различны. Результатом первого становится поэзия, результатом второго – религия, и тут мы предполагали, что она была под действием предания воспроизведена с точностью, которую, конечно же, вряд ли увидишь на примере эпоса. Таким образом, в нашей памяти осталось еще немало того, что оправдывает поиск подходящей аналогии.

В. Аналогия

Единственная удовлетворительная аналогия специфического процесса, обнаруженного нами в религиозной истории евреев, была найдена в далекой, казалось бы, от нее области, но оказалась весьма подходящей, чуть ли не тождественной. В этой аналогии нам снова встречается феномен латентности, появляются непонятные, требующие разъяснения проявления и предпосылки ранее забытого переживания. А кроме того – свойство навязчивости, овладевающее психикой вместе с упрочением логического мышления, свойство, которое не принимается в расчет при возникновении эпоса.

Эта аналогия встречается в психопатологии при возникновении невроза, а значит, в области, принадлежащей к индивидуальной психологии, тогда как религиозные явления следует, конечно же, причислять к психологии масс. Далее обнаруживается, что эта аналогия не так уж специфична, как казалось поначалу; более того, она соответствует скорее некоей исходной предпосылке.

Ранее пережитые, а позднее забытые впечатления, которым мы придаем весьма важное значение в этиологии неврозов, мы называем травмами. Видимо, пока остается нерешенным вопрос, правомерно ли видеть причину неврозов вообще в воздействии травмы. Вопреки этому напрашивается возражение, что не всегда в предыстории невротичного индивида удается отыскать очевидную травму. Зачастую приходится скромно констатировать, что перед нами нет ничего, кроме необычной, аномальной реакции на события и требования, с которыми сталкиваются все индивиды и ими перерабатываются или изживаются иным, называемым нормальным способом. А в тех случаях, где для объяснения не располагают ничем, кроме наследственных или конституционных предрасположенностей, люди, понятное дело, пытаются заверить, что невроз не был приобретен, а развился из них.

Однако в этой связи выделяют два момента. Первый заключается в том, что везде и всегда истоки зарождения невроза восходят к впечатлениям очень раннего детства[95]. Согласно второму, не вызывает сомнений, что в самом деле имеют место случаи, называемые «травматическими», потому что они явно представляют собой результат действия одного или нескольких ярких впечатлений этой ранней поры, избежавших нормального завершения, так что можно считать, что, не будь их, невроз не сформировался бы. В таком случае для достижения наших целей вполне достаточно ограничить найденную аналогию только этими травматическими случаями. Впрочем, пропасть между двумя группами неврозов не выглядит непреодолимой. Видимо, вполне возможно объединить два этиологических условия в одном объяснении; дело только в том, как мы будем определять «травматическое впечатление». Если предположить, что переживание приобретает травматический характер только из-за количественного фактора, иначе говоря, что во всех случаях появления невроза повинна чрезмерная сила впечатления (событие вызывает необычные, патологические реакции), то легко прийти к следующему заключению: при одной конституции травматически действует то, что при другой не оказало бы такого воздействия. В таком случае складывается представление о скользящем так называемом дополнительном ряде, когда для достижения этиологического результата соединяются два фактора, при этом незначительность одного возмещается огромностью другого, в целом же имеет место их совместное действие, и только на двух концах этого ряда можно говорить о какой-то простой мотивации. В соответствии с этим соображением различие между травматической и нетравматической этиологией нужно отставить в сторону как несущественное для искомой нами аналогии.

Несмотря на опасность повториться, целесообразно, пожалуй, соединить здесь вместе факты, содержащие эту важную для нас аналогию. Они таковы: нашим исследованием установлено, что называемые нами проявления (симптомы) невроза являются следствием определенных переживаний и впечатлений, которые как раз по этой причине мы признаем этиологическими травмами. В таком случае перед нами стоят две задачи: во-первых, отыскать общие особенности таких переживаний, а во-вторых, выявить свойства невротических симптомов, при этом не стоит избегать определенных упрощений.

Дополнение I:

а) Все подобного рода травмы относятся к раннему детству, к возрасту примерно до пяти лет. Особого интереса заслуживают впечатления начального периода освоения речи; период два-четыре года представляется наиболее важным; когда после рождения начинается это время повышенной впечатлительности, точно установить не удалось.

б) Соответствующие переживания оказываются, как правило, забытыми, они недоступны для припоминания и приходятся на пору инфантильной амнезии, прерывающейся чаще всего остатками отдельных воспоминаний, так называемых псевдовоспоминаний.

в) Они относятся к впечатлениям сексуальной или агрессивной природы, а также к ранним повреждениям Я (заболевания нарциссизмом). К тому же следует заметить, что столь малолетние дети не проводят четкой грани между сексуальными и сугубо агрессивными действиями (понимание полового акта как садистского действия). Конечно, преобладание сексуального фактора бросается в глаза и требует теоретического осмысления.

Эти три момента – раннее появление в первые пять лет жизни, явная забываемость, сексуально-агрессивное содержимое – тесно взаимосвязаны. Травма – это либо что-то произошедшее с телом человека, либо эмоциональные восприятия чаще всего чего-то увиденного или услышанного, – короче говоря, какие-то события или впечатления. Взаимосвязь этих трех моментов воспроизводит теория, подводящая итог психоаналитической работе. Одна она доставляет сведения о забытых переживаниях или, выражаясь резче, но и менее корректно, способна возвратить о них память. Теория гласит, что, вопреки расхожему мнению, половая жизнь людей или то, что соответствует ей позднее, обнаруживает ранний расцвет, заканчивающийся примерно к пяти годам, после чего вплоть до достижения половой зрелости следует так называемый латентный период, когда сексуальность не развивается, более того, порой даже регрессирует. Это воззрение подтверждается анатомическими исследованиями роста внутренних частей гениталии. Оно ведет к предположению о происхождении человека от вида животных, достигающих половой зрелости к пятому году жизни, а кроме того, способствует появлению догадки, что временная отсрочка и двоякое начало половой жизни теснейшим образом связаны с историей становления человека. Возможно, он является единственной биологической разновидностью с подобным латентным периодом и с запаздыванием сексуальности. Для проверки этой теории необходимы исследования приматов, которые, насколько мне известно, отсутствуют. С психологической точки зрения, видимо, небезразлично, что период инфантильной амнезии совпадает с этим ранним этапом сексуальности. Возможно, это обстоятельство составляет реальную предпосылку возможности невроза, в известном смысле являющегося как бы преимуществом людей и под таким углом зрения – survival [зд.: пережитком – англ.] древнейших времен, подобно определенным частям анатомии нашего тела.

Дополнение II: общие свойства и особенности невротических явлений. Здесь следует выделить два момента:

а) Травмы воздействуют двояко – позитивно и негативно. Воздействие первого рода стремится снова включить в дело травму, то есть вспомнить забытое происшествие или – еще лучше – реально воссоздать и пережить его заново, хотя бы только в виде прежнего эмоционального отношения к нему, скажем, в форме аналогичного отношения к другому лицу. Все эти усилия вместе называются фиксацией или навязчивым повторением. Они могут стать достоянием так называемого нормального Я и в качестве его постоянных интенций придавать ему устойчивые черты характера, пусть даже были забыты их реальные основания и история их появления, а возможно, именно по этой причине. Так, например, мужчина, чье детство проходило под знаком чрезмерной, ныне забытой привязанности к матери, может всю свою жизнь искать ту единственную женщину, от которой он хочет чувствовать себя зависимым, которой он дозволил бы содержать и опекать себя. А девушка, ставшая в раннем детстве объектом сексуального совращения, способна направить свою последующую половую жизнь на то, чтобы снова и снова провоцировать такие посягательства. Нетрудно догадаться, что, исходя из подобного взгляда на проблему невроза, мы продвигаемся к пониманию того, как формируется характер вообще.

Отрицательные реакции преследуют противоположные цели, побуждают ничего не вспоминать о забытых травмах и ничего из них не воспроизводить. Мы можем объединить их под названием защитные реакции. Их главное проявление – так называемые избегания, способные перерастать в торможения и фобии. И эти негативные реакции накладывают сильнейший отпечаток на тип характера. По сути же, как и их антагонисты, они представляют собой фиксации на травме, только это фиксации с противоположной интенцией. В более узком смысле слова симптомы невроза – это компромиссные образования, в которых двумя разными способами соединяются исходящие из травмы устремления, так что в итоге в них сильнее представлено влияние то одной, то другой ориентации. В результате противоречия этих реакций возникают конфликты, с которыми не удается справиться каким-то одним способом.

б) Все эти явления (как симптомы, так и ограничения Я) и устойчивые изменения характера обладают свойством навязчивости, то есть при изрядной психической силе они обнаруживают значительную независимость от организации других психических процессов, приспособившихся к требованиям внешнего мира и послушных законам логического мышления. Внешняя реальность либо вовсе не влияет на них, либо влияет недостаточно; их не беспокоят ни она, ни ее представители в психике, так что они легко вступают в активное противоречие с ними обеими. Они представляют собой как бы государство в государстве, подобие недоступной и неприятной для совместной работы партии, в сотрудничестве с которой тем не менее удается победить другую, называемую нормальной, силу и принудить ее к служению себе. Когда этого не происходит, то в результате устанавливается власть внутренней психической реальности над реальностью внешнего мира, что открывает дорогу психозу. Но даже там, где дело не заходит так далеко, практическое значение этой ситуации вряд ли возможно переоценить. Невротическое сниженное желание жить и неприспособленность к жизни являются очень важными факторами в деятельности человеческого общества, и в них вполне можно видеть прямое выражение фиксации невротиков на ранней части своего прошлого.

А теперь зададимся вопросом, как обстоит дело с латентностью, которая с учетом поиска аналогии в первую очередь интересует нас. К травме в детстве может непосредственно примыкать вспышка невроза – невроза детства, состоящего из попыток защититься от формирования симптомов. Он может надолго задержаться, стать причиной заметных расстройств, но способен протекать и скрыто, оставаясь незаметным. В нем, как правило, преобладает функция защиты. В то же время в любом случае остаются изменения в Я, сравнимые со шрамами. Только изредка невроз детства без помех перерастает в невроз взрослого. Гораздо чаще ему на смену приходит кажущееся некоторое время ничем не нарушаемым развитие – процесс, который способствует ему или делает его возможным благодаря вмешательству физиологического латентного периода. Лишь со временем наступает перемена, вместе с которой окончательно сформировавшийся невроз проявляет себя в качестве запоздалого продукта травмы. Это происходит либо с наступлением половой зрелости, либо некоторое время спустя. В первом случае усиливающиеся благодаря физической зрелости влечения могут на этот раз возобновить борьбу, в которой поначалу они уступили защите. Во втором случае созданные при доминировании защиты реакции и изменения Я препятствуют решению новых жизненных задач, так что теперь это приводит к серьезному конфликту между требованиями реального внешнего мира и Я, намеренного сохранить свою сложившуюся в ходе изнурительной обороны организацию. Проявления латентности невроза в промежутке между первыми реакциями на травму и более поздней вспышкой заболевания следует считать типичными. Эту вспышку можно рассматривать еще и как попытку исцеления, видеть в ней усилие примирить отколовшуюся под воздействием травмы часть Я с оставшейся и объединить их в мощное, способное противостоять внешнему миру целое. Однако подобная попытка удается крайне редко, не всегда даже при поддержке психоаналитика, а порой заканчивается полным опустошением и расколом Я или же его подчинением ранее отделившейся от него, подпавшей под влияние травмы части.

Для полного убеждения читателя потребовалось бы обстоятельно изложить немалый ряд биографий невротиков. Однако обширность и трудность такого деяния совершенно изменили бы характер данной работы. Она превратилась бы в трактат по теории невроза и в таком случае повлияла бы, вероятно, только на меньшинство читателей, избравших делом своей жизни изучение и применение психоанализа. А так как сейчас я обращаюсь к более широкому кругу, то не смогу сделать ничего, кроме как просить читателя, чтобы он посмотрел на изложенные в сокращенном виде разработки с некоторым предварительным доверием. Такая просьба с моей стороны связана, соответственно, с тем, что читателю следует принимать выводы, к которым я его привожу, лишь в том случае, когда взгляды, образующие их предпосылки, оказались правильными.

При всем том я постараюсь рассказать о единственном случае, позволяющем гораздо лучше понять некоторые из упомянутых особенностей невроза. Естественно, от одной истории не приходится ожидать, что она прояснит все, и не следует разочаровываться, если по содержанию эта история далеко отстоит от случая, которому мы подыскиваем аналогию.

Мальчику, который, как это довольно часто бывает в семьях мелкой буржуазии, разделял в первые годы жизни спальню с родителями, в пору едва обретенной способности к речи приходилось неоднократно наблюдать (что-то видеть, а еще больше слышать) половые сношения отца и матери. В его последующем неврозе, проявившем себя сразу после первой спонтанной поллюции самым первым и обременительным симптомом стало нарушение сна. Он становится чрезвычайно чутким к ночным шорохам и может, раз проснувшись, больше не заснуть в эту ночь. Это расстройство сна стало компромиссным симптомом: с одной стороны, проявлением его защиты от подобного рода ночных восприятий, с другой – попыткой вернуться в состояние бодрствования, позволяющее ему такие впечатления пережить.

Побуждаемый таким наблюдением к преждевременному проявлению агрессивной мужественности, ребенок принялся рукой возбуждать свой маленький пенис и разными способами сексуально приставать к матери, идентифицируя себя с отцом, на место которого он себя при этом ставил. Это продолжалось до тех пор, пока наконец мать не запретила ему касаться своего (у матери нет его) пениса и не пригрозила все рассказать отцу, который в наказание лишит его греховного члена. Эта угроза кастрации оказала на мальчика сильнейшее травматическое действие. Он прекратил сексуальные утехи и изменил свой характер. Вместо идентификации с отцом он стал бояться его, занял по отношению к нему пассивную позицию и, проказничая, провоцировал его время от времени наказывать себя физически, что имело для него сексуальный смысл, поскольку при этом он мог идентифицировать себя с матерью. За саму мать он цеплялся теперь со все большим страхом, словно ни на миг не мог лишиться ее любви, в которой видел защиту от угрожающей со стороны отца кастрации. Под влиянием этой модификации Эдипова комплекса он провел латентный период, оставшийся свободным от видимых расстройств, и стал примерным мальчиком, хорошо успевающим в школе.

В общем и целом мы отследили непосредственное влияние травмы и подтвердили факт латентности.

Наступление половой зрелости сделало невроз явным и вывело наружу второй главный его симптом – сексуальную импотенцию. Мальчик утратил чувствительность члена, старался вообще не касаться его и не отваживался сблизиться с какой-либо женщиной, имея в отношении нее сексуальные намерения. Его половая деятельность ограничивалась психическим онанизмом с садистско-мазохистскими фантазиями, в котором нетрудно было узнать остатки давних наблюдений за совокуплением родителей. Натиск усиливающейся с наступлением пубертата мужественности обернулся неуемной ненавистью к отцу и непослушанием ему. Это крайне тяжелая, вплоть до попыток самоубийства ситуация с отцом повинна и в его жизненных неудачах, и в конфликтах с окружающим миром. Он ничего не добился в профессии, потому как к ее выбору его понудил отец. Не завел он и друзей; отношения с начальством у него никогда не складывались. Когда после смерти отца, обремененный этими симптомами и неумениями, он наконец-то женился, то в качестве ядра его сущности у него проступили черты характера, превратившие общение с ним в трудную задачу для всех его близких. У него сформировалась абсолютно эгоистичная, деспотичная и жестокая личность, явно обладающая потребностью подавлять и обижать других людей. Он стал точной копией своего отца, похожим на сохранившееся в памяти представление о нем, то есть новым воссозданием идентификации себя с ним, к чему в свое время подвигали его сексуальные мотивы. В этом процессе мы опознаем возврат вытесненного, который наряду с непосредственным влиянием травмы и проявлением латентности мы выделили в качестве существенной черты невроза.

Г. Применение

Ранняя травма – защита – латентный период – вспышка невротического заболевания – частичный возврат вытесненного – так выглядит установленная нами схема развития невроза. Теперь читателю предлагается сделать шаг к принятию гипотезы, что в жизни рода человеческого происходило то же, что обычно случается в жизни индивида. То есть что и здесь имели место процессы с сексуально-агрессивным содержанием, оставившие после себя устойчивые следы, но чаще всего оказавшиеся отвергнутыми или забытыми; позднее, после продолжительного латентного периода, они вступили в действие и произвели продукты, по своему построению и направленности подобные симптомам.

Полагаю, мы сумеем раскрыть смысл этих процессов и продемонстрировать, что их похожие на симптомы следствия представляют собой проявления религии. Поскольку со времени возникновения эволюционной теории уже не приходится сомневаться, что род человеческий обладает предысторией, а так как последняя неизвестна, иначе говоря, забыта, то подобный вывод имеет значение чуть ли не постулата. Если мы установили, что в обоих случаях действующие и позабытые травмы относятся к жизни в рамках человеческой семьи, то поприветствуем это как весьма желанное, но непредвиденное, не продиктованное предыдущими разработками приращение наших знаний.

Это я утверждал еще четверть века назад в своей книге «Тотем и табу» (1912), а здесь должен только повторить. Моя конструкция отправляется от данных Ч. Дарвина и включает в себя предположение Аткинсона. Они свидетельствуют, что в древнейшие времена пралюди жили небольшими ордами под властью самого сильного самца. Когда это имело место, точно не установлено, привязка к известным нам геологическим эпохам не проведена. Вероятнее всего, тогдашние человекообразные существа еще не особенно хорошо владели речью. Важной частью этой конструкции является допущение, что описываемая далее участь была уготована всем пралюдям, то есть всем нашим предкам.

История эта излагается предельно сжато, словно всего лишь один раз произошло то, что в реальности растянулось на тысячелетия и за это долгое время неоднократно повторялось. Могучий самец был властелином и отцом целой орды, ничем не ограниченным в своей власти, применяемой им с немалой жестокостью. Все особи женского пола были его собственностью, женщины и дочери орды, как, пожалуй, и женщины, похищенные из других орд. Незавидной была участь сыновей. Если они вызывали ревность отца, то их либо убивали, либо кастрировали. Сыновьям приходилось проживать совместно в небольших общинах и добывать себе женщин путем похищений. В таком случае то одному, то другому удавалось добиться положения, аналогичного отцовскому в праорде. В предпочтительном положении по естественным причинам оказывались самые младшие сыновья, которые, будучи защищены любовью матерей, извлекали выгоду из старения отца, а после его кончины могли заменить его. Думается, отзвуки изгнания старших сыновей и возвышения младших легко обнаружить в наших легендах и сказках.

Следующий решающий шаг к изменению этого первого вида «социальной» организации состоял, по-видимому, в том, что изгнанные, живущие сообща братья, объединились, победили отца и, согласно тогдашним обычаям, сожрали его целиком. В этом акте каннибализма не следует видеть что-то чудовищное, он встречается и в гораздо более поздние времена. Существенно, однако, то, что этим пралюдям мы приписываем те же самые эмоциональные установки, которые с помощью психоаналитического исследования сумели выявить у современных первобытных народов и у наших детей. А значит, они не только ненавидели и боялись отца, но и почитали его в качестве образца, и каждый из них действительно хотел занять его место. В таком случае акт людоедства интерпретируется как попытка путем поглощения части его тела обеспечить себе идентификацию с ним.

Можно предположить, что после умерщвления отца последовало продолжительное время, когда братья боролись за его наследие, завладеть которым каждый хотел только для себя самого. Понимание опасности и безуспешности подобной борьбы, память о совместно осуществленном освободительном деянии и эмоциональной привязанности друг к другу, возникшие в пору изгнания из орды, привели их в конце концов к примирению, к некоторому виду общественного договора. Возникла первая форма социальной организации вместе с отказом от влечений, с признанием взаимных обязательств, с учреждением определенных провозглашаемых нерушимыми (освященными) институтов, то есть с зарождением морали и права. Каждый индивид отрекался от идеала – обретения для себя положения праотца, от обладания матерью и сестрами. Таким образом, были установлены табу инцеста и требование экзогамии. Значительная часть освободившихся в результате устранения праотца властных полномочий перешла к женщинам, наступила эпоха матриархата. Память об отце пережила этот период «союза братьев». Заменой отца сочли сильное, сначала, вероятно, вызывающее страх животное. Такой выбор может показаться нам странным, однако пропасть между собой и зверем, созданная человеком позднее, не существовала не только у первобытных народов, но и у наших детей, чьи фобии различных животных следует понимать как боязнь отца. В отношении к зверям-тотемам полностью сохраняется изначальная раздвоенность (амбивалентность) эмоциональных отношений с отцом. Тотем, с одной стороны, признавался физическим прародителем и духом-защитником рода, его следовало почитать и охранять, с другой – было установлено праздненство, когда ему была уготована участь, постигшая отца. Его участники сообща убивали и съедали его (тотемистическая трапеза согласно Робертсону-Смиту). Это великое торжество было и в самом деле триумфом в честь победы объединившихся сыновей над отцом.

Где же в этом переплетении связей место для религии? Полагаю, в тотемизме с его почитанием замены отца, с засвидетельствованной тотемической трапезой амбивалентностью, с установлением поминок, запретов, нарушение которых карается смертью, мы вправе признать первую в истории форму религии и констатировать существующую с самого начала связь ее с формами социальности и с нравственными обязательствами. О дальнейшем развитии религии мы можем вести речь только в виде самого краткого обзора. Несомненно, он проходил параллельно прогрессу культуры рода человеческого и изменениям в устроении человеческого общества.

Следующим шагом в продвижении от тотемизма становится очеловечивание почитаемых существ. Место животных занимают человекоподобные боги, чье происхождение из тотема не замаскировано. Либо бог еще предстает в облике животного, либо по меньшей мере с головой зверя, либо тотем становится неразлучным с ним спутником, либо предание заставляет бога убить именно то животное, которое было когда-то его предшественником. В один, с трудом точно определимый момент этого развития (видимо, до появления богов мужского пола) на передний план выходят великие материнские божества, которые в дальнейшем еще долго сосуществуют рядом с ними. Тем временем произошел гигантский социальный переворот: материнскому праву вновь пришла на смену патриархальная организация общества. Правда, новые отцы никогда не обретали всемогущества праотца, их, живущих рядом друг с другом в более крупных, чем когда-то была орда, сообществах, стало много: им приходилось ладить друг с другом, поскольку они были ограничены социальными кодексами. По всей видимости, материнские божества появились в период ослабления матриархата для компенсации оттесняемым на прежнее место матерям. Сначала мужские божества появляются в виде сыновей рядом с величественными матерями, лишь со временем они явно усваивают черты праотцовского облика. Эти мужские божества политеизма отражают ситуацию эпохи патриархата. Они многочисленны, взаимно ограничивают друг друга, порой подчиняются превосходящей мощи верховного бога. Очередное же продвижение приводит снова к занимающей нас теме – к возвращению единственного, неограниченно властвующего бога-отца.

Следует добавить, что этот исторический обзор полон пробелов, а в некоторых моментах не вполне надежен. Однако тот, кто склонен считать нашу конструкцию праистории всего лишь фантазией, серьезно недооценивает богатство и доказательность содержащегося в ней материала. Огромные, объединенные в единое целое куски прошлого – тотемизм, союзы взрослых мужчин – подтверждены исторической наукой. Другие сохранились в виде удачных копий. Так, один автор неоднократно обращал внимание на то, насколько точно ритуал христианского причащения, в ходе которого верующие символически вкушают кровь и плоть своего бога, воспроизводит содержание тотемистической трапезы. Многочисленные остатки забытой глубокой древности скрыты в легендах и сказках народов, а психоаналитическое исследование детской психической деятельности предоставило неожиданное множество материалов для заполнения пробелов в наших знаниях праистории. В качестве вклада в понимание весьма важной ситуации с отцом сошлюсь только на зверофобии, на кажущееся особенно странным опасение быть съеденным отцом и на чудовищную силу страха кастрации. В нашей конструкции нет ничего, что было бы просто выдуманным, чего не удалось убедительно подтвердить.

Если же описание глубокой древности считать в целом достоверным, то в религиозных доктринах и ритуалах следует видеть две разновидности элементов: с одной стороны, фиксацию на давней истории рода и на его пережитках, с другой – реставрацию прошлого, возвращение (после длительного перерыва) забытого. Именно последний компонент, который упускали из вида до сих пор и поэтому не поняли его, будет продемонстрирован здесь, по крайней мере, на одном убедительном примере.

В частности, следует подчеркнуть, что каждая вернувшаяся из забвения часть прошлого с особой силой старается оказать необычайно мощное влияние на человеческие массы и выдвигает неодолимые претензии на истинность, против которых бессильны логические аргументы на манер credo quia absurdum. Эту характерную особенность следует трактовать по аналогии с психотическим бредом. Мы уже давно поняли, что и в бредовой идее скрыта частичка истины, которая при ее возвращении подвергается искажениям и недопониманиям, и что назойливая убежденность, производимая бредом, исходит из этого зерна истины и распространяется на окружающие его заблуждения. Такое содержание истины, которую подлежит называть исторической, нужно признать и за доктринами религии. Они, хотя и обладают специфической чертой психотического симптома как такового, будучи массовым феноменом, все-таки избежали проклятия изоляции в одном индивиде.

Ни одна другая часть религиозной истории не стала для нас столь же ясной, как введение в употребление монотеизма в виде иудаизма и его продолжение в форме христианства, если не учитывать сходное, полностью понятное развитие от животных-тотемов к человекоподобному богу с его непременным спутником. (Еще у четырех христиан-евангелистов есть свое любимое животное.) Если в предварительном порядке мы сочтем власть фараона над миром поводом для появления монотеистической идеи, то увидим, что та оторвалась от своей почвы и была передана другому народу, после продолжительного латентного периода завладела этим народом, была сохранена им в качестве своего самого ценного достояния, а теперь в свою очередь поддерживает его существование, поскольку дарует ему чувство гордости за свою избранность. Она представляет собой религию праотца, к ней примыкает надежда на воздаяние, на отличение и, наконец, на мировое господство. Это последнее мечтание, давным-давно отринутое еврейским народом, все еще и сегодня продолжает здравствовать у его врагов в виде веры в существование заговора «сионских мудрецов». Мы сохраняем за собой право описать в одном из последующих разделов, как особые качества заимствованной у Египта монотеистической религии повлияли, по всей видимости, на еврейский народ и долгое время выковывали его характер с помощью отвержения магии и мистики, побуждая его к совершенствованию духовности и к сублимации; как воодушевленный обладанием истины, переполненный сознанием своей избранности народ достиг высокой оценки всего интеллектуального, особо выделяя все этическое, и как прискорбная участь, реальные разочарования этого народа могли усилить подобные интенции. Зато теперь мы хотим исследовать это развитие в другом направлении.

Восстановление исторических прав праотца было огромным шагом вперед, но развитие не могло на этом остановиться. И другие фрагменты доисторической трагедии настоятельно требовали признания. Трудно разобрать, что продвигало этот процесс. Видимо, сознание вины, овладевшее еврейским народом, а быть может, и всем тогдашним цивилизованным миром в качестве предвестия возврата вытесненного материала. Это продолжалось вплоть до той поры, пока некий человек из еврейского народа не нашел в признании речей одного религиозно-политического агитатора повод (вместе с еще одним человеком) отделить христианство от иудаизма. Павел, римский еврей из Тарса, уловил это сознание виновности и правильно объяснил его доисторический источник. Он назвал его «первородным грехом» – преступлением перед богом, которое можно было искупить только смертью. Смерть и пришла в мир вместе с этим грехом. На самом деле этим заслуживающим смерти преступлением было убийство позднее обоготворенного праотца. Однако само оно не сохранилось в памяти, вместо него было придумано его искупление, и по этой причине придумка была одобрена в качестве искупительного послания (Евангелия). Сын божий, будучи невиновным, позволил себя умертвить и тем самым взял на себя вину всех людей. Сделать это должен был обязательно сын, ведь он и совершил убийство отца. Вполне вероятно, на создание искупительной фантазии повлияли предания из восточных и греческих мистерий. Существенным был, видимо, вклад в нее самого Павла. Он являл собой в подлинном смысле слова религиозно одаренного человека; смутные следы прошлого затаились в душе его, готовые прорваться в область сознания.

В том, что невиновный Спаситель пожертвовал собой, явно имело место тенденциозное искажение, поставившее логическое понимание в трудное положение: как же невиновному в смертоубийстве удастся взять на себя вину убийцы, по какой причине он позволил умертвить себя? В исторической реальности этого противоречия не существовало. «Спасителем» мог стать только главный виновник – предводитель шайки братьев, одолевшей отца. На мой взгляд, вопрос о существовании такого главного мятежника и вожака следует оставить нерешенным. Такое положение было весьма вероятным, но приходится учитывать и то, что каждый член этой банды, несомненно, желал совершить проступок только в свою пользу, таким образом обеспечить себе исключительное положение и заменить в обществе слабеющую и гибнущую идентификацию с отцом. Если подобного главаря не существовало, тогда Христос – это наследник оставшегося неисполненным мечтания, в случае же положительного ответа он – его преемник или реинкарнация. Безразлично, однако, находится ли перед нами фантазия или воссоздание забытой реальности, в любом случае в этом месте можно обнаружить истоки представления о герое, лидере, едва ли не всегда восстающем против отца и так или иначе убивающем его[96]. Трудно найти какое-то иное реальное обоснование «трагической вины» героя драмы. Вряд ли можно усомниться, что герой и хор в греческой драме изображают этого самого бунтаря и банду братьев. И отнюдь не случайно в Средние века театр заново начинался с изображения страстей Господних.

Мы уже отмечали, что христианский ритуал святого причастия, когда верующие вкушают кровь и плоть Спасителя, воспроизводит содержание тотемистической трапезы, разумеется только ее смягченного, выражающего почитание, а не агрессивность смысла. Однако амбивалентность, пронизывающая отношения к отцу, явно свидетельствует в конечном счете о ее религиозном обновлении. Предназначенный вроде бы для примирения с богом-отцом ритуал вылился в его низвержение и отстранение. Иудаизм был религией отца, христианство стало религией сына. Старый бог-отец отступил за спину Христа, сын занял его место так же, как в глубокой древности этого нетерпеливо ожидал каждый сын. В одно и то же время Павел стал и продолжателем иудаизма, и его разрушителем. В первую очередь своим успехом он, определенно, обязан тому факту, что благодаря идее искупления обременил человечество сознанием вины, а кроме того, и тому обстоятельству, что отказался от идеи избранности своего народа и его зримой приметы – обрезания, так что новая религия смогла стать универсальной, объемлющей все человечество. Если в этом шаге Павла могла соучаствовать и примесь его личной мести за сопротивление, которое его нововведение вызвало в еврейских кругах, то тем не менее все же была воссоздана главная черта древней религии Атона: речь идет об упразднении замкнутости, приобретенной при переходе к новому обладателю – еврейскому народу.

В некоторых отношениях новая религия означала регресс культуры по сравнению с более старой, иудейской, как это часто происходит при подключении или приобщении новых масс людей с более низким уровнем культуры. Христианская религия не удержалась на высоте одухотворения, до которого дорос иудаизм. Она уже не была сугубо монотеистической, от окружающих народов переняла многочисленные символические обряды, вновь возродила великое материнское божество и нашла место для размещения нескольких плохо замаскированных богов политеизма на подчиненных позициях. Главное же в том, что, в отличие от религии Атона и последовавшей за ней религией Моисея, она не отгородилась от проникновения суеверий, компонентов магии и мистики, ставших серьезным препятствием для духовного развития на ближайшие два тысячелетия.

Триумф христианства стал спустя полуторатысячелетний промежуток времени обновлением победы жрецов Амона над религией Эхнатона, совершенной на более широкой сцене. И все же с точки зрения религиозной истории, то есть относительно возврата вытесненного, христианство оказалось прогрессом, а иудаизм с той поры стал до некоторой степени реликтом.

Стоило бы изрядно потрудиться, чтобы понять, как это произошло, что монотеистическая идея произвела глубокое впечатление именно на еврейский народ и он сумел очень строго ее соблюдать. Полагаю, нам удастся ответить на этот вопрос. Судьба чуть ли не вплотную сблизила еврейский народ с подвигом и злодеянием древнейшей истории – с отцеубийством, став поводом повторить его на примере Моисея, на фигуре выдающегося отца. В этом случае предпочитают «действовать» вместо того, чтобы вспоминать, как это часто бывает с невротиками во время психотерапевтического сеанса. На призыв помнить, чего добивалось от них учение Моисея, евреи отвечали отрицанием своей причастности к этой акции, сохраняя однако почитание великого отца, тем самым они перекрывали себе доступ к месту, с которого Павел позднее вынужден был начинать продолжение древнейшей истории. Вряд ли безразлично или случайно было то, что жестокое умерщвление второго великого человека стало также отправным пунктом для нового религиозного творения Павла. О человеке, признаваемом небольшим количеством приверженцев в Иудее Сыном Божьим, о возвратившемся мессии, на которого впоследствии была перенесена часть придуманной истории детства Моисея, мы, в сущности, знаем достоверного не более, чем о самом Моисее. Мы не знаем даже, действительно ли он был великим учителем, как его изображают евангелисты, или же, скорее, решающим для той роли, которую приобрела его личность, оказались факт и обстоятельства его смерти. Апостол лично его не знал.

Убийство Моисея толпой евреев[97], установленное Зеллином по следам этого события в предании, и предполагаемое, как ни странно, молодым Гёте без каких-либо доказательств, становится в итоге неотъемлемой частью нашей конструкции, важным связующим звеном между забытым событием глубокой древности и его последующим появлением в виде монотеистической религии[98]. Многое сулит предположение, что раскаяние в убийстве Моисея дало импульс мечте о мессии, который должен вернуться и принести своему народу освобождение и обещанное господство над миром. Если Моисей был этим первым мессией, тогда Христос стал его заместителем и преемником, а в таком случае Павел мог с известной исторической правотой возгласить принародно: «Смотрите, мессия и в самом деле пришел, мессия, когда-то убитый на ваших глазах». Тогда и в воскресении Христа есть толика исторической правды, ибо он был вновь восставшим Моисеем, за спиной которого находился возвернувшийся праотец первобытный, преображенный и в качестве сына занявший место отца.

Бедный еврейский народ, продолжавший с обычным для него упорством отрицать убийство отца, со временем поплатился за это. Его раз за разом упрекали: «Вы убили нашего Бога». И этот упрек, если его правильно интерпретировать, оправдан. В таком случае со ссылкой на историю религии он гласит: «Вы не хотите признать, что убили своего Бога» (прообраз бога, праотца и его более поздние реинкарнации). Ответная реплика должна была бы звучать следующим образом: «Правда, мы сделали это, но мы это признали и с той поры искупили свое прегрешение». Не все упреки, с помощью которых антисемитизм преследует отпрысков еврейского народа, можно отвергнуть с помощью подобного оправдания. Конечно, мощь и продолжительность ненависти народов к евреям, скорее всего, не сводимы к какой-то одной причине. Можно выявить целый ряд оснований: некоторые из них явно исходят из реальности и не требуют толкования, другие же, глубоко скрытые, проистекают из тайных источников, которые можно признать специфическими мотивами. Первым основанием является обвинение в том, что евреи – пришельцы; упрек, пожалуй, наименее обоснованный, ведь во многих охваченных сегодня антисемитизмом местах евреи принадлежат к самым древним слоям населения или даже поселились в данной местности раньше ее теперешних обитателей. Например, это касается города Кёльна, куда евреи пришли вместе с римлянами до захвата его германцами. Другие обоснования этой ненависти выглядят убедительно – например, тот факт, что чаще всего евреи проживают среди других народов в качестве меньшинства, чувство же общности у широких масс требует дополнения еще и в виде неприязни к постороннему меньшинству, а малочисленность отщепенцев подвигает к их угнетению. Однако совершенно непростительны две другие особенности евреев. Во-первых, то, что в некоторых отношениях они отличаются от своих «народов-хозяев». Непринципиально, ведь они не азиаты, принадлежащие к другой расе, как утверждают их недруги, а состоят преимущественно из остатков средиземноморских народов и наследуют культуру Средиземноморья. Но все же они иные, часто отличаются чем-то неуловимым от других – в первую очередь нордических – народов, а нетерпимость масс проявляется, как ни странно, против малых различий сильнее, чем против фундаментальных. Гораздо сильнее действует вторая особенность, а именно то, что, невзирая на все притеснения и самые жестокие преследования, еврейский народ не удалось искоренить; более того, евреи демонстрируют способность утвердить себя в предпринимательстве и осуществлять там, где им это дозволено, ценные вклады во все виды культурной деятельности.

Более глубокие мотивы антисемитизма коренятся в давно минувших временах. Они действуют из бессознания народов, и я уповаю на то, что прежде всего они окажутся неправдоподобными. Рискну утверждать, что и в настоящее время еще не преодолена ревность других наций к народу, который выдает себя за первородного, предпочитаемого отпрыска бога-отца, как будто они поверили этим заверениям. Кроме того, среди обычаев, с помощью которых евреи обособляли себя, обычай обрезания производил неприятное, жутковатое впечатление, вероятно, тем, что напоминал о вызывающей страх кастрации, а тем самым затрагивал охотно забываемый фрагмент древнейшего прошлого. И наконец, самый последний мотив подобного рода: не следует забывать, что все эти народы, до сего дня выделяющиеся ненавистью к евреям, стали христианскими в более поздние времена, к чему их нередко принуждали с помощью кровавого насилия. Можно сказать, что все они «плохо крещены», что под тонким слоем христианской штукатурки они остались такими же, какими были их предки, поклонявшиеся варварскому политеизму. Они не преодолели всю неприязнь к новой, навязанной им религии, однако перенесли эту неприязнь на источник, из которого к ним прибыло христианство. Этот сдвиг облегчил им тот факт, что Евангелия сообщают историю, происходящую в еврейской среде, имеющую дело только с евреями. По сути, их ненависть к евреям – это ненависть к христианству, и не стоит удивляться, что в немецкой национал-социалистической революции эта тесная связь двух монотеистических религий довольно явно выразилась во враждебном обращении с обеими.

Д. Трудности

В предыдущем изложении нам, похоже, посчастливилось провести аналогию между невротическими процессами и религиозными событиями и тем самым выявить неожиданный источник последних. При этом перемещении из индивидуальной психологии в психологию массовую были обнаружены две трудности различной природы и значимости, к которым теперь мы и обратимся. Первая заключается в том, что здесь мы рассматриваем лишь один случай из обширной феноменологии религий, никак не проясняя остальные. С сожалением автор вынужден признать, что ему нечего предложить, кроме этого единственного примера, что его профессиональных знаний недостаточно для расширения поля исследования. На основе своих ограниченных познаний автор может разве только добавить, что учреждение мусульманской религии представляется ему сокращенным повторением утверждения иудаизма, подражанием которому она и является. Более того, вероятно, поначалу и сам пророк вместе со своим народом намеревался целиком принять иудаизм. Повторное обретение единственного великого праотца вызвало у арабов необычный подъем чувства собственного достоинства, что привело их к грандиозным земным успехам, но и к растрате себя в них. В отношении своего избранного народа Аллах повел себя благороднее, чем когда-то Яхве в отношении своего. Однако вскоре внутреннее развитие новой религии обернулось застоем, вероятно, потому, что ему не хватило глубины, причиной которой в иудаизме стало убийство его основоположника. Выглядящие рационалистическими религии Востока являются, по сути, культом предков, то есть останавливаются на сравнительно раннем этапе реконструкции прошлого. Если верно, что у нынешних первобытных народов признание некоего высшего существа является чуть ли не единственным содержанием их религии, то это можно трактовать только как задержку религиозного развития и связывать с неисчислимыми случаями рудиментарных неврозов, которые мы фиксируем в другой области – в сфере индивидуальной психологии. Почему в данном случае, как и в случае с иудаизмом, развитие остановилось, мы в обоих случаях не понимаем. Следует поразмыслить, не ответственны ли за это субъективная одаренность этих народов, направление их деятельности и их общественное состояние в целом. Впрочем, здравое правило психотерапевтической работы заключается в том, чтобы довольствоваться объяснением существующего и не пытаться объяснить то, что еще не произошло.

Вторая трудность при упомянутом переходе к психологии масс заметно сложнее, потому что выдвигает принципиально новую проблему. Она поднимает вопрос: в какой форме действующая традиция существовала в жизни народов? – вопрос, относящийся не к индивиду, поскольку в случае с ним она реализуется с помощью следов воспоминаний о прошлом в бессознательном. Вернемся назад к нашему примеру из истории. Мы объяснили компромисс в Кадеше наличием у людей, вернувшихся из Египта, мощной традиции. Этот случай не таит в себе никакой проблемы. Согласно нашей гипотезе, эта традиция опиралась на осознанное воспоминание об устных сообщениях, полученных жившими тогда – только два или три поколения назад – людьми от своих предков, а те были участниками или очевидцами соответствующих событий. Однако можем ли мы и в отношении более поздних событий считать, что традиция всегда имела своим основанием сообщенное обычным способом знание, передававшееся от деда к внуку? Но нам уже не удается, как в предшествующем случае, установить, кем были люди, сохранявшие и устно распространявшие подобное знание. Согласно Зеллину, предание об убийстве постоянно имело хождение в жреческих кругах, пока в конечном счете не было письменно зафиксировано, что только и позволило ученому его отыскать. Но оно могло быть известно только немногим людям и не стало народным достоянием. А достаточно ли этого для объяснения его влияния? Можно ли такому знанию немногих людей приписать способность довольно продолжительное время владеть массами, когда оно становилось известным им? Скорее, дело заключается в том, что и в несведущей массе присутствовало что-то родственное знанию немногих и поддерживающее таковое, когда оно было выражено публично.

Характеризовать традицию становится еще труднее, если мы обратимся к аналогичному случаю из древнейших времен. Известные качества праотца и постигшая его участь были напрочь забыты в ходе тысячелетий, а рассчитывать на устные предания об этом событии, как и в случае с Моисеем, нельзя. Итак, в каком же смысле следует учитывать значение традиции вообще? В какой форме она могла в те времена существовать?

Чтобы облегчить положение читателей, не расположенных или не готовых углубляться в сложные психологические обстоятельства дела, я предпошлю предстоящему в этот раз исследованию его результат. На мой взгляд, в этом отношении между индивидом и массой имеет место почти полное сходство: и в массах впечатления о прошлом сохраняются в виде следов неосознанных воспоминаний.

Думается, в отношении индивида нам все ясно. След в памяти от ранее пережитого сохраняется у него в виде особого психического состояния. Можно сказать, что индивид всегда знал о нем, точно так же как он знает о вытесненном. Тут мы уже установили, что с помощью психоанализа нетрудно сформировать вполне обоснованное представление о том, как что-то забывается и как спустя некоторое время опять может всплыть в памяти. Забытое «не стиралось», а всего-то «вытеснялось», следы памяти о нем сохранялись без потери яркости, но из-за «контрсосредоточения внимания» обособлялись. Они не могли устанавливать связь с другими интеллектуальными процессами, являлись неосознанными, недоступными для осознания. Возможно, кроме того, что известная часть вытесненного избегла подобной участи, осталась доступной для памяти, при подходящем случае всплывает в сознании, но даже и тогда оказывается в изоляции, оставаясь инородным телом, лишенным связей с другими его компонентами. Это вполне возможно, но вовсе не обязательно. Вытеснение может оказаться полным, и на таком случае мы в дальнейшем остановимся.

Вытесненное сохраняет свою подъемную силу, стремление прорваться в сознание. Этой цели оно достигает при трех условиях: 1) если силы контрсосредоточения энергии ослабевают в результате заболевания, поразившего другую часть психики – так называемое Я, или в результате иного распределения зафиксированной в нем энергии, как это постоянно происходит во время сна; 2) если примыкающая к вытесненному часть влечения испытывает необычное усиление, наилучший пример этого предлагают процессы в ходе полового созревания; 3) если в какой-то момент времени к свежему переживанию подключаются впечатления, воспоминания, настолько сходные с вытесненными, что оказываются способными активизировать последние. В таком случае текущее переживание усиливается скрытой энергией вытесненного и начинает действовать из-за спины последнего и при его поддержке. Ни в одном из этих трех случаев ранее вытесненное не проникает в сознание без проблем, в неизменном виде, но всегда, скорее всего, подвергается искажениям, свидетельствующим о влиянии все еще не преодоленного сопротивления контрсосредоточения, либо о преобразованном влиянии текущего переживания, либо о том и о другом.

Отличительным признаком и отправной точкой для ориентации нам служит различие: осознан или не осознан психический процесс. Вытесненное является бессознательным. В таком случае стало бы удобным упрощением, если бы подобное соображение допускало и обратное толкование, иначе говоря, если бы дифференциация качеств сознательное (сз.) и бессознательное (бсз.) совпадала бы с делением на принадлежащее к Я и к вытесненному из него. Тот факт, что в нашей психике присутствуют такие обособленные и неосознанные явления, оказался бы новым и достаточно важным. В действительности же все обстоит сложнее. Верно, что все вытесненное бессознательно, но отнюдь не верно, что все, принадлежащее Я, осознанно. Мы обращаем внимание на то, что осознанность – качество неустойчивое, оно свойственно психическому процессу только время от времени. Поэтому с учетом наших целей мы должны заменить «сознательное» на «способное стать осознанным» и назвать это качество «предсознательным» (псз.). Тогда правильнее говорить так: Я по сути предсознательно, но часть его бессознательна.

Эта последняя констатация дает нам знать, что качеств, на которые мы до сих пор опирались, недостаточно для ориентации во мраке психики. Мы должны ввести разграничение, являющееся уже не качественным, а топическим и одновременно, что придает ему особую ценность, генетическим. Мы отделяем теперь в нашей психике, представляемой нами в виде аппарата, состоящего из нескольких ступеней, областей, провинций, в первую очередь регион, который и называем подлинным Я, от другого, именуемого нами Оно. Последнее старше по возрасту, Я же развилось из него под воздействием внешнего мира в виде коркового слоя. В Оно сосредоточены наши первичные влечения, все процессы протекают в нем бессознательно. Как мы уже упоминали, Я покрыто слоем предсознательного, оно включает в себя части, остающиеся в случае нормы бессознательными. Психическим процессам в Оно присущи совершенно иные законы, чем законы их протекания и взаимного влияния, действующие в Я. Более того, фактически именно обнаружение этого различия привело нас к нынешнему новому взгляду на психику и к обоснованию его.

Вытесненное следует причислить к Оно и подчинить действию его же механизмов, отличие же от него состоит только в происхождении. Дифференциация совершается в раннем детстве, когда Я развивается из Оно. Тогда часть содержимого последнего усваивается им и поднимается на уровень предсознательного, другая часть не затрагивается этим перемещением и остается в Оно в бессознательном виде. Однако в ходе дальнейшего формирования Я из него в результате процесса защиты исключаются некоторые психические впечатления и процессы. Они лишаются своей предсознательности, так что снова опускаются на уровень составных частей Оно, а значит, становятся «вытесненными» в Оно. Что касается движения между двумя психическими областями, то мы, соответственно, предполагаем, что, с одной стороны, бессознательные процессы в Оно поднимаются на уровень предсознательного и присоединяются к Я, с другой – предсознательное в Я может проделывать обратный путь и перемещаться назад в Оно. За пределами нашего теперешнего интереса остается то, что позднее в Я выделяется его специфическая часть – сфера Сверх-Я.

Все это может оказаться далеко не простым, но когда свыкаешься с непривычным пространственным воззрением на психический аппарат, то все же его удается вообразить себе без особого труда. Дополнительно отмечу, что развернутая здесь психическая топика не имеет ничего общего с анатомией мозга, соприкасаясь с ней, собственно говоря, только в одном месте. Неудовлетворительность этого представления ощущается мною так же отчетливо, как и любым другим человеком, она проистекает из нашего полного непонимания динамической природы психических процессов. Мы признаем, что сознательное представление отличается от предсознательного, а последнее – от бессознательного, возможно, только модификацией психической энергии, может быть, даже другим ее распределением. Мы говорим о ее сосредоточении или контрсосредоточении, но, кроме того, нам недостает нужного знания и даже подхода к достойной рабочей гипотезе. О феномене сознания мы можем еще добавить, что изначально он зависит от восприятия. Все ощущения, возникающие в результате восприятия болевых, тактильных, слуховых и зрительных раздражений, чаще всего не осознаются. Процессы мышления и то, что, вероятно, им соответствует в Оно, сами по себе бессознательны, а доступ к сознанию они получают благодаря связи с остатками воспоминаний зрительных и слуховых восприятий посредством языка. У животных, не обладающих речью, эти соотношения должны быть проще.

Впечатления от детских травм, которые стали нашим отправным пунктом, либо не переводились в предсознательное состояние, либо вскоре в результате вытеснения перемещались назад в содержание Оно. В подобных случаях остатки этих воспоминаний становятся бессознательными и оказывают свое действие из пределов Оно. Мы думаем, что вполне сумеем проследить их дальнейшую судьбу до тех пор, пока они свидетельствуют о содержании личного переживания. Но добавляется новая сложность, когда мы обращаем внимание на то, что в психической жизни индивида могут действовать не только его личные переживания, но и компоненты, полученные при рождении, – фрагменты психики филогенетического происхождения, архаическое наследие. В таком случае возникают следующие вопросы: каково это наследие, что в нем содержится, что доказывает его существование?

Самый первый и правильный ответ гласит: оно включает в себя определенные предрасположенности, свойственные и всем другим живым существам. То есть некоторые способности и склонности, определенные направления развития, способы реагирования на конкретные раздражители, впечатления и побуждения. Поскольку опыт свидетельствует, что с этой стороны отдельные особи рода человеческого дифференцированы, то эти различия фиксируют то, что признается конституционным фактором в отдельном человеке. Поскольку все люди по меньшей мере в раннем возрасте переживают примерно одно и то же, то они и реагируют на это довольно одинаково, и может закрасться сомнение, не следует ли отнести эти реакции вместе с их индивидуальными особенностями к архаическому наследию. Сомнение это следует отвергнуть; из-за факта такого значительного сходства наше познание архаического наследия не становится богаче.

И все же психоаналитическое исследование добилось отдельных результатов, над которыми нам следует поразмыслить. На первом месте в этом случае стоит универсальность языковой символики. Символическое замещение одного предмета другим – то же самое происходит при реализации естественных функций – привычно и как бы самоочевидно для всех наших детей. Мы не можем объяснить, как они этому научились, и во многих случаях вынуждены признать, что обучение в данном случае невозможно. Дело заключается в каком-то изначальном знании, позднее взрослым человеком забытом. Хотя в своих сновидениях ребенок использует подобные символы, но он их не понимает, пока психоаналитик не растолкует их ему, и даже тогда с неохотой доверяет его «переводу». Если же он сам воспользовался одним из довольно часто употребляемых оборотов речи, в котором содержится подобная символика, то ему приходится признать, что подлинный смысл высказывания ускользнул от него. Символика не обращает внимания и на различие языков; исследования, вероятно, установили бы, что она вездесуща и одинакова для всех народов. Итак, в данном случае перед нами, видимо, находится вполне достоверный случай архаического наследия из периода освоения языка, но все же можно опробовать и другое объяснение. Можно было бы сказать, что речь идет о логических связях между представлениями, которые сложились во время развития языка и теперь обязаны каждый раз повторяться там, где происходит индивидуальное усвоение языка. Тогда это был бы случай наследования некоего интеллектуального задатка, как обычно при предрасположенности влечения, и опять-таки без какого-либо нового вклада в решение нашей проблемы.

Впрочем, психоаналитическая работа прояснила кое-что другое, значение чего выходит за границы до сих пор сказанного. Когда мы изучаем реакции на ранние травмы, то довольно часто с удивлением обнаруживаем, что они не очень строго придерживаются самого реального переживания, а отдаляются от него способом, который лучше всего подходит прототипу филогенетического события и в общем может быть объяснен влиянием последнего. Отношение невротичного ребенка к своим родителям в виде комплексов Эдипа и кастрации изобилует такими реакциями, которые кажутся индивидуально неоправданными, а понятными становятся только с филогенетической точки зрения путем отнесения к переживаниям прежних поколений. Несомненно, вполне заслуживает труда предоставить общественности в систематизированном виде материал, который я сумел в данном случае выявить. Его доказательность представляется мне вполне убедительной, чтобы отважиться на следующий шаг и утверждать, что архаическое наследие человека включает в себя не только предрасположенности, но и содержательные компоненты вроде следов воспоминаний о переживаниях предыдущих поколений. Тем самым объем и значение архаического наследия увеличивается самым существенным образом.

При более детальном размышлении нам придется признать, что люди издавна вели себя так, словно не сомневались в наследовании следов воспоминаний о пережитом прародителями, независимо от того, передавались они путем непосредственного сообщения или воспитания на их примере. Когда мы говорим о продолжающей существовать традиции у какого-либо народа, о формировании его характера, то чаще всего имеем в виду именно такую унаследованную традицию, а не традицию, продолжающую существовать с помощью изустной передачи. Или же мы, во всяком случае, не проводили между ними различия и нам не было ясно, какой смелости требует от нас такое пренебрежение им. Впрочем, наша ситуация осложняется еще и ориентацией современной биологической науки, не желающей и слышать о наследовании приобретенных свойств. Мы же признаем, пусть и весьма сдержанно, что, несмотря ни на что, не можем обойтись без этого фактора в понимании биологического развития. Правда, в этих двух случаях речь идет о разных вещах: там – о приобретенных признаках, которые с огромным трудом удается зафиксировать, у нас – о следах внешних событий в памяти, вполне зримых. Но все же, по сути, нам, видимо, не удается представить одно без другого. Предположив сохранение подобных следов в архаическом наследии, мы проложили мост через пропасть между психологиями индивидов и масс, обретя способность исследовать народы так же, как мы рассматриваем отдельных невротиков. Если добавить, что в данный момент мы располагаем надежным доказательством наличия следов памяти в архаическом наследии, кроме тех остаточных проявлений в ходе психоаналитической работы, которые требуют выведения из филогенеза, мы все же считаем это достаточно надежным основанием, чтобы постулировать соответствующее положение вещей. Если же дело обстоит иначе, то мы ни на шаг не продвинемся по проложенному пути ни в психоанализе, ни в психологии масс. Нам приходится быть смелыми.

Этим мы добиваемся и еще кое-чего. Мы уменьшаем слишком широкую пропасть между человеком и животным, простершуюся с первых же пор человеческого возвеличивания. Если «инстинкты» животных позволят им с самого начала вести себя в новых условиях жизни так, словно они давно и хорошо им знакомы, если эта их инстинктивная деятельность вообще допускает объяснение, то такое может иметь место только в том случае, если они прихватили в новые условия собственного существования богатый опыт вида, то есть сохраняют в себе воспоминания о пережитом своими прародителями. По сути, и у зверочеловека все обстояло так же, не иначе. У него инстинкту животных соответствует его собственное архаическое наследие, пусть даже другого объема и содержания.

После этих рассуждений я без колебаний берусь утверждать, что люди каким-то специфическим способом всегда подозревали, что когда-то они убили и съели своего прародителя.

Теперь следует ответить на два очередных вопроса. Во-первых, при каких условиях такое воспоминание оказывается в составе архаического наследия? Во-вторых, при каких обстоятельствах ему удается активизироваться, то есть переместиться из своего пребывания в бессознательном Оно в сознание, пусть и в измененном или искаженном виде? Ответ на первый вопрос удается легко сформулировать: если событие было достаточно важным или довольно часто повторялось – либо же и в том и в другом случае. В отношении отцеубийства присутствовали оба условия. Касательно второго вопроса следует заметить следующее: нужно учитывать целый ряд влияний, все их вовсе не обязательно знать. Вполне мыслимо и спонтанное развитие событий по аналогии с формированием некоторых неврозов. Безусловно, решающее значение имеет активизация следа забытого воспоминания в результате современного повторения реального события. Таким повтором стало убиение Моисея. Позднее им стало ошибочное осуждение судом на смерть Христа, что выдвигает эти реальные события в первый ряд действующих причин. Дело выглядит так, будто без этих инцидентов не состоялось бы рождение монотеизма. В памяти всплывает изречение поэта: «Чтоб бессмертным жить средь песнопений, надо в жизни этой пасть»[99].

В заключение приведу замечание, содержащее психологический аргумент. Традиция, основывающаяся только на изустной передаче, не могла породить свойство навязчивости, присущее религиозным феноменам. Она выслушивалась, обсуждалась, иной раз, подобно любому другому сообщению извне, отвергалась, но никогда не обретала привилегию быть свободной от требований логического мышления. Должно быть, сначала ей выпадала участь быть вытесненной. Некоторое время она работала в бессознательном, прежде чем при своем возвращении в сознание достигала мощного влияния и получала возможность подчинить своей власти людей, подобно тому, что мы наблюдали с удивлением, но без понимания в отношении религиозной традиции. И это соображение достаточно весомо, чтобы заставить нас поверить, что на самом деле все так и происходило, как мы старались описать или, по крайней мере, весьма похоже.

Вторая часть

Выводы и повторения

Следующую часть этого исследования не могу не предварить публичными пояснениями и извинениями. Дело в том, что она является всего лишь точным, почти дословным повторением первой его части, сокращенным в некоторых критических экскурсах и расширенным за счет дополнений к проблеме возникновения специфического характера еврейского народа. Знаю, что такой способ изложения столь же нецелесообразен, сколь и бесхитростен. Да я и сам совершенно его не одобряю.

Почему же я этого не избежал? Найти разгадку мне удалось без труда. На данный вопрос мне легко ответить, но трудно признать свою вину. Просто мне не удалось замаскировать следы довольно необычной истории возникновения этого сочинения.

Фактически эта работа писалась дважды. Сначала – несколько лет назад, в Вене, где мне не верилось в возможность ее публикации. Тогда я решил отложить ее, но она мучила меня как некое неотвязное привидение, и я нашел такой выход: выделил из нее две части и опубликовал в нашем журнале «Imago» в качестве психологического начала работы в целом («Моисей – египтянин») и основанную на нем историческую конструкцию («Если Моисей был египтянином…»). Остаток же, содержавший, собственно говоря, самое предосудительное и опасное – применение моих идей к рождению монотеизма и к пониманию религии вообще, я придержал от опубликования, как мне думалось, навсегда. Тут в марте 1938 г. неожиданно произошло немецкое вторжение, вынудившее меня покинуть отечество, но и избавившее от опасения вызвать своей публикацией запрет психоанализа там, где его еще терпели. Едва оказавшись в Англии, я почувствовал неодолимое искушение обнародовать свои придержанные умствования и начал перерабатывать третью часть исследования в виде дополнения к двум уже появившимся. Естественно, с этим оказалась связана частичная перекомпоновка материала. На этот раз мне не удалось втиснуть весь материал в эту вторую переработку, а с другой стороны, я не мог решиться на отказ от всего ранее написанного и в результате присоединил в неизменном виде все первое исследование ко второму, с чем как раз и связан упомянутый недостаток – пространные повторы.

В данном случае я мог бы утешить себя, что обсуждаемые мною проблемы все же достаточно новы и важны независимо от того, насколько мое их изложение верно, поскольку нельзя считать серьезной неудачей то, что читателю предоставляется возможность дважды прочитать одно и то же. Есть проблемы, о которых нужно говорить не единожды, как и те, о которых часто можно вообще не говорить. Но при этом читателю нужно предоставить свободу решать, задержаться ли на какой-то теме или вернуться к ней еще раз. Не следует якобы в целях разъяснения в одной книге дважды повторять одно и то же. Это следствие неумелости, вину за которую мне следует взять на себя. К сожалению, творческая энергия автора не всегда подчиняется его воле. Произведение удается, насколько это возможно, и зачастую противостоит его создателю как нечто независимое, даже как чуждое ему.

А. Народ израильский

Вполне понятно, что метода, подобная нашей, – когда из доставляемого традицией материала выбирается кажущееся подходящим и отсеивается то, что нам не годится, а отдельные фрагменты автор соединяет, руководствуясь психологическим правдоподобием, – не гарантирует достижения истины, и правомерно спросить, для чего вообще затевалась данная работа. Ответ основывается на ее результате. Если заметно снизить строгость требований, предъявляемых к историко-психологическому исследованию, то, вероятно, станет возможным решить проблемы, всегда казавшиеся заслуживающими внимания, а в результате последних событий заново привлекшие интерес наблюдателей. Как известно, из всех народов, живших в древности в средиземноморском бассейне, еврейский народ едва ли не единственный сохранивший до сего дня и название, да, пожалуй, и свою суть. С беспримерной способностью к сопротивлению, вопреки всем невзгодам и гонениям он развил специфические черты характера и вместе с тем приобрел искреннюю неприязнь остальных народов. Откуда взялась эта живучесть евреев и как их характер связан с их судьбой, об этом очень хотелось бы узнать побольше.

Следует исходить при этом из черты характера, определяющей их отношение к другим народам. Нет никакого сомнения в том, что евреи обладают особенно высоким мнением о себе, считают себя более возвышенными, выше стоящими, превосходящими всех других, от которых они отличаются и многими своими обычаями[100]. При этом их отличала незаурядная уверенность в жизненном успехе, будто они тайно владеют неким ценным благом, неким видом оптимизма, каковой верующие назвали бы «упованием на бога».

Нам известна причина такого поведения, и мы знаем, что является их потаенным сокровищем. Они действительно считают себя народом – божьим избранником, полагают, что особенно близки ему, а это делает их гордыми и уверенными в себе. По вполне достоверным сведениям, они вели себя уже в эпоху эллинизма так же, как сегодня, а значит, уже тогда сложился тип еврея, и греки, среди которых и рядом с которыми они жили, реагировали на их своеобразие таким же образом, как и современные «народы-хозяева».

Можно было даже подумать, что они реагируют так, будто и сами верили в существование тех преимуществ, на которые претендовал народ Израиля. Когда кто-то является признанным любимцем вызывающего страх отца, не нужно удивляться ревности со стороны братьев и сестер, а к чему она может привести, прекрасно продемонстрировало еврейское сказание об Иосифе и его братьях. В таком случае ход всемирной истории, казалось бы, оправдывает самонадеянность евреев, ибо, когда позднее богу стало угодно послать человечеству мессию и спасителя, он снова избрал его из еврейского народа. В подобном случае у других народов появился повод сказать так: «Действительно, евреи были правы, что являются избранным богом народом». Но вместо этого оказалось, что их спасение усилиями Иисуса Христа только упрочило их ненависть к евреям, тогда как сами евреи не извлекли из этого акта никакой пользы, потому что не признали спасителя.

Основываясь на предыдущих соображениях, мы вправе утверждать, что именно человек по имени Моисей сформировал у еврейского народа эту важную для всей его будущности черту. Он повысил его чувство собственного достоинства заверением, что он – избранник божий, освятил его и обязал обособиться от других народов. Это вовсе не значит, что у других народов недоставало такого чувства. Тогда, равно как и сегодня, каждая нация считала себя лучше любой другой. Но подобного рода чувство евреев благодаря Моисею было усилено религией, оно стало частью его религиозной доктрины. Из-за своей необычно тесной связи со своим богом евреи оказались сопричастны к его величию. А поскольку нам известно, что позади бога, избравшего евреев и вызволившего их из Египта, располагается фигура Моисея, совершившего именно это вроде бы по божьему велению, то мы склонны утверждать, что евреев создал один-единственный человек – Моисей. Этот народ обязан ему своей живучестью, но во многом и той враждебностью к себе, которую он испытывал, да и еще испытывает.

Б. Великий человек

Как одиночке удалось добиться столь необычных результатов – из пассивных индивидов и родов он сформировал единый народ, выковал его окончательный характер и на тысячелетия определил его судьбу? Не означает ли допущение такой возможности возвращения к мышлению, породившему мифы о «творцах» и культ героев в те времена, когда изложение истории ограничивалось повествованием о деяниях и судьбах отдельных личностей правителей и завоевателей? Тогда как наше общество склонно более всего к тому, чтобы объяснять процессы мировой истории скрытыми универсальными и внеличностными факторами, неодолимым влиянием экономических обстоятельств, изменениями в способе потребления, прогрессом в использовании сырья и орудий труда, миграцией, вызванной ростом населения и климатическими переменами. При этом на долю отдельных личностей выпадает единственная роль – фиксировать или представлять устремления масс, которые непременно должны были проявиться и во многом случайно были осуществлены с помощью такого рода людей. Подобные воззрения вполне оправданны, однако дают нам повод напомнить о важном несоответствии между установкой нашего мышления и устроением реального мира, который нам предстоит постигать силами мышления. Нашей прямо-таки настоятельной потребности в нахождении мотивов вполне достаточно, если какой-то процесс вызван одной достоверной причиной. Но во внешней по отношению к нам реальности дело вряд ли обстоит так просто. Скорее, любое событие предстает сверхдетерминированным, оказывается результатом действия нескольких конвергирующихся причин. Устрашенное сложностью произошедшего события, наше исследование становится на сторону одной связи в пику другой, выделяет их противоречия, которых реально не существует, а возникают они лишь из-за разрыва всеобъемлющих взаимосвязей[101]. А из этого вытекает, что если исследование конкретного случая подтверждает преобладающее влияние какой-то отдельной личности, то наша совесть не должна упрекать нас за то, что, допуская такое влияние, мы вступаем в конфликт с учением об упомянутых универсальных внеличностных факторах. В принципе, в науке есть место для обеих точек зрения. В ходе рождения монотеизма нам не удастся указать какой-то другой внешний фактор, кроме ранее упомянутого: его развитие было связано с установлением более тесных отношений между различными нациями и с созданием огромной империи.

Иначе говоря, мы сохраняем за «великой личностью» ее место в цепи или, лучше сказать, в хитросплетении причин. Но пожалуй, совсем не бесполезно задаться вопросом, при каких условиях мы применяем это почетное звание, и с удивлением обнаруживаем, что ответить на него не так-то просто. Первая пришедшая в голову формулировка «когда человек обладает высоко ценимыми нами качествами в выдающейся степени» во всех отношениях явно неудовлетворительна. Например, красота или физическая сила не дают права (как бы им ни завидовали) претендовать на «величие». Стало быть, речь, скорее всего, идет о духовных качествах, о психическом и интеллектуальном превосходстве. В последнем случае нам в голову приходит идея, что «великим» мы называем человека, обладающего необыкновенными способностями в какой-то конкретной области деятельности, по этой причине его можно назвать «великим», правда не без оговорки. Естественно, не мáстера играть в шахматы или виртуоза игры на музыкальных инструментах и, пусть даже не без сожаления, отличного художника или даже ученого-экспериментатора. В подобных случаях нам больше подходит именовать его «великий художник, поэт, математик или физик, первопроходец в какой-то сфере деятельности», однако воздерживаться признавать его великим человеком. Когда мы без всякой опаски провозглашаем, скажем, Гёте, Леонардо да Винчи, Бетховена великими людьми, то нами, должно быть, движет нечто иное, нежели обычное восхищение их великолепными творениями. Если бы нам не мешали как раз такого рода примеры, то мы, возможно, пришли бы к идее, что звание «великий человек» зарезервировано главным образом за людьми действия, другими словами, за завоевателями, полководцами, правителями, и оно служит признаком величия их достижений и силы, исходящего из них воздействия. Но даже такое представление не удовлетворяет и полностью опровергается фактом нашего осуждения очень многих недостойных персон, влияние которых на современников и потомков тем не менее бесспорно. Даже успех нельзя считать признаком величия, если вспомнить множество великих людей, достойных успеха, но погибших в результате несчастного случая.

Так что в предварительном порядке мы склоняемся к решению, что не стоит искать однозначно понимаемго определения понятия «великий человек». Это лишь свободно употребленное и весьма произвольно раздаваемое признание гигантского развития определенных человеческих качеств в форме, максимально приближенной к первоначальному смыслу слова «великий». И мы вправе напомнить, что нас интересует не столько суть великого человека, сколько вопрос, а благодаря чему он оказывает воздействие на своих сограждан. Но мы по возможности сократим подобное исследование, поскольку оно может далеко увести нас от главной цели.

Итак, давайте считать, что великий человек влияет на окружающих его лиц двумя путями: своей личностью и идеей, которую он выдвигает. Эта идея может акцентировать образцы желаний масс или предлагать им новые желанные цели либо каким-то другим способом околдовывать их. Иной раз – и это явно более простой случай – действуют только особенности личности, а идея играет довольно незначительную роль. Почему такой человек непременно обретает немалое значение, для нас ни на миг не останется неясным. Как нам известно, у массы людей всегда существует настоятельная потребность в авторитете, которым можно восхищаться, которому поклоняются, который правит ею и который порой проявляет по отношению к ней жестокость. Из индивидуальной психологии нам известно, откуда происходит такая потребность у человеческой массы – из тоски по отцу, которая с самого начала одолевает любого человека, по тому самому отцу, победа над которым приносит славу герою легенды. И на этот раз перед нами, видимо, забрезжил вывод, что все черты, которыми мы наделяем личность, – это отцовские черты, что в этом совпадении заключена тщетно разыскиваемая нами суть человека подобного рода. В представление об отце входят смелость, интеллект, сила воли, масштабность деяний, но в первую очередь его самостоятельность и независимость, божественная безмятежность, доходящая до безразличия. Им дóлжно восхищаться, ему следует доверять, но, добавлю, нельзя его и не бояться. Мы вроде бы должны просто следовать за буквальным смыслом слов: кто другой, кроме отца, мог быть для ребенка «великим человеком»!

Несомненно, в лице Моисея к бедным еврейским батракам снизошел именно прообраз могучего праотца и заверил их, что они – его любимые дети. Не менее потрясающе на них должно было подействовать и представление о единственном, вечном, всемогущем Боге, для которого они оказались не слишком ничтожными, чтобы не заключить с ними союз, и который обещал заботиться о них, если они станут без устали почитать его. Вероятно, им было нелегко отделить образ человека Моисея от образа его бога, и они верно догадывались об этом, ибо Моисей мог включить черты собственной личности в характер своего бога, такие как гневливость и неумолимость. И когда позднее они убили этого великого человека, то всего лишь повторили злодеяние, которое в древнейшие времена направлялось закономерно против богоподобного царя или восходит, как мы знаем, к еще более древнему прообразу[102].

Так, с одной стороны, образ великого человека перерастает во что-то божественное, а с другой – пора напомнить себе, что и отец был когда-то ребенком. Великая религиозная идея, которую защищал человек Моисей, не была его собственным творением, он перенял ее от своего повелителя Эхнатона. А последний, чье величие в качестве основоположника религии безоговорочно засвидетельствовано, следовал, вероятно, импульсам, дошедшим до него через посредничество матери или каким-то иным путем из ближней или более отдаленной жизни.

Проследить цепочку дальше мы не в состоянии, но если этот первый отрезок мы поняли правильно, то в таком случае монотеистическая идея, подобно бумерангу, вернулась назад в страну своего рождения. Представляется бесполезным пытаться определить заслуги кого-то одного в утверждении новой идеи. Ясно, что в ее развитии соучаствовали, внося свой вклад, многие. С другой стороны, было бы очевидной несправедливостью оборвать цепочку развития на Моисее и пренебречь тем, что совершили его последователи и продолжатели, еврейские пророки. Семена монотеизма не проросли в Египте. Это произошло в Израиле, после того как народ отверг обременительную и требовательную религию. Однако из среды еврейского народа снова и снова выдвигались мужи, оживлявшие слабеющую традицию, обновлявшие заветы и требования Моисея и не успокоившиеся, пока утраченное не было восстановлено. Благодаря многовековым усилиям и в конце концов двум великим реформам (одной – до, другой – после вавилонского пленения) народный бог Яхве был преобразован в бога, к почитанию которого евреев понуждал Моисей. И это доказывает особую психическую природу массы, ставшей еврейским народом и сумевшей выдвинуть множество людей, готовых взять на себя тяготы Моисеевой религии в награду за избранность, а возможно, и за какие-то другие преимущества сходного типа.

В. Прогресс духовности

Для достижения устойчивого психического влияния на какой-то народ явно недостаточно заверить его, что он отмечен богом. Ему надо это еще и как-то доказать, чтобы ему пришлось в это поверить, а из этой веры сделать соответствующие выводы. В религии Моисея таким доказательством служил Исход из Египта: бог или Моисей от его имени без устали ссылались на это свидетельство божественного благоволения. В память об этом событии был установлен праздник Пасхи – или, скорее, воспоминанием о нем был наполнен праздник, давно существовавший. Но это было всего лишь воспоминание – сам Исход принадлежал к смутному прошлому. В настоящем же признаки божьего благоволения были весьма редки, скорее, судьба народа свидетельствовала о божьей немилости. Первобытным народам было привычно давать временную отставку или даже наказывать своих богов, если те не исполняли свою обязанность обеспечивать им победу, счастье и комфорт. Во все времена с царями обращались так же, как с богами, – в этом сказывалось их давнее сходство, возникновение из единого корня. Да и современные народы обычно изгоняют своих правителей, когда блеск их правления блекнет в результате военного поражения с последующими утратами территории и денег. Почему же народ Израиля всегда только покорнее склонялся перед своим богом, чем хуже он обращался с ним, и это – проблема, которую мы пока что вынуждены отложить в сторону.

Видимо, последний вопрос побудил нас выяснить, принесла ли религия Моисея его народу что-то еще, кроме упрочения чувства собственного достоинства в результате осознания своей избранности. И первое «что-то еще» действительно легко обнаружить. Эта религия предоставила евреям еще и гораздо более величественное представление о боге, или, выражаясь осторожнее, можно сказать, представление о более возвышенном боге. Уверовавшие в такого бога в определенной мере разделяют с ним его величие, вправе чувствовать и себя возвеличенными. Для неверующего же это не самоочевидно, но, быть может, это легко понять с помощью ссылки на чувство британца в чужой стране, ставшей небезопасной из-за массовых волнений, на чувство, напрочь отсутствующее у подданных какой-либо небольшой континентальной страны. Британец же в подобном случае рассчитывает, конечно, что его правительство пошлет военный корабль, если с его головы упадет хотя бы волосок, и что это хорошо известно и восставшим, тогда как у небольшого государства нет военных кораблей. Гордость за величие British Empire [Британской империи – англ.] имеет, соответственно, корни в сознании большей безопасности, в защищенности, которыми обладает отдельный британец. Это, видимо, очень похоже на ситуацию с представлением о духовно возвышенном боге, а поскольку трудно рассчитывать на должность его помощника в деле управления миром, то гордость за величие бога совпадает с гордостью за свою избранность.

Среди предписаний религии Моисея есть одно, прежде недооцененное. Речь идет о запрете создавать изображения бога, иначе говоря, о принуждении почитать бога, которого нельзя увидеть. Подозреваем, что в этом отношении Моисей превзошел строгость религии Атона. Возможно, он хотел быть всего лишь последовательным, ведь его бог не имел ни имени, ни облика. Возможно, это являлось новой предохранительной мерой против злоупотреблений магией. Но если бы этот запрет был принят, то должен был бы оказать основательное воздействие. Ибо он означал пренебрежение чувственным восприятием по сравнению с абстрактным представлением, как говорится, триумф духовности над чувственностью и, строго говоря, отказ от влечений вместе с вытекающими из этого психологическими последствиями.

Чтобы надежно разобраться в том, что на первый взгляд не кажется очевидным, следует припомнить и другие подобного рода процессы в развитии человеческой культуры. Самый ранний из них по времени, похоже, и самый важный, меркнет в сумерках древности. Его поразительные результаты побуждают нас настаивать на его существовании. У наших детей, у взрослых невротиков, как и у первобытных народов, мы обнаруживаем психический феномен, называемый верой «во всевластие мыслей». По нашему убеждению, речь при этом идет о переоценке влияния, которое наши психические, в данном случае интеллектуальные действия способны оказывать на изменения внешнего мира. Более того, по сути своей любая магия, предшественница нашей техники, основывается на этой предпосылке. К этому же относятся и любые заклинания, а также убеждение во власти, связанной со знанием и с произнесением какого-либо имени. Мы предполагаем, что «всевластие мыслей» стало выражением гордости человечества за достижения в развитии языков, вследствие чего значительно продвинулась умственная деятельность. Это положило начало новому царству духовности, где решающее значение приобрели представления, воспоминания и умозаключения в отличие от более низких видов психической деятельности, содержащих непосредственные восприятия органов чувств. Несомненно, это был один из этапов на пути антропогенеза.

Гораздо более зримым представляется нам другой процесс из последующих времен. Под влиянием внешних факторов, прослеживать которые здесь нет нужды, к тому же отчасти недостаточно известных, произошла смена матриархального общественного строя патриархальным, с чем, конечно же, оказался связан и переворот в существовавших до тех пор правовых отношениях. Признано, что отзвуки этой революции еще чувствуются в «Орестее» Эсхила. Но кроме всего прочего, этот поворот от матери к отцу означал победу духовного над чувственным, ведь факт материнства подтверждался свидетельством органов чувств, тогда как отцовство – это предположение, построенное на основе умозаключений и предварительных гипотез. Склонность превозносить мыслительный процесс над чувственным восприятием оказалась шагом, чреватым важными последствиями.

Когда-то между двумя ранее упомянутыми событиями произошло третье, обнаружившее наибольшее родство с исследованным нами случаем из истории религии. Человек почувствовал в себе потребность одобрять «духовные» силы вообще, то есть такие, которые не могут быть уловлены с помощью органов чувств, особенно с помощью зрения, но тем не менее проявляющих себя в виде несомненных и даже неординарных воздействий. Если мы доверимся свидетельствам языка, то как раз движущийся воздух стал прообразом духовности, поскольку дух заимствовал свое наименование от дуновения ветра (на латыни – anima, spiritus, на иврите – ruach, дыхание). В результате была обнаружена душа в качестве духовного принципа отдельного человека. Наблюдение же установило, что движение воздуха в дыхании человека со смертью прекращается. Согласно современным представлениям умирающий как бы выдыхает свою душу. Однако в таком случае перед человеком открывалось царство духа. Обнаружив у себя душу, человек оказался готов допустить возможность ее существования у всех других природных объектов. Весь мир стал одушевленным, а наука, появившаяся гораздо позднее, немало сделала, чтобы вновь лишить его части одушевленности, хотя и сегодня эта задача до конца не решена.

Благодаря Моисееву запрету бог был поднят на более высокую ступень духовности, что открыло путь для дальнейшего изменения представлений о боге, – впрочем, об этом еще предстоит кое-что сообщить. Но раньше позволим себе заняться последствиями этого процесса. Результатом любого такого прогресса духовности становилось повышение чувства собственного достоинства у личности, что делало ее гордой, так что она чувствовала свое превосходство над другими людьми, остающимися в тенетах чувственности. Как нам известно, Моисей наделил евреев чувством воодушевления в связи с их избранностью. В результате дематериализации бога к тайным сокровищам народа добавилась новая, весьма ценная деталь. Евреи придерживались ориентации на духовные интересы, политические невзгоды нации научили их ценить в качестве единственного достояния всегда у них остававшуюся свою письменность. Сразу же после разрушения храма в Иерусалиме императором Титом раввин Иоханан бен Заккай испросил дозволения открыть школу по изучению Торы в Явне. С этой поры она стала Священным Писанием и центром духовных усилий по сплочению рассеивающегося народа.

Все это общеизвестно и общепризнанно. Я хотел бы только добавить, что это типичное для еврейской сути развитие закрепилось благодаря запрету Моисея почитать бога в виде зримого изображения.

Приоритет, предоставляемый на протяжении почти двух тысячелетий духовным устремлениям в жизнедеятельности еврейского народа, дал, естественно, о себе знать; он помог сдерживать жестокость и склонность к насилию, обычно утверждающиеся там, где идеалом народа становится развитие физической силы. Евреи же оказались лишены гармонии в развитии физической и духовной деятельности, подобной достижениям греческого народа. В случае раздора между ними они принимали решение в пользу более высокоценимой ими духовности.

Г. Отказ от влечений

Вовсе не самоочевидно и без дальнейших пояснений непонятно, почему прогресс духовности, пренебрежение чувственностью должны были повысить уверенность в себе как отдельного человека, так и народа в целом. Это, видимо, предполагает определенную шкалу ценностей и другое лицо или инстанцию, которые бы ее устанавливали. Для прояснения ситуации обратимся к аналогичному случаю из индивидуальной психологии, который нам удалось понять. Если Оно какого-то человеческого существа повышает запрос влечения эротической или агрессивной природы, то проще и естественнее всего, чтобы Я, распоряжающееся мыслительным и мускульным аппаратом, удовлетворило его с помощью какого-либо действия. Это удовлетворение влечения Я воспринимает как удовольствие, тогда как неудовлетворение явилось бы источником чувства неудовольствия. При подобных обстоятельствах может случиться так, что с учетом внешних помех Я откажется удовлетворять влечение, а именно из-за понимания того, что соответствующее действие представляло бы серьезную опасность для самого Я. Подобный отказ от удовлетворения влечения под влиянием внешних помех или, как мы говорим, повинуясь принципу реальности, отнюдь не доставляет удовольствия. Отказ от влечения имел бы следствием устойчиво напряженное чувство неудовольствия, если бы не удалось понизить силу самого влечения путем сдвига его энергии. Однако отречение от влечения могут вызывать и другие, как мы справедливо говорим, внутренние причины. В процессе индивидуального развития часть сдерживающих сил перемещается из внешнего мира вовнутрь, что формирует в Я инстанцию, противостоящую остальному Я в качестве надзирателя, критика и запретителя. Мы называем эту новую инстанцию Сверх-Я. Отныне Я, прежде чем удовлетворить требуемое Оно влечение, обязано учитывать угрозы не только со стороны внешнего мира, но и возражения Сверх-Я, так что у него появляется заметно больше поводов отказываться от удовлетворения влечений. Но если отвержение влечения по внешним причинам всего лишь неприятно, отказ по причинам внутренним – из-за подчинения Сверх-Я – имеет другое психоэкономическое действие. Кроме непременного результата в виде неудовольствия, оно доставляет Я еще и некоторую долю удовольствия, как бы замещающего удовлетворение. Я чувствует воодушевление, оно гордится своим отказом от влечения как незаурядным достижением. Думается, мы понимаем механизм получения этого удовольствия. Сверх-Я – это преемник и представитель родителей (или воспитателей), надзирающих за поступками индивида в первый период его жизни. Оно продолжает их функции почти без изменений, держит Я в состоянии длительной зависимости, оказывает на него постоянное давление. Совершенно так же, как в детстве, Я боится поставить на кон любовь верховной власти, воспринимает ее одобрение как освобождение от напряжения и радость, а упреки – как укоры совести. Когда Я пожертвовало ради Сверх-Я каким-то влечением, то ожидает награды за это в виде большей любви с его стороны. Понимание, что эта любовь заслужена, наполняет его гордостью. В период, когда власть еще нельзя интроецировать в форме Сверх-Я, отношения между угрозой утратить любовь и требованиями влечений не менялись. Если же от влечений отрекались из любви к родителям, то это вызывало чувство уверенности и удовольствия. Своеобразный нарциссический характер этой гордости мог появиться у этого хорошего чувства только после того, как власть стала частью Я.

Чем это объяснение удовольствия при отказе от влечения способствует пониманию процессов, которые мы собрались изучать, а именно повышения чувства собственного достоинства в ходе прогресса духовности? Похоже, очень малым. Обстоятельства складываются совершенно по-другому. Здесь речь не идет об отказе от влечений, да и отсутствует личность или вторая инстанция, из любви к которым была принесена эта жертва. Относительно второго утверждения мы скоро начинаем колебаться. Можно ведь сказать, что как раз великий человек и является тем авторитетом, ради которого люди и добиваются успеха, а поскольку и сам великий человек воздействует благодаря своему сходству с отцом, то не следует удивляться, что в психологии масс ему выпадает роль Сверх-Я. Соответственно, это остается в силе и для отношений человека Моисея с еврейским народом. Но в других аспектах провести аналогию не удается. Прогресс духовности заключается в том, что по сравнению с непосредственным чувственным восприятием предпочтение отдается так называемым высшим интеллектуальным процессам, то есть воспоминаниям, рассуждениям, умозаключениям. Так, например, установление отцовства является более важным, чем определение материнства, хотя оно, в отличие от последнего, не подтверждается показаниями органов чувств. По этой причине ребенок обязан носить фамилию отца и ему наследовать. Или еще такой пример: наш бог величайший и самый могущественный, хотя и невидим, как ураган или душа. Отклонение запросов сексуальных или агрессивных влечений представляется чем-то совершенно отличным от этого; кроме того, при многих продвижениях духовности, например при победе отцовского права, не удается выявить авторитет, который предложил мерило того, что следует считать более продвинутым. В данном случае отец таковым быть не мог, ведь до уровня авторитета он сам возвышается только благодаря этому продвижению. Стало быть, перед нами феномен, свидетельствующий, что в развитии человечества духовность мало-помалу одолевает чувственность и благодаря каждому такому успеху люди чувствуют себя гордыми и воодушевленными. Однако не удается выяснить, почему это так и должно происходить. Позднее случается и так, что саму духовность подавляет совершенно загадочное эмоциональное проявление веры. В виду имеется известное «credo quia absurdum», и каждый придерживающийся этого принципа видит в нем высшее достижение. Видимо, общим для всех психологических ситуаций является что-то другое. Возможно, человек объявляет это «что-то» высшим просто потому, что оно является более трудным, а его чувство гордости – всего лишь нарциссизм, усиленный осознанием того, что эта трудность преодолена.

Определенно, это не особенно эффективное объяснение, и можно было бы подумать, что с нашим исследованием причин, определивших характер еврейского народа, оно вообще не имеет ничего общего. Нас бы это вполне устроило, однако определенная связь с нашей проблемой все же обнаруживается благодаря факту, которым позже мы еще займемся. Религия, начавшаяся с запрета изображения бога, в ходе столетий все больше превращалась в религию отречения от влечений. Она вроде бы не требовала сексуальной абстиненции, довольствуясь всего лишь заметным сужением половой свободы. Однако бог совершенно отрешен от сексуальности и возвышен до идеала этического совершенства. Этика же представляет собой ограничение влечений. Пророки без устали будут напоминать, что от своего народа бог не требует ничего, кроме праведного и добродетельного образа жизни, иначе говоря, кроме воздержания от удовлетворения влечений, которые и нынешней моралью осуждаются как порочные. И даже требование верить в его существование отступает на второй план по сравнению со строгостью этих этических требований. Таким образом, отречение от влечений приобретает в религии выдающуюся роль, хотя и появилось в ней не с самого начала.

Здесь, однако, уместно возразить, чтобы избежать неправильного понимания. Если даже показалось, что пренебрежение влечениями и основанная на этом этика не принадлежит к существенному содержанию религии, то все же по своему происхождению они тесно с ней связаны. Тотемизм – первая известная нам форма религии – приносит с собой в качестве своей неотъемлемой составной части некоторое количество заповедей и запретов, означающих как раз отказ от влечений: в систему входит почитание тотема, включая запрет причинять ему вред и убивать, экзогамия, иначе говоря, отказ от вожделенных матерей и сестер из состава орды, предоставление равных прав всем членам союза братьев, то есть ограничение стремления к жестокому соперничеству между ними. В этих предписаниях нам следует видеть зачатки нравственной и эмоциональной организации. От нас не ускользнет, что в данном случае действуют два разных мотива. Оба первых запрета вполне соответствуют духу устраненного отца, они как бы продолжают его волю. Третий завет, устанавливающий равноправие в братском союзе, отступает от роли отца, что оправдано необходимостью продолжительное время сохранять новый, возникший после ликвидации отца порядок. В противном случае все вернулось бы вспять. В данной ситуации социальные запреты отличаются от остальных, которые, как мы вправе сказать, рождаются непосредственно из религиозных отношений.

В сокращенном варианте развития человеческой особи повторяются существенные части такого протекания событий. И именно здесь авторитет родителей, по сути авторитет отца, никак не ограниченный, наделенный властью наказывать, побуждает ребенка сдерживать влечения, определяя, что ему позволено, а что запрещено. Позднее, когда общество и Сверх-Я заместили родителей, то, что ребенка называют «послушным» или «дурным», стало именоваться «добрым» или «злым», добродетельным или порочным, однако речь по-прежнему идет об одном и том же – об ограничении влечений под давлением заменившего отца, но и продолжившего его дело авторитета.

Эти воззрения станут еще глубже, если мы займемся изучением удивительного понятия «святость». Что, собственно говоря, нам видится «святым» в отличие от чего-то другого, тоже нами высокоценимого и признаваемого важным и очень значительным? С одной стороны, неоспорима связь святого с религиозным, которая настойчиво подчеркивается, дескать, все религиозное свято, именно оно – ядро святости. С другой стороны, нашему решению мешают многочисленные попытки отнести это свойство ко многому другому – к людям, к институциям, к занятиям, имеющим мало общего с религией. Эти усилия обслуживают вполне очевидные тенденции. Мы же намерены исходить из характера «запретного», очень прочно связанного со святым. Святое – это что-то, чего нельзя касаться. Запреты касаться святого очень сильно поддержаны эмоциями, но, собственно говоря, у них отсутствует какое-либо рациональное обоснование. Почему, скажем, инцест с дочерью или с сестрой должен считаться особо тяжелым и гораздо более гнусным преступлением, чем любой другой половой контакт? На вопрос о его обосновании, мы, конечно же, услышим: этому противятся все наши чувства. Но это означает всего лишь, что запрет считают само собой разумеющимся, и значит, его не нужно обосновывать.

Крайнюю слабость подобного объяснения совсем нетрудно доказать. То, что якобы оскорбляет наши самые святые чувства, было общепринятым обычаем в знатных семьях древних египтян и других древних народов, хотелось бы даже сказать, освященной нормой. Конечно, в лице своей сестры фараон, да и последующие их преемники, греческие Птолемеи, без колебаний подражая их примеру, обретает первую и самую знатную жену. Пока же напрашивается, напротив, точка зрения, что инцест – в данном случае между братом и сестрой – это привилегия, недоступная обычным смертным, но дозволенная представляющим богов властителям. Точно так же и мир греческих и германских легенд нисколько не чурался таких инцестуозных отношений. Можно предположить, что боязливое ожидание равной родовитости среди нашей высшей аристократии является все еще остатком этой старой привилегии, и констатировать, что из-за продолжающегося многие поколения близкородственного размножения в высших социальных кругах Европы она сегодня управляется членами только одной-двух фамилий.

Ссылка на существование инцеста у богов, царей и героев помогает покончить и с другой попыткой объяснения этого запрета – с позиций биологии свести боязнь инцеста к сомнительному знанию о вреде близкородственного размножения. Но как раз не гарантировано, что в подобном случае существует опасность уродства, не говоря уж о том, что первобытные люди не знали о ней и не реагировали на нее. Неуверенность в определении разрешенных и запретных степеней родства столь же мало свидетельствует в пользу принятия «естественного чувства» как первоосновы страха кровосмешения.

Наша конструкция предыстории подвигает нас к другому объяснению. Запрет экзогамии, чьим негативным проявлением является боязнь инцеста, заложен в волеизъявлении отца и продолжает эту волю после его устранения. Отсюда мощь его эмоционального напряжения и невозможность обосновать его рационально, а стало быть, и его святость. Мы твердо рассчитываем, что изучение всех других случаев священных заветов привело бы к такому же результату, как и в случае боязни инцеста, что первоначально святое – это не что иное, как продолженная воля отца. Тем самым свет проливается и на непонятную до сих пор амбивалентность слов, характеризующих понятие «святость». Это амбивалентность, владеющая отношением к отцу вообще. Sager означает не только «святой», «освященный», но и то, что можно перевести только как «проклятый», «гнусный» («auri sacra fames» – «проклятая жажда золота» – лат.). Однако воля отца относилась не только к тому, чего нельзя было касаться, что следовало глубоко почитать, но и того, что заставляло ужасаться, потому что требовало мучительного отказа от влечений. Когда мы узнаём, что Моисей «освятил» свой народ путем введения обычая обрезания, то понимаем глубокий смысл этого утверждения. Обрезание – это символическая замена кастрации, на которую некогда праотец обрекал сыновей, пользуясь неограниченностью своей власти, и тот, кто этот символ принимал, демонстрировал тем самым, что готов подчиняться воле отца, даже если тот обязывал его к самым мучительным жертвам.

Чтобы вернуться к этике, мы вправе в заключение сказать, что часть ее предписаний оправдана рационально посредством необходимости отделить права общества по отношению к индивиду, права индивида по отношению к обществу и права индивидов по отношению друг к другу. Однако то, что в этике кажется нам величественным, полным таинственности и самоочевидным, каким-то мистическим образом обязано этим своей связи с религией, своим происхождением из воли отца.

Д. Содержание истины в религии

Нам, людям обделенным верой, кажутся заслуживающими зависти те исследователи, которые убеждены в существовании высшего существа! Для этого великого духа в мире нет никаких проблем, потому что именно он создал все его объекты. Насколько всеобъемлющим, исчерпывающим и совершенным предстает учение верующих по сравнению с многотрудными, скучными и фрагментарными попытками объяснить предел того, на что мы способны! Божественный дух, сам по себе представляющий идеал этического совершенства, привил людям знание этого идеала одновременно со стремлением уподобить свою суть этому идеалу. Такие люди непосредственно чувствуют, что возвышенно и благородно, а что низменно и подло. Их восприятие жизни определено в соответствии с их дистанцией от этого идеала. Они ощущают глубокое удовлетворение, когда как бы в перигелии приближаются к нему, и испытывают тяжкое недовольство, если удаляются от него в афелии. Безоговорочно установить все это довольно легко. Мы можем только сожалеть, если конкретный жизненный опыт и наблюдения за миром делают для нас невозможным допустить существование такого высшего существа. Не будь в мире достаточно загадок, перед нами встала бы проблема понять, как другие люди смогли уверовать в божественное существо и откуда эта вера черпает свою невероятную, превосходящую «разум и науку» власть.

Мы вернемся назад к более скромной проблеме, занимающей нас до сих пор, и нашему намерению выяснить, откуда появился своеобразный характер еврейского народа, который, вполне вероятно, сделал возможным его сохранение до сего дня. Мы считаем, что его выковал человек по имени Моисей, даровав ему религию, которая настолько повысила его чувство собственного достоинства, что этот народ уверовал в свое превосходство над другими народами. В таком случае евреи сохранились благодаря тому, что держались подальше от других наций. При этом их мало беспокоило кровосмешение, поскольку объединял идеальный фактор – совместное обладание определенными интеллектуальными и эмоциональными благами. Моисеева религия оказалась вполне эффективной, потому что: 1) позволяла народу приобщиться к грандиозности нового представления о боге; 2) утверждала, что этот народ избран богом и предназначен доказать его особое благоволение; 3) предписала народу развитие духовности, что достаточно важно и само по себе, но вдобавок открыло путь к высокой оценке умственного труда и дальнейшему отказу от влечений.

Таков наш вывод, и хотя мы никак не собираемся от него отказываться, не можем все же умолчать, что кое в чем он не вполне удовлетворителен. Причиной не защищать полученный результат является то, что факт, который мы собирались объяснить, видимо, другого порядка величин, чем все, с помощью чего мы его объясняли. Не может же быть так, что все наши предшествующие изыскания открыли не всю мотивацию, а только относительно поверхностный слой и не поджидает ли нас открытие за ним еще одного важного фактора? При чрезвычайной сложности всех причин, действующих в жизни и в истории, что-то подобное следует допустить.

Доступ к этой более глубокой мотивации вроде бы открыт в одном месте предыдущих рассуждений. Религия Моисея оказывала свое действие не прямо, а специфически окольным путем. Это не означает, что она начала оказывать влияние не сразу, а только то, что ей потребовалось продолжительное время – столетия – для развертывания своего воздействия в полном объеме, что само собой разумеется, когда речь идет о выковывании народного характера. А оговорка относится к факту, позаимствованному нами из истории иудаизма, или, если хотите, внесенному в нее. Мы уже говорили, что спустя некоторое время еврейский народ отверг религию Моисея, причем мы не можем судить – полностью или сохранив все же некоторые ее предписания. С помощью гипотезы, что в течение долгого завоевания Ханаана и борьбы с проживавшими там народами религия Яхве по сути своей не отличалась от культа других Ваалов, мы прочно встаем на историческую почву вопреки всем усилиям более поздних устремлений затушевать это постыдное обстоятельство. Однако Моисеева религия не сгинула бесследно, какой-то вид воспоминаний о ней сохранился – воспоминаний смутных, искаженных, поддерживаемых, видимо, отдельными членами жреческой касты с помощью старинных записей. И именно эта традиция великого прошлого, действуя как бы из-за кулис, шаг за шагом приобретала все большую власть над душами людей, пока в конце концов не добилась превращения бога Яхве в бога Моисея и возврата к жизни, насаждавшейся несколько столетий назад, а затем отвергнутой религией Моисея.

В одном из предыдущих разделов этой части работы мы уже рассматривали, какое предположение выглядит неопровержимым, если подобного рода действие традиции мы сочтем приемлемым.

Е. Возвращение вытесненного

В данный момент есть большое количество подобного рода процессов среди тех, с которыми нас познакомило психоаналитическое изучение психики. Некоторые из них мы признаем патологическими, другие причисляем к разнообразным проявлениям нормы. Но это нас не особенно беспокоит, потому что границы между ними довольно размыты, а их механизмы явно похожи. Гораздо важнее вопрос, происходят ли соответствующие изменения в самом Я или же отчуждены от него, а в последнем случае их называют симптомами. Из богатого материала я выделю прежде всего случаи, связанные с изменением характера. Совсем юная девушка серьезно конфликтовала со своей матерью, культивировала все свойства, отсутствие которых замечала у нее, и избегала всего, что о ней напоминало. Мы можем добавить, что в детстве, подобно всем девочкам, она идентифицировала себя с матерью, а теперь решительно восстала против нее. Однако, когда она вышла замуж и сама стала женой и матерью, мы с удивлением заметили, что девушка все больше стала походить на свою неприятную ей матушку, пока в конце концов явно не была восстановлена прежняя идентификация с ней. То же самое случается и с мальчиками. Даже великий Гёте, который в пору расцвета своего гения, определенно, не уважал своего чопорного и педантичного отца, в старости проявил черты характера, соответствующие нраву последнего. Еще более впечатляющий пример обнаружился там, где контраст между двумя личностями гораздо заметнее. Один молодой человек, которому выпала участь расти рядом с недостойным папашей, поначалу формировался как бы наперекор ему в превосходного, надежного и честного человека. Однако на вершине жизни его характер круто изменился, и он стал вести себя так, словно принял за образец для подражания этого самого отца. Дабы не потерять связи с нашей главной темой, следует вспомнить о том, что у начала такого хода событий всегда находится идентификация раннего детства с отцом. Потом она отвергается, даже чрезмерно компенсируется, но в конце концов снова берет верх.

Уже довольно давно стало общеизвестно, что события первых пяти лет жизни оказывают решающее влияние на всю дальнейшую жизнь, и ничто из последующего неспособно ему противостоять. О способе, каким эти ранние впечатления утверждаются вопреки всем влияниям более зрелого периода жизни, можно было бы сказать много важного для познания, но к теме исследования не относящегося. Пожалуй, однако, менее известно, что наиболее сильное, схожее с навязыванием влияние исходит от тех впечатлений, с которыми ребенок сталкивается в ту пору, когда его психический аппарат мы еще не вправе считать полностью готовым к приему информации. Сам этот факт сомнения не вызывает, но он настолько удивителен, что мы лучше поймем его путем сравнения с фотографическим снимком, который после некоторой отсрочки по усмотрению автора может быть проявлен и превращен в изображение. В крайнем случае сошлемся на то, что один наделенный богатым воображением писатель со свойственной художникам решительностью предвосхитил это наше неудобоваримое открытие. Э. Т. А. Гофман имел привычку сводить множество образов, которыми он управлял в своих художественных произведениях, к смене картинок и впечатлений, пережитых им во время двухнедельной поездки в почтовой карете ребенком, сосущим материнскую грудь. То, что дети пережили и не поняли до двух лет, они не смогут вспомнить никогда, разве только во сне. Лишь в результате психоаналитического обследования оно может стать им известным, однако в более поздние годы пережитое может с помощью порывов навязчивости вторгаться в их жизнедеятельность и управлять их действиями, давить на их симпатии и антипатии, довольно часто определять их выбор объекта любви, не допуская рационального обоснования. Нельзя не видеть, в каких двух аспектах эти факты затрагивают нашу проблему. Во-первых, с точки зрения удаленности во времени[103], что в данном случае признается, собственно говоря, решающим фактором, например, в виде специфического состояния памяти, которое в случае такого детского переживания мы определяем как «неосознанное». В таком случае мы надеемся найти аналогию с состоянием, которое хотели бы придать традиции в психической жизни народа. Правда, представление о бессознательном очень сложно внедрить в психологию масс.

Достойный вклад в понимание исследуемых нами явлений вносит изучение механизмов, приводящих к образованию неврозов. И в данном случае решающие события происходят в раннем детстве, но при этом акцент делается не на времени, а на процессе, противостоящем заболеванию, на реакции на него. Немного упрощая, можно утверждать, что в качестве следствия этого переживания повышаются запросы влечения, требующего удовлетворения. Я отвергает его требование либо потому, что оно парализовано величиной этого запроса, либо из-за понимания опасности соответствующего действия. Первое из этих обоснований более раннее, оба сводятся к избеганию опасной ситуации. От этой опасности Я защищается с помощью процесса вытеснения. Напор влечения каким-то образом сдерживается, а его причина вместе с относящимися к ней восприятиями и представлениями забывается. Однако на этом процесс не заканчивается, влечение либо сохраняет свою энергию, либо снова накапливает ее, либо активизирует Я благодаря новой причине. Затем оно обновляет свои притязания, но тогда дорогу к нормальному удовлетворению человеку перекрывает то, что мы можем назвать шрамом от процесса вытеснения. Оставаясь запретом, оно где-то в слабом месте влечения прокладывает себе другой путь (без согласия и осознания со стороны Я) к так называемому эрзац-удовлетворению, которое теперь выступает как симптом. Все явления симптомообразования можно с полным правом назвать «возвращением вытесненного». Их отличительным качеством является, однако, далеко зашедшее искажение по сравнению с первоначальным содержанием вернувшегося переживания. Возможно, кто-то подумает, что вместе с последней группой фактов мы слишком далеко ушли от сходства с традицией. Но сожалеть об этом не стоит, так как тем самым мы приблизились к проблеме отказа от влечений.

Ж. Историческая истина

Все эти психологические экскурсы мы предприняли для подтверждения достоверности того, что религия Моисея оказала влияние на еврейский народ лишь в виде традиции. Вряд ли тут мы сумеем добиться чего-то большего, чем вероятностное знание. Однако предположим, что нам удалось полное доказательство, но и тогда все же сохранится впечатление, что мы удовольствовались чисто качественной стороной заявленной цели, не учитывая еще и количественную. Всему, что имеет дело с возникновением религии, включая, конечно же, и иудаизм, свойственно нечто грандиозное, не учтенное нашими предшествующими объяснениями. Так что должен был соучаствовать еще один фактор, у которого мало аналогов и нет ничего идентичного, что-то единичное и равновеликое, подобное тому, что из него возникло, подобное самой религии.

Попытаемся приблизиться к этому объекту с противоположной стороны. Мы понимаем, что первобытному человеку бог был необходим как создатель мира, предводитель племени или личный опекун. Этот бог занял свое место за спиной умерших отцов, о которых традиция еще в состоянии что-то сказать. Человек более поздних времен, нашего времени, ведет себя таким же образом. И, даже став взрослым, он остается инфантильным и нуждающимся в защите; он считает, что не может лишиться опоры на своего бога. Как это ни бесспорно, однако понять удается не без труда, почему лучше иметь единственного бога, почему именно продвижение от генотеизма к монотеизму приобрело потрясающее значение. Определенно, как мы уже выяснили, верующие соучаствуют в величии бога, и чем он могущественнее, тем надежнее защита, которую он способен обеспечить. Но предпосылкой мощи бога не обязательно является его единичность. Многие народы видели преимущество своего верховного бога только в том, что он правил другими, подчиненными ему богами, и не умаляли его величия из-за существования других богов. А когда этот бог стал великим и начал заботиться и о других странах и народах, то это означало всего лишь некоторую утрату близости с ним: своего бога как бы разделили с чужаками, так что вознаграждать себя за это пришлось с помощью отговорки, что все же предпочитает он их. Можно также воспользоваться тем доводом, что представление о едином боге само по себе является прогрессом в сфере духа, но в данном отношении его нельзя оценивать очень высоко.

Этому очевидному пробелу в мотивации истинные верующие знают только одно достойное возмещение. По их словам, идея единственного бога действует так захватывающе, что является вечной истиной, которая, будучи долго скрываемой, наконец вышла наружу и должна была всех увлечь за собой. Мы обязаны добавить, что наконец-то фактор подобного рода стал соразмерен величию предмета, да и его успеху.

Мы тоже хотели принять подобное решение, однако натолкнулись на одно сомнение. Аргумент верующего базируется на оптимистическо-идеалистической предпосылке. В противном случае не удастся убедить себя, что человеческий интеллект обладает особенно тонким чутьем на истину, а психика человека демонстрирует повышенную склонность усваивать ее. Скорее, мы убедились в противоположном: наш интеллект очень легко, без всяких предосторожностей впадает в заблуждение и ничему не доверяет легче, чем тому, что потакает – без всякой оглядки на истину – нашим иллюзорным желаниям. Поэтому к нашему согласию с этим аргументом мы должны добавить оговорку. Мы тоже уверены, что решение истинного верующего содержит истину, но не объективную, а историческую. И мы присваиваем себе право исправлять определенные искаения, которые эта истина претерпела при своем возвращении. Это означает следующее: мы не верим, что сегодня существует единственный бог, но полагаем, что в древнейшие времена существовала единственная персона, которая тогда казалась, должно быть, сверхвеликой и которая, вернувшись в воспоминания людей, возвысилась на этот раз до уровня божества.

Мы предполагали, что поначалу религия Моисея была отвергнута и наполовину забыта, но затем добилась прорыва в форме традиции. Теперь же мы предполагаем, что этот процесс был повторен второй раз. Когда Моисей предложил народу идею единственного бога, в ней не было ничего нового, она означала всего лишь реанимацию некоего переживания из предыстории человеческой семьи, давным-давно исчезнувшего из осознанной памяти людей. Однако переживание это оказалось настолько важным, произвело столь радикальные изменения в жизни человечества или проложило им дорогу, что нельзя не поверить: оно оставило в душах людей какие-то непреходящие следы, сравнимые со следами от традиции.

Из психоанализа отдельных личностей нам известно, что их самые первые впечатления, относящиеся ко времени, когда ребенок едва мог говорить, в какой-то момент проявляют навязчивое по своей природе действие, сами же они осознанно не припоминаются. Считаем оправданным предположить то же самое в отношении наиболее ранних переживаний всего человечества. Одним из этих действий стало, видимо, появление идеи единственного великого бога, которую следует признать пусть и искаженным, но совершенно правдоподобным воспоминанием. Подобную идею отличает навязчивость, и она должна вызывать доверие. В зависимости от степени искажения ее можно назвать и манией. В той мере, в какой она обеспечивает возвращение вытесненного, ее нужно именовать истиной. Так же как и мании психиатрической природы, она содержит крупицы истины, а убеждение больного перебрасывается с этой истины на ее маниакальный антураж.

Последующий текст вплоть до самого конца представляет собой почти не измененное повторение разработок первой части.

В 1912 г. в «Тотеме и табу» я попытался реконструировать древнюю ситуацию, от которой исходило такое воздействие. При этом я пользовался известными теоретическими идеями Ч. Дарвина, Аткинсона, но особенно Робертсона-Смита и соединил их с находками и толкованиями психоанализа. У Дарвина я позаимствовал гипотезу, что изначально люди жили в небольших ордах под деспотической властью старшего самца, присвоившего себе всех самок и наказывающего или устраняющего всех молодых самцов, включая и своих сыновей. У Аткинсона же я (в качестве продолжения описания этой орды) обратил внимание на идею, что эта патриархальная система потерпела крах в результате бунта сыновей против отца, взявших над ним верх и сообща съевших его. Присоединившись к теории тотема Робертсона-Смита, я предположил, что после всего этого место отца орды занял тотемический клан братьев. Ради возможности мирно существовать победители отказались от женщин, из-за которых они убили отца, и наложили на себя экзогамию. Власть отцов была порушена, семьи стали строиться согласно материнскому праву. Амбивалентная эмоциональная установка сыновей по отношению к отцу сохранялась в силе все последующее развитие. Место отца заняло конкретное животное в качестве тотема. Оно считалось родоначальником и духом-защитником, ему нельзя было причинять вред, его нельзя было убивать. Однако раз в год все сообщество мужчин собиралось на торжественное пиршество, во время которого обычно почитаемое животное разрывалось на куски и совместно поедалось. Никто не смел уклониться от этой трапезы, ставшей торжественным повторением отцеубийства, с которого и зачинаются социальный порядок, нравственные законы и религия. Сходство тотемической трапезы Робертсона-Смита с причащением христиан некоторые авторы подметили до меня.

Еще и сейчас я придерживаюсь этой конструкции. Мне не раз приходилось выслушивать упреки, почему в последующих изданиях книги я не изменил своего мнения, после того как современные этнологи единодушно отвергли соображения Робертсона-Смита и некоторые из них предложили иные, весьма отличающиеся от смитовской теории. Я обязан возразить: мне хорошо знакомы эти мнимые продвижения вперед, но я не убежден ни в достоверности этих нововведений, ни в ошибочности позиции Робертсона-Смита. Возражение – это еще не опровержение, новинка – не обязательно прогресс. Но прежде всего, я не этнолог, а психоаналитик и вправе выбирать из этнологической литературы то, что могу применить в психоаналитической работе. Труды гениального Робертсона-Смита предложили мне важные точки контакта с материалом психоанализа, да еще и подходы для его использования. С его оппонентами у меня ничего такого не сложилось.

З. Историческое развитие

В данном случае у меня нет возможности обстоятельно воспроизвести содержание «Тотема и табу», однако я обязан позаботиться о заполнении изрядного промежутка времени между предполагаемой глубокой древностью и победой монотеизма уже в исторические времена. После упрочения комплекса, состоящего из братского клана, материнского права, экзогамии и тотемизма наступил период развития, который можно назвать медленным «возвращением вытесненного». Термин «вытесненное» мы употребляем здесь не в его специфическом смысле. В виду имеется что-то уже произошедшее, исчезнувшее или преодоленное в жизни народа, которое мы рискуем приравнять к вытесненному в психике индивида. Поначалу мы не можем сказать, в какой психической форме это прошлое существовало во время своего погружения во тьму. Нам сложно перемещать понятия психологии отдельного человека в психологию масс, и я не верю, что мы чего-то добьемся, введя понятие «коллективное» бессознательное. Более того, его содержание в общем и целом коллективное и представляет собой достояние всех людей. А значит, в предварительном порядке мы поможем себе, использовав аналогию. Процессы, которые мы изучали в данном случае на примере народной жизни, очень сходны с процессами, известными нам из психопатологии, но не совсем. В конце концов мы решаемся предположить, что психические остатки тех древнейших времен стали наследственным достоянием, которое в каждом новом поколении требует только пробуждения, а не приобретения. При этом мы вспоминаем о примере явно «врожденной» символики, сложившейся в период становления языка, знакомого всем детям без какого-либо обучения и которая у всех народов практически одинакова, несмотря на различие языков. То, в чем нам еще не хватает уверенности, мы восполняем другими результатами психоаналитического исследования. Мы на опыте установили, что в ряде важных отношений наши дети реагируют не в соответствии с собственными переживаниями, а как бы инстинктивнообразно, подобно животным, что можно объяснить только филогенетическим наследием.

Возврат вытесненного происходит медленно, разумеется, не спонтанно, а под влиянием разного рода изменений в условиях жизни, которыми полна история человеческой культуры. Здесь я не могу предложить никакого обзора этих зависимостей, ни даже неполного, с пробелами, перечисления этапов подобного возвращения. Отец вновь становится главой семейства, далеко не столь необузданным, каким был отец праорды. Тотемное животное уступает место богу с помощью довольно заметных переходных ступеней. Сначала человекоподобный бог еще обладает головой животного, позднее любит превращаться в это конкретное животное, затем этот зверь становится для него священным и его любимым спутником, или же он убивает его и берет себе его имя. Между тотемным животным и богом вклинивается герой, часто это первый шаг к обоготворению. Похоже, идея высшего божества заявила о себе довольно рано, сначала в весьма расплывчатой форме и без вмешательства в повседневные проблемы людей. Вместе со сплочением племен и народов в более крупные единства боги тоже объединяются в семейства и организуются иерархически. Часто один из них возвышается до главенства над другими богами и людьми. Далее довольно неуверенно делается очередной шаг – почитается только один бог. И наконец, следует финал – вся власть предоставляется одному-единственному богу и не допускается существование рядом с ним никаких других богов. Лишь таким путем было воссоздано величие отца древнейшей орды, и тем самым возникает шанс восстановить связанные с этим эмоции.

Первое впечатление от встречи со столь долго отсутствовавшим и долгожданным отцом оказалось потрясающим и таким, как его описывает предание о даровании законов у горы Синай. Восхищение, благоговение и благодарность за выраженное им милосердие – Моисеева религия не знает ничего другого, кроме этих позитивных чувств по отношению к богу-отцу. Убежденность в его неодолимости, покорность его воле не могли не быть у беспомощного, запуганного отцом сына первобытной орды абсолютными. Более того, совершенно понятными они становятся только в результате их перемещения в первобытную или инфантильную среду. Детские эмоциональные побуждения совершенно по-другому сильны и неисчерпаемо глубоки по сравнению с чувствами взрослого. Только религиозный экстаз будет напоминать их. А стало быть, упоение покорностью богу – это самая первая реакция на возвращение великого отца.

Тем самым на все времена была задана направленность этой религии отца, хотя ее развитие на этом не закончилось. К сути отношения с отцом принадлежит амбивалентность. Не могла не проявиться с течением времени и враждебность к нему, подвигнувшая когда-то сыновей на убийство отца, вызывающего восхищение и одновременно страх. В пределах Моисеевой религии не было места для выражения смертельной ненависти к отцу, проявиться могла только мощная реакция на нее – сознание вины из-за этой враждебности, нечистая совесть людей, согрешивших и продолжающих грешить против бога. Сознание этой вины, беспрерывно поддерживаемое в активном состоянии пророками и ставшее вскоре интегрированной частью религиозной системы, имело и другую – поверхностную – мотивацию, ловко маскирующую свое реальное происхождение. Плохо жилось народу, надежды которого на благодать божью не хотели сбываться; нелегко было хранить превыше всего любимую иллюзию – быть избранным богом народом. Коли от такого счастья не собирались отказываться, то желанным оправданием бога служило чувство собственной греховности. Люди ничего лучшего, кроме наказания с его стороны, и не заслуживают, поскольку не соблюдали и не соблюдают его заповеди. А под действием потребности удовлетворить это ненасытное, проистекающее из слишком глубоких источников чувство людям приходилось дозволять этим заповедям становиться все строже, придирчивее и даже мучительнее. В новом опьянении моральной аскезой верующие налагали на себя все новые ограничения влечений и достигали при этом, по крайней мере, в теории и в виде поучений этических высот, остававшихся недоступными другим древним народам. В высоком уровне этого развития многие евреи усматривали вторую главную особенность и второе значительное достижение своей религии. Из наших рассуждений должно явствовать, как оно связано с первой – с идеей единственного бога. Однако эта этика не может отрицать своего происхождения из сознания вины в связи с враждебностью к богу. У этого чувства незавершенный и открытый характер навязчиво-невротического реактивного образования. Легко также догадаться, что оно служит тайным замыслам наказания.

Дальнейшее развитие выходит за пределы иудаизма. Все остальное, что возвернулось из трагической истории праотца, никак не связано с религией Моисея. Сознание вины в то время давно уже не ограничивалось еврейским народом. В виде смутного недовольства, предчувствия несчастья, причины которых никто не ведал, оно охватило все средиземноморские народы. Историография наших дней говорит о старении античной культуры, я же предполагаю, что оно уловило только окольные причины и побочные обстоятельства тогдашнего душевного недомогания народов. Прояснил гнетущую ситуацию выходец из среды евреев. Несмотря на повсеместные разыскания и предуготовления, им стал еврейский воин Савл из Тарса, который, будучи гражданином Рима, назывался Павлом. В его душе впервые прозвучало признание: «Мы так несчастливы, потому что убили бога-отца». И вполне понятно, что эту часть истины он мог уяснить только в виде маниакально оформленного радостного послания: «Мы избавлены от всякой вины, с тех пор как один из нас пожертвовал своей жизнью ради нашего спасения». Разумеется, в этой формулировке не упоминалось об убиении бога, но преступление, которое должна была искупить жертвенная смерть, могло быть только убийством. А посредником между мечтанием и исторической истиной стало заверение, что этой жертвой был бог-сын. С энергией, притекающей к ней из родника исторической правды, эта новая религия сокрушила все препятствия, место вдохновляющей избранности заняло теперь избавляющее от чувства вины искупление. Однако факт отцеубийства, вновь всплывший в памяти человечества, должен был преодолевать большее сопротивление, чем другие, определившие содержание монотеизма события, он должен был претерпеть и бóльшие искажения. Неназванное преступление было заменено предположением, собственно говоря, о призрачном первородном грехе.

Первородный грех и искупление путем жертвенной смерти стали основными столпами новой, основанной Павлом религии. Приходится оставить нерешенным вопрос, действительно ли в шайке братьев, восставших против отца, был предводитель или инициатор убийства, либо же этот образ был создан фантазией художника позднее для героизации собственной личности, а затем включен в традицию. После того как христианское учение вырвалось из рамок иудаизма, оно усвоило составные части из многих других источников, отказалось от некоторых черт чистого монотеизма, приспособило к себе детали ритуалов многих других средиземноморских народов. Все это выглядело так, словно месть египтян настигла наследников Эхнатона. Примечателен способ, каким новая религия разделалась с давней амбивалентностью в отношениях с отцом. Ее основным содержанием стало как раз примирение с богом-отцом, искупление совершенного с ним преступления. Другая же сторона эмоционального отношения проявила себя в том, что сын, взявший искупление на себя, сам встал рядом с богом-отцом, а по сути, занял его место. Возникнув из религии отца, христианство стало религией сына. Оно не избежало роковой участи и обязанности устранить отца.

Только часть еврейского народа приняла новое учение. Тех, кто воспротивился ему, еще и сегодня называют иудеями. Из-за такого разделения последние еще сильнее, чем раньше, обособились от других народов. Им пришлось выслушивать от новой религиозной общины, включившей в себя, помимо евреев, еще и египтян, греков, сирийцев, римлян и в конце концов даже германцев, упреки, что это евреи убили бога. В сокращенном виде он звучал бы так: «Вы не желаете признать, что убили бога, тогда как мы это признаем и потому очищены от этой вины». В таком случае легко понять, сколько истины скрыто в этом упреке. Предметом особого изучения стал бы вопрос, почему евреям оказалось невозможным соучаствовать в прогрессе, признав (при всех искажениях) соучастие в богоубийстве. Тем самым они как бы взяли на себя некоторую долю трагической вины и за это тяжело поплатились.

Наше исследование пролило, вероятно, некоторый свет на вопрос, как еврейский народ приобрел свойственные ему черты. Хуже выяснена проблема, как ему удалось сохранить свою индивидуальность вплоть до сегодняшнего дня. Однако неправомерно ни требовать, ни ожидать исчерпывающего ответа на подобную загадку. Некоторый вклад, о котором можно судить по упомянутым ранее ограничениям, – вот все, что мне удалось предложить.

Навязчивые действия и религиозные обряды

Конечно, я не первый, кто обратил внимание на сходство так называемых навязчивых действий невротиков с религиозными отправлениями, посредством которых верующий свидетельствует о своем благочестии. Слово «церемониал» означает для меня то, с помощью чего некоторые из этих действий приобрели устойчивую форму. Однако мне данное сходство не кажется чем-то поверхностным, так что на основе понимания возникновения невротического церемониала позволю себе отважиться на выводы по аналогии в отношении психических механизмов религиозной деятельности.

Люди, совершающие навязчивые действия или церемонии вместе с теми, кто страдает от навязчивых мыслей, навязчивых представлений, навязчивых побуждений и т. п., принадлежат к особой клинической группе, чью патологию принято называть «неврозом навязчивых состояний»[104]. Но не следует пытаться выводить своеобразие этого недуга из его наименования, поскольку, строго говоря, на так называемый «навязчивый характер» равные претензии предъявляют и другие болезненные проявления психики. Пока же вместо единого определения этого явления приходится иметь дело с конкретным описанием подобных состояний, так как до сих пор не удалось выявить глубоко расположенные признаки невроза навязчивости, наличие которого ошибочно предполагается везде, где заметно их проявление.

Церемонии невротиков состоят из мелких исправлений, дополнений, перемещений, перестановок, исполняемых в ходе повседневных действий всегда одним и тем же или слегка измененным в случае необходимости способом. Эти операции производят на нас впечатление «пустой формальности», они кажутся нам совершенно бессмысленными. Такими же они видятся и больному, но тем не менее он не в состоянии отделаться от них, ведь любое отступление от церемониала карается чувством невыносимого страха, вынуждающим немедленно наверстать упущенное. Подобно самим церемониальным действиям, столь же незначительны вызывающие их поводы, и манипуляции, с помощью которых приукрашиваются, усложняются или, во всяком случае, замедляются процедуры, скажем, одевания и раздевания, укладывания в постель, удовлетворения физических потребностей. Совершение какой-то церемонии можно описать как своеобразное соблюдение ряда неписаных правил. Пример с процедурой укладывания в постель: кресло должно стоять перед кроватью только в одном, вполне конкретном месте, на нем должна лежать сложенная стопкой одежда, постельное покрывало должно быть свернуто в ногах, простыня туго натянута, подушки нужно положить в совершенно определенном порядке, их положено взбить так, чтобы тело само оказалось в желательном положении, – лишь в таком случае удается уснуть. При легких заболеваниях церемония выглядит равнозначной обычному и вполне оправданному, но утрированному порядку вещей. Однако особая добросовестность при ее совершении и страх при неисполнении превращают церемонию в некое «священнодействие». Ее нарушения выносят с трудом, публичность, присутствие посторонних при ее осуществлении полностью исключены.

Навязчивыми в широком смысле слова могут стать какие угодно действия, если они приукрашены мелкими деталями, если их течение сопровождается паузами и повторениями. Надеяться на четкое разграничение «церемонии» и «навязчивого действия» не приходится. В большинстве случаев последние возникают из церемоний. Вместе они образуют содержание заболевания, состоящего из запретов и недозволений (абулий), которые, собственно говоря, всего-навсего продолжают дело навязчивых действий, не позволяя больному вообще совершать некоторые операции или только при соблюдении предписанной процедуры.

Удивительно, что первоначально принуждение, как и запрет (одно необходимо делать, другое делать не следует), касалось только действий людей в одиночку, а их поведение в обществе долгое время никак не затрагивалось. По этой причине такие больные могли на протяжении многих лет считать свой недуг личным делом и скрывали его. Так что от подобных форм невроза навязчивости страдает гораздо больше людей, чем известно врачам. Кроме того, сокрытие болезни многим больным облегчает то обстоятельство, что на протяжении части дня они способны очень хорошо исполнять свои обязанности, после того как в полном уединении посвятили несколько часов своим потаенным действиям.

Без труда можно уяснить, в чем заключается сходство невротической церемонии со священнодействием религиозного обряда – в муках совести при его неисполнении, в полнейшей изоляции от всяких прочих действий (запрет на помехи) и в добросовестности исполнения вплоть до мелочей. Но столь же заметны и различия, некоторые из них настолько разительны, что допускают сравнение со святотатством. К примеру, большее индивидуальное разнообразие церемоний в противоположность весьма стереотипным ритуалам (наличие молитвы, коленопреклонение и т. п.), частный характер первых в отличие от публичности и коллективности религиозной практики. Но в первую очередь выделим одно отличие: мелкие дополнения к религиозной процедуре подразумевают осмысленность и символичность, тогда как в случае невроза они кажутся нелепыми и бессмысленными. В данном случае невроз навязчивых состояний выглядит трагикомичной карикатурой на какую-то личную религию. Между тем именно это самое существенное различие между невротической и религиозной церемониями устраняется, когда с помощью психоаналитического обследования достигают понимания сути навязчивых действий[105]. В ходе него в принципе рушится впечатление, будто навязчивые действия нелепы и бессмысленны, и раскрываются мотивы подобной видимости. Выясняется, что навязчивые поступки в целом и в частностях вполне осмыслены, обслуживают важные интересы личности и выражают продолжающие действовать переживания и эмоционально заряженные мысли о них. Делают они это двояким образом: в виде либо прямых, либо символических отображений. Их, соответственно, можно толковать или генетически, или символически.

Пожалуй, в данном случае я не могу не привести несколько примеров, призванных разъяснить это утверждение. Кто знаком с результатами психоаналитического исследования психоневрозов, не удивится, узнав, что выраженное с помощью навязчивых действий или церемоний содержание проистекает из наиболее интимных, чаще всего сексуальных, переживаний пораженного неврозом человека:

а) Одну наблюдаемую мной девушку мучила необходимость после мытья неоднократно ополаскивать уже помытую посуду. Смысл этого церемониального действия выражает поговорка: не нужно выливать грязную воду, пока нет чистой. Упомянутому действию было назначено предостеречь любимую сестру и удержать ее от развода с несимпатичным мужем, пока она не познакомится с кем-нибудь получше.

б) Женщина, живущая отдельно от мужа, следовала во время еды сомнительному правилу – оставлять лучшее несъеденным, скажем, съедать у куска поджаренного мяса только край. Подобный отказ объясняется временем его возникновения. Он появился в день, когда она объявила мужу о прекращении супружеских отношений, то есть отказалась от самого лучшего.

в) Та же пациентка могла сидеть, собственно говоря, в одном-единственном кресле и только с неохотой вставала с него. Кресло символизировало для нее некоторые детали ее супружества с мужем, которому она сохраняла верность. Свое навязчивое состояние она объяснила так: «Очень трудно оторваться от чего-то (от мужчины, от кресла), на чем когда-то восседала».

г) У нее же в течение некоторого времени была привычка повторять особенно странное и бессмысленное навязчивое действие. Она выбегала из своей комнаты в другую, в центре которой стоял стол, определенным образом сдвигала постеленную на нем скатерть, звала горничную, которая должна была подойти к столу, а затем отпускала ее с каким-нибудь малозначимым поручением. В ходе усилий хоть как-то объяснить такую акцию ей пришло в голову, что в одном месте упомянутой скатерти было пятно неприятного цвета и она каждый раз стелила ее так, чтобы пятно попало на глаза горничной. В таком случае ситуация в целом воспроизводила ее переживание из периода замужества, что позднее привело к решению проблемы. В первую брачную ночь ее мужа постигла довольно обычная неудача. Он не смог исполнить свой супружеский долг и «много раз за ночь прибегал из своей комнаты в ее», чтобы повторить попытку – вдруг она все же завершится успехом. Утром он заявил, что более всего ему будет стыдно перед горничной, которая станет заправлять постель, поэтому взял флакончик с красными чернилами и вылил его на простыню, да так неудачно, что красное пятно оказалось на очень неудачном для его замысла месте. Стало быть, своим навязчивым действием она проигрывала события первой брачной ночи. Вместе же «стол и постель» означают супружество.

д) Когда ее одолевала непреодолимая потребность записать номер банковской купюры, прежде чем выпустить ее из рук, то и это оказалось объяснимо опять-таки происхождением этой потребности. В ту пору, когда у нее еще не возник план оставить мужа, если найдет другого мужчину, заслуживающего доверия, она позволила на курорте тактично ухаживать за собой одному господину, в серьезности намерений которого у нее оставались сомнения. Однажды ей понадобились мелкие деньги, и она попросила разменять пятикроновую монету. После размена он спрятал крупную монету в карман и галантно объявил, что и не подумает с ней расстаться, поскольку та побывала в ее руках. Теперь при очередных встречах у нее часто возникало искушение попросить его показать пятикроновую монету, чтобы убедиться, может ли она доверять его чувству к ней. Но не делала этого по той серьезной причине, что равноценные монеты неотличимы друг от друга. А значит, сомнение так и не бывало утолено и оставляло после себя навязчивое желание фиксировать номера банкнот, благодаря чему можно было бы отличить одну от других, равноценных ей.

Эти немногие примеры, взятые из моего обширного опыта, призваны только разъяснить тезис, что в навязчивых действиях все полно смысла и поддается толкованию. То же самое имеет силу и для настоящей церемонии, разве только в ее случае потребовались бы более обстоятельные сведения. Вместе с тем я не упускаю из вида, как далеко в ходе объяснения навязчивых действий мы, видимо, удалились от сферы размышлений о религии. В условия заболевания входит то, что подверженный навязчивости человек подчиняется ей, не подозревая о ее смысле, по крайней мере в главном. Лишь благодаря усилиям психоаналитической терапии ему удается осознать суть навязчивого действия, а тем самым и движущие им мотивы. Мы формулируем это важное положение дел следующим образом: навязчивое действие служит проявлению бессознательных мотивов и представлений. В этом, похоже, заключается его новое различие с религиозной практикой, но нужно помнить и о том, что отдельные верующие совершают религиозные обряды, не задумываясь об их значении, тогда как священник и религиовед чаще всего могут быть хорошо знакомы с символическим смыслом ритуала. Однако мотивы, подвигающие к отправлению культа, в целом неизвестны всем верующим или же представлены в их сознании маскирующими мотивами.

Анализ навязчивых действий уже познакомил нас с одним видом понимания их причин и с цепочкой крайне важных для них мотивов. Можно сказать, что страдающий от навязывания и запретов человек ведет себя так, словно находится во власти осознания вины, о которой ему, правда, ничего не известно, то есть от неосознанного сознания проступка, как приходится выразиться, невзирая на противоречивость употребляемых при этом слов. Источником этого сознания вины являются определенные, самые ранние психические процессы, постепенно обновляющиеся при каждом новом случае искушения, а с другой стороны, вызывающие постоянно готовый действовать страх предвкушения, ожидания несчастья, связанный с представлением о наказании из-за внутреннего восприятия искушения. До начала формирования церемонии больной еще сознает, что он обязан делать то-то и то-то, иначе случится беда, и, как правило, характер ожидаемого несчастья еще как-то улавливается его сознанием. Требующая каждый раз подтверждения взаимосвязь между поводом, при котором появляется страх ожидания, и тем, чем он угрожает, от больного уже скрыта. Таким образом, церемония начинается в качестве оборонительного или предохраняющего действия, вроде способа защиты.

Сознание вины у страдающего навязчивостью невротика соответствует заверениям верующих, что они знали, будто в душе являются страшными грешниками, что, видимо, религиозные обряды (молитвы, просьбы о помощи и т. д.), с которых они начинают любую повседневную деятельность и прежде всего любое незаурядное дело, выполняют для них роль оборонительной либо защитной меры.

Более глубокого представления о механизме невроза навязчивых состояний достигают, если с самого начала принимают во внимание лежащие в его основании факты: всякий раз невроз является вытеснением активного побуждения (некоего компонента сексуального влечения), содержащегося в конституции человека, который мог проявлять себя в его детстве, а затем был подвергнут подавлению. При вытеснении возникает особая, обслуживающая цели этого побуждения добросовестность, но эта противоположно направленная психическая структура чувствует себя неуверенно, находясь под постоянной угрозой со стороны влечения, затаившегося в бессознательном. Влияние вытесненного влечения ощущается как искушение, в ходе самого вытеснения возникает страх, который опутывает будущее боязнью его наступления. Процесс вытеснения, ведущий к неврозу навязчивости, можно охарактеризовать как не вполне удавшийся, как процесс, которому все еще грозит неудача. Поэтому его можно сравнить с неразрешенным конфликтом. Требуются все новые и новые психические усилия, чтобы уравновешивать постоянное давление влечения. Церемонии и навязчивые действия возникают отчасти для защиты от искушения, отчасти – от ожидаемого несчастья. Вскоре оборонительных действий становится, видимо, недостаточно для борьбы с последним. Тогда на сцену выходят запреты, призванные исключить ситуацию с ним. Как видно, запреты заменяют навязчивые действия, подобно фобии, предназначенной избавить от появления истерии; с другой стороны, церемония – результат интеграции условий, среди которых могут встречаться далеко не абсолютные запреты, что весьма похоже на церковную брачную церемонию, дозволяющую верующим сексуальное наслаждение, греховное при ее отсутствии. К особенностям невроза навязчивых состояний, как и всех похожих недугов, относится и то, что его проявления (симптомы, среди них и навязчивые действия) соблюдают условия компромисса между борющимися психическими силами. Иначе говоря, они всегда приносят с собой толику удовольствия, которое были призваны предотвращать, и обслуживают вытесненное влечение не меньше, чем вытесняющую инстанцию. Более того, по мере развития болезни действия, вначале занятые главным образом обороной, все сильнее сближаются с запретными действиями, посредством которых влечение могло проявлять себя в детстве.

Эти ситуации можно было бы снова обнаружить в области религиозной жизни, ведь и в основе религиозной системы содержится подавление, отказ от определенных побуждений. Однако, в отличие от невроза, в нее входят не только сексуальные компоненты, но и эгоистические, социально вредные влечения, которым, впрочем, чаще всего не откажешь в некоторой примеси сексуальности. Более того, сознание вины из-за непрестанного искушения, страх ожидания в виде страха божьей кары стали известны в области религии раньше, чем в сфере невроза. Вероятно, из-за присутствия сексуальных компонентов, возможно, в связи с общими для влечений свойствами их подавление и в религиозной жизни оказывается неудовлетворительным и незавершенным. Точное повторение грехов встречается у верующих даже чаще, чем у невротиков, и становится основанием нового вида религиозной деятельности – покаянных актов, которым в неврозе навязчивости имеется эквивалент.

Своеобразный и уничижительный характер невроза навязчивых состояний мы усмотрели в том, что церемония присоединяется к повседневной деятельности и выражает себя в нелепых предписаниях и ограничениях по их поводу. Эту довольно заметную черту в картине болезни понимают лишь тогда, когда узнают, что психическими процессами в случае невроза навязчивых состояний управляет механизм психического сдвига, который вначале я обнаружил в формировании сновидений[106]. Уже на немногочисленных примерах навязчивых действий видно, как с помощью сдвига от существенного, важного, к заменяющим его мелочам (например, от мужчины к креслу) создается символика и детализация некоей схемы. Именно эта склонность к смещению все сильнее изменяет картину проявления болезни и в конце концов приводит к тому, что кажущееся самым незначительным становится важнейшим и неотложным. Нельзя не признать, что и в религиозной области существует подобная склонность к сдвигу психических оценок и даже в том же смысле, так что маленькие церемонии при отправлении религии становятся существенными для нее, отодвигая в сторону ее идейное содержание. Поэтому время от времени и религии подвержены скачкообразным реформам, стремящимся восстановить первоначальное соотношение ценностей.

Компромиссный характер, свойственный навязчивым действиям в виде невротических симптомов, следует с достаточной очевидностью признать и за религиозными процедурами. Ведь, помнится, и эта черта невроза подчеркивает, как часто любые осуждаемые религией действия (в них проявляются подавляемые религией влечения) совершаются как раз от имени религии и якобы во благо ей.

В соответствии с этим сходством и аналогиями можно было бы решиться толковать невроз навязчивости как патологическое подобие религиозной системы, называть невроз религией индивида, а религию – универсальным неврозом навязчивых состояний. Их принципиальное сходство заключается в содержащемся в их основании отказе от реализации конституционно заданных влечений, решающее различие – в природе таковых, в случае невроза сугубо сексуального, в случае религии – эгоистического происхождения.

Прогрессирующий отказ от обусловленных человеческой конституцией влечений, реализация которых могла бы доставить Я первичное удовольствие, представляет собой, по-видимому, один из столпов развития человеческой культуры. Часть этого отказа от влечений совершается религиями, поскольку те побуждают индивида приносить свое удовольствие от них в жертву богу. «Отмщу», – говорит Господь. На примере развития древних религий удается выяснить, что многое, от чего человек отказывается как от «кощунства», было уступлено богу, и именем бога было дозволено, так что передача себя в руки бога была путем, которым человек освобождается от злостных, общественно вредных влечений. Поэтому, видимо, не случайно старым богам были присущи все человеческие свойства в безмерном объеме – вместе с вызываемыми ими злодеяниями, – и этому не противоречит то, что тем не менее недопустимо примером богов оправдывать собственные злые дела.

«Культурная» сексуальная мораль и современная невротичность

В своей недавно опубликованной статье «Сексуальная этика»[107] фон Эренфельс останавливается на различии «естественной» и «культурной» сексуальной морали. Под первой, по его мнению, следует понимать ту, под властью которой род человеческий сможет долгое время сохранять в целости здоровье и жизнеспособность, под второй – ту, следование которой побуждает людей прежде всего к интенсивной и продуктивной работе во благо культуры. Подобное расхождение лучше всего разъясняет сопоставление конституционного и культурного достояния некоего народа. Отсылая читателя для более тщательной оценки этого важного хода мысли к работе самого фон Эренфельса, я собираюсь извлечь из нее ровно столько, сколько необходимо для зачина собственной статьи. Напрашивается предположение, что при господстве культурной сексуальной морали здоровью и жизнеспособности индивида может быть нанесен вред и в конечном счете этот ущерб отдельного человека из-за наложенного на него жертвоприношения достигает такого размера, что на этом скользком пути под угрозой оказывается и конечная цель культуры. Фон Эренфельс и в самом деле уличает господствующую в современном западном обществе мораль в ряде крупных изъянов, ответственность за которые он вынужден возложить на нее саму и, хотя полностью признает ее явное соответствие требованиям культуры, склонен осудить ее как нуждающуюся в реформировании. Мол, для распоряжающейся нами культурной сексуальной морали характерно возложение на половую жизнь мужчины требований, предъявляемых к женщинам, и осуждение любого полового сношения за исключением моногамно-брачного. Впрочем, со временем учет естественных различий полов заставляет менее строго наказывать проступки мужчины и тем самым допускает в отношении него двойную мораль. Правда, общество, позволяющее себе такую двойную мораль, не способно «с помощью любви к истине, порядочности и гуманности»[108] переступить определенные, довольно узкие границы и вынуждает своих членов скрывать истинное положение дел, приукрашивать его, приучая к самообману и обману других людей. Еще больший вред наносит сексуальная мораль тем, что в результате превознесения моногамии парализуется действие отбора на мужественность, с помощью которого только и можно добиться улучшенного физического состояния людей, ведь у цивилизованных народов отбор по жизнеспособности под влиянием заботы о человеке и гигиене понизился до минимума[109].

В данном случае среди всех изъянов, вменяемых в вину этой морали, врач особо замечает один, чье значение сейчас будет тщательно рассмотрено. Я имею в виду содействие быстро распространяющейся в новейшем, то есть в нашем современном, обществе невротичности. При случае невротик и сам обращает внимание врача на противоположность своей конституции требованиям культуры, что, полагает он, следует считать причиной его заболевания, и заявляет: «В нашей семье все стали нервными, потому что захотели стать чуть лучше, чем позволяло наше происхождение». Да и врачу довольно часто в ходе наблюдения приходит в голову, что невротичность одолевает отпрысков как раз тех отцов, которые, родившись в простых и здоровых условиях деревенской жизни, будучи потомками грубоватой, но прочной семьи, как завоеватели переезжают в большой город и заставляют своих детей за короткий промежуток времени подняться на высокий уровень культуры. Но прежде всего сами невропатологи громко заявляют о связи «возрастающей невротичности» с особенностями современной цивилизации. В чем они ищут обоснование подобной зависимости, призваны разъяснить несколько фрагментов из высказываний выдающихся врачей-практиков.

В. Эрб в 1893 г. пишет следующее: «Первоначально сформулированный вопрос в таком случае гласит: в достаточной ли мере усилились указанные вами причины невротичности в условиях нашей нынешней культуры, чтобы объяснить весьма значительный рост соответствующих расстройств? И пожалуй, на этот вопрос следует без колебаний ответить утвердительно, что докажет даже беглый взгляд на нашу современную жизнь и ее характер»[110].

«Уже из ряда общеизвестных фактов вполне определенно явствует следующее: исключительные достижения Нового времени, открытия и изобретения во всех областях, обеспечение прогресса вопреки растущей конкуренции были достигнуты лишь благодаря огромной духовной работе и могут поддерживаться только ею. Требования к работоспособности отдельного человека в борьбе за существование значительно выросли, и только путем напряжения всех духовных сил ему удается их удовлетворить. Одновременно выросли потребности индивида, запросы на товары потребления во всех группах общества. Неслыханный комфорт распространился на слои населения, которым ранее он был совершенно неведом. Безбожие, неудовлетворенность и жадность распространились в широких массах народа. Благодаря безмерно усиливающейся подвижности, опутавшей мир сети телеграфа и телефона полностью изменилась обстановка в торговле и в образе жизни. Все совершается в спешке и суете, ночь отводится для переездов, день – для дел, даже „поездки для отдыха“ отягощают нервную систему. Крупные политические, промышленные и финансовые кризисы вызывают серьезное беспокойство в гораздо более многочисленных кругах населения, чем раньше; совершенно всеобщим стало участие в политической деятельности: политическая, религиозная борьба, партийный образ действия, предвыборная агитация, невероятно разросшиеся профсоюзы – все это будоражит умы и подталкивает сердца ко все новым усилиям, крадет время у отдыха, сна и покоя, жизнь в крупных городах становится все суетней и беспокойней. Изнемогающие от усталости нервы ищут для себя отдыха в более острых возбуждениях, в экзотических наслаждениях, чтобы в результате утомиться еще больше. Современная литература имеет дело главным образом с весьма рискованными проблемами, провоцирующими разного рода страсти, чувственность в целом и жажду наслаждений. Она упрочивает пренебрежение ко всякого рода этическим принципам и к любым идеалам, представляет разумению читателя патологические образы, психопатические, сексуальные, революционные и иные проблемы. Наш слух возбуждает и перевозбуждает выдаваемая в больших дозах назойливая и чересчур громкая музыка, театр переполняет все чувства своей захватывающей игрой. Изобразительные искусства предпочитают обращаться к отталкивающим, безобразным и возбуждающим объектам и не боятся представлять нашему зрению все самое омерзительное из имеющегося в реальности».

«Таким образом, даже эта обобщенная картина демонстрирует ряд рисков в современном развитии нашей культуры, детализация же их может добавить еще несколько черт!»

Бинсвангер[111]: «Неврастению специально характеризовали как сугубо современное заболевание, и Берд, которому мы обязаны подробной характеристикой, был уверен, что обнаружил новое, выросшее на американской почве нервное заболевание. Естественно, это предположение оказалось ошибочным, но фиксирует, видимо, тот факт, что первым именно американский врач сумел на основе богатого опыта понять своеобразные свойства этого заболевания и установить его тесные связи с современным образом жизни – с его неуемной спешкой, погоней за деньгами и собственностью, с невообразимым прогрессом в технической области, сделавшим призрачными все временные и пространственные препоны для общения людей; все это проявляется в этом недуге».

Фон Крафт-Эбинг в свое время писал: «Ныне образ жизни бесчисленного количества цивилизованных людей обнаруживает избыток пагубных для здоровья факторов, которые сразу позволяют понять, что нервность распространяется фатальным образом, поскольку эти факторы действуют прежде и чаще всего на мозг. В политических и социальных, а особенно в экономических, промышленных и аграрных отношениях культурных наций как раз в течение последнего столетия произошли изменения, решительным образом преобразившие набор профессий, гражданский статус и собственность людей (при всем том еще и за счет нервной системы, обязанной удовлетворять возросшие запросы общества и экономики путем увеличивающихся затрат энергии зачастую при катастрофической нехватке отдыха»[112].

Относительно этого и многих других похожих по содержанию взглядов я должен признать: главное не то, что они ошибочны, а то, что они оказываются явно недостаточными для объяснения деталей в картине нервных заболеваний и совершенно упускают из вида наиболее важные из этиологически действующих факторов. Если отвлечься от не определенного точно свойства быть «нервным» и проследить за реальными формами «нервических» заболеваний, то пагубное влияние культуры сведется, по сути, к вредоносному подавлению половой жизни цивилизованных народов (или социальных слоев) средствами утвердившейся в их среде «культурной» сексуальной морали.

Доказательство в пользу этого утверждения я пытался привести в ряде специальных статей[113] (здесь нет нужды его повторять, и все же напомню важнейший аргумент из моих изысканий).

Умелое клиническое наблюдение позволяет нам различить две группы – подлинные неврозы и психоневрозы. У первых расстройства (симптомы) могут, видимо, проявляться в физических или в психических видах деятельности, обладающих токсической природой: они действуют точно так же, как и при чрезмерном притоке или отсутствии определенных нервно-паралитических отравляющих веществ. Эти неврозы, чаще всего называемые неврастениями, могут быть вызваны (для этого не требуется содействия наследственной предрасположенности) определенными пагубными воздействиями на половую деятельность, при этом форма заболеваний вполне соответствует виду наносимого вреда, так что довольно часто клиническую картину можно сразу же использовать для диагноза специфической сексуальной этиологии. Но подобное обязательное соответствие между нервным заболеванием и другими вредоносными влияниями культуры, обвиняемыми некоторыми авторами в том, что они вызывают болезнь, иной раз полностью отсутствует. Иными словами, сексуальный фактор можно считать существенным для образования невроза.

При психоневрозах значительно влияние наследственности, причины же их менее понятны. Однако специфическая исследовательская процедура, известная как психоанализ, позволила выяснить, что симптомы этих недугов (истерии, неврозов навязчивых состояний) являются психогенными, зависят от действия бессознательных (вытесненных) комплексов представлений. Впрочем, он же помог нам осознать эти комплексы и показать, что, говоря обобщенно, все они обладают сексуальным содержанием. Они возникают из сексуальных потребностей неудовлетворенных людей и предлагают им какое-то заменяющее удовлетворение. Таким образом, во всех обстоятельствах, наносящих ущерб половой деятельности, подавляющих ее существование, сдвигающих ее цели, мы должны видеть еще и патогенные факторы психоневрозов.

Разумеется, теоретическое различие токсических и психогенных неврозов не умаляет того факта, что у большинства невротиков можно наблюдать заболевания двоякого происхождения. Кто готов в таком случае искать вместе со мной этиологию невротичности прежде всего в пагубных воздействиях на половую жизнь, тот пожелает последовать и за дальнейшими размышлениями, призванными включить тему ее роста в более общий контекст.

Наша культура, взятая в целом, основана на подавлении влечений. Каждый индивид уступил часть своего достояния, своего суверенитета, агрессивных и виндикативных склонностей собственной личности; из этих пожертвований возникло все богатство культуры в виде материальных и идеальных благ. К этим уступкам отдельных индивидов подвигли, видимо, кроме необходимости выжить, еще и проистекающие из эротики семейные чувства. В ходе развития культуры ограничения влечений усиливались. Некоторые направления такого рода развития одобрялись религией. Та часть удовлетворения влечений, от которой отказались, приносилась в жертву божеству. Добытое таким образом достояние объявлялось священным. Тот, кто в силу неподатливости своей конституции не сумел принять участие в этом подавлении влечений, противостоит обществу как «преступник», как «outlaw» [изгой – англ.], если только его социальное положение либо выдающиеся способности не позволяют ему вести себя подобно великому человеку – «герою».

Сексуальное влечение или, точнее говоря, сексуальные влечения, ибо психоаналитическое исследование утверждает, что оно составлено из многих компонентов, из частичных влечений, у человека развито, вероятно, сильнее, чем у большинства высших животных, или в любом случае более постоянно, потому что люди практически полностью преодолели периодичность, с которой оно связано у животных. Это влечение предоставляет в распоряжение деятельности во благо культуры чрезвычайно большое количество энергии, и это как раз вследствие специфической способности сдвигать свои цели без существенных потерь в силе влечения – характеристики, выраженной явно только у него. Эту способность менять первоначальную сексуальную цель на другую, уже несексуальную, но психически с нею родственную, называют сублимацией. В противоположность этой смещаемости у сексуального влечения имеет место и предельно жесткая фиксация, оно становится неиспользуемым и порой перерождается в так называемую ненормальность. Вполне вероятно, что изначальная сила сексуального влечения у отдельных индивидов значительно различается. Не вызывает сомнений, что изменчива и часть его, пригодная для сублимации. Нам представляется, что в первую очередь врожденная конституция определяет, насколько велика доля сексуального влечения, которая будет сублимирована индивидом или реализована им, а также в какой мере под влиянием жизненных обстоятельств или интеллектуальных воздействий психического аппарата удастся сублимировать его дополнительную часть. Однако очевидно, что этот процесс смещения не может продолжаться до бесконечности, у него есть предел, как и у процесса преобразования теплоты в механические действия наших машин. Видимо, определенная мера непосредственного сексуального удовольствия необходима для большинства сложных организмов, а несоблюдение этой индивидуально меняющейся меры карается с помощью симптомов, и это из-за вреда, наносимого ими, функции и способности вызывать чувство неудовольствия у субъекта мы обязаны причислить к состоянию нездоровья.

Новые перспективы открываются, если мы принимаем во внимание тот факт, что изначально сексуальное влечение человека не столько служит продолжению рода, сколько направлено на получение определенного вида удовольствия[114]. И именно так оно проявляет себя в детстве человека, где этой цели оно достигает не только с помощью гениталий, но и других частей тела (эрогенных зон) и по этой причине может отказаться от других, менее доступных, чем упомянутые, объектов. Мы называем эту стадию периодом автоэротизма и признаем задачей воспитания его сокращение, потому что задержка на ней сделала бы со временем сексуальное влечение неконтролируемым и нереализуемым. В таком случае развитие этого влечения происходит от автоэротизма до любви к объекту или от автономии эрогенных зон к подчинению последних главенству гениталий, состоящих на службе необходимости продолжать род. В ходе него часть доставляемых собственным телом чувств в силу их бесполезности для осуществления этой функции притормаживается, а при благоприятных условиях подвергается сублимации. Используемые для осуществления культурной функции силы добываются по большей части путем подавления так называемой перверсивной части сексуального побуждения.

То есть с учетом этой истории развития сексуального влечения можно выделить три ступени культуры: первую, на которой деятельность сексуального влечения свободно выходит за пределы цели простого размножения; вторую, на которой все в сексуальном влечении подавлено, включая и то, что служит продолжению рода; и третью, на которой в качестве сексуальной цели допускается только законное продолжение рода. Эта третья ступень соответствует нашей современной сексуальной морали.

Если вторую из этих ступеней взять за точку отсчета, то следует прежде всего констатировать, что некоторое количество людей из-за особенностей организма не соответствуют требованиям такого развития. У целого ряда индивидов эволюция сексуального влечения (от автоэротизма и до любви к объекту, имеющей целью соединение гениталий) осуществлялась неправильно, а из-за этого произошли два вида ущербных отклонений от нормальной, полезной культуре сексуальности, относящихся друг к другу как позитивное и негативное. В виду прежде всего имеются, отвлекаясь от лиц с чрезмерным или безудержным сексуальным влечением вообще, обычные виды перверсов, у которых инфантильная фиксация на предварительной сексуальной цели не позволила главенствовать функции продолжения рода, – гомосексуалов или инвертированных, у которых еще не вполне ясная цель сексуальности отклонилась от противоположного пола. Если вредоносность этих двух видов нарушения развития оказывается меньше, чем можно было ожидать, то такое ослабление объяснимо как раз комплексным составом сексуального влечения, что делает возможной подходящую окончательную форму половой жизни даже в том случае, когда один компонент или несколько были выключены из развития. Конституция пораженных инверсией людей (гомосексуалов) отличается, и довольно часто, особой склонностью сексуального влечения к сублимации ради целей культуры.

Правда, более мощное, а тем более исключительное развитие перверсий и гомосексуальности делает их обладателей социально ущербными и несчастными, так что даже запросы культуры второй ступени приходится признать источником страданий для некоторой части человечества. Судьба этих людей, конституционно отличающихся от других лиц, неоднозначна и полностью зависит от уровня силы или слабости полученного при рождении сексуального влечения. Во втором случае, при его слабости в целом, перверсам удается полностью подавить те склонности, которые приводят их к конфликту с моральными требованиями своей культурной ступени. Но и это, с идеальной точки зрения, остается единственной доступной им удачей, поскольку для подавления своих сексуальных влечений они расходуют силы, затрачиваемые обычно на культурную деятельность. Они как бы зациклены на себе и парализованы в действиях вовне. Им свойственно то, что позднее мы повторим по поводу воздержания мужчин и женщин и что требует третья ступень культуры.

У более мощного, но перверсивного полового влечения возможны два варианта завершения развития. Первый, далее не рассматриваемый, заключается в том, что пораженный перверсией человек остается перверсом и вынужден терпеть последствия своего несоответствия требованиям культуры. Второй вариант более интересен в перспективе. Его суть заключается в том, что под влиянием воспитания и социальных требований удается, конечно же, подавить перверсивное влечение, но способом, который, собственно говоря, не является успешным и который, видимо, лучше считать неудавшимся. Правда, в этом случае заторможенное влечение проявляется не напрямую, в чем и заключается успех, но такими путями, которые для индивида так же вредны, а для общества столь же неприемлемы, как и оставшееся неизменным удовлетворение подавляемых влечений. В этом и состоит неудача процесса, который по продолжительности довольно заметно превосходит время успешного развития. Эрзац-явления, возникающие в данном случае из-за подавления влечений, и образуют то, что мы называем перверзностью, а говоря профессионально, психоневрозами (см. начало статьи). Невротики – это та категория людей, которые в соответствии со своей противостоящей действию культурных запросов конституцией добиваются лишь мнимого и почти всегда неудачного подавления влечений и поэтому сохраняют способность соучаствовать в культурной деятельности только путем огромной затраты сил, что вызывает психическое истощение. Они нуждаются в поддержке, или им нужно время от времени погружаться в болезнь. Однако я назвал неврозы «негативной» перверсией потому, что в их случае перверсивные побуждения после вытеснения как бы выступают из бессознательного в психике, а пребывая в вытесненном состоянии, содержат те же самые склонности, что и позитивные перверсии.

Опыт свидетельствует, что у большинства людей существует предел, за которым конституция перестает прислушиваться к требованиям культуры. Все желающие стать благороднее, чем позволяет их природа, впадают в невроз. Они чувствовали бы себя лучше, если бы у них сохранилась возможность быть хуже. Точка зрения, что перверсия и невроз соотносятся друг с другом как позитивное и негативное, часто находит несомненное подтверждение благодаря наблюдению в рамках одного поколения. Среди братьев и сестер довольно часто складывается так: если брат – сексуальный перверс, то сестра, как женщина наделенная более слабым половым влечением, – невротичка, но ее симптомы проявляют то же, что и отклонения от нормы ее сексуально активного брата, а соответственно, во многих семьях, если мужчины физически здоровы, но социально в нежелательной мере аморальны, то женщины благовоспитанны и чрезвычайно утонченны, однако крайне невротичны.

Одна из очевидных социальных несправедливостей – это требование блюсти один и тот же культурный стандарт половой жизни, с чем одни люди благодаря особенностям своего организма без труда справляются, тогда как от других он требует весьма тяжелых психических жертв. Правда, такая несправедливость чаще всего оказывается нереализованной по причине несоблюдения моральных предписаний.

До сих пор в центре наших размышлений находилось требование второй из предложенных нами ступеней культуры; согласно ему запрещается любая так называемая перверсивная половая деятельность и, напротив, вполне дозволяется признаваемое нормальным сексуальное сношение. Мы обнаружили, что и при такого рода распределении сексуальной свободы и ее ограничений некоторая часть людей отставлялась в сторону в качестве перверсов. Другая же часть, состоящая из людей, стремящихся не стать перверсами, хотя это желание противоречило их конституции, выдавливалась в состояние невротичности. В таком случае легко предсказать результат, который будет достигнут, если и дальше ограничивать сексуальную свободу и поднимать культурные запросы на уровень третьей ступени, то есть запретов на любую половую деятельность за рамками законного брака. Тогда существенно возрастет число психически сильных людей, оказавшихся в явном противоречии с требованиями культуры, как и численность более слабых людей, которые в результате конфликта между давлением со стороны культуры и сопротивлением ему собственной конституции совершали побег в невротическое заболевание.

Нам предстоит дать ответ на три возникших в связи с этим вопроса: 1) какие задачи ставят перед индивидом требования третьей ступени культуры? 2) способно ли дозволенное браком сексуальное удовлетворение предложить приемлемую компенсацию за предыдущий отказ от секса? 3) как соотносится возможный ущерб в связи с подобным отказом с его использованием во благо культуры?

Ответ на первый вопрос касается неоднократно обсуждавшейся, но здесь еще не затронутой проблемы – проблемы воздержания. Наша третья ступень культуры требует от людей обоего пола воздержания до брака и сохраняющегося всю жизнь отказа от любых внебрачных сношений. Принятую всеми авторитетами точку зрения, что половое воздержание, мол, не наносит вреда и без особого труда дается людям, не раз защищали и врачи. Позволительно сказать, что задача овладеть таким мощным побуждением, как половое влечение, иным, исключающим его удовлетворение способом – это проблема, которая может потребовать всех сил человека. Овладение посредством сублимации, путем переключения энергии влечения с сексуальных целей на решение более высоких культурных задач удается лишь меньшинству людей, да и то лишь время от времени, а с наибольшим трудом – в период пылкой и переполненной энергией юности. Большинство же остальных людей становятся невротиками или страдают от каких-то других напастей. Опыт свидетельствует, что подавляющее большинство образующих наше общество людей конституционно не доросли до соблюдения воздержания. Тот, кто заболел бы при умеренных сексуальных ограничениях, при требованиях сексуальной морали нашей нынешней культуры заболевает гораздо быстрее и сильнее, так как от угрозы нормальной сексуальности со стороны сомнительных склонностей и помех развитию мы не знаем лучшей гарантии, чем удовлетворение самой сексуальности. Чем больше кто-то расположен к неврозу, тем хуже он переносит воздержание. Компоненты сексуального влечения, которые нормальное развитие отвергло в упомянутом ранее смысле, именно в то же самое время стали гораздо неудержимее. Но даже люди, сохранившие вроде бы здоровье в условиях требований второй ступени культуры, ныне в изрядном количестве подвержены неврозу, ибо психическая ценность сексуального наслаждения повышается вместе с отказом от него. В подобном случае запруженное либидо в состоянии отыскать какое-либо (редко отсутствующее) слабое место в здании vita sexualis [сексуальная жизнь – лат], чтобы там добраться до невротического эрзац-удовлетворения в форме болезненных симптомов. Тот, кому удается найти причины невротических заболеваний, скоро укрепляется в убеждении, что их рост в нашем обществе берет свое начало в ужесточении сексуальных ограничений.

Теперь поближе займемся вопросом, способно ли половое общение в законном браке полностью возместить ущерб от добрачных ограничений. Тут для отрицательного ответа на вопрос напрашивается настолько богатый материал, что это обязывает нас к кратчайшему его изложению. В первую очередь мы вспоминаем о том, что сексуальная мораль нашей культуры ограничивает половые сношения и в супружестве, принуждая супругов довольствоваться производством чаще всего очень небольшого количества детей. С учетом этого удовлетворяющее супругов половое общение в браке имеет место только в течение нескольких лет, естественно, за вычетом времени, необходимого для поддержания здоровья женщин по гигиеническим соображениям. После этих трех, четырех или пяти лет брак не справляется с обещанным удовлетворением сексуальных потребностей. Кроме того, все предлагаемые доселе средства для предотвращения зачатия ослабляют половое наслаждение, наносят ущерб тонкой чувственности обоих участников акта или даже действуют прямо-таки болезненно. Из-за страха перед последствиями полового контакта сначала исчезает физическая нежность супругов друг к другу, а дальше частенько следует утрата душевной близости, которой предназначено стать преемницей первоначальной бурной страсти. В связи с душевными разочарованиями и физическими потерями, становящимися участью большинства браков, обе его стороны возвращаются к прежнему добрачному состоянию, только теперь утратив иллюзию, и вынуждены заново демонстрировать свою решимость овладеть половым влечением или отвергнуть его. Нет особой нужды исследовать, в какой мере подобную задачу удается решить мужчине в зрелом возрасте. Как свидетельствует опыт, в таком случае он довольно часто пользуется той долей сексуальной свободы, которую ему предоставляют даже наиболее строгие правила, – правда, только при условии полного умолчания и с антипатией. Действующая в нашем обществе «двойная» сексуальная мораль для мужчин является лучшим подтверждением того, что и само общество, выдвинувшее предписания, не верит в их выполнимость. Но, кроме того, опыт показывает, что женщины, которые, будучи подлинными представительницами сексуальных интересов человека, наделены способностью сублимировать влечения только в незначительной мере и в качестве замены сексуального объекта довольствуются, правда, грудным младенцем, а не подросшим ребенком, – что такие женщины, утверждаю я, при разочаровании в браке заболевают тяжелыми и надолго омрачающими жизнь неврозами. В условиях нынешней культуры брак давно перестал быть эликсиром от невротических заболеваний женщин, и хотя мы, врачи, все еще рекомендуем его в подобных случаях, тем не менее знаем, что девушка должна быть вполне здоровой, чтобы суметь «вынести» супружество, а своих клиентов-мужчин настойчиво отговариваем брать в жены нервных девиц. Лекарством от возникающей в браке нервозности стала бы, скорее, супружеская неверность. Чем строже была воспитана женщина, тем тщательнее она соблюдает культурные требования и тем сильнее боится подобного исхода, а в конфликте между своими страстями и чувством долга опять же ищет прибежища в неврозе. Ничто не защищает ее добродетель надежнее болезни. Итак, состояние супружества, на которое сексуальное влечение культурного человека возлагало надежду во времена его юности, не может обеспечить выполнение требований его теперешнего периода жизни. Нечего и говорить о том, что оно способно возместить ему ущерб от уже совершенных отказов.

Тому, кто признает этот ущерб, наносимый культурной сексуальной моралью, по силам ответить и на наш третий вопрос: верно ли, что от далеко зашедших ограничений сексуальности выигрыш культуры больше простого возмещения за эти недуги, которые в наиболее тяжелой форме затрагивают, вероятно, только меньшинство людей? Я же объявляю себя неспособным правильно взвесить в данном случае соотношение выигрыша и проигрыша, однако для выявления потерпевшей стороны позволю себе кое-что добавить. Вернувшись к только что затронутой теме воздержания, я склонен утверждать, что абстиненция приносит, кроме неврозов, еще и другие неприятности и что роль этих неврозов в полном объеме в большинстве случаев еще не установлена.

Замедление сексуального развития и начала половой деятельности, чего домогаются наши воспитание и культура, поначалу вполне безвредно. Оно является необходимым, если учитывать то, как поздно молодые люди из образованных сословий допускаются к самостоятельной деятельности или профессии. Впрочем, здесь на память приходят тесная связь всех институтов нашей культуры и сложность изменения одного из них без учета целого. Воздержание же далеко за пределами двадцати лет уже небезопасно для молодого человека и приводит к очередным расстройствам даже там, где они не выливаются в невроз. Хотя и говорят, что борьба с могучим влечением и требуемое при этом напряжение всех нравственных и эстетических сил в психике «закаляет» характер, это верно лишь в отношении некоторых, особенно благоприятно сформированных натур. Можно также согласиться с тем, что весьма заметная в наше время дифференциация характеров стала возможной лишь благодаря сексуальным ограничениям. Однако в большинстве случаев борьба с чувственностью истощает находящуюся в ведении характера энергию и как раз тогда, когда молодому человеку требуются все его силы для завоевания положения и места в обществе. Разумеется, соотношение между возможной сублимацией и необходимой половой деятельностью весьма изменчиво у отдельных индивидов и даже у людей различных профессий. Склонный к воздержанию художник едва ли представим в реальности, воздерживающийся молодой ученый, определенно, не редкость. Последний в состоянии для своих штудий использовать силы, высвободившиеся благодаря умеренности, а у первого художественная деятельность, напротив, мощно стимулируется сексуальными переживаниями. В общем, у меня не сложилось впечатления, что половое воздержание помогает растить энергичных, самостоятельных людей дела или оригинальных мыслителей, смелых освободителей и реформаторов. Гораздо чаще оно плодит порядочных, но слабовольных людей, позднее растворяющихся в гигантской людской массе, обычно следующей, хотя и не без противления, за исходящими от сильных индивидов инициативами.

То, что половое влечение ведет себя своенравно и несговорчиво, проявляется и в результатах усилий по воздержанию. Образование и воспитание стремятся всего лишь к его временному (до заключения брака) подавлению, а после этого и в таком случае намерены предоставить ему свободу, чтобы использовать в своих целях. Но по отношению к влечению экстремальные воздействия добиваются успеха легче, чем умеренные, подавление довольно часто заходило слишком далеко, и очень часто следовал нежелательный результат, так что после своего освобождения сексуальное влечение долгое время кажется ущербным. Поэтому зачастую полное воздержание в пору юности не является наилучшей подготовкой молодых людей к супружеству. Женщины догадываются об этом и предпочитают среди поклонников тех, кто уже проявил себя мужчиной с другими женщинами. В высшей степени ощутим ущерб, наносимый строгими требованиями добрачного воздержания существенным свойствам женщины. Воспитание воспринимает задачу подавить чувственность девушки до ее замужества явно как нелегкую, поскольку действует в этом случае, используя самые жесткие средства. Оно не только запрещает ей сексуальное общение, суля крупное воздаяние за сохранение девичьей невинности, но и лишает созревающую в ней женственность даже соблазна, оставляя ее в неведении относительно всех фактов, касающихся предстоящей ей роли, и не допускает даже зародыша любовного чувства, не способного привести к браку, что и является источником ее страданий. В результате девушки, если родители неожиданно позволяли им влюбиться, психологически не доводили свою любовь до конца и вступали в брак, будучи неуверенными в собственных чувствах. Вследствие искусственной задержки их способности любить они доставляют мужу, приберегшему для жены все свое страстное желание, только разочарование, все их душевные порывы до сих пор отданы родителям, чья власть осуществляла у них подавление сексуальности, а в физическом отношении они оказываются фригидными, что препятствует полноценному половому наслаждению мужа. Не знаю, встречаются ли женщины подобного типа за пределами цивилизованного воспитания, но считаю это вполне возможным. Во всяком случае, под его влиянием они просто плодятся, – впрочем, женщины, не получающие удовольствия, как правило, демонстрируют слабую готовность рожать, тем более в мучениях. Таким образом, в ходе приготовления к браку подрываются цели самого брака. Даже если впоследствии отставание развития у женщины было преодолено, а на пике ее женственности у нее полностью пробудилась способность любить, ее отношения с супругом давным-давно испорчены. В качестве платы за ее былую податливость воспитанию ей остается выбор между незатухающим желанием, неверностью и неврозом.

Сексуальное поведение человека часто становится образцом для всех прочих его реакций в мире. От того, кто в качестве мужчины энергично завоевывает свой сексуальный объект, мы ждем такой же неуемной энергии и при достижении других целей, и наоборот, кто из-за всякого рода опасений отказывается от удовлетворения своего сильного полового влечения, тот и в прочих житейских ситуациях ведет себя скорее скованно и покоряясь судьбе, чем напористо. Специфическое применение этого тезиса о половой деятельности как образце реализации других функций можно легко констатировать у всех женщин без исключений. Воспитание не позволяет женщинам интеллектуально заниматься проблемами пола, вызывающими тем не менее у них огромнейшее любопытство. Воспитание пугает их осуждением за такую неженскую любознательность, которая является вроде бы признаком греховных задатков. Из-за этого они вообще боятся размышлять, да и знание в целом у них девальвируется. Запрет мыслить выходит за пределы сексуальности, отчасти в результате неизбежных взаимосвязей материала, отчасти непроизвольно – совершенно так же, как религиозный запрет мужчинам мыслить делает их лояльными и послушными подданными. Я не думаю, что биологический контраст между умственным трудом и половой деятельностью объясняет «физиологическое слабоумие» женщины, как доказывал Мёбиус в своем неоднократно оспариваемом труде. Напротив, не вызывающие сомнения факты интеллектуальной неполноценности довольно многих женщин можно объяснить необходимым для подавления сексуальности торможением их мышления.

При обсуждении проблемы воздержания гораздо менее строго различают две его формы: отказ от любой сексуальной деятельности вообще и отказ от половых сношений с лицами другого пола. Многим людям, прославившимся успешным воздержанием, оно удавалось только с помощью мастурбации или похожих способов удовлетворения, родственных половым действиям раннего детства. Но как раз из-за этой связи подобный заменитель полового наслаждения отнюдь не безобиден. Он делает людей расположенными к разнообразным формам неврозов и психозов, предпосылкой которых является возврат половой деятельности к ее инфантильным формам. Мастурбация к тому же совершенно не соответствует идеальным требованиям культурной сексуальной морали и поэтому обрекает молодых людей на тот же конфликт с идеалами воспитания, которого они собирались избежать путем воздержания. К тому же она портит характер, развивая изнеженность, и далеко не единственным способом: во-первых, приучает добиваться важных целей без особых усилий, удобными путями, вместо того чтобы реализовывать их за счет решительного напряжения всех сил, то есть по принципу сексуальность как образец, и во-вторых, возвышает сексуальный объект в сопровождающих удовлетворение фантазиях до такого превосходства, которого в реальной жизни достичь нелегко. Ведь остроумный писатель (Карл Краус в венском «Fakel»), передвинув акценты, высказал, хотя и в циничной форме, правду: коитус – всего лишь неудачная замена онанизма.

Суровость культурных требований и трудности с соблюдением воздержания действовали совместно, чтобы сделать центром абстиненции отказ соединять разнополые гениталии и поощрить иные виды половой деятельности, что равнозначно, так сказать, полупослушанию. С тех пор как нормальные половые отношения стали безжалостно преследоваться со стороны морали, а из-за возможности заражения еще и со стороны гигиены, так называемые перверсивные способы сношения двух полов, при которых роль гениталий берут на себя другие части тела, приобрели, несомненно, массовый характер. Но подобные действия мы не вправе считать такими же безобидными, как аналогичные нарушения при совокуплении по любви. Они этически предосудительны, так как любовные отношения двух людей из серьезного дела низводятся до уровня удобной игры без риска и душевных треволнений. В качестве очередного следствия осложнения нормальной половой жизни можно привести распространение гомосексуального удовлетворения. Ко всем тем, кто уже по своему устроению является гомосексуалом или стал таковым в детстве, прибавилось большое число тех, у кого из-за перекрытия основного потока либидо в зрелые годы широко раскрылся обходной канал в виде гомосексуальности.

Все эти неизбежные и непредсказуемые последствия требования полового воздержания сходны в одном: они основательно вредят предуготовлению к браку, который по замыслу культурной сексуальной морали должен стать единственным каналом всех сексуальных стремлений. Все мужчины, которые в результате мастурбаций или перверсивной сексуальной практики ориентировали свое либидо на отличные от нормальных ситуации и условия удовлетворения, проявляют в браке пониженную потенцию. Да и женщины, которым лишь благодаря похожим вспомогательным средствам удалось сохранить невинность, проявляют в браке бесчувственность к нормальному сношению. Брак, начавшийся с пониженной способности любить у обоих партнеров, обречен на расторжение гораздо быстрее, чем какой-либо другой. В связи со слабой потенцией мужа жена пребывает неудовлетворенной, она остается невозбудимой даже тогда, когда в результате мощного сексуального переживания была вроде бы преодолена привитая ей воспитанием склонность к фригидности. Даже предохранение от зачатия детей подобная пара находит более обременительным, чем здоровая, так как ослабленная потенция мужа плохо переносит применение предохранительных средств. При такой бесперспективности сексуальное общение, став источником всяческих неприятностей, скоро прекращается и в итоге перестает быть основой супружеской жизни.

Я привлек все данные для подтверждения того, что не преувеличиваю, а просто излагаю обстоятельства, которые можно, как это ни печально, наблюдать сколь угодно часто. В самом деле, непосвященные люди совершенно не представляют себе, как редко встречается нормальная потенция у мужа и как часто – у женской половины супружеских пар, находящихся под влиянием нашей сексуальной морали, с каким самоотречением (часто для обоих партнеров) связан брак и чем довольствуется жизнь супругов, к счастью в которой они так пылко стремились. Я уже заявлял, что при такого рода обстоятельствах исход в виде невротичности наиболее вероятен. Хочу, однако, остановиться еще на том, как такой брак действует на появившихся в нем – в единственном или небольшом числе – детей. Тут складывается вроде бы картина наследственной передачи, что при более пристальном рассмотрении рассеивается ссылкой на действие очень ярких детских воспоминаний. Неудовлетворенная мужем невротичная жена становится чрезмерно ласковой и тревожащейся за ребенка матерью, на него она переносит свою потребность любить и рано пробуждает в нем процесс полового созревания. В этом случае плохое взаимопонимание между родителями разжигает эмоциональность ребенка, заставляет его в самом нежном возрасте интенсивно переживать любовь, ненависть и ревность. Строгое воспитание, не терпящее ни при каких условиях чересчур рано пробудившейся сексуальности, располагает подавляющей силой, и конфликт с ним в таком возрасте содержит все необходимое для возникновения продолжающейся до конца жизни невротичности.

Теперь вернусь к более раннему моему утверждению, что при оценке неврозов чаще всего их значение не учитывают полностью. Я имею в виду при этом не недооценку таких состояний в виде легкомысленного невмешательства родственников или хвастливых заверений со стороны врачей, что несколько недель холодного водолечения или несколько месяцев покоя и отдыха смогут излечить недуг. Это всего лишь мнения совершенно несведущих врачей и дилетантов и чаще всего только пустые слова, предназначенные хоть ненадолго утешить страдальцев. Напротив, известно, что хронический невроз, даже если он не подрывает полностью жизнеспособность человека, представляет собой тяжкое бремя в жизни индивида, что-то типа туберкулеза или порока сердца. И с этим пришлось бы смириться, если бы невротические заболевания исключали из культурной деятельности только небольшое число немного ослабленных людей, а других допускали к участию в ней с учетом чисто личных трудностей. Хотел бы, напротив, обратить внимание на ту точку зрения, согласно которой невроз в зависимости от его распространения и от тех, у кого он закрепился надолго, может сорвать планы культуры и тем самым исполнить, по сути, дело подавленных, враждебных ей психических сил, так что общество не сможет посчитать купленным с помощью жертв успехом (а это вовсе не успех), если оно оплатит возрастание невротичности смягчением своих далеко идущих предписаний. Давайте, например, войдем в довольно обычное положение жены, не любящей мужа, потому что соответственно обстоятельствам своего бракосочетания и опыту супружеской жизни у нее нет причин любить его, но которая хотела бы это чувство испытать, так как только оно соответствует идеалу брака, предложенному ей воспитателями. В таком случае она станет подавлять все чувства, свидетельствующие об истинном положении дел, противоречащие ее идеальному устремлению, и с особым старанием играть роль нежной и заботливой супруги. Следствием такого насилия над собой станет невротическое заболевание, спустя короткое время оно отомстит нелюбимому мужу и вызовет у него ровно столько неудовлетворенности и беспокойства, насколько он понял реальное положение дел. Этот пример вполне типичен для действия невроза. Подобные неудачи компенсации наблюдаются и после подавления других, опосредованно сексуальных, враждебных культуре побуждений. Например, человек, ставший в результате насильственного подавления прирожденной склонности к жесткости и жестокости сверхдобрым, зачастую лишается при этом такого количества энергии, что не способен осуществить все запросы компенсирующих побуждений, и в целом делает скорее меньше хорошего, чем совершил бы без подавления.

Учтем вдобавок и то, что вместе с ограничениями половой деятельности у масс народа в общем и целом возрастает боязнь жизни вообще и страх смерти, что лишает индивидов способности наслаждаться бытием и готовности пожертвовать собой во имя каких-то целей, что проявляется в уменьшении желания производить детей, а такой народ или такая группа людей фактически отстраняется от участия в построении будущего, так что можно, видимо, задаться вопросом, заслуживает ли наша культурная сексуальная мораль тех жертв, которых она требует от нас, особенно когда люди еще не настолько освободились от гедонизма, чтобы в цели развития нашей культуры не включать определенный уровень индивидуального счастья. Конечно, не дело врача выдвигать реформаторские предложения, но, думаю, мне удалось поддержать идею неотложности таковых, расширив Эренфельсов список ущербов, нанесенных нашей культурной сексуальной моралью, и указав на ее роль в распространении современной невротичности.

На злобу дня: о войне и смерти

I. Разочарование в войне

Захваченные водоворотом этого военного времени, односторонне осведомленные, не отдалившиеся от крупных перемен, уже произошедших или готовых произойти, не предчувствующие назревающего будущего, мы сами чувствуем себя в замешательстве от смысла впечатлений, обрушившихся на нас, и от важности сложившихся у нас мнений. Нам представляется, что никогда и ни одно событие не рушило такое большое количество общественного достояния человечества, не приводило в смятение так много светлейших умов, не унижало так сильно все возвышенное. Даже наука утратила свою приверженность к беспристрастности; ее донельзя ожесточившиеся служители пытаются извлечь свое оружие, чтобы внести собственный вклад в борьбу с врагом. Антрополог вынужден объявлять противника неполноценным и вырождающимся, психиатр – диагностировать у него умственное или психическое расстройство. Но, скорее всего, мы воспринимаем зло нынешнего времени чересчур остро и не можем сравнивать его со злом иных времен, нами самими не испытанным.

Отдельный человек, не ставший солдатом, а значит, и частицей гигантского военного механизма, ощущает запутанность своих ориентиров и скованность своей работоспособности. Думаю, он станет приветствовать любой, даже маленький намек, помогающий ему разобраться в собственном внутреннем мире. Среди факторов, которые оправдывают духовное оскудение людей, оставшихся у домашнего очага, и с которыми справиться им удается не без труда, я хотел бы выделить и обсудить в данном случае два: разочарование, вызванное этой войной, и изменение взгляда на смерть, к чему эта война (как и любые другие войны) нас принудила. Когда я говорю о разочаровании, каждый сразу догадывается, чтó я подразумеваю. Не обязательно быть сострадательным идеалистом, достаточно уяснить себе биологическую и психологическую необходимость страдания для взвешенной оценки его роли в человеческой деятельности, чтобы позволить себе осуждать войну за ее средства и цели и желать ее прекращения. Утверждают, правда, что войн нельзя избежать, пока народы живут в весьма различных условиях, пока у них резко расходятся оценки важности жизни отдельного человека и пока разделяющая их неприязнь представляет собой весьма мощную движущую силу психики. А стало быть, нужно приготовиться к тому, что войны между отсталыми и цивилизованными народами, между человеческими расами, отличающимися друг от друга цветом кожи, неизбежны. Более того, войны с малоразвитыми или закостенелыми народностями Европы и между ними будут в тягость человечеству еще долгое время. Но люди надеялись и на кое-что другое. От крупных, господствующих в мире наций белой расы, которым выпало руководить родом человеческим и одновременно заботиться об общемировых интересах, состоящих в обеспечении технического прогресса, в овладении природой, а также в создании художественных и научных ценностей культуры, от этих народов ожидали, что уж они-то, мол, умеют улаживать недоразумения и конфликты иным путем. Внутри этих наций были установлены высокие нравственные нормы для отдельного человека, согласно которым он должен строить свой образ жизни, если собирался оставаться членом культурного сообщества. Эти зачастую очень суровые предписания требовали от него слишком многого – серьезного ограничения себя, строжайшего воздержания от удовлетворения влечений. В первую очередь ему было отказано в использовании чрезвычайных преимуществ, создаваемых применением лжи и мошенничества в соревновании с ближними. Цивилизованное государство считало эти нравственные нормы основой своей стабильности, оно принимало серьезные меры, когда на них осмеливались посягать, зачастую объявляло недопустимой даже их проверку силами критического разума. То есть можно было предположить, что оно и само намерено их уважать и не собирается ничего предпринимать вопреки им, чтобы не вступить в противоречие с основами своего собственного существования. Правда, в конце концов создавалось впечатление, что внутрь этих цивилизованных наций вкраплены определенные национальные меньшинства, в общем-то нежелательные, и поэтому с неохотой, а кроме того, и с ограничениями допускаемые к совместной деятельности на благо культуры, пригодность к которой они в достаточной степени продемонстрировали. Однако сами эти крупные народы, можно полагать, настолько прониклись пониманием своего сходства с ними и в такой мере свыклись с их отличиями, что для них «стороннее» и «враждебное» больше не могли соединиться в одно понятие, как во времена классической древности.

Доверившись этому единению цивилизованных народов, бесчисленное количество людей сменило свое местожительство в отечестве на жизнь на чужбине и связало свое существование с характером общения между дружественными народами. Тот же, кого житейская необходимость не вынудила надолго оставаться в одном месте жительства, получил возможность составить себе из всех преимуществ и прелестей культурных стран новое, более обширное отечество, в котором ему жилось привольно и безопасно. Так что он наслаждался то синим, то серым морем, то красотой снежных гор или зелеными лугами равнин, то очарованием северных лесов или великолепием южной растительности, то атмосферой пейзажей, вызывающих важные исторические воспоминания, то тишиной девственной природы. Это новое отечество стало для него еще и музеем, заполненным всевозможными сокровищами, на протяжении многих столетий создаваемых художниками и оставленных ими всему цивилизованному человечеству. Переходя из одного зала этого музея в другой, он мог с помощью беспристрастной оценки установить разнообразие типов совершенства, которые сформировали смешение кровей, история и своеобразие матери-земли у его очередных соотечественников. В одном случае сильнее всего проявилась расчетливая непреклонная энергия, в другом – великолепное умение приукрашивать жизнь, где-то чувство порядка и закона или другие качества, сделавшие людей хозяевами земли.

Не забудем также, что каждый гражданин цивилизованного мира создал для себя особый «Парнас» и собственную «Афинскую школу». Среди великих мыслителей, поэтов и художников он отобрал тех, кому, по его разумению, обязан всем лучшим, что позволило ему наслаждаться жизнью и понимать ее, и выразил свое почитание бессмертных классиков, присоединив их к хорошо знакомым ему отечественным мастерам. Ни один из этих гигантов не казался ему чужим только из-за того, что говорил на другом языке, – ни бесподобный исследователь человеческих страстей, ни прекраснодушный мечтатель или грозный пророк, ни утонченный насмешник, – и при этом он никогда не упрекал себя, что отступился от собственной нации и любимого родного языка.

Комфортное существование цивилизованного сообщества время от времени нарушали голоса, предостерегающие, что в связи с застарелыми разногласиями войны между его членами неизбежны. Люди не хотели в это верить, да и как представить себе такую войну, даже если она все же разразится? Как удобный случай продемонстрировать прогресс чувства общности у людей с тех пор, как греческие амфиктионии запретили разрушать принадлежащие к союзу города, вырубать их оливковые рощи и перекрывать им воду. Как рыцарский военный поход, цель которого ограничивается установлением превосходства одной из сторон при весьма бережном отношении к раненым, вынужденно покинувшим поле боя, и при полной безопасности для врачей и санитаров, посвятивших себя восстановлению их здоровья. Разумеется, при вполне уважительном отношении к не участвующей в войне части населения, к женщинам, далеким от военных профессий, и к детям, которые, повзрослев, станут союзниками или соучастниками одной из сторон. А также при сохранении всех международных организаций и институтов, олицетворяющих цивилизованное сообщество в мирное время.

Все равно такая война несла бы с собой много ужасов и трудно мучительных событий, однако не прекратила бы моральные отношения между крупными субъектами человечества – народами и государствами.

Теперь же война, о которой мы не хотели и думать, разразилась и принесла разочарование. Благодаря значительному усовершенствованию оружия нападения и обороны она не только более кровопролитна и изобилует гораздо большими потерями, чем какая-либо прежняя война, но и по меньшей мере так же жестока, упорна и беспощадна, как любая предыдущая. Она отвергает все ограничения, ради которых заключались в мирное время договоры, называемые международным правом, не признает привилегий раненых и медиков, не проводит различия между мирной и воюющей частями населения, а кроме того, прав частной собственности. Слепая от ярости, она сметает все на своем пути, словно после нее не будет ни будущего, ни мира среди людей. Она рвет все узы, связывающие воюющие народы, и грозит оставить после себя горечь озлобления, которое на долгое время сделает невозможным их возобновление.

Она к тому же извлекла на свет божий труднообъяснимое явление: оказалось, что цивилизованные народы настолько мало знают и понимают друг друга, что способны с ненавистью и отвращением отворачиваться один от другого. Более того, одну из великих культурных наций все другие так сообща невзлюбили, что отважились на попытку исключить ее как «варварскую» из цивилизованного сообщества, хотя с давних пор она демонстрировала свою принадлежность к нему благодаря массе самых великолепных достижений. Мы живем надеждой, что беспристрастная историческая наука приведет доказательства, что именно эта нация, на языке которой мы пишем и за победу которой сражаются дорогие нам люди, менее всего провинилась перед законами человеческой культуры, хотя кто в такое время выступит судьей по собственному делу?

В некоторой мере народы представляют сформированные ими государства, государства эти представлены правительствами, которые ими руководят. Отдельный гражданин того или иного народа может с ужасом констатировать, наблюдая эту войну: в мирное время ему хотели навязать представление, что государство запрещало индивиду творить несправедливость не потому, что ликвидировало ее, а потому, что оно намерено было монополизировать ее для себя, подобно соли или табаку. Воюющее государство позволяет себе любую несправедливость, любое насильственное действие, которое опозорило бы отдельного человека, оно пользуется не только допустимой хитростью, но и сознательной ложью и намеренным обманом по отношению к врагу и притом, похоже, в объемах, превосходящих использованные в предыдущих войнах. Государство требует от своих граждан крайней степени послушания и самопожертвования, однако при этом с помощью чрезмерной секретности и цензуры берет под контроль передачу информации и высказывание мнения, что делает умонастроение интеллектуально подавленных людей беззащитным перед любой неблагоприятной ситуацией и любым пустопорожним слухом. Оно освобождает себя от обязательств и договоров, которыми связало себя с другими государствами, не стесняясь, признается в алчности и тяге к власти, которые индивид из патриотических побуждений обязан одобрить задним числом.

Никто не спорит: государство не имеет возможности отказаться от использования злонамеренных действий, потому что в противном случае понесет ущерб. Даже для отдельного человека соблюдение нравственных норм, отказ от безжалостной борьбы за власть, как правило, очень невыгодны, да и государство только изредка оказывается способным вознаградить индивида за жертвы, которых требовало от него. Не следует также удивляться тому, что ослабление любых нравственных связей между крупными субъектами человечества оказало обратное действие на нравственность отдельных людей, поскольку наша совесть – это не непреклонный судья, приказы которому отдают этики: по своему происхождению она является страхом перед социумом и ничем иным. Там, где сообщество упраздняет осуждение, одновременно больше не подавляется стремление ко злу и люди совершают жестокие, коварные, предательские и грубые деяния, кажущиеся несовместимыми с их культурным уровнем.

Таким образом, гражданин цивилизованного мира, о котором я только что говорил, вправе растеряться в ставшей ему чуждой реальности, которая разрушает его великое отечество, опустошает общечеловеческое достояние, ссорит и унижает его сограждан!

По поводу его разочарования можно сделать всего одно критическое замечание. Строго говоря, оно несправедливо, так как заключается в разрушении одной иллюзии. Иллюзии же даются нам для того, чтобы уберечь нас от чувства неудовольствия, а вместо него предоставить нам возможность насладиться чувством удовольствия. В таком случае мы должны, не жалуясь, смириться с тем, что когда-нибудь они столкнутся с частью реальности, о которую и разобьются.

В ходе этой войны наше разочарование усиливалось дважды: сначала из-за мизерной нравственности государства в области своих внешних сношений, тогда как внутри себя оно действует как охранитель нравственных норм, затем из-за жестокости действий людей, которых в связи с их принадлежностью к наиболее высокой культуре мы не считали способными ни на что подобное.

Начнем со второго пункта и постараемся одной короткой фразой выразить точку зрения, которую собрались критиковать. Как, собственно говоря, представить себе процесс, в результате которого человек достигает более высокой ступени нравственности? Видимо, первый ответ будет таким: он ведь с момента рождения, с самого начала добр и благороден. Этот ответ не должен в данном случае приниматься во внимание. Второй ответ основывается на идее, что в данном случае должен иметь место процесс развития и следует предположить, что он заключается в искоренении склонности человека делать зло и под влиянием воспитания и культурной среды заменять ее на склонность совершать добрые дела. Но тогда, правда, позволительно удивиться тому, что у воспитанного таким образом человека зло проявляется настолько активно.

Однако такой ответ содержит тезис, который мы собираемся оспорить. В действительности не существует никакого «искоренения» зла. Психологическое – говоря строже, психоаналитическое – исследование, напротив, свидетельствует, что самая глубокая сущность человека заключена в побуждениях, элементарных по своей природе, одинаковых у всех людей и направленных на удовлетворение определенных, существующих изначально потребностей. Сами по себе эти потребности ни добры, ни злы. Мы классифицируем их и их последствия в зависимости от их отношения к нуждам и требованиям человеческого сообщества. Нужно признать, что все побуждения, обсуждаемые обществом в качестве злых, – представителями таковых мы признаем побуждения эгоистические и жестокие – находятся среди этих элементарных устремлений.

Эти примитивные побуждения проделывают длинный путь развития, прежде чем им будет позволено направлять действия взрослого человека. Они подвергаются торможению, направляются на другие цели и области деятельности человека, сливаются друг с другом, меняют свои объекты, частично обращаются против собственной личности. Психические структуры, противодействующие определенным влечениям, как бы имитируют содержательные преобразования последних: из эгоизма возникает альтруизм, из жестокости – сострадание. За счет подобных противодействующих структур некоторые побуждения чуть ли не с самого начала выступают в виде пары противоположностей – отношение весьма удивительное, чуждое общепринятым представлениям и названное «эмоциональной амбивалентностью». Легче всего удается наблюдать и понять этот факт, когда очень часто сильная любовь и изрядная ненависть существуют, объединившись у одной и той же личности. Психоанализ добавляет к этому, что нередко два противоположных эмоциональных побуждения также выбирают своим объектом одно и то же лицо.

Лишь после победы над всеми такими судьбоносными влечениями складывается то, что называют характером человека и что, как известно, весьма приблизительно можно классифицировать как «доброе» и «злое». Человек в целом редко является «добрым» или «злым», чаще всего он «добр» в одном отношении, «зол» в другом, или же «хорош» при одних внешних обстоятельствах и «плох» при других. Представляет интерес наблюдение, что преобладание в детстве мощных «плохих» побуждений часто становится прямо-таки предпосылкой для особенно заметного поворота взрослого к «хорошему». Крайне эгоистичные дети могут становиться более всего склонными к вспомоществованию и самопожертвованию гражданами; большинство сострадающих идеалистов, филантропов и защитников животных сформировались из маленьких садистов и мучителей зверей.

Преобразование «злых» влечений – продукт двух действующих однонаправленно факторов (внутреннего и внешнего). Внутренний фактор состоит в оказании влияния на дурные – как мы говорим, эгоистические – влечения с помощью эротики, потребности любить человека при самом широком понимании слова «любовь». Благодаря примеси эротических компонентов эгоистические влечения преобразуются в социальные. Люди научаются оценивать факт обретения любви как преимущество, ради которого можно отказаться от других приобретений. Внешний фактор – это давление воспитания, которое представляет собой требования культурного окружения и позднее поддерживается прямым воздействием культурной среды. Культура была добыта благодаря отказу от удовлетворения влечений и требует от каждого нового своего члена осуществления такого же ограничения влечений. В ходе индивидуальной жизни происходит постоянное преобразование внешнего принуждения во внутреннее. Влияние культуры направлено на то, чтобы с помощью эротических добавок все больше эгоистических устремлений превратились в альтруистические, социальные. Можно в конечном счете предположить, что все внутреннее давление, оказывающее влияние на развитие человека, было изначально, то есть в истории человечества, сугубо внешним принуждением. Люди, рождающиеся сегодня, имеют при себе в качестве унаследованной структуры какую-то часть склонности преобразовывать эгоистические влечения в социальные, причем это преобразование осуществляется в ответ на незначительные стимулы. Другая часть подобного превращения влечения должна происходить в течение самой жизни. Таким образом, отдельный человек находится не только под действием своей нынешней культурной среды, но подвержен влиянию еще и истории культуры своих предков.

Если мы назовем присущую человеку способность с помощью использования эротики преобразовывать эгоистические влечения его пригодностью к культуре, то получим возможность добавить, что подобное свойство состоит из двух частей: врожденной и приобретенной в течение жизни, а их отношения друг к другу и к оставшейся непреобразованной части действующих влечений весьма вариабельны.

В общем и целом мы расположены слишком высоко оценивать прирожденную часть, а вдобавок избегаем опасности преувеличить роль пригодности к культуре вообще оставшейся примитивной деятельности влечений, то есть предпочитаем судить о людях «лучше», чем они есть на самом деле. Ведь существует и еще один фактор, искажающий нашу оценку и фальсифицирующий сам вывод в благоприятном духе.

Естественно, что побуждения другого человека ускользают от нашего восприятия. Мы судим о нем по его действиям и его поведению, которые мы объясняем мотивами из сферы деятельности его влечений. Такой вывод в некоторых случаях неизбежно приводит к ошибке. Одни и те же «благие», с точки зрения культуры, действия могут происходить в одном случае из «благородных» мотивов, в другом – из «дурных». Этики-теоретики называют «хорошими» только те поступки, которые являются выражением хороших побуждений, другим они отказывают в признании таковыми. Однако общество, руководствующееся практическими целями, подобное различение, в общем-то, не волнует, оно довольствуется тем, чтобы человек направлял свое поведение и действия в соответствии с культурными предписаниями, и мало интересуется его мотивами.

Мы уже знаем, что внешнее принуждение, использующее влияние воспитания и окружения на людей, проводит широкие преобразования деятельности его влечений в направлении добра, преобразует эгоизм в альтруизм. Но такое преобразование не является его неизбежным или закономерным результатом. Воспитание и людское окружение способны предложить вознаграждение не только в виде любви, но работают с вознаграждениями в виде и других преимуществ, вообще с помощью поощрения и наказания. То есть они способны проявлять свое действие так, что человек, подверженный их влиянию, решается на добрые, с позиции культуры, поступки и без прохождения облагораживания влечений, без превращения эгоистических склонностей в социальные. Результат окажется в первом приближении одинаковым. Лишь при особых обстоятельствах выясняется, что один человек постоянно действует во имя добра, потому что к этому его вынуждают природные склонности, другой же добр только тогда, так долго и в той мере, когда это соответствующее культуре поведение приносит пользу его эгоистическим намерениям. Однако при поверхностном знакомстве с отдельным человеком мы не располагаем средствами различить два этих случая и, конечно же, вследствие нашего оптимизма настроены серьезно переоценивать количество преобразованных культурой людей.

Итак, цивилизованное общество, требующее добрых дел и не особенно беспокоящееся о природных основаниях последних, получило значительное количество повинующихся культуре людей, не следующих в таком случае своей природе. Воодушевленное этим успехом, оно поддается соблазну предельно высоко установить планку нравственных требований и тем самым принудить своих сторонников еще больше отдалиться от своей природной организации. Установленная же планка обязывала продолжительное время подавлять влечения, а возникающее при этом напряжение дает о себе знать в виде самых удивительных реакций и компенсаций. В области сексуальности, где такое подавление дается труднее всего, это оборачивается появлением противодействующих структур в форме невротических заболеваний. Давление культуры в других областях обходится, правда, без патологических последствий, но проявляется в искажениях характера и постоянной готовности заторможенных влечений добиться при подходящем случае удовлетворения. Тот, кто вынужден долгое время реагировать согласно предписаниям, не соответствующим его природным склонностям, тот живет, рассуждая психологически, не по средствам, и его можно объективно назвать притворщиком независимо от того, осознал ли он ясно упомянутое различие или нет. Безусловно, наша нынешняя культура благоприятствует формированию такого рода притворства в исключительной степени. Можно было бы отважиться на утверждение, что она воздвигнута на нем и вынуждена была бы смириться с основательными переделками себя, если бы люди попытались жить психологически искренне. А стало быть, существует несравненно больше культурных притворщиков, чем по-настоящему культурных людей. Более того, можно обсудить такую точку зрения: не нужна ли для сохранения культуры известная доля культурного лицемерия, поскольку сложившаяся у ныне живущих людей пригодность к культуре, похоже, недостаточна для ее успехов. С другой стороны, хотя и по столь же сомнительным основаниям, сохранение культуры обеспечивает формирование у каждого нового поколения (возможного носителя более развитой культуры) продолжения преобразования влечений.

Благодаря предыдущим рассуждениям мы уже обрели одно утешение: наша тревога и болезненное разочарование по поводу результатов бескультурного поведения наших земных сограждан в этой войне несправедливы. Они порождены пленившей нас иллюзией. На самом деле эти сограждане не так низко пали, как мы опасаемся, поскольку не так высоко возвысились, как мы о них думали. То, что крупные субъекты человечества – народы и государства – отказались от моральных ограничений в отношениях друг с другом, стало для них импульсом для уклонения на некоторое время от существующего давления культуры и предоставления сдерживаемым ею влечениям временного удовлетворения. При этом относительная нравственность внутри населяющих их народностей, вероятнее всего, не рухнула.

Мы, однако, способны глубже понять изменения, которые война выявила в наших бывших соотечественниках, и при этом усвоить предостережение не относиться к ним несправедливо. Ведь развитие психики обладает своеобразием, отсутствующим в любом другом процессе развития. Если деревня перерастает в город, а мальчик – в мужчину, то при этом и деревня, и ребенок растворяются соответственно в городе и во взрослом человеке. Только память способна выделить былые черты в новом облике, на самом-то деле старые материалы и формы растворяются и заменяются новыми. Иное дело – психическое развитие. Не поддающуюся сравнению ситуацию можно описать только с помощью утверждения, что любая более ранняя ступень развития продолжает существовать рядом с более поздней, из нее возникшей. Последовательная смена форм обусловливает и их одновременное существование, – правда, вся цепочка смены форм протекает на основе одних и тех же материалов. Более раннее психическое состояние могло годами не проявлять себя, продолжая тем не менее в определенном смысле существовать, чтобы в один прекрасный день снова стать формой проявления психических сил и при этом единственной, словно все более поздние ступени развития были аннулированы. Эта необычная пластичность процессов психического развития не ограничивается их направленностью, ее можно характеризовать еще и как особую способность к обратному развитию – к регрессии, если дело складывается так, что более позднюю и высокую ступень развития, которая была пройдена, не удается достигнуть вновь. Однако ее примитивные состояния опять и опять восстанавливаются, так что первоначальное в психике непреходяще в самом точном смысле этого слова.

Так называемые душевнобольные должны вызывать у дилетанта впечатление, будто духовная и психическая жизнь подверглась разрушению. В действительности же были разрушены только более поздние приобретения и построения. Сущность психической болезни заключается в возврате к более ранним состояниям эмоциональной жизни и психических функций. Превосходный пример пластичности психики предлагает состояние сна, в которое мы еженощно стремимся впасть. С тех пор как мы научились интерпретировать даже безумные и запутанные сновидения, нам стало известно, что вместе с каждым засыпанием мы сбрасываем, подобно одежде, нашу с трудом приобретенную нравственность, чтобы утром снова ее надеть. Разумеется, это раздевание не представляет опасности, поскольку в состоянии сна мы ограничены в движениях и обречены на бездеятельность. Только сновидение способно предоставить сведения о регрессе нашей эмоциональной жизни к одной из самых ранних ступеней развития. Особенно, скажем, заслуживает внимания то, что все наши сны подчинены чисто эгоистическим мотивам. Один мой английский друг предложил подобное утверждение вниманию научного собрания в Америке, по его поводу одна из присутствующих дам заметила, что, быть может, это верно для Австрии, однако, что касается ее самой и ее друзей, она смеет утверждать, что даже во сне они чувствуют себя альтруистами. Моему другу, хотя он и сам принадлежал к англосаксам, пришлось на основе собственного опыта в толковании сновидений возразить: мол, во время сна даже благородная американка так же эгоистична, как и австриец.

Итак, даже преобразованные влечения, на которых основана наша пригодность к культуре, способны под действием условий жизни двигаться вспять. Безусловно, влияние войны принадлежит к тем силам, которые в состоянии вызвать такое обратное движение, и поэтому всем, кто в данный момент ведет себя некультурно, не стоит отказывать в этой пригодности, а стоит ожидать, что в более спокойные времена «окультуренность» их влечений снова вернется к ним.

Вполне, однако, возможно, что другой признак наших сограждан по планете удивит и устрашит нас не меньше, чем воспринимаемое весьма болезненно падение с высот нравственности. Я имею в виду безрассудность, обнаруживаемую у самых лучших умов, их закостенелость, невосприимчивость к самым убедительным аргументам, их некритичность и доверчивость к самым сомнительным утверждениям. Разумеется, в итоге перед нами оказывается печальная картина, но я решительно хочу подчеркнуть, что никоим образом, подобно слепому приверженцу одной стороны, не отношу все интеллектуальные промашки только к одной из них. Однако это явление удается объяснить заметно легче, и оно гораздо менее опасно, чем обсуждавшиеся ранее. Человековеды и философы издавна учили нас, что мы были не правы, оценивая интеллект как самостоятельную силу и упуская из вида его зависимость от жизни эмоций. Наш интеллект способен надежно работать только тогда, когда далек от сильного воздействия чувств, в противном случае он ведет себя просто как инструмент в руках воли и приводит к результату, навязанному ему ей. И стало быть, логические аргументы бессильны перед страстями, а по этой причине спорить с утверждениями из мира серьезных интересов, которые, по словам Фальстафа, так же обычны, как ежевика, бесполезны. Во всяком случае, психоаналитический опыт это вполне подтверждает. Психоанализ в состоянии постоянно демонстрировать, что самые проницательные люди начинают вдруг вести себя безрассудно, вроде слабоумных, как только нужное понимание встречает у них эмоциональное противодействие, а вся их рассудочность возобновлялась, когда это явление было побеждено. А стало быть, логическая слепота, которую эта война наслала как по мановению волшебной палочки часто в первую очередь на лучших наших сограждан, является вторичным явлением, следствием эмоционального порыва и, надо надеяться, призвана вместе с ним исчезнуть.

Если в итоге мы начнем снова понимать ставших чужими сограждан, то разочарование, которое нам доставили крупные субъекты человечества – народы, будет переноситься значительно легче, ибо теперь мы вправе предъявить им гораздо более умеренные претензии. Возможно, эти субъекты повторяют ход развития индивидов и, находясь сегодня на очень примитивном уровне организации, противятся образованию объединений людей уровня более высокого. Соответственно, воспитательное воздействие внешнего принуждения к нравственности, которое мы сочли весьма эффективным на примере индивида, у них вряд ли можно обнаружить. Правда, мы надеялись, что грандиозное, созданное усилиями общения и производства сообщество со взаимными интересами положило начало такому принуждению. Однако это только кажется, ибо в настоящее время народы прислушиваются к своим страстям гораздо сильнее, чем к своим интересам. В крайнем случае они следуют «интересам» во имя рационализации своих страстей, не более того. Прикрываются ими, чтобы иметь возможность обосновать удовлетворение своих эмоций. Почему же даже в мирное время народы как субъекты, собственно говоря, презирают, ненавидят и отвергают друг друга, а каждая нация – все остальные? Это, конечно же, загадка. Мне нечего об этом сказать. В данном случае дело обстоит так, словно все нравственные приобретения индивидов стерлись при объединении множества или даже миллионов людей, а сохранились только самые примитивные, наиболее старые и грубые психические установки. Видимо, в этой прискорбной ситуации изменить что-то способно только последующее развитие. Однако несколько большее и повсеместное распространение правды и искренности в отношениях людей друг с другом, а также между ними и их правительствами могло бы расчистить путь подобному преобразованию.

II. Наше отношение к смерти

Второй фактор, из-за которого я делаю вывод, что в этом некогда прекрасном и уютном мире мы стали чувствовать себя совсем чужими, – это серьезное расстройство отношения к смерти, которого мы до сих пор придерживались.

Это отношение не было искренним. Если нас послушать, то мы были, естественно, готовы представить себе, что смерть – это неизбежный итог любой жизни, что каждого из нас природа обрекла на смерть и, соответственно, каждый из нас должен быть готов вернуть ей свой долг, – короче говоря, смерть естественна, неоспорима и неотвратима. Однако на самом деле мы привыкли вести себя так, будто дело обстоит иначе. Мы обнаружили явную тенденцию отодвигать смерть в сторону, устранять ее из своей жизни. Мы старались умалчивать о ней. Более того, у нас даже есть поговорка: не вспоминать о чем-то как о смерти. Естественно, о своей. Ведь собственная смерть просто непредставима, и, сколько бы мы ни пытались ее вообразить, можно заметить, что чаще всего мы присутствуем при этом, собственно говоря, в качестве зрителей. Соответственно, в рамках психоаналитической школы можно было отважиться на такое утверждение: в сущности никто не думает о своей собственной смерти или (что то же самое) бессознательно каждый из нас убежден в собственном бессмертии.

Что касается смерти другого индивида, то цивилизованный человек будет старательно избегать разговора о ее возможности, опасаясь услышать об этом что-то определенное. Лишь дети не обращают внимания на подобного рода ограничения. Они, нисколько не стесняясь, угрожают один другому перспективой смерти, а то могут сказать любимому человеку прямо в лицо что-то в таком духе: «Дорогая мамочка, если ты, к сожалению, умрешь, я смогу делать все, что захочу». Взрослый образованный человек лишь с неохотой позволит себе задуматься о смерти другого человека, не становясь от этого ни жестоким, ни злым, разве только он имеет дело со смертью в силу своей профессии – в качестве врача, адвоката и т. п. В крайнем случае он позволит себе подумать о чужой смерти, если это событие было связано с обретением свободы, собственности, положения. Естественно, случаи смерти не заставляют нас утратить чувство такта. Когда они происходят, мы каждый раз глубоко взволнованы, а наши расчеты на будущее поставлены под сомнение. Мы непременно подчеркиваем причину смерти: несчастный случай, заболевание, заражение, преклонный возраст – и тем самым выдаем свое стремление превратить ее из необходимости во что-то случайное. Частные случаи смерти представляются нам чем-то ужасным. В отношении самого умершего мы ведем себя по-особому – восхищаемся им, будто он совершил что-то невероятно трудное. Мы перестаем критиковать его, закрываем глаза на его возможные прегрешения, высказываем пожелание такого рода: de mortuis nil nist bene [о мертвых либо хорошо, либо ничего – лат.] – и считаем оправданным восхвалять его самым благожелательным образом в эпитафии на надгробии. Уважение к почившему в бозе, в котором он уже вовсе не нуждается, ставит нас над истиной, а бóльшую часть из нас и над уважением к живым.

Эта общепринятая в культуре позиция по отношению к смерти терпит полный крах, если смерть затронула одного из близких нам людей – родителей или одного из супругов, братьев или сестер, ребенка или верного друга. Вместе с ним мы хороним наши надежды, притязания, радости, не позволяем себя утешать и не допускаем замены утраченного. В таких случаях мы ведем себя подобно детям Эзры, умирающим вслед за смертью тех, кого они любили.

Однако это отношение к смерти оказывает значительное влияние на нашу жизнь. Она заметно скудеет, становится гораздо менее интересной, если в ее превратностях нельзя рискнуть наивысшей ставкой – самой жизнью. Она представляется такой же пресной и бессодержательной, как, к примеру, американский флирт, в случае которого заведомо ясно, что ничего не произойдет, в отличие от любовных связей в Европе, когда обоим партнерам постоянно следует помнить о возможности самых серьезных последствий. Наши эмоциональные привязанности, труднопереносимая тяжесть нашей скорби не располагают выискивать опасности для нас и для наших близких. Мы не отваживаемся затевать некоторые рискованные, но, по сути, необходимые предприятия вроде перелетов по воздуху, экспедиций в дальние страны, экспериментов со взрывчатыми веществами. В этом случае нас гнетет мысль, кто заменит матери сына, супруге мужа, детям отца, если случится несчастье. Склонность при жизни исключать в своих расчетах смерть влечет за собой много других отказов от влечений. А ведь девиз Ганзы гласил: «Navigare necesse est, vivere non est necesse!»

Тогда нам не остается ничего другого, как искать в мире воображения, в литературе и на театре замену обедневшей жизни. Там мы и находим людей, умеющих умирать и, более того, способных убивать других людей. Только тут выполняется условие, способное примирить нас со смертью, а именно, когда за всеми жизненными перипетиями мы оставили в запасе неприкосновенную жизнь. И все же очень печально, что в жизни может происходить как в шахматной игре, где один неверный ход может принудить к сдаче партии. Правда, с тем уточнением, что нам не удастся начать ни вторую партию, ни партию реванша. Желательное нам множество жизней мы находим в мире воображения. Мы умираем, идентифицируя себя с одним героем, но все же переживаем его и готовы столь же безопасно пережить смерть со вторым героем.

Вполне очевидно, что война должна была упразднить это общепринятое обращение со смертью. Теперь смерть не позволяет более отрицать себя, в нее вынуждены верить. Люди и в самом деле умирают, и больше не по одиночке, а во множестве, подчас десятками тысяч в день. И смерть перестала быть случайностью. Правда, еще кажется случайным, что пуля поразила именно этого человека, а не другого, но этого другого вполне может настичь следующая пуля. А огромное количество пуль положит конец впечатлению случайности. Зато жизнь опять стала интересной, вновь обрела богатое содержание.

В данном случае людей следует разделить на две группы: тех, кто сам, воюя, рискует своей жизнью, нужно отделить от других, оставшихся у себя дома, которым приходится опасаться утраты кого-то из своих любимых в результате ранения, болезни или инфекции. Конечно, было бы очень интересно изучить изменения в психологии воинов, но об этом я знаю слишком мало. Остановимся на второй группе, к которой принадлежим и мы с вами. Я уже говорил, что, на мой взгляд, беспорядочность и оцепенелость нашей работоспособности, от которых мы страдаем, по сути, предопределены тем обстоятельством, что мы уже не смеем считать правильным наше прежнее отношение к смерти, а нового еще не обрели. Не исключено, мы сможем сделать это, если направим наше психологическое исследование на два других отношения к смерти: на то, которое мы вправе приписать доисторическому человеку, и на другое, еще сохранившееся в каждом из нас, но в более глубоких слоях психики и незаметно для нашего сознания.

Как человек древнейших времен относился к смерти, мы знаем, естественно, только благодаря умозаключениям и интеллектуальным конструкциям, но думаю, что эти средства вполне заслуживают нашего доверия.

Прачеловек приноравливался к смерти весьма своеобразным способом. Отнюдь не единообразно, а напротив, довольно противоречивыми путями. С одной стороны, он воспринимал смерть крайне серьезно, признавал ее уничтожением жизни и себя самого в буквальном смысле слова, а с другой – он в то же время смерть отрицал: она его самого никак не затронет. Такое противоречие стало возможным из-за того обстоятельства, что этот древнейший предок воспринимал смерть другого человека, чужака, врага совершенно иначе, чем собственную. Чужая смерть устраивала его, он видел в ней уничтожение чего-то ненавистного, и прачеловек, нисколько не колеблясь, добивался ее. Несомненно, он был очень страстным существом, более жестоким и злобным, чем другие животные. Он убивал с удовольствием, не ведая сомнений. Мы не вправе приписывать ему инстинкт, призванный отвращать других животных от убийства и пожирания особей своего же биологического вида.

И действительно, древнейшая история человечества насыщена убийствами. Еще и сегодня то, что наши дети изучают в школе в качестве всемирной истории, является, по сути своей, цепочкой геноцидов. Смутное чувство вины, владеющее человечеством с тех древнейших времен и в некоторых религиях сконцентрировавшееся в допущение изначальной вины, первородного греха, является, вероятно, отображением вины за убийство, которым было отягощено первобытное человечество. В своей книге «Тотем и табу» (1913), следуя подсказкам У. Робертсона-Смита, Аткинсона и Ч. Дарвина, я собирался выяснить природу этой древней вины, и, на мой взгляд, даже современное христианское учение позволяет нам сделать кое-какие выводы по этому поводу. Если сын божий был вынужден пожертвовать своей жизнью ради избавления человечества от первородного греха, то, согласно закону талиона (возмездие с помощью равного наказания), грехом этим должно было быть умерщвление, убийство. Только оно могло требовать для своего искупления жертву в виде жизни. И если первородный грех был провинностью перед богом-отцом, то древнейшим преступлением человечества было, по всей вероятности, отцеубийство, умерщвление праотца человеческой орды, чей образ, сохраненный памятью, позднее был преобразован в божество[115].

Разумеется, собственная смерть для прачеловека была так же невообразима и нереальна, как еще и сегодня для каждого из нас. Однако с ним произошел случай, в ходе которого две противоположные позиции по отношению к смерти столкнулись и оказались в конфликте друг с другом. Этот случай стал очень важным и привел к множеству далеко идущих последствий. Он имел место, когда древнейший человек видел смерть своих родственников, своей жены, своего ребенка, своего друга, которых он, конечно, любил, так же, как мы своих, ибо любовь не могла быть моложе склонности убивать. Тогда-то в ходе своих страданий он вынужден был убедиться, что и сам может умереть, а все его существо противилось подобному признанию. Ведь каждый из этих любимых им людей был частичкой его возлюбленного Я. С другой стороны, подобная смерть была ему даже угодна, ведь в каждой из любимых персон был заключен еще и элемент инородности. Закон амбивалентности чувств, который в настоящее время управляет нашими эмоциональными отношениями к наиболее любимым нами лицам, действовал и в древности – и, конечно, еще непреложнее. Так что эти умершие любимые люди были одновременно и чужаками, и противниками, вызывающими у прачеловека некоторое количество враждебных чувств[116].

Философы утверждали, что интеллектуальная загадка, которую вид смерти задавал первобытному человеку, побуждала его к размышлениям и становилась началом всякого рода умозрительных рассуждений. Полагаю, что в этом случае философы мыслят чересчур философично и совершенно не замечают изначально действующие мотивы. Поэтому хотел бы сузить и поправить ранее предложенное утверждение: над трупом поверженного врага древний человек торжествовал, не видя повода ломать при этом голову над загадкой жизни и смерти. Не интеллектуальная загадка сама по себе и не любая смерть, а только эмоциональный конфликт в случае смерти любимых и одновременно чуждых и ненавистных людей пробуждает любознательность человека. Сначала из этого эмоционального конфликта зародилось знание о психике. Человек уже не мог далеко отстранять от себя смерть, так как пережил ее в виде боли по покойникам, но все же не хотел ее признавать, поскольку не мог представить мертвым себя самого. В результате он шел на компромисс: признавал смерть применительно к себе, но оспаривал представление о смерти как об уничтожении. В случае же смерти врага у него отсутствовал подобный мотив. У тела любимого человека он рассуждал о духах, а его сознание вины или примешанное к скорби удовлетворение становилось причиной того, что эти впервые придуманные духи стали злыми демонами, которых следовало страшиться. Перемены, вызванные смертью, навязывали ему разделение индивида на тело и одну душу, которых поначалу было несколько. Таким образом, мысль его двигалась параллельно с процессом разложения, начатым смертью. Продолжительные воспоминания о покойниках стали причиной предположения о других формах существования, предложили человеку идею продолжения жизни после кажущейся смерти.

Первоначально эти последующие существования были только привеской к существованию, закончившемуся смертью, призрачному, бессмысленному и вплоть до более позднего времени воспринимаемому с пренебрежением. Оно все еще выглядело по своему характеру каким-то жалким. Мы помним, как душа Ахиллеса грустно отвечает Одиссею:

…Живого тебя мы как бога бессмертного чтили:

Здесь же, над мертвыми царствуя, столь же велик ты,

как в жизни

Некогда был, не ропщи же на смерть, Ахиллес благонравный.

Так говорил я, и так он ответствовал, тяжко вздыхая:

«О Одиссей, утешения в смерти мне дать не надейся,

Лучше б хотел я живой, как поденщик работая в поле,

Службой у бедного пахаря хлеб добывать свой насущный.

Нежели здесь над бездомными мертвыми царствовать

мертвым.

(«Одиссея», XI, 484–491, перев. В. А. Жуковского)

Или в выразительной, горько-пародийной версии Г. Гейне:

Был прав достойный сын Пелея,

Роптавший горько в «Одиссее»:

«Живой филистер, самый мизерный

На Неккаре в Штуккерте счастливей, наверное,

Чем я, Пелид, безымянный герой,

Я призрак, парящий над мертвой толпой.

(«Отходящий», перев. А. Мушниковой)

Лишь позднее религиям удалось представить это загробное существование достойным и полноценным, а жизнь, завершающуюся смертью, низвести до простого предуготовления к нему. В подобном случае было вполне логично продолжить жизнь и в прошлое, придумать предыдущие существования, переселение и повторное рождение душ, и все это с одной целью – перестать считать смерть уничтожением жизни. Так давным-давно было положено начало отрицания смерти, которое мы признали конвенционально-культурным.

У тела ушедшего в мир иной любимого человека родились не только представление о душе, вера в бессмертие, но и первые этические заповеди, и там же мы найдем мощные истоки человеческого сознания вины. Первый и самый важный запрет пробуждающейся совести гласил: не убий! Он был выдвинут в качестве реакции на скрывающуюся за скорбью удовлетворенную ненависть к любимому покойнику и мало-помалу распространился на нелюбимых посторонних лиц, а в конце концов даже на врагов.

В последнем случае запрет уже не воспринимается культурным человеком. Когда варварской бойне этой войны придет конец, каждый из победивших воинов с радостью вернется в свой дом, к своим жене и детям, полностью освободившись от любых мыслей о врагах, которых он убил в рукопашном бою или с помощью оружия, действующего дистанционно. Показательно, что отсталые народы, еще живущие на земле и, конечно, ближе стоящие к древнейшим людям, чем мы, ведут себя в этом отношении иначе – или вели, пока не испытали на себе влияние нашей культуры. Австралийский дикарь-абориген, бушмен, огнеземелец – это отнюдь не лишенные раскаяния убийцы. Победителем возвращаясь домой с тропы войны, он не вправе войти в свою деревню и не смеет коснуться жены, пока не искупит свои убийства на войне длительным и довольно утомительным покаянием. Разумеется, объясняется это его суевериями. Дикарь все еще боится мести духов погибших. Но ведь духи убиенных врагов – это не что иное, как проявление его нечистой совести, вызванной его кровавым преступлением. За этими суевериями скрывается частичка его нравственной деликатности, напрочь утраченной нами, цивилизованными людьми[117].

Души набожных людей, которые хотели бы подальше удалить нас от соприкосновения со злом и какой-либо подлостью, не упустили, разумеется, возможность извлечь из преждевременности и настоятельности запрета убивать устраивающий их вывод о силе зарождающегося этического чувства, вроде бы изначально нам присущих. К сожалению, этот аргумент еще больше доказывает противоположное: весьма мощный запрет может быть направлен только против столь же мощного порыва. То, чего не жаждет душа ни одного человека, нет нужды запрещать[118]; оно исключается само по себе. Именно акцент на запрет «Не убий» убеждает нас, что мы происходим от длинной череды поколений убийц, у которых, как, видимо, и у нас самих, в крови заложено стремление убивать. Этические интенции человечества, на силу и важность которых не нужно смотреть придирчиво, – это приобретение человеческой истории. Позднее, к сожалению, в очень переменчивом размере они стали частью наследия живущего сегодня человечества.

Теперь давайте оставим древнейшего человека и обратимся к бессознательному в собственной психике. Здесь мы целиком опираемся на исследовательский метод в виде психоанализа, единственный достигающий нужных глубин психики. Зададим себе вопрос: как наше бессознание относится к проблеме смерти? Ответ будет таков: почти так же, как и древнейший человек. В этом отношении, как и во многих других, человек древнейших времен продолжает жить в нашем бессознательном. Иначе говоря, наше бессознание не верит в собственную смерть, ведет себя так, будто оно бессмертно. То, что мы называем нашим бессознательным, – это глубочайшие, состоящие из побуждений слои нашей психики, вообще не знающие ничего негативного, никакого отрицания (противоположности в нем совпадают), поэтому оно и не признает собственную смерть, которой мы способны придать только негативное содержание. Стало быть, вере в существование смерти не противостоит в нас ничего связанного с влечениями. Возможно, именно в этом заключается тайна героизма. Его рациональное обоснование строится на убеждении, что собственная жизнь не может быть столь же ценной, как определенные абстрактные и всеобщие блага. Однако я считаю, что чаще может иметь место инстинктивное и импульсивное геройство, не принимающее во внимание подобную мотивацию и просто пренебрегающее опасностью в соответствии с заверением камнереза Ганса у Анценгрубера: Ничего с тобой не случится. Либо такая мотивация служит только для устранения сомнений, способных задержать соответствующую бессознанию героическую реакцию. Напротив, страх смерти, одолевающий нас чаще, чем мы сами знаем, является чем-то вторичным, и по большей части формировался он из сознания вины.

С другой стороны, мы признаем смерть в отношении чужаков и врагов, считаем ее для них желательной и не вызывающей наших сомнений, как и у древнейшего человека. Правда, в данном случае обнаруживается различие, которое фактически будет признано решающим. Наше бессознательное не совершает убийства, оно просто думает о нем и желает его. Однако было бы неправильно уж совсем недооценивать эту психическую реальность по сравнению с фактической. Она весьма важна и чревата последствиями. В наших бессознательных побуждениях мы ежедневно и ежечасно устраняем все, что стоит на нашем пути, что нас обидело или нанесло нам ущерб. Выражение «Черт бы его побрал!», которое при полушутливом негодовании довольно часто срывается с наших уст и которое, по сути, хотело бы сказать: «Смерть бы его забрала!», представляет собой в нашем бессознании серьезное и сильное пожелание смерти. Более того, наше бессознательное убивает даже за пустяки: подобно старому афинскому законодательству Дракона оно не знает за преступление иного, нежели смерть, наказания. И в этом видна определенная последовательность, ибо всякий урон нашему всемогущему и самовлюбленному Я является по сути своей crime laecae majestatis [преступлением, заключающимся в оскорблении его величества – лат.].

Если судить по нашим неосознанным побуждениям, мы, таким образом, являемся, подобно древнейшим людям, сборищем убийц. Хорошо еще, что все эти желания не обладают силой, приписываемой им нашими древними предками, иначе в переплетающихся языках пламени взаимных поношений давно пришел бы конец человечеству, включая его лучших и мудрейших мужей, а также самых красивых и притягательных женщин.

После подобного рода соображений психоанализ чаще всего не вызывает доверия у дилетантов. Его отвергают как клевету, которую вопреки заверениям сознания не берут в голову и умело обходят мелкие признаки, по каким сознание обычно судит о содержании бессознательного. По этой причине уместно сослаться на то, что многие мыслители, на которых психоанализ не сумел оказать влияния, довольно определенно высказывались против готовности наших потаенных мыслей, пренебрегая запретом, убивать, устранять все, стоящее у нас на пути. В доказательство же этого я привел бы всего один ставший знаменитым пример вместо множества других.

В «Pére Goriot» [ «Отец Горио» – фр.] Бальзак обыгрывает одно место из Ж.-Ж. Руссо, в котором автор спрашивает читателя, как бы он поступил, если бы имел возможность, не покидая Парижа и, естественно, не опасаясь разоблачения, умертвить простым усилием воли какого-нибудь старого мандарина в Пекине, чья кончина доставила бы ему огромную выгоду. Руссо дает понять, что не поручился бы за жизнь этого вельможи. Слова tuer son mandarin [убить мандарина – фр.] стали со временем поговоркой, обозначающей эту тайную готовность даже современного человека.

Существует также немалое количество циничных острот и анекдотов, свидетельствующих примерно о том же самом, как, скажем, одно приписываемое супругу высказывание: «Если один из нас двоих умрет, я переселюсь в Париж». Такие циничные остроты были бы невозможны, не сообщай они отрицаемую истину, в которой не смеют признаться, даже высказывая ее серьезно и ничем не маскируя. В шутку, как известно, можно сказать даже правду.

В общем, как для первобытного человека, так и для нашего бессознательного свойственна ситуация, когда сталкиваются две противостоящие установки по отношению к смерти, – одна, признающая ее уничтожением живого, и другая, отрицающая ее реальность. И это та же самая, что и произошедшая в древнейшие времена драма: смерть или угроза смерти дорогого нам человека, одного из родителей или супругов, брата или сестры, ребенка или близкого друга. Эти любимые люди, с одной стороны, представляют собой наше внутреннее достояние, составную часть нашего Я, а с другой стороны, отчасти чужды или даже враждебны нам. К нашим наиболее нежным и тесным отношениям, за очень редким исключением, добавляется частичка враждебности, способная активизировать бессознательное желание смерти. Однако из этого конфликта амбивалентности возникают не знания психики или этики, как некогда, а невроз, позволяющий нам заглянуть в глубины нормальной психики. Например, использующие в ходе лечения психоанализ врачи часто сталкивались с проявлением у пациентов признаков чрезмерно нежной заботы о благополучии родственников или с совершенно неоправданными упреками в свой адрес после смерти дорогого человека. Внимательное изучение этих случаев не оставило у них сомнений относительно распространенности и важности бессознательного пожелания смерти.

Дилетант воспринимает возможность подобных эмоций крайне осторожно и считает свою опасливость законным основанием для недоверия к утверждениям психоанализа. На мой взгляд, безосновательно. Ведь в них отсутствует намерение унизить наши чувства глубокой привязанности, ничего подобного просто не предлагается. Нашему разумению, да и нашей чувственности совершенно не свойственно соединять любовь и ненависть друг с другом. Но в то время как природа работает с этой парой противоположностей, она способна сохранять любовь в активном и свежем состоянии, чтобы обезопасить ее от поджидающей удобного случая ненависти. Можно утверждать, что самым прекрасным цветением нашей любовной деятельности мы обязаны реакции против порывов враждебности, ощущаемых в нашем сердце.

Теперь подведем итог: нашему бессознанию настолько же недоступно представление о собственной смерти, насколько желанна смерть чужака; отношение к любимому человеку настолько же двойственно (амбивалентно), как и у человека древнейших времен. И все же как далеко мы удалились от этого изначального состояния с помощью конвенционально-культурной установки по отношению к смерти.

Можно легко пояснить, как война вмешивается в эту размолвку. Она срывает с нас позднейшие культурные наслоения и позволяет все еще сидящему в нас прачеловеку вновь выйти наружу. Она вынуждает нас снова становиться героями, неспособными поверить в возможность собственной гибели, называет чужаков врагами, смерти которых следует желать и добиваться, советует нам переступить через смерть близких людей. Войну, однако, не удается ликвидировать: пока условия существования народов настолько разнятся, а взаимное отторжение так сильно, войны непременно сохранятся. Тут возникает следующий вопрос: не должны ли мы смириться с войной и приспособиться к ней? Не обязаны ли мы признать, что с нашей культурной установкой в отношении к смерти мы в очередной раз психологически оказались выше нашего нынешнего состояния, а нам следует поскорее осмотреться и признать истину? Не лучше ли предоставить смерти принадлежащее ей место и в реальности, и в наших мыслях, а нашу бессознательную установку к смерти, которую доселе мы довольно тщательно подавляли, заметнее выставить на обозрение? Видимо, это не такое уж большое достижение, и в некоторых отношениях представляет собой шаг назад, регрессию, но у этого есть преимущество в виде лучшего определения истины и возможности сделать для нас жизнь более переносимой. Ведь нести бремя жизни остается все же первейшей обязанностью всех живых. Иллюзия утрачивает ценность, если мешает нам в этом.

Мы вспоминаем старое изречение: Si vis pacem, para bellum. Если хочешь мира, готовься к войне.

В духе времени его следовало бы видоизменить так: Si vis vitam, para mortem. Если хочешь вынести жизнь, приготовься умереть.

О мировоззрении. Продолжение лекций по введению в психоанализ

Лекция ХХХV

Уважаемые дамы и господа! В ходе нашей последней встречи, как бы наводя порядок в нашем скромном хозяйстве, мы занимались мелкими обыденными делами. На этот же раз мы предпримем рискованный шаг и отважимся ответить на неоднократно задаваемый нам оппонентами вопрос: приводит ли психоанализ к какому-то определенному мировоззрению, и если да, то к какому именно?

Меня несколько тревожит то, что мировоззрение (Weltanschauung) – специфически немецкий термин, перевод которого на другие языки доставит, видимо, некоторые трудности. Если же я попытаюсь определить это понятие, то моя дефиниция, вероятно, покажется неумелой. Тем не менее полагаю, что мировоззрение – это интеллектуальная конструкция, единообразно решающая проблемы нашего бытия на основе одного, наиболее общего предположения и сообразно ему в нем ни один вопрос не остается нерешенным, а все, что нас интересует, занимает свое конкретное место. Легко понять, что обладание им является одним из важнейших пожеланий людей. Доверившись ему, они могут чувствовать себя увереннее в жизни, знать, к чему следует стремиться, как целесообразнее всего распределить свои эмоции и интересы.

Если в этом и заключена особенность мировоззрения, то психоанализу легко ответить на вопрос об отношении к нему. Будучи специализированной наукой, ветвью психологии – глубинной психологией или психологией бессознательного, – он полностью лишен возможности формировать собственное мировоззрение, и ему приходится заимствовать мировоззрение у науки. Однако последнее заметно отличается от нашего определения. Правда, единообразное объяснение мира предполагается и им, но только в виде цели, осуществление которой предстоит в будущем. Обычно же его отличают отрицательные свойства, ограниченность познанного в данный момент и решительное отвержение конкретных, неприемлемых для него элементов. Оно утверждает: нет никаких других источников познания мира, кроме интеллектуальной обработки тщательно проверенных наблюдений, то есть того, что называют исследованием. Наряду с ним не существует никаких знаний на основе откровения, интуиции или прорицания. Похоже, в недавно закончившиеся столетия такое понимание стало почти общепризнанным. Наш же век оставляет за собой право заносчиво возразить: подобное мировоззрение столь же бедно содержанием, сколь и утешением, поскольку игнорирует запросы человеческого духа и потребности человеческой души.

Это возражение без особых усилий удается успешно отвергнуть. Оно совершенно голословно, поскольку дух и душа человека суть абсолютно такие же объекты научного исследования, как и другие сторонние человеку предметы. В данном случае у психоанализа особые права замолвить словечко в пользу научного мировоззрения, потому что его не упрекнешь в пренебрежении ролью духовности в картине мира в целом. Его вклад в науку заключается именно в распространении научного исследования на область психики. Без такой психологии наука была бы, разумеется, далеко не полной. Однако, если включить в нее изучение интеллектуальных и эмоциональных функций человека (да и животных), обнаруживается, что в ориентации науки в целом ничего не меняется, не появляется никаких новых источников знания или методов познания. Интуиция и прозрение стали бы таковыми, существуй они, но их преспокойно можно считать иллюзиями, осуществлением насущных желаний. Нетрудно также понять, что требования последних к мировоззрению сугубо эмоциональные. Наука, сознавая, что психика такие запросы выдвигает, настроена выяснять их источники, но у нее нет ни малейшего основания признавать их обоснованными. Напротив, она считает себя призванной тщательно отделять от знания все, что является иллюзией, результатом такого эмоционального требования.

Это вовсе не означает, что эти желания с пренебрежением отставляются в сторону или их роль в человеческой жизни недооценивается. Нужно быть готовыми проследить, как их удовлетворение было обеспечено в произведениях искусства, в религиозных и философских системах, однако при этом следует отметить, что было бы нежелательно и крайне нецелесообразно переносить требования этих желаний в сферу познания, потому что тем самым открывается дорога, ведущая в царство психозов, будь то психозы индивидуальные или массовые, и драгоценной энергии лишаются устремления, направленные на реальность ради удовлетворения, насколько возможно, с ее помощью желаний и потребностей людей.

Тут, согласно научной точке зрения, непременно следует использовать критическую способность ума и продвигаться дальше с помощью неприятия и отвержения чего-то. Вряд ли правомерно утверждать, что наука является одной областью духовной деятельности людей, а религия и философия – это другие, по крайней мере, равноценные ей области, и что первая не должна вторгаться в сферу двух последних. У всех трех одинаковые претензии на истину, и каждый человек волен выбирать, откуда ему черпать свои убеждения и кого из них он удостоит своим доверием. Такая позиция признается особенно благородной, терпимой, широкой и свободной от мелочных придирок. К сожалению, она не отличается прочностью, в ней мы найдем частицы вредных свойств совершенно ненаучного мировоззрения, и в этом она практически сходна с ними. В таком случае оказывается, что истина не может быть терпимой, что она не допускает компромиссов и оговорок, что научный подход рассматривает все области человеческой деятельности как свои владения и должен быть непреклонно критичным, если какая-то из сторон захочет прихватить часть их себе.

Из трех сил, способных оспорить основы и территорию науки, только религия является серьезным противником. Искусство же почти всегда безобидно и полезно, оно и не хочет быть чем-то иным, кроме иллюзии. За исключением немногочисленных персон, которые, как говорится, помешаны на нем, оно не отваживается ни на какие захваты в царстве реальности. Философия же не противоположна науке, она и сама воспринимает себя как некую часть науки, действует частично теми же методами, однако отдаляется от нее, поскольку прочно придерживается иллюзии, что в состоянии предоставить полную и взаимосвязанную картину мира, которой приходится все же терпеть крах при каждом новом прогрессе наших знаний. Методологически ее заблуждение состоит в переоценке познавательной ценности наших логических операций и в признании, кроме того, других – например, интуиции, источников знания. И довольно часто считают, что ирония поэта (Г. Гейне) не лишена оснований, когда он говорит о философе:

Ночным колпаком и клоками шлафрока

Пытается дырки заткнуть в мирозданьи.

Однако философия не оказывает непосредственного влияния на громадную массу людей, она представляет интерес только для немногочисленной, узкой верхушки интеллектуалов, всем остальным она вряд ли доступна. Религия же, напротив, обладает невероятной силой, распоряжающейся самыми мощными эмоциями человека. Ведь известно, что когда-то раньше она включала в себя все, что в качестве духовности играло хоть какую-то роль в деятельности людей, что она занимала место науки, когда та едва ли существовала, и создала мировоззрение несравненной последовательности и законченности, которое, пусть и неустойчиво, продолжает существовать и поныне.

Если кто-то намерен воздать должное грандиозной сути религии, то ему следует сосредоточиться на том, что та пытается сделать для людей. Она проясняет им происхождение и возникновение мира, обещает им защиту и в конечном счете счастье при всех превратностях жизни, направляет их умонастроения и действия с помощью предписаний, которые отстаивает мощью всего своего авторитета. Соответственно, религия выполняет три функции. Во-первых, удовлетворяет человеческую любознательность, делая то же самое, что своими средствами пытается осуществить наука, и в этом соперничает с ней. Второй своей функцией она обязана, вероятно, большей частью своего влияния. Когда она уменьшает страх людей перед опасностями и передрягами жизни, сулит им положительный исход, утешает их в случае несчастья, то наука не способна с ней тягаться. Она, правда, научает, как избегать определенных опасностей, как успешно одолевать некоторые страдания, но было бы совершенно неправильно оспаривать, что она представляет собой могучую помощницу людей, однако во многих ситуациях вынуждена оставлять человека наедине с его бедами и может только советовать ему смириться с ними. В своей третьей функции – в установлении предписаний, запретов и ограничений – она более всего далека от науки, поскольку та довольствуется исследованиями и сбором фактов. Разумеется, из их применения выводимы правила и рекомендации для образа жизни; при некоторых обстоятельствах они такие же, как и предлагаемые религией, но только иначе обоснованные.

Как стыкуются эти три аспекта религии, не вполне ясно. Что же объединяет объяснение возникновения мира с непреложностью определенных этических предписаний? Заверения в защите и обеспечении счастья более тесно связаны с этическими требованиями. Они представляют собой плату за соблюдение моральных принципов. Только тот, кто им подчиняется, вправе рассчитывать на обещанные благодеяния, непокорных же ждут наказания. Впрочем, и у науки есть нечто подобное. Тот, кто пренебрегает использованием ее, вредит себе, – уверяет она. Удивительная взаимосвязь поучений, утешений и повелений в религии становится понятной только в том случае, если ее подвергнуть генетическому анализу. Если можно исходить из самого броского компонента этого ансамбля – из разъяснений относительно возникновения мира, то почему именно космогония должна была стать обязательной составной частью религии? Она учит: мир был создан неким человекоподобным, но во всех основных компонентах – во власти, мудрости, в силе страстей – превосходящим человека существом, идеализированным сверхчеловеком. Животные в качестве создателей мира свидетельствуют о влиянии тотемизма, его мы позднее затронем всего одной репликой. Интересно, что подобный творец мира всегда существует в единственном числе, даже там, где верят во множество богов. Обращает на себя внимание и то, что чаще всего это мужчина, хотя вполне хватает ссылок на женские божества, а в некоторых мифологиях сотворение как раз и начинается с того, что бог-мужчина отстраняет женское божество на задний план, низведя его до положения некоего чудовища. Здесь подключается много интереснейших частных проблем, но нам приходится спешить. Дальнейший наш путь вполне задает тот факт, что этого бога-творца прямо называют отцом. Психоанализ делает вывод, что это и в самом деле отец, столь же величественный, каким когда-то виделся маленькому ребенку. Верующий представляет сотворение мира подобным своему собственному появлению на свет.

В таком случае легко объяснить, как утешительные заверения и строгие этические требования согласуются с космогонией. Ведь одна и та же личность, которой ребенок обязан своим существованием, – отец (правильнее было бы сказать: родительская инстанция, состоящая из отца и матери) – еще и защищает и охраняет слабое беспомощное дитя, подверженное всем опасностям, подстерегающим его во внешнем мире; под его покровительством он чувствует себя уверенно. Даже став взрослым, человек знает, что хотя у него и немало сил, но возросло и его понимание жизненных опасностей, и делает правильный вывод, что, по сути, он остался таким же беспомощным и беззащитным, как и в детстве, что по отношению к окружающему миру он все еще ребенок. А значит, и теперь он не может отказаться от защиты, которую вкусил в детстве. Однако он давно усвоил, что в своих возможностях и его отец заметно ограничен и не является наделенным только достоинствами существом. Поэтому он возвращается к запавшему в душу образу отца детских лет, изрядно им переоцененному, возвышает его до уровня божества, перемещает его в настоящее время и в реальный мир. Эмоциональная сила этого запомнившегося образа и продолжающей существовать потребности в защите поддерживает его веру в бога.

Да и основной третий пункт религиозной программы – этическое требование – запросто вписывается в эту ситуацию детства. Напомню вам известное высказывание Канта, который одним махом соединил «звездное небо над головой» и «нравственный закон» в груди. Как бы странно ни звучало это сопоставление – ибо что общего может быть между небесными телами и вопросом: любит ли одно дитя человеческое другое или готово его убить? – оно все же затрагивает крупную психологическую истину. Тот самый отец (родительская пара), который дал ребенку жизнь и охранил его от ее опасностей, еще и наставлял, что тот смеет делать, а от чего должен отказаться, указывал на необходимость ограничивать желанные ему влечения, дал ему возможность понять, какого уважения к родителям, к братьям и сестрам ожидают от него, если он намерен стать терпимым и хорошо воспринимаемым членом семейного круга, а позднее – более обширных групп людей. С помощью системы поощрений любовью и наказаний у ребенка воспитывают понимание его обязанностей, он усваивает, что безопасность его зависит от того, что родители, а затем и другие люди любят его и вправе верить в его любовь к ним. Все эти отношения человек переносит неизменными в религию. Запреты и требования родителей продолжают жить в груди ребенка в виде основанной на нравственности совести. С помощью той же самой системы поощрений и наказаний бог правит миром людей; от соблюдения этических требований зависит, какая мера защиты и счастья назначена отдельному человеку; на любви к богу и на сознании, что любим им, зиждется его уверенность, которой он вооружен против опасностей внешнего мира, да и человеческого окружения. Наконец с помощью молитвы оказывается прямое влияние на волю божью, и тем самым обеспечивается соучастие в его всемогуществе.

Уверен, что пока вы меня слушали, вас донимали многочисленные и разнообразные вопросы, на которые вам очень хотелось бы услышать ответы. Здесь и сейчас я сделать этого не могу, но убежден, что ни одно из этих уточнений деталей не поколебало бы нашего принципиального тезиса, что религиозное мировоззрение обусловлено ситуацией нашего детства. В таком случае особенно примечательно, что, несмотря на свой инфантильный характер, у этого мировоззрения все же есть предшественник. Несомненно, какое-то время люди обходились без религии и без богов, и это была эпоха анимизма. Но даже тогда мир был заполнен человекоподобными духовными существами (мы называем их демонами). Все объекты внешнего мира являлись местами их обитания или были, что тоже весьма вероятно, идентичны с ними. Не было, однако, никакой создавшей их всех и правившей после этого ими сверхсилы, к которой можно было обратиться за защитой и поддержкой. Демоны анимизма в большинстве случаев были настроены по отношению к людям враждебно, однако похоже, что тогда человек верил в себя сильнее, чем позже. Разумеется, он постоянно страдал под гнетом тяжелейшего страха перед этими злыми духами, однако защищался от них с помощью определенных манипуляций, которым приписывал способность изгонять их. Да и в других отношениях он не считал себя бессильным. Если он собирался чего-то пожелать от природы, скажем, дождя, то не обращался по этому поводу с молитвой к богу погоды, а применял какое-нибудь колдовство, сам совершая что-то похожее на дождь, от чего ожидал прямого воздействия на природу. В борьбе с силами окружающего мира его первым оружием стала магия, предшественница сегодняшней техники. Мы предполагаем, что доверие к магии проистекает из переоценки возможностей собственных интеллектуальных операций, из веры во «всевластие мыслей», которую, впрочем, мы вновь обнаруживаем у невротиков, страдающих навязчивостью. Мы легко можем себе представить, что люди того времени особенно гордились своими обретениями в языке, вместе с которыми происходило, должно быть, значительное облегчение мыслительной деятельности. Слово они наделили колдовской силой. Позднее эту черту переняла религия: «И сказал бог: Да будет свет. И стал свет». Впрочем, факты магических действий свидетельствуют, что человек, доверяющий анимизму, полагался не только на силу своих желаний. Скорее, он рассчитывал на успех от совершения некоего действия, которое должно было побудить природу к подражанию. Если ему хотелось дождя, то он сам лил воду; если собирался побудить почву к плодородию, то разыгрывал перед нею на поле сцену полового акта.

Вы уже знаете, с каким трудом погибает то, что когда-то появилось в психике. Соответственно, вы не удивитесь, услышав, что многие проявления анимизма сохранились по сей день, чаще всего в виде так называемых суеверий, рядом с религией или за ее спиной. Более того, вы вряд ли сумеете опровергнуть мнение, что наша философия сберегла существенные свойства анимического способа мышления – переоценку волшебной силы слова, убеждение, что реальные процессы в мире движутся теми же путями, которые им будет указывать наше мышление. Последнее, разумеется, стало бы анимизмом без магических манипуляций. С другой стороны, мы вправе рассчитывать, что уже в эту эпоху существовала какая-то этика, предписывающая правила общения людей друг с другом, но ничто не говорит в пользу того, что она была тесно связана с верой в анимизм. Скорее всего, она непосредственно отображала соотношение физических сил и практических потребностей людей.

Было бы очень важно для науки выяснить, чтó вынудило перейти от анимизма к религии, но вы вполне можете представить себе, какой мрак и поныне окутывает эти времена в истории развития человеческого духа. Видимо, можно считать фактом, что первой формой религии стало неожиданное появление тотемизма, повлекшее за собой еще и первые этические принципы, табу. В свое время в книге «Тотем и табу» я разработал гипотезу, что эта перемена объяснима переворотом в отношениях внутри человеческой семьи. По сравнению с анимизмом главное достижение религии заключается в психическом преодолении боязни демонов. И все же в виде пережитка доисторических времен злой дух отстоял свое место в составе религии.

Если такова предыстория религиозного мировоззрения, то теперь мы обратимся к тому, что с тех пор произошло и происходит поныне на наших глазах. Дух науки, окрепший в ходе наблюдений над природными процессами, с течением времени начал обращаться с религией как с делом рук человеческих и подвергать ее критической проверке. Перед этим ей устоять не удалось. Сначала в поле зрения науки попали ее сообщения о чудесах, вызывавших изумление и недоверие, потому что они противоречили всему, чему учило беспристрастное наблюдение и в чем чрезвычайно отчетливо виделось влияние человеческой фантазии. Затем должно было произойти отвержение ее учения, объясняющего существующий мир, поскольку оно свидетельствовало о неведении, несущем на себе печать древних времен, наука сумела превзойти его благодаря возросшему знанию естественных законов. То, что мир возник в результате актов зачатия или творения, то есть аналогично возникновению отдельного человека, больше не кажется первейшей, самоочевидной гипотезой, с тех пор как для мышления стало очевидно различие между живыми и одушевленными существами и неживой природой, а это сделало невозможным сохранять приверженность первоначальному анимизму. Нельзя также не учитывать влияние сравнительного изучения различных религиозных систем и впечатление от их взаимоисключения и нетерпимости в отношениях между собой.

Окрепнув в ходе этих упражнений, научный образ мысли обрел наконец мужество решиться на проверку наиболее важных и эмоционально самых ценных частей религиозного мировоззрения. Вроде бы это всегда можно было видеть, но только со временем люди осмелились высказать, что и заверения религии, сулящие человеку защиту и счастье при выполнении им определенных этических требований, не заслуживают доверия. Видимо, не подтверждается и то, что в мироздании наличествует некая сила, охраняющая с родительской заботливостью благополучие отдельного человека и приводящая все, что его касается, к счастливому концу. Напротив, судьбу людей не следует связывать ни с допущением существования мирового блага, ни с наличием – ему отчасти противостоящей – мировой справедливости. Землетрясения, наводнения, последствия ураганов, пожары не проводят различия между добрым, благочестивым человеком и злодеем, неверующим. Даже там, где не принимается в расчет неживая природа и в той мере, в какой судьба отдельного человека зависит от его отношений с другими людьми, не существует правила, что добродетель вознаграждается и зло наказывается. Довольно часто преступник и человек, плюющий на все, прихватывает завидные реальные блага, а человек верующий остается ни с чем. Темные, лишенные способности любить силы определяют судьбу человека; системы поощрений и наказаний, которой религия приписывала господство над миром, похоже, не существует. В данном случае это становится поводом отказаться от части одушевленности мира, которая перешла в религию из анимизма и сохранилась в ней.

Последний вклад в критику религиозного мировоззрения внес психоанализ, указав на происхождение религии из детской беспомощности, а ее содержание объяснив сохранением и в зрелой жизни желаний и потребностей детской поры. Это вовсе не означало опровержения религии, но все же было необходимым завершением нашего знания о ней и по меньшей мере в одном пункте противоречило ей, так как сама она претендовала на божественное происхождение. В этом она до некоторой степени не совсем не права, если принять во внимание наше ее толкование.

Итоговое представление науки о религиозном мировоззрении звучит так: в то время как отдельные религии враждуют друг с другом из-за того, какая из них истинна, мы полагаем, что содержащейся в религии истиной вообще можно пренебречь. Религия представляет собой попытку овладеть чувственным миром, в который мы помещены, средствами мира желаний, сформированного нами в себе под влиянием биологических и психических нужд. Но она не способна это осуществить. Ее доктрины несут на себе печать тех времен, когда она возникла, времен неведения из детства человеческого. Ее утешения не заслуживают доверия. Опыт учит нас: мир – это не детская. Этические требования, которым религия намерена придать особую силу, нуждаются, скорее всего, в ином обосновании, поскольку они необходимы человеческому обществу и, видимо, опасно связывать следование им с богобоязненностью. Если попытаться включить религию в процесс развития человечества, то она окажется не его постоянным достоянием, а явлением, сходным с неким неврозом, который каждый культурный человек должен преодолеть на своем пути от детства к зрелости.

Вы, естественно, вольны подвергнуть критике это мое описание; в этом я сам пойду вам навстречу. То, что я сказал вам о постепенном разложении религиозного мировоззрения, было из-за своей краткости явно неполным, очередность отдельных процессов была представлена не совсем правильно, взаимодействие различных сил в ходе пробуждения научного мышления оказалось не прослежено. Кроме того, я оставил без внимания изменения, произошедшие в самом религиозном мировоззрении за время его неоспоримого господства и особенно под влиянием просыпающейся критики. Наконец, строго говоря, я ограничил свое размышление единственной формой религии – религией западных народов. Я создал себе, так сказать, некий фантом с целью ускоренной и по возможности самой впечатляющей демонстрации своей позиции. Отставим в сторону вопрос, достаточно ли вообще моих знаний для решения проблемы лучше и полнее. Уверен, все, что я сообщил вам, вы можете найти где-то еще в лучшем виде и ничего не потерять при этом. Позвольте мне все же высказать убеждение, что самая тщательная проверка материала по проблемам религии не поколебала бы нашего вывода.

Вы знаете, что борьба научного образа мысли с религиозным мировоззрением не закончена, она продолжается и сегодня на наших глазах. Как бы редко психоанализ ни применял раньше оружие полемики, мы все же не собираемся отказаться занять позицию в данном споре. Возможно, при этом мы достигнем дальнейшего прояснения нашей позиции по отношению к мировоззрению. Вы увидите, как легко удается опровергнуть некоторые из аргументов, приводимых приверженцами религии; некоторые доводы могут, впрочем, остаться неопровергнутыми.

Первое известное возражение гласит: сделать религию предметом своих изысканий было бы дерзостью со стороны науки, поскольку та является чем-то суверенным, превосходящим возможности любой деятельности человеческого разума, тем, к чему непозволительно приближаться мудрствующей критике. Другими словами, наука некомпетентна судить о религии. Как правило, наука полезна и важна, пока ограничивается своей областью применения, однако религия в нее не входит, и в ней науке нечего искать. Если перед этим решительным отпором не остановиться, а вопросить, на чем основывается претензия на особое положение среди всех дел человеческих, то услышишь в ответ (если вообще будешь удостоен его), что религию непозволительно мерить человеческими мерками, ибо она божественного происхождения, дана нам через откровение некоего духа, которого не в силах постигнуть дух человеческий. Должно быть, кому-то подумается, что нет ничего легче, чем отвергнуть этот аргумент, ведь перед нами очевидное petitio principi, begging the question (мне неизвестен подходящий термин на немецком языке). Ведь в данном случае ставится под сомнение, существует ли дух божий и его откровение, и его явно не рассеивают слова, что в этом нельзя сомневаться, потому что неправомерно вопрошать бога. Тут происходит то же, что имеет место порой в ходе психоаналитической работы: когда обычно здравомыслящий пациент отвергает какое-то предложение врача, опираясь на довольно глупую аргументацию, за такой логической несостоятельностью он скрывает особенно мощный мотив для возражения, обладающий очень сильной эмоциональной окраской.

Можно услышать и иное объяснение, в котором такой мотив открыто присутствует: религию, мол, не следует подвергать критической проверке, потому что она представляет собой самое высшее, наиболее ценное и возвышенное из того, что породил человеческий дух, потому что она выражает глубочайшие чувства людей, делает сам мир переносимым, а жизнь достойной человека. На это нужно отвечать, не оспоривая оценку религии, а напротив, обратив внимание на другое обстоятельство. Некоторые подчеркивают, что дело заключается не во вторжении духа науки в область религии, а во вторжении религии в сферу научного мышления. В чем бы ни заключались ценность и смысл религии, она не вправе хоть как-то ограничивать мышление, а значит, не имеет права исключать себя из области его применения.

По своей сути научное мышление не отличается от обычной мыслительной деятельности, которую все мы, верующие и неверующие, применяем для решения жизненных проблем. Только в некоторых отношениях оно специфично: скажем, проявляет интерес к вещам, вовсе не приносящим непосредственной, реальной пользы; всеми силами оно пытается отделаться от субъективных факторов и эмоциональных пристрастий; более строго проверяет на достоверность чувственные данные, на которых строит свои выводы; создает новые представления, которых не достичь обычными средствами, и выделяет предпосылки этих новых знаний с помощью целенаправленно варьируемых экспериментов. Это мышление стремится достичь совпадения с реальностью, то есть с тем, что существует вне нас, независимо от нас и, как дает знать опыт, является решающим для удовлетворения или неисполнения наших желаний. Это совпадение с реальным миром мы называем истиной. Она остается целью научной работы, даже если мы не учитываем ее практическую ценность. Итак, когда религия утверждает, что способна заменить науку, что поскольку она благотворна и возвышенна, да еще и истинна, то фактически это вторжение, которому следует давать отпор. Исходя из самых общих интересов, чрезмерно требовать от человека, научившегося вести свои повседневные дела согласно правилам, полученным из опыта и с оглядкой на реальность, чтобы он был обязан передать попечение о самых своих истинных интересах некоей инстанции, претендующей на привилегию быть свободной от предписаний рационального мышления. А что касается защиты, которую религия сулит своим верующим, то, думаю, никто из нас не захотел бы даже сесть в автомобиль, водитель которого заявляет, что он, не колеблясь, поедет не по правилам уличного движения, а руководствуясь полетом разыгравшейся фантазии.

Запрет мыслить, к которому религии приходится прибегать во имя обеспечения своего самосохранения, вовсе небезопасен ни для отдельного человека, ни для сообщества людей. Опыт психоанализа научил нас, что такой запрет, даже ограниченный поначалу определенной областью, склонен расширяться и далее становится причиной серьезных сбоев в образе жизни человека. Похожее воздействие можно наблюдать и у лиц женского пола в качестве последствия запрета даже в мыслях иметь дело со своей сексуальностью. Вред религиозного сдерживания мышления могут подтвердить биографические сведения в жизнеописаниях почти всех выдающихся личностей минувших времен. С другой стороны, интеллект или – назовем его привычным нам словом – разум принадлежит к силам, от каких в первую очередь следует ожидать сплачивающего влияния на людей, которых с таким трудом удается сдерживать, а тем более управлять ими. Только представим себе, каким невыносимым для жизни стало бы общество, если бы каждый в нем имел собственную таблицу умножения и свою специфическую систему мер и весов. Наша надежда на лучшее будущее заключается в том, что интеллект – научный образ мышления, разум – утвердит со временем свою безоговорочную власть в психической деятельности людей. Суть разума гарантирует то, что он не остановится до тех пор, пока не сумеет обеспечить эмоциональным побуждениям людей и тому, что ими обусловлено, заслуженного ими места. Но в целом давление такого доминирования разума окажется прочнейшей объединяющей людей скрепой и будет прокладывать путь к их дальнейшему единению. То, что противостоит такому развитию, вроде религиозного запрета мыслить, представляет опасность для будущего человечества.

Теперь уместно спросить: почему религия не положит конец этому бесперспективному для нее спору, открыто заявив: «Это правда, что я не в состоянии предложить вам того, что принято называть истиной, ради нее вам придется придерживаться науки. Однако то, что я в состоянии вам предложить, несравненно прекраснее, утешительнее и возвышеннее, чем все, что вы могли бы получить от науки. И потому говорю вам: это истинно в ином, более высоком смысле». Найти ответ не составит труда.

Религия не способна на такое признание, потому что тем самым она лишилась бы всякого влияния на массы людей. Обычный человек знает только одну истину в принятом смысле слова. Он не может себе представить, какой должна быть более высокая или наивысшая истина. Истина кажется ему так же малопригодной к образованию ступеней, как и смерть, да и разрыв между прекрасным и истинным такой человек не способен преодолеть. Возможно, вместе со мной вы подумаете, что в этом отношении он прав.

Итак, борьба еще не закончилась. Приверженцы религиозного мировоззрения действуют в соответствии со старым правилом: лучшая защита – нападение. Они вопрошают: что же это за наука, которая дерзает обесценить нашу религию, на протяжении долгих тысячелетий даровавшую миллионам людей счастье и утешение? Чего в свою очередь она сама достигла? Чего в дальнейшем мы можем ожидать от нее? Доставить людям в будущем утешение и облагородить их, на это она – по ее собственному признанию – не способна. А значит, мы откажемся от этого, хотя такой отказ дается нелегко. Однако как дело обстоит с ее доктринами? Может ли она сообщить нам, как сложился этот мир и какая судьба его ожидает? Способна ли наука нарисовать нам еще и взаимосвязанную картину мира, понять, куда отнести непонятные проявления жизни или как духовные силы могут воздействовать на косную материю? Если бы она была на это способна, мы не смогли бы отказать ей в нашем уважении. Однако ничего такого, ни одной подобного рода проблемы она еще не решила. Она предлагает нам обрывки предполагаемых знаний, которые не способна привести в соответствие друг с другом, собирает наблюдения регулярных повторений в ходе событий, которые характеризует названием «закон» и рискованно толкует их. А какую невеликую степень достоверности допускает она в отношении своих выводов! Все, чему наука учит, считается всего-то преходящим, то, что сегодня признается высшей мудростью, завтра будет отвергнуто и только в порядке эксперимента заменено чем-то другим. В таком случае самое последнее заблуждение называют истиной. И ради такой истины людям придется пожертвовать нашим высшим благом!

Уважаемые дамы и господа! Поскольку вы сами привержены подвергшемуся нападкам научному мировоззрению, то, думаю, вас не слишком поколеблет эта критика. В кайзеровской Австрии была как-то обронена фраза, о которой я хотел бы теперь напомнить. Однажды пожилой господин выкрикнул в адрес депутатов неугодной ему партии: это уже больше не обычная оппозиция, это – бунтующая оппозиция. Точно таким же образом вы сочтете упреки науки в том, что она еще не решила мировые загадки, несправедливыми и злостно утрированными; для подобных грандиозных успехов у нее на самом-то деле до сих пор было слишком мало времени. Наука – очень юный, поздно развившийся вид человеческой деятельности. Давайте остановимся и припомним только некоторые сведения: прошло около трехсот лет с тех пор, как Кеплер открыл законы движения планет; время жизни Ньютона, разложившего свет на его цвета и выдвинувшего учение о силе тяжести, закончилось в 1727 г., то есть немногим более двухсот лет назад. Незадолго до Французской революции Лавуазье выделил кислород. Жизнь человека очень коротка по сравнению с развитием человечества; ныне я – весьма пожилой человек, тем не менее я уже жил на свете, когда Ч. Дарвин преподнес общественности свой труд о происхождении видов. В том же 1859 году родился Пьер Кюри – первооткрыватель радия. А если вы вернетесь еще дальше назад, к началу точного естествознания у греков, к Архимеду, Аристарху Самосскому (около 250 г. до н. э.), предшественнику Коперника, или даже к первым зачаткам появления астрономии у вавилонян, то тем самым покроете только малую частицу времени, которое антропология отводит развитию человека от его обезьяноподобной предформы и которое насчитывает, разумеется, больше, чем одну сотню тысяч лет. И не забудем, что последнее столетие принесло такое обилие открытий, настолько значительное ускорение научного прогресса, что у нас есть все основания с уверенностью смотреть на будущее науки.

Другие возражения нам придется признать до некоторой степени справедливыми. Именно таков путь науки – неспешный, продвигающийся посредством проб и ошибок. Этого нельзя ни отрицать, ни изменить. Но удивительно, что господа, находящиеся на другой стороне, недовольны ею; они избалованы, а рядом с откровением чувствовали себя комфортнее. Прогресс в научной деятельности осуществляется совершенно так же, как в ходе психоанализа. В эту работу привносятся некоторые ожидания, но от них следует освобождаться. В результате наблюдения то в одном, то в другом месте выявляется что-то новое, причем сначала эти фрагменты не стыкуются друг с другом. Выдвигаются предположения, создаются вспомогательные конструкции, от которых, если они не подтверждаются, отказываются, требуется изрядное терпение, готовность к самым различным вариантам, к отказу от прежних убеждений, чтобы из-за их давления не просмотреть новые неожиданные моменты, а в конце концов все издержки окупаются, разрозненные находки соединяются воедино, появляется возможность познакомиться с целым разделом психических событий, поставленная задача оказывается решенной, и теперь психоаналитик готов заниматься следующей. Вот только в ходе психоанализа мы вынуждены обходиться без помощи, которую эксперимент предоставляет научному исследованию.

В подобной критике науки присутствует и изрядная доля преувеличения. Неправда, что она вслепую бродит от одной попытки к другой, сменяя одно заблуждение другим. Обычно она работает как скульптор с моделью из глины, когда постоянно изменяет что-то в черновом варианте, что-то добавляя или отбирая от него, пока не достигнет удовлетворяющего его сходства с расположенным перед ним или воображаемым объектом. Кроме того, уже сегодня, по крайней мере в более старых и зрелых науках, имеется солидное ядро знаний, которое только модифицируется и расширяется. В функционировании науки все выглядит не так уж плохо.

И наконец, чего хотят добиться эти страстные обличители науки? Несмотря на ее теперешнее несовершенство и свойственные ей трудности, она остается весьма нужной нам, да и ничем другим ее нельзя заменить. Она способна на непредвиденные усовершенствования, религиозному же мировоззрению этого не дано, поскольку во всех существенных частях оно завершено. Если оно оказалось заблуждением, то останется им навсегда. И никакое умаление науки не сможет изменить того факта, что она старается правильно судить о нашей зависимости от реального внешнего мира, тогда как религия является иллюзией, а свою силу черпает из попустительства импульсам наших жаждущих удовлетворения влечений.

Я обязан вспомнить и о других мировоззрениях, находящихся в противоречии с научным, однако делаю это неохотно, так как знаю, что не обладаю необходимыми для суждения о них умениями. Не забывая о моем признании, воспримите соответственно последующие наблюдения, и если ваш интерес был разбужен, то поищите разъяснений получше из какого-то другого источника.

На первом месте в данном случае следовало бы упомянуть различные философские системы, которые отважились рисовать картины мира в том виде, как он отразился в мышлении чаще всего отвернувшегося от мира мыслителя. Правда, я уже пытался предложить общую характеристику философии и ее методов, а вот для обсуждения ее отдельных систем я гожусь, пожалуй, меньше, чем кто-либо другой. Так что обратимся вместе со мной к двум другим явлениям, мимо которых именно в наше время никак нельзя пройти.

Одно из этих мировоззрений является как бы дополнением политического анархизма – возможно, даже его эманацией. Конечно, подобные интеллектуальные нигилисты встречались и раньше, но, похоже, в настоящее время в голову им ударила теория относительности современной физики. Хотя они и отправляются от науки, но понимают ее так, что подвигают к самоуничтожению, к самоубийству, навязывают ей задачу самой убраться с дороги в результате отвержения своих же притязаний. При этом часто складывается впечатление, что этот нигилизм – всего лишь временная позиция, которой будут придерживаться вплоть до осуществления этой задачи. Если устранить науку, то может высвободиться пространство для какого-нибудь мистицизма или же опять для распространения старого религиозного мировоззрения. Согласно анархистской доктрине вообще не существует истины, нет никакого достоверного познания внешнего мира. То, что мы выдаем за научную истину, – всего лишь продукт наших собственных потребностей в том виде, в каком их приходится выражать при переменчивых внешних условиях, то есть опять же посредством иллюзии. По сути же, мы открываем только то, что хотим видеть. Ничего другого мы не умеем. Поскольку критерий истины – совпадение с внешним миром – не состоялся, то совершенно безразлично, каких мнений мы придерживаемся. Все одинаково истинно и одинаково ложно. И ни у кого нет права обвинять другого в том, что он заблуждается.

Для мышления, направленного на теорию познания, было бы, видимо, заманчиво проследить, какими путями и с помощью каких софизмов анархистам удалось вынудить науку прийти к таким заключительным выводам. Тут приходится столкнуться с ситуацией, сходной с вытекающей из известного примера: один критятин заявил, что все критяне лжецы и т. д. Но у меня нет охоты, да и способности углубляться в данном случае в это дальше. Могу только утверждать: анархическая доктрина выглядит довольно внушительно, пока затрагивает мнения об абстрактных проблемах, и перестает работать при первых же шагах в сферу практической жизни. Тут действиями людей руководят их мнения и знания, а это и есть то самое научное мышление, которое умозрительно судит о строении атомов, о происхождении человека или которое разрабатывает проекты выдерживающих немалую нагрузку мостов. Если бы и в самом деле было безразлично, что мы думаем, не существовало бы никаких знаний, которые среди наших мнений отличались бы своим совпадением с реальностью, так что с равным успехом мы могли бы строить мосты как из картона, так и из камня, вкалывать больным дециграмм морфина вместо сантиграмма, использовать для наркоза слезоточивый газ вместо эфира. Впрочем, даже интеллектуальные анархисты энергично отвергли бы такое практическое применение своей теории.

Другой вид враждебного отношения к науке следует воспринимать гораздо серьезнее, а я и по этому случаю весьма сожалею об изъянах моей осведомленности. Допускаю, что вы сведущи в этом деле больше меня и давно заняли позицию за или против марксизма. Исследования К. Маркса об экономической структуре общества и о влиянии различных форм хозяйствования на все области человеческой жизни завоевали в наше время неоспоримый авторитет. Насколько они оказались в деталях достоверными или ложными, я не в состоянии, разумеется, судить. Мне известно, что и другим, лучше информированным людям приходится нелегко. В Марксовой теории меня особенно не устраивают положения вроде тех, согласно которым развитие форм общества представляет собой естественно-исторический процесс или что изменения в социальном расслоении происходят с помощью диалектического взаимодействия между классами. Я совсем не уверен, что правильно понимаю подобные утверждения, они даже звучат «не материалистически», а скорее, как отголосок той невнятной философии Гегеля, через школу которого прошел и Маркс. Не знаю, как я смогу освободиться от моего дилетантского мнения, привыкшего к тому, что образование классов в обществе объясняется борьбой, которая с начала истории развертывается между мало чем различающимися ордами людей. Социальные различия изначально, по моему мнению, являлись племенными или расовыми. Психологические факторы, вроде уровня врожденного стремления к агрессии, а также прочность внутренней организации орды или материальные факторы, такие как обладание лучшим оружием, определяли победы. В ходе совместной жизни на единой территории победители становились господами, побежденные – рабами. При этом не было нужды открывать законы природы или преобразовывать терминологию, – напротив, несомненно влияние, оказываемое прогрессирующим овладением силами природы на социальные отношения людей тем, что те ставили обретенные средства власти на службу агрессии и использовали их друг против друга. Применение металла, бронзы, железа положило конец целым культурным эпохам и их социальным институтам. Я и в самом деле думаю, что порох и огнестрельное оружие ликвидировали рыцарство и господство аристократии и что русский деспотизм был обречен еще до проигранной войны, поскольку никакое близкородственное размножение во властвующих семьях Европы не могло произвести поколение царей, способных противостоять сокрушительной силе динамита.

Да, последовавший за мировой войной экономический кризис вместе с нынешним мы считаем чем-то вроде платы за последнюю грандиозную победу над природой, за завоевание воздушного пространства. Это звучит не очень убедительно, но по меньшей мере первые звенья взаимосвязи можно ясно осознать. Политика Англии зиждилась на безопасности, обеспечиваемой ей омывающим ее берега морем. В тот момент, когда Блерио перелетел в аэроплане через Ла-Манш, эта защитная изоляция была прорвана, а в ту ночь, когда в мирное время и с тренировочными целями германский дирижабль кружил над Лондоном, война с Германией стала, пожалуй, решенным делом[119]. Не следует при этом забывать и об угрозе со стороны появившейся тогда же подводной лодки.

Мне немного неудобно в беседе с вами затрагивать тему такой важности и сложности, приводя небольшое количество довольно невнятных замечаний. Сознаю также, что не сообщил вам ничего особенно нового. Я собираюсь лишь обратить ваше внимание на то, что отношение человека к овладению природой, у которой он заимствует оружие для борьбы с себе подобными, неизбежно должно влиять и на его экономические организации. Думается, мы довольно далеко удалились от проблем мировоззрения, но скоро опять вернемся на нужное место. Сила марксизма явно заключается не в его понимании истории и в основанном на нем предсказании будущего, а в убедительном доказательстве настоятельного влияния, оказываемого экономическими отношениями людей на их интеллектуальные, этические и эстетические убеждения. Тем самым был открыт целый ряд взаимосвязей и зависимостей, которыми до того полностью пренебрегали.

Однако не следует предполагать, что экономические мотивы в одиночку определяют поведение людей в обществе. Уже тот несомненный факт, что различные люди, расы и народы ведут себя по-разному в одинаковых экономических условиях, исключает единовластие экономических детерминант. И вообще непонятно, как можно обойти психологические факторы, когда речь идет о реакциях живых человеческих существ, ведь таковые не только уже соучаствовали в построении этих экономических отношений, но под их властью люди не могут не учитывать свои первичные побуждения, свое влечение к самосохранению, свою склонность к агрессии, свою потребность в любви, свою тягу к получению удовольствия и к избеганию неудовольствия. В одном более раннем исследовании мы признали влияние еще и значительных притязаний Сверх-Я, представляющего традицию и идеалы прошлого и какое-то время сопротивляющегося импульсам, исходящим из новой экономической ситуации. Наконец не будем забывать, что и в человеческой массе, которая подчинена экономической необходимости, также протекает процесс культурного (некоторые говорят: цивилизационного) развития, который, конечно же, подвержен влиянию всех других факторов, но по происхождению явно независим от них, сравним с каким-то органическим процессом и, вполне вероятно, в свою очередь способен воздействовать на другие факторы. Это развитие культуры смещает цели влечений и делает так, что люди начинают противиться тому, что доселе считали приемлемым. Похоже даже, что прогрессирующее укрепление научного мышления является его существенной частью. Если бы кто-то сумел по отдельности выяснить, как эти различные факторы – общечеловеческая организация влечений, ее расовые вариации и их культурные модификации – ведут себя в условиях социальной организации, профессиональной деятельности и доступа к работе – тормозят и поддерживают друг друга, если бы кто-нибудь сумел это сделать, то тогда он довел бы марксизм до уровня настоящего обществоведения. Ибо даже социология, описывающая поведение людей в обществе, может быть только прикладной психологией. Ведь, строго говоря, существует только две науки: психология, чистая и прикладная, и природоведение.

Вместе со вновь обретенным пониманием масштабов влияния экономической ситуации возникает искушение доверить ее преобразование не постепенному историческому развитию, а осуществить его с помощью совершения революций. При реализации этой идеи в виде русского большевизма теоретический марксизм обрел энергию, завершенность и неповторимость некоего мировоззрения, но в то же время и вызывающее сильную тревогу сходство с тем, против чего боролся. Сам, будучи первоначально частью науки, опираясь при своей разработке на науку и технику, он тем не менее ввел запрет на свободу мышления, ставший столь же непререкаемым, как в свое время запрет, введенный религией. Критическое исследование мира марксистской теорией было запрещено, сомнение в его истинности наказывалось так же, как впадение в ересь каралось католической церковью. Произведения Маркса, ставшие родником прозрений, заняли место Библии и Корана, хотя они были не свободнее от противоречий и неясностей, чем эти более древние священные книги.

И хотя практический марксизм беспощадно расправился со всеми идеалистическими системами и мечтаниями, все же он и сам разработал иллюзии не менее сомнительного и бездоказательного свойства, чем прежние. Он надеется в течение жизни всего нескольких поколений изменить человеческую природу так, чтобы обеспечить беспроблемную совместную жизнь людей в условиях нового общественного строя и где они без принуждения принимали бы на себя обязанность трудиться. В то же время необходимые обществу ограничения влечений марксизм направляет в другие места и устремляет склонность к агрессии, угрожающую любому человеческому сообществу, вовне: враждебность бедных – против богатых, людей до сих пор безвластных – против людей, прежде власть имущих. Однако такое желательное преобразование человеческой природы практически невозможно. У энтузиазма, с которым в настоящее время масса людей разделяет инициативу большевиков, пока новый строй не сложился окончательно и находится под угрозой извне, нет гарантированного будущего. Совершенно аналогично религии большевизм также обязан вознаграждать своих верующих за их нынешние страдания и лишения обещанием лучшего потустороннего мира, в котором не останется ни одной неудовлетворенной потребности. Впрочем, этот рай должен стать посюсторонним, должен быть учрежден на земле и открыт для входа в обозримое будущее. Но напомним себе, что и евреи, чья религия ничего не ведает о потусторонней жизни, ожидали пришествия мессии на землю, а христианское средневековье в очередной раз поверило, что скоро грядет царство божие.

Не вызывает сомнений, как прозвучит ответ большевиков на эти укоры. Они заявят: пока по природе своей люди еще не переменились, необходимо применять средства, действенные в настоящее время. Нельзя обойтись без насилия в деле их воспитания, без ограничений мышления, без применения власти вплоть до пролития крови, а не пробудив в них упомянутых иллюзий, нельзя добиться того, чтобы они этому насилию подчинялись. И могли бы тактично попросить: в любом случае укажите, как можно было бы действовать иначе. Это сразило бы нас наповал. Я не сумел бы им ничего посоветовать и признался бы, что обстоятельства этого эксперимента удерживали меня и мне подобных от его повторения, но мы не единственные, кто может дать ответ. Существуют также люди дела, непоколебимые в своих убеждениях, неподвластные сомнению, невосприимчивые к страданиям других людей, коли те стоят на пути их планов. Таким фигурам мы обязаны тем, что теперь в России в самом деле предпринимается грандиозная попытка создать такой новый строй. В период, когда великие нации заявляют, что своего благополучия ожидают от приверженности христианскому благочестию, переворот в России, невзирая на все его прискорбные черты, производит все же впечатление провозвестника лучшего будущего. К сожалению, ни наши сомнения, ни фанатичная вера другой стороны даже не намекают на то, как закончится эксперимент. Возможно, будущее даст знать, продемонстрирует, что попытка была предпринята преждевременно, что у рационального изменения социального строя мало шансов на успех до той поры, пока новые открытия не поднимут заметно нашу власть над силами природы и не облегчат тем самым удовлетворение наших потребностей. Лишь тогда, скорее всего, станет возможным, что новый общественный строй не только устранит материальную нужду, но откликнется и на претензии к культуре со стороны отдельного человека. С трудностями, которые необузданность природы человека доставляет любому виду социального сообщества, нам, конечно же, придется в таком случае еще очень долго бороться.

Уважаемые дамы и господа! В заключение позвольте мне резюмировать то, что я сумел сказать об отношении психоанализа к проблемам мировоззрения. Думаю, психоанализ не способен создать свое особое мировоззрение. Он и не нуждается в этом, поскольку является частью науки и может примкнуть к мировоззрению научному. Однако последнее вряд ли заслуживает такого громкого названия, поскольку видит далеко не все, оно весьма не завершено, не претендует на цельность и не образует систему. Научное мышление среди людей еще очень молодо и не способно решить слишком многие крупные проблемы. Основанное на науке мировоззрение, помимо утверждения важности внешнего мира, обладает и негативными по сути чертами – скажем, весьма скромным представлением об истине, неприятием иллюзий. Те из наших современников, кто недоволен подобным положением вещей, кто в данный момент для своего успокоения требует большего, пусть добывают это там, где сумеют найти. За это мы на них не обидимся, да и помочь не сумеем, однако из-за этого не станем мыслить иначе.

Одно религиозное переживание

Осенью 1927 года немецко-американский журналист (Г. С. Фирек), которого я был рад видеть у себя, опубликовал статью, где, кроме всего прочего, известил об отсутствии у меня религиозности и о моем безразличии к загробной жизни. Это так называемое интервью прочитали многие люди, к тому же оно принесло мне приведенный ниже отклик одного американского врача:

«Наибольшее впечатление на меня произвел Ваш ответ на вопрос, верите ли Вы в посмертное существование человека. Вы ответили: „Это меня совершенно не волнует“.

Сегодня я пишу Вам, чтобы сообщить о своем переживании, имевшем место в год завершения моего медицинского образования в университете города Х. Как-то раз во второй половине дня я находился в анатомичке, когда туда внесли труп пожилой женщины и положили на анатомический стол. У этой женщины было такое милое, такое привлекательное лицо (this sweet-faced woman), что произвело на меня сильное впечатление. У меня мелькнула мысль: „Нет, никакого Бога нет; если бы он был, то никогда бы не допустил, чтобы такая симпатичная пожилая женщина (this dear old woman) попала в анатомический зал“.

Придя тем же вечером домой и находясь под впечатлением от увиденного в анатомичке, я решил больше не ходить в церковь. Да и до этого христианское учение вызывало у меня сомнения.

Но пока я размышлял об этом, в моей душе раздался голос, посоветовавший мне еще раз обдумать свое решение. Моя душа ответила этому внутреннему голосу так: „Если получу подтверждение, что христианское учение истинно и что Библия есть слово Господне, я приму его“.

В последующие дни Бог просветил мою душу, что Библия есть слово Божие, что учение Иисуса Христа целиком истинно и что он – наша единственная опора. После этого совершенно очевидного откровения я принял Библию как слово Господне, а Иисуса Христа – как своего Спасителя. С тех пор Бог являл мне откровения с помощью еще ряда несомненных знамений.

Как доброжелательный коллега (brother physician) прошу Вас привести в порядок Ваши мысли по поводу сего важного предмета и уверяю, что если Вы искренне займетесь этим, то Бог и Вашей душе откроет истину, как мне и многим-многим другим».

Я вежливо ответил, что рад слышать, что благодаря этому переживанию ему удалось сохранить свою веру. Для меня же бог не сделал столько, никогда не предоставлял мне возможности услышать подобный внутренний голос, и если он, учитывая мой возраст, не поторопится, то вовсе не моя вина, что я до конца останусь тем, кем являюсь сейчас, – an infidel jew [неверущим евреем – англ.].

В любезном ответном письме коллега высказал заверение, что мое еврейство не препятствует мне прийти к правоверности, и сослался на несколько примеров. Он заверил меня, что будет усердно молить бога, чтобы тот даровал мне веру, что позволит мне поверить (faith to believe).

Пока что его заступничество не привело к положительному результату. В то же время есть над чем подумать в отношении описанного религиозного переживания. Я бы сказал так: оно вызывает попытку толкования, исходя из его эмоциональных мотивов, так как само по себе выглядит странным и довольно плохо обоснованным логически. Как известно, бог допускает совершение и более крупных злодеяний, чем помещение на анатомический стол пожилой женщины с симпатичными чертами лица. Так было во все времена и не могло происходить иначе в пору завершения американским коллегой своей учебы. В качестве начинающего врача он не мог быть настолько далек от мира сего, чтобы ничего не ведать о несчастьях, творящихся в нем. Иначе говоря, по какой же причине его бунт против бога начался именно под влиянием впечатления, полученного в анатомическом зале?

Для человека, привыкшего рассматривать внутренние переживания и действия людей с позиции психоанализа, объяснение находится совсем рядом, настолько близко, что в мое воспоминание о письме вкралась ошибка, прямо касающаяся произошедшего. Однажды во время дискуссии, упомянув о письме американского коллеги, я, рассказывая, приписал ему, что он сообщал о сходстве лица трупа с обликом своей матери. На самом деле в письме этого не было, да и последующее размышление убеждает, что и не могло быть. Однако в этом и состоит объяснение, невольно приходящее в голову под впечатлением теплых слов в адрес миловидной пожилой женщины (sweet-faced dear old woman) [пожилая женщина с привлекательным лицом – англ.]. В таком случае ответственность за ослабление способности молодого врача верить в бога можно возложить на чувства, вызванные воспоминаниями о матери. Если не отказываться от дурной привычки психоанализа приводить в качестве доказательства мелкие детали, допускающие иные, не столь радикальные истолкования, то задумываешься еще и о том, что в следующем письме коллега обращается к brother physician, что я весьма приблизительно перевел как «брату-врачу».

Итак, развитие событий можно представить себе следующим образом: вид обнаженного (или приготовленного к раздеванию) тела женщины, напомнившего юному врачу о его матери, пробуждает в нем родившуюся из Эдипова комплекса страстную тоску по маме, сразу же дополненную бунтом против отца. Для него отец и бог еще довольно близки друг к другу, и желание устранить отца может осознаваться как сомнение в существовании бога, а оно и стремится утвердить себя в сфере разума в виде возмущения жестоким обращением с объектом, символизирующим мать. Обычно ребенок считает таковым то, что делает отец с матерью при половом сношении. Новое, сместившееся в область религии побуждение всего лишь повторяет ситуацию Эдипа и поэтому через короткое время испытывает судьбу Эдипова комплекса, побежденного мощным контрустремлением либидо. В ходе этого конфликта размер смещения не устанавливается, об аргументах в оправдание бога речь уже не идет, ничего также не говорится, с помощью каких несомненных знамений бог доказал усомнившемуся, что он существует. Похоже, что конфликт развертывался в форме галлюцинаторного психоза: внутренние голоса звучат, чтобы удержать врача от противодействия богу. Результат борьбы в свою очередь сказывается в религиозной области: он был предопределен окончательной участью Эдипова комплекса – полностью подчинившийся воле бога-отца молодой человек снова стал верующим, опять принял все, чему с детства его учили по поводу бога и Иисуса Христа. У него имело место религиозное переживание, он изведал религиозное обращение.

Все это настолько просто и прозрачно, что нельзя пренебречь вопросом, не приобретается ли благодаря пониманию этого случая что-то новое относительно религиозного обращения вообще. Тут я отсылаю читателя к превосходному сочинению Санте де Санктиса[120], которое использует для этого все находки психоанализа. Его прочтение подтвердит предположение, что далеко не все случаи обращения разгадываются так легко, как описано здесь. И тем не менее данный случай ни в коей мере не противоречит мнению, сложившемуся в ходе современного изучения этой проблемы. Наше исследование отличает связь со специфическим поводом, позволившим еще раз вспыхнуть у человека неверию, прежде чем последнее потерпело окончательное поражение.

Обретение огня

В примечании к своей работе «Неприятие культуры» я упомянул мимоходом, какую гипотезу об овладении огнем древнейшими людьми можно было бы предложить на основе полученного психоанализом материала. Возражение Альберта Шеффера[121] и его неожиданная ссылка на упомянутое ранее сообщение Эрленмейера[122] о монгольском запрете мочиться на пепелище[123] побуждают меня вновь заняться этой темой[124].

В этой связи я считаю, что, согласно моему предположению, предварительным условием овладения огнем является отказ от явно гомосексуального удовольствия гасить его струей мочи. Это подтверждает и толкование греческой легенды о Прометее, если учитывать вполне ожидаемое искажение фактов в ее содержании. Они того же рода и ничуть не крупнее тех, которые мы постоянно обнаруживали, реконструируя по сновидениям пациентов их вытесненные, но тем не менее чрезвычайно важные переживания детства. Используемые при этом механизмы – изображение с помощью символов и превращение в противоположность. Я не решусь с их помощью объяснить все особенности мифа; исключая первоначальную ситуацию, на его содержание могут влиять и другие позднее возникшие процессы. Впрочем, элементы, допускающие его психоаналитическую трактовку, являются все же наиболее заметными и важными. Среди них – способ, которым Прометей перемещает огонь, да и такие особенности его деяния, как кощунство, воровство, обман богов и суть наказания за него.

Итак, титан Прометей, он еще и обожествленный герой культуры[125], бывший, видимо, изначально даже творцом мира и человека, приносит людям огонь, похищенный им у богов и спрятанный в полый стебель, в трубку фенхеля. Подобный предмет в ходе толкования сновидения мы непременно трактовали бы как символ пениса, хотя при этом нам изрядно мешает необычный факт – пустота внутри него. Как же нам удается соединить этот пенис-трубку с хранением огня? Это выглядело бы бесперспективным делом, пока мы не вспоминаем о весьма часто встречающемся в сновидении процессе превращения во что-то противоположное, о переворачивании связей, довольно часто скрывающих от нас смысл сновидения. Не огонь помещает человек в свой пенис-трубку, а наоборот, средство тушения огня, воду в форме струи мочи. К этому отношению пламени и воды далее присоединится богатый, хорошо известный психоаналитический материал.

Во-вторых, обретение огня – это святотатство, он добыт путем грабежа или воровства. Это свойство – непременный компонент всех легенд о добывании огня у самых разных и далеких друг от друга народов, а не только в греческой легенде о даровавшем огонь Прометее. А значит, именно здесь должно заключаться существенное содержание искаженного воспоминания человечества. Но по какой причине обретение огня оказалось неразрывно связано с представлением о преступлении? Кто при этом объявляется потерпевшим, а кто – обманщиком? У Гесиода легенда предлагает прямой ответ, излагая историю, непосредственно с огнем не связанную. В ней Прометей в ходе принесения жертвы обманывает Зевса. То есть обманутыми являются боги. Как известно, миф дозволяет богам удовлетворять все желания, от которых дитя человеческое вынуждено отказаться, как мы это знаем на примере инцеста. Выражаясь языком психоанализа, мы сказали бы так: деятельность влечений, да и само Оно – это бог, обманутый обещанием не гасить огонь, а пылкое желание человека сделать это превращается в легенде в привилегию богов. Но в легенде божество еще не располагает главными свойствами Сверх-Я, оно представляет всемогущий мир влечений.

Превращение во что-то противоположное основательнее всего представлено в третьей особенности легенды, в наказании дарителя огня. Прометея приковывают к скале, а коршун ежедневно кормится его печенью. В легендах других народов об огне птица также играет некоторую роль, она как-то должна быть связана с сутью дела, но поначалу я воздержусь от толкования. Зато мы чувствуем себя стоящими на твердой почве, когда речь заходит об объяснении того, почему для наказания была избрана печень. У древних людей она считалась резиденцией всех страстей и пылких желаний. А значит, кара вроде назначенной Прометею, была весьма подходящей для невольного преступника, совершившего святотатство под давлением дурного желания. Однако даритель огня оказался полной противоположностью: он отказался от того, к чему его влекло, и тем самым продемонстрировал, насколько благотворно, да и необходимо это для намерений культуры. Почему же к такому, вообще-то, благому для нее делу легенда относится как к преступлению, заслуживающему наказания? Тут она, если отбросить все искажения, позволяет увидеть, что предпосылкой обретения огня является отказ от влечения, то есть она тем самым прямо выражает неприязнь, которую, вероятно, питало к герою культуры переполненное влечениями человечество. И это вполне согласуется с нашими воззрениями и ожиданиями. Нам известно, что требование отказа от влечений и его осуществление вызывают враждебность и агрессивные желания, которые лишь на более поздней ступени психического развития преобразуются в чувство вины.

Непрозрачность легенды о Прометее, как и других мифов об огне, усиливается тем обстоятельством, что пламя казалось первобытному человеку чем-то, видимо, вроде аналога любовной страсти или, как сказали бы мы, символом либидо. Жар, исходящий от пламени, вызывает то же чувство, которое сопровождает состояние сексуального возбуждения, а языки пламени напоминают формой и движениями действующий фаллос. Не приходится сомневаться, что пламя в мифологическом смысле представляет собой фаллос, об этом, кроме всего прочего, свидетельствует легенда о происхождении римского царя Сервия Туллия. Когда мы и сами говорим об изнуряющем огне страсти или о языках пламени, сравнивая тем самым пламя с языком, то не слишком далеко отстоим от мышления наших первобытных предков. Более того, в нашем выводе об обретении огня содержалась еще одна предпосылка: для первобытного человека попытка потушить огонь собственной мочой была еще и доставляющим удовольствие соревнованием с другим фаллосом.

Видимо, путем такого символического уподобления в мифы проникли и другие, чисто фантастические элементы, которые переплелись в нем с историческими. Ведь едва ли удастся отделаться от идеи, что если печень является местом средоточия страстей, то на языке символики она означает то же, что и само пламя, а в таком случае ее ежедневное истощение и обновление – это точное описание любовных желаний, каждодневно удовлетворяемых и всякий день возникающих заново. При этом птице, питающейся печенью, придано значение пениса, оно обычно присуще ей, как позволяют судить легенды, сновидения, словесные ассоциации и скульптурные изображения древних. Следующий небольшой шажок приводит к птице Феникс, которая возрождается помолодевшей после каждой своей гибели в огне. Скорее – и прежде всего – эта птица подразумевает вновь возродившийся после своего расслабления фаллос, похожий на заходящее в виде вечерней зари и затем вновь восходящее солнце.

Правомерно задать вопрос: можно ли мифотворческую деятельность подозревать в искажающем изображении чего-то общеизвестного, если даже самые пристрастные психические процессы не используют иные мотивы, кроме простого удовольствия от изображения. По этому поводу никакого надежного ответа предложить, конечно же, не удастся, не затрагивая сути мифа. Однако в двух наших случаях нетрудно выделить одинаковое содержание, а тем самым и их определенную направленность. Они описывают восстановление либидозных желаний после угасания в результате удовлетворения, то есть их неучтожимость. А такое отличие вполне уместно в качестве утешения, если историческое ядро мифа составляет поражение мира влечений, то есть ставший необходимым отказ от влечений. Это является как бы второй частью вполне понятной реакции обиженного за свои влечения древнейшего человека. После наказания преступника возникает уверенность, что, по сути, он все же ничего не добился.

Превращение во что-то противоположное мы неожиданно встречаем в другом мифе, имеющем, пожалуй, очень мало общего с мифом об огне. Лернейская гидра с ее бесчисленными извивающимися змееподобными головами, среди которых одна бессмертная, представляет собой, судя по ее наименованию, водяного дракона. Герой Геракл сражается с ней, отрубает ей головы одну за другой, но затем они снова и снова отрастают. Он справляется с чудищем лишь после того, как прижигает огнем бессмертную голову. Водяной дракон, которого усмиряют пламенем, – такое никому не придет в голову. Затем имеет место, как в довольно многих сновидениях, переворачивание его явного содержания. В таком случае гидра – это огонь, извивающиеся змееподобные головы – языки пламени, и в качестве доказательства своей либидозной природы они демонстрируют, как и печень Прометея, способность заново отрастать, обновляться после попытки их уничтожения. Геракл тушит этот пожар… водой (бессмертная голова – это, видимо, фаллос, его уничтожение подразумевает кастрацию). Однако Геракл – еще и освободитель Прометея, убийца выклевывающей его печень птицы. Не стоит ли поискать более глубокую связь между двумя мифами? Ведь дело выглядит так, будто проступок одного героя исправляет другой. Подобно монгольскому правилу, Прометей запретил тушение огня. Геракл же снял этот запрет, в случае пожара угрожающий бедой. Думается, второй миф представляет собой реакцию более поздней культуры на обретение огня. Складывается впечатление, что в данном случае, исходя из мифа в целом, удается заметно глубже проникнуть в тайны мифа, но, увы, чувство уверенности сохраняется у нас недолго.

Что касается противоположности огня и воды, полностью пронизывающей все содержание этих мифов, то, кроме исторического и символически-фантастического, можно выделить еще и третий фактор – физиологический, описанный поэтом в двух строках:

Инструмент опорожненья

Служит и деторожденью.

(Г. Гейне)

У мужского члена две функции, совмещение которых вызывает негодование у некоторых людей. Он изливает мочу, и он же осуществляет половой акт, унимающий огонь генитального либидо. Ребенок еще верит, что обе функции можно объединить. По одной из его «теорий», дети появляются, если мужчина мочится в тело женщины. Взрослый же знает, что два этих вида деятельности несовместимы друг с другом – столь же несовместимы, как вода и пламень. Когда член приходит в состояние возбуждения, позволяющее сравнивать его с птицей, или когда он испытывает ощущения, напоминающие о жаре пламени, мочеиспускание становится невозможным. И наоборот, когда член служит освобождению тела от жидкости, все его связи с генитальной функцией, видимо, прекращаются. Антагонизм этих двух видов деятельности мог бы побудить нас заявить, что человек гасит свое пламя собственной жидкостью. И прачеловек, вынужденный постигать внешний мир с помощью собственных физических ощущений и состояний, не мог не заметить аналогии, которые демонстрировали ему действия пламени, не оставшиеся незамеченными и неиспользованными.

Предотвратима ли война?

Вена, сентябрь 1932 года

Дорогой господин Эйнштейн!

Узнав, что Вы намерены предложить мне обменяться мнениями по теме, привлекшей Ваше внимание и, как Вам представляется, интересующей и многих других людей, я с большой охотой согласился. Я ожидал, что Вы выберете проблему на границе познанного в настоящее время, к которой каждый из нас, будь то физик или психолог, может предложить свой специфический подход, так что, двигаясь к ее решению с различных сторон, мы встретились бы на одной территории. Затем Вы удивили меня постановкой вопроса – что можно сделать для защиты людей от губительной войны? Сначала, представив себе свою – чуть было не сказал «нашу» – некомпетентность, я испугался, поскольку такой подход показался мне практической задачей, достойной внимания государственных мужей. Но затем понял, что Вы задаете этот вопрос не как естествоиспытатель и физик, а как человеколюб, следующий инициативам Лиги Наций, подобно тому как полярный исследователь Фритьоф Нансен взялся помогать голодающим и лишившимся отечества жертвам мировой войны. Мне также подумалось, что от меня не требуют практических предложений, мне просто нужно сообщить, как проблема предотвращения войны решается с психологической точки зрения.

Но и об этом Вы в письме по большей части уже высказались, как бы похитили ветер из моих парусов, однако я охотно последую за Вами в кильватере и удовольствуюсь подтверждением всего, что Вы уже высказали, развивая это дальше согласно моим наилучшим знаниям или предположениям.

Вы начинаете с соотношения власти и права. Это, определенно, подходящая отправная точка для нашего исследования. Но не вправе ли я заменить слово «власть» (Macht) более острым, более грубым словом «насилие» (Gewalt)? Сегодня «право» и «насилие» являются для нас противоположными по смыслу словами. Можно без труда продемонстрировать, что одно развилось из другого, а если вернуться к самым древним истокам и посмотреть, как это происходило, то нам без особых усилий в голову придет решение проблемы. Однако извините меня, если в дальнейшем я стану высказывать вещи всем известные и общепризнанные, словно это что-то новое. Вынуждает меня к этому логика изложения.

Итак, в принципе конфликт человеческих интересов разрешается путем применения насилия. Так это происходит во всем царстве животных, из которого человека не следует исключать. Впрочем, у людей к этому еще добавляются конфликты мнений, простирающиеся до самых вершин абстракции и требующие, видимо, другой техники решения. Но это более поздние усложнения проблемы. Изначально в небольшой человеческой орде мощь мускулов решала, что кому принадлежит или чьей воле придется подчиняться. Вскоре силу мышц дополняет и заменяет применение орудий войны: побеждает тот, кто располагает лучшим вооружением или эффективнее его использует. С появлением огнестрельного оружия место грубой физической силы начинает все больше занимать духовное превосходство. Конечная цель борьбы остается той же самой: в результате понесенного ущерба или исчерпания сил одна из сторон оказывается вынужденной отказаться от своих требований или возражений. Надежнее всего это достигается тогда, когда сила противника сломлена напрочь, то есть он полностью разгромлен. У такого варианта два преимущества: в следующий раз противник не сможет снова проявить свою враждебность, а его участь отпугнет других последовать его примеру. Кроме того, убийство врага удовлетворит прирожденную склонность, речь о которой пойдет далее. Намерению убивать может противостоять то соображение, что если запуганному врагу сохранить жизнь, то его можно использовать для выполнения определенных видов работ. В таком случае насилие ограничивалось его порабощением вместо убиения. Это послужило началом щадящего отношения к врагу, однако с этих пор победитель вынужден был считаться с поджидающей его промахи мстительностью побежденного, так что тут он жертвовал частью собственной безопасности.

То есть первоначальное состояние – это господство более мощной силы, грубого или опирающегося на интеллект насилия. Нам известно, что это устроение жизни изменилось в ходе развития, проложившего дорогу от насилия к праву, но каков этот путь? Мне думается, он единственный. И проходил через ситуацию, когда превосходство в силе одного человека могло быть компенсировано объединением сил нескольких людей послабее. «L’union fait la force» [сила в единстве – фр.]. Насилие сокрушается единением. Сила этих объединившихся людей представляет в данном случае право в противоположность насилию одиночки. Мы видим, что право – это власть сообщества. Это все еще насилие, готовое использовать его против любого, кто ему противостоит, оно применяет те же средства, преследует те же самые цели. Фактическое же различие заключается только в том, что оно перестает быть насилием одиночки, а становится делом сообщества. Однако для совершения этого перехода к новому порядку необходимо соблюсти одно психологическое условие. Объединение некоторого количества людей должно быть устойчивым и долговременным. Если же оно устанавливается только для одоления одного превосходящего всех силой человека и после этого распадается, то тем самым ничего не будет достигнуто. Следующий, считающий себя самым сильным одиночка станет снова стремиться к тирании, и состязание в силе будет повторяться до бесконечности. Общество должно непрерывно сохранять и организовывать себя, создавать своды правил, предотвращающие опасные мятежи, учреждать органы, надзирающие за их соблюдением и заботящиеся об осуществлении законных актов насилия. Для учреждения такой общности интересов среди членов одной группы объединившихся людей формируются эмоциональные связи, чувство общности, на которых и держится ее подлинная сила.

Тем самым, как я думаю, уже намечено самое главное: насилие преодолевается путем передачи власти более крупному объединению людей, членов которого удерживает вместе чувство единения. Все остальное – развитие и подкрепление этого. Ситуация остается простой, пока общество состоит из небольшого числа равных по силе индивидов. Законы такого сообщества определяются тем, в какой мере индивиду придется отказаться от личной свободы, прибегая к насилию и не подрывая прочность коллективной жизни. Однако подобного рода состояние застоя мыслимо только в теории, в действительности же положение дел заметно осложняется тем, что с самого начала сообщество включает в себя несопоставимые по силе элементы, мужчин и женщин, родителей и детей, а вскоре, как результат войны или завоевания, победителей и побежденных, превратившихся в господ и рабов. Право в обществе становится выражением неравного соотношения сил внутри него, законы создаются правящими сословиями и в первую очередь ради них, слоям же подчиненным прав достается совсем немного. С тех пор в обществе существуют два источника волнений в связи с правами, они же являются и причинами его совершенствования. Во-первых, попытки отдельных лиц из класса господ встать над действующими в отношении всех ограничениями, то есть вернуться от господства права к господству насилия. Во-вторых, постоянное стремление подчиненных слоев добыть себе больше власти и увидеть признание подобных изменений в виде закона, а значит, в противоположность действующему неравноправию продвинуться к праву, равному для всех. Это последнее направление движения станет особенно важным, когда внутри социальной группы действительно произойдет сдвиг властных отношений, что может иметь место под влиянием весьма разнообразных исторических факторов. Право способно в таком случае приспособиться к новому соотношению сил или, что случается чаще, господствующий класс будет не готов принять эти изменения во внимание, что приведет к мятежу, гражданской войне, а значит, ко временной приостановке действия права и к новой апробации насилия, после их окончания утверждается новый правопорядок. Есть еще один источник изменения права, проявляющий себя исключительно мирным путем, а именно путем культурного преобразования членов сообщества, но это относится к ситуации, которой мы займемся чуть позже.

Итак, мы видим, что и внутри общества нельзя избежать насильственного разрешения конфликта интересов. Однако повседневные нужды и общие проблемы, возникающие на одной и той же почве, благоприятствуют быстрому окончанию подобной борьбы, а вероятность мирного решения в подобных условиях постоянно возрастает. Но даже беглый взгляд на историю человечества представляет ее нам как непрерывный ряд конфликтов между одним обществом и другим или несколькими другими, между их большими или малыми объединениями, городами, провинциями, племенами, народами, царствами, – которые почти всегда заканчивались пробой сил в виде войны. Подобные столкновения завершались либо разграблениями, либо полным закабалением, завоеванием той или иной страны. О завоевательных войнах нельзя судить одинаково. Некоторые, вроде войн монголов и турок, приносили только бедствия. Другие, напротив, приводили к преобразованию насилия в право с учреждением более широких объединений, внутри которых в таком случае исключалась возможность употребления насилия, а новый правопорядок смягчал конфликты. Так, например, завоевания римлян принесли средиземноморским странам драгоценный pax romana [римское право – лат.]. Тяга французских королей к величию создала мирно объединившуюся процветающую Францию. Как бы парадоксально это ни звучало, нужно все же согласиться, что война была бы не самым неподходящим средством для установления крайне желательного «вечного» мира, поскольку она в состоянии создать такие огромные объединения, внутри которых сильная центральная власть делает невозможными дальнейшие войны. Но тем не менее война не годна для этой цели, ведь результаты завоевания, как правило, недолговечны; заново созданное объединение снова распадается чаще всего из-за недостаточной сплоченности насильственно объединенных частей. Кроме того, доселе завоевания приводили к отдельным объединениям, даже если они были более крупного размера, конфликты между ними тем более требовали силового решения. Таким образом, результатом всех этих военных потуг оказалось только то, что человечество сменило бесчисленные и к тому же беспрерывные малые войны на редкие, но гораздо более опустошительные большие войны.

Обратившись к нашей современности, получим совершенно такой же результат, к которому Вы пришли более коротким путем. Надежное предотвращение войны возможно лишь тогда, когда люди объединятся для учреждения одного центрального правительства, которому будет передано право выносить приговор во всех случаях конфликтов интересов. В данном случае явно соединяются два требования – создается некая самая высшая инстанция, она наделяется необходимой для этого властью. Только одно без другого бесполезно. Лига Наций была задумана такой вот инстанцией, но другое условие не было соблюдено. У Лиги Наций нет собственной власти, она могла бы получить ее, если бы члены нового объединения – отдельные государства – уступили бы ее ей. В настоящий же момент у подобного акта слишком мало перспектив. В данном случае институт Лиги Наций оказался совершенно непонятным, если бы не было известно, что имела место попытка, на которую в истории человечества отваживались нечасто, – возможно даже, что в таких масштабах – никогда. Это учреждение являет собой попытку заработать авторитет, то есть требующее подчинения влияние, обычно основанное на обладании силой, с помощью апелляции к некоторым идеальным представлениям. Мы уже знаем, что сообщество сплачивают две вещи: давление насилия и эмоциональные связи его членов (с точки зрения техники, называемые идентификациями). В случае отсутствия одного фактора второй из возможных способов в состоянии сплотить общество. Подобные идеи, естественно, приобретают значение только тогда, когда они выражают важные сходства этих членов. В таком случае возникает вопрос, достаточно ли они сильны. История учит нас, что они действительно оказывают подобное воздействие. Например, идея панэллинизма, то есть сознание, что они, греки, чем-то лучше живущих вокруг варваров (это нашло весьма заметное выражение в амфиктиониях, в оракулах, в торжественных представлениях), были достаточно сильны, чтобы смягчить обычай ведения войны между греками. Однако, само собой разумеется, не были способны предотвращать военные столкновения между отдельными частями греческого народа, более того, им ни разу не удалось помешать какому-то городу или союзу городов объединиться с врагом, персами, во вред сопернику. Столь же слабо христианское чувство общности, бывшее все же достаточно мощным, не препятствовало в эпоху Возрождения малым и большим христианским государствам призывать султана на помощь в войнах друг с другом. Даже в наше время отсутствует идея, способная претендовать на обеспечивающий сплочение авторитет. Более того, слишком очевидно, что завладевшие сегодня народами национальные идеалы побуждают их к противоположным действиям. Есть люди, предсказывающие, что с войнами может покончить лишь всеобщее распространение большевистского способа мышления, но в любом случае и от достижения такой цели мы сегодня весьма далеки, да, вероятно, она вообще достигалась только после ужасных гражданских войн. То есть похоже, что попытки заменить реальную власть властью идей сегодня все еще обречены на провал. Ошибаются в расчетах, когда не учитывают, что сначала право было грубым насилием, да и сейчас оно не может без него обойтись.

Теперь я могу прокомментировать еще одно Ваше утверждение. Вы удивляетесь, что людей так легко воодушевить на поддержку войны, и допускаете, что в них действует нечто – влечение ненавидеть или уничтожать, навстречу же ему идут соответствующие подстрекательства. Опять-таки полностью с Вами соглашусь. Мы верим в существование подобного влечения и как раз в последние годы старались изучить его проявления.

Разрешите мне в связи с этим изложить фрагмент учения о влечениях, к которому мы пришли в психоанализе после многочисленных проверок и колебаний. Мы предполагаем, что у человека присутствуют влечения двух видов: либо такие, которые призваны людей сохранять и объединять, – мы называем их эротическими (вполне в духе понимания Эроса у Платона в «Пире») или сексуальными (при осознанном расширении общеупотребимого понятия «сексуальность»), и другие, направленные на разрушение и убийство, которые мы называем агрессивными или деструктивными. Как Вы понимаете, это, собственно говоря, лишь преображение широко распространенной противоположности Любви и Ненависти, которая как-то сопряжена с полярностью притяжения и отталкивания, играющей известную роль в Вашей области знаний. Теперь позвольте нам не слишком торопиться с введением таких оценок, как «добро» и «зло». Одно из упомянутых влечений так же необходимо, как и другое. На основе взаимо- и противодействия этой пары формируются все проявления жизни. В таком случае похоже, что вряд ли какое-то из влечений одного вида способно действовать изолированно, оно всегда связано (мы бы сказали сплавлено) с определенной частью другого влечения, которое либо меняет цель, либо при определенных обстоятельствах делает ее всего лишь достижимой. Так, например, влечение к самосохранению явно обладает эротической природой, но именно оно нуждается в дополнении агрессивностью при осуществлении своей цели. Точно так же направленное на объект влечение любить требует дополнения влечением владеть, если оно вообще должно обладать своим объектом. Именно трудность выделить два вида влечений в их внешних проявлениях очень долго препятствовала их познанию.

Если Вы последуете за мной чуть дальше, то узнаете, что в человеческих действиях можно выявить еще одно осложнение, но уже иного рода. Крайне редко действие является продуктом возбуждения единственного влечения, которое само по себе и для себя состоит из Эроса и деструкции. Чтобы действие стало возможным, требуется несколько одинаковым образом настроенных мотивов. Один из Ваших коллег уже знал это, имеется в виду проф. Г. К. Лихтенберг, преподававший в период нашей классики физику в Геттингене, однако вполне возможно, что психологом он был не менее значительным, чем физиком. Он изобрел розу мотивов, поскольку утверждал следующее: «Побудительные причины, исходя из которых люди что-то совершают, можно расположить как 32 ветра на компасе и формировать их названия сходным образом: хлеб – хлеб – слава или слава – слава – хлеб». То есть когда человека призывают на войну, то целый ряд мотивов у него могут откликнуться – одобрительно-благородные или вульгарные, те, о которых громко говорят, и те, о которых помалкивают. У нас нет никакого повода все их выявлять. Удовольствие от агрессии или деструкции, определенно, среди них. Бесчисленные зверства в истории и повседневной жизни подтверждают их существование и силу. Разумеется, слияние этих деструктивных стремлений с другими, эротическими или духовными, облегчает их удовлетворение. Порой, когда мы слышим о проявлении жестокости в истории, у нас складывается впечатление, что идеальные мотивы служат только отговорками для деструктивных влечений. Иной раз, например в случае жестокости святой инквизиции, мы полагаем, что идеальные мотивы прорвались в сознание первыми, а деструктивные оказывали им бессознательную поддержку. Возможны оба варианта.

Боюсь, что злоупотребил Вашим вниманием, ведь оно предназначено теме предотвращения войны, а не нашей теории. И все же хотел бы еще на момент задержаться на деструктивном влечении, чья популярность отнюдь не соответствует его важности. Применив изрядное количество умозрений, мы пришли к пониманию, что это влечение работает внутри каждого живого существа и стремится привести его к распаду, вернуть жизнь обратно в состояние неживой материи. Оно вполне серьезно заслуживает наименования «влечение к смерти», тогда как эротические влечения представляют собой стремление к жизни. Влечение к смерти становится деструктивным влечением, когда с помощью особых органов направляется вовне против объекта. Живое существо сохраняет, так сказать, свою собственную жизнь благодаря тому, что рушит чужую. Однако часть этого влечения продолжает действовать внутри живого существа, и мы старались вывести целый ряд нормальных и патологических явлений из этого интроецированного деструктивного влечения. Мы даже пришли к еретической мысли, что возникновение нашей совести следует объяснять с помощью подобного обращения агрессии вовнутрь. Вы замечаете, что совсем не так уж безопасно, если этот процесс заходит слишком далеко; это напрямую вредит здоровью. В то же время направление силы этого влечения к деструкции на внешний мир должно облегчить состояние живого существа, действует на него благотворно. Это служит биологическому оправданию всех несущих ненависть и опасность устремлений, с которыми мы боремся. Следует добавить, что они к природе ближе, чем наше противодействие им, которому мы также еще должны найти объяснение. Возможно, у Вас возникло впечатление, что наши теории – это что-то вроде разновидности мифологии – в этом случае не очень-то радующие. Но не сводится ли любая естественная наука к подобному виду мифологии? Разве сегодня у Вас в физике дело обстоит иначе?

Что касается наших ближайших целей, то на основании сказанного ранее мы сделали довольно обоснованный вывод, что у намерения ликвидировать агрессивную склонность человека нет никаких шансов. Должно быть, только в счастливых областях земли, где природа щедро предоставила в распоряжение человека все необходимое, существовали племена, жизнь которых протекала мирно и которым были незнакомы насилие и агрессия. Я лишь с превеликим трудом могу в это поверить и, разумеется, хотел бы побольше узнать об этих счастливцах. Большевики тоже надеются, что сумеют ликвидировать человеческую агрессивность благодаря тому, что им удастся гарантировать удовлетворение материальных нужд, а кроме того, установить равенство членов общества. Я считаю это иллюзией. Пока же они сами старательно вооружаются и, что не менее важно, сплачивают своих приверженцев с помощью ненависти ко всему внешнему миру. Впрочем, речь и не идет, как Вы сами заметили, о полном искоренении человеческой агрессии, можно попытаться настолько переключить ее на другие цели, что ей не пришлось бы проявлять себя с помощью войны. Исходя из нашего мифологического по форме учения о влечениях, мы легко находили формулу обходного пути к преодолению войны. Если нацеленность на войну является следствием деструктивного влечения, то напрашивается мысль призвать к борьбе с ней противника этого влечения – Эроса. Все, что формирует между людьми чувство привязанности, призвано противодействовать войне. Эти привязанности могут быть двоякими. Во-первых, отношениями, подобными связи с объектом любви, правда без сексуальной цели. Психоанализу не стоит стыдиться, что в данном случае он обращается к любви, ведь религия говорит то же самое: «Возлюби ближнего своего, как самого себя». Это, впрочем, легко требовать, но трудно соблюдать. Другой вид эмоциональной привязанности – результат идентификации. Все, что создает между людьми значительное сходство, приводит к возникновению такого чувства общности и идентификации. В значительной степени на них покоится изрядная часть здания человеческого общества.

Ваши сетования по поводу злоупотребления властью я принимаю за второй ориентир в деле опосредованного преодоления склонности воевать. Последняя является частью врожденного и не требующего устранения неравенства людей, она разделяет их на вождей и подвластных им членов общества. Вторых подавляющее большинство, они нуждаются в авторитете, который принимал бы за них решения и которому они чаще всего безоговорочно подчиняются. К этому следовало бы присовокупить, что необходимо больше, чем до сих пор, проявлять заботу о воспитании высшего слоя самостоятельно мыслящих, не поддающихся запугиванию, борющихся за истину людей, задающих направление развития несамостоятельным массам. Злоупотребления властью со стороны государства и запрет на мышление, устанавливаемый религией, не благоприятствуют взращиванию подобного сорта людей – это не требует доказательства. Естественно, идеальным было бы сообщество людей, подчинивших деятельность своих влечений диктату разума. Ничто другое не может породить относительно совершенное и устойчивое единение людей даже при отсутствии эмоциональных связей между ними. Но это – в высшей степени утопическая надежда. Другие пути опосредованного уменьшения риска войны, конечно, тоже пригодны, но они не сулят быстрого успеха. Не хочется вспоминать мельницу, которая так медленно мелет, что можно умереть от голода, не дождавшись муки.

Как Вы видите, не слишком много проку от привлечения для консультации по решению насущных практических проблем далекого от реальности теоретика. Лучше было бы стремиться к тому, чтобы в каждом конкретном случае опасность встречали подручными средствами. Однако я хотел бы обсудить еще один вопрос, который не затрагивался в Вашем послании и который для меня особенно интересен. Почему мы чувствуем себя очень решительными противниками войны? Почему Вы, я и многие другие люди не смирились с нею как с одним из многих мучительных осложнений жизни. Ведь она кажется соответствующей нашей природе, биологически хорошо оправданной и вряд ли устранимой на практике. Не приходите в ужас от моей постановки вопроса. Ради исследовательских целей правомерно, видимо, надеть маску всесилия, даже если на самом деле им не располагаешь. Ответ будет гласить: потому что война уничтожает полную надежд человеческую жизнь, ставит отдельного человека в унижающее его положение, принуждает его убивать других, чего он вовсе не желает, уничтожать дорогие материальные ценности, результаты человеческого труда и многое другое. В своем нынешнем виде война более не предоставляет случая осуществить былые идеалы героизма. А в результате усовершенствования средств уничтожения будущая война означала бы истребление одного, а вполне возможно, и двух противников. Все это правда и при этом, похоже, настолько бесспорная, что приходится лишь удивляться, как ведение войны еще не было запрещено общечеловеческими договорами, хотя можно спорить по отдельным пунктам их содержания. Проблематично, конечно, должно ли и общество иметь право распоряжаться жизнью отдельного человека, допустимо ли неодинаково осуждать разные виды войн, ведь пока существуют государства и нации, готовые беспощадно уничтожать другие, те обязаны готовиться к войне. Однако все эти вопросы мы намерены быстро отставить в сторону, они не являются предметом обсуждения, к которому Вы меня пригласили. Моя цель несколько иная: я уверен, что главной причиной нашего чувства неприятия войны является то, что мы не можем чувствовать иначе. Мы – пацифисты, потому что должны быть таковыми по организмическим причинам. Поэтому нам легко подтвердить нашу позицию аргументами.

Без пояснений это, пожалуй, понять не удастся. Я имею в виду вот что: с незапамятных времен через человечество проходит процесс развития культуры (знаю, что другие люди охотнее называют это развитием цивилизации). Ему мы обязаны всем лучшим, сформировавшимся в нас, и доброй частью того, от чего мы страдаем. Его причины и начала весьма смутны, его исход неизвестен, легко уяснить себе только некоторые его свойства. Возможно, он ведет к вымиранию рода человеческого, ибо причиняет вред сексуальной функции и далеко не одним способом, и уже сегодня неокультуренные расы и отсталые слои населения размножаются быстрее, нежели высококультурные. Возможно, этот процесс сопоставим с одомашниванием некоторых видов животных. Несомненно, он несет с собой физические изменения. Люди еще не свыклись с представлением, что развитие культуры представляет собой сходный организмический процесс. Однако сопровождающие культурный процесс психические изменения бросаются в глаза и не вызывают сомнений. Они заключаются в смещении целей влечений и в ограничении побуждений. Ощущения, доставлявшие удовольствие нашим далеким предкам, стали для нас безразличными или даже непереносимыми. Существуют организмические основания для изменения наших требований к эстетическим и этическим идеалам. Из психологических свойств культуры наиболее важными представляются два: усиление интеллекта, начинающего господствовать в жизнедеятельности влечений, и интериоризация агрессивной склонности со всеми ее полезными и опасными свойствами. В таком случае психические установки, к которым нас понуждает культурный процесс, противоречат войне самым разительным образом, поэтому мы обязаны возмущаться ею, мы ее теперь просто не выносим. И это не чисто интеллектуальное или эмоциональное отвержение, у нас, пацифистов, это конституционное неприятие, своего рода идиосинкразия наивысшей степени. И правда, похоже, что эстетическое осуждение войны занимает не меньшую часть ее отвержения, чем ее жестокость.

Как долго нам придется ожидать, чтобы и другие люди стали пацифистами? На это нельзя дать ответ, но, возможно, не является утопическим вариант, при котором влияние двух этих факторов, культурной установки и оправданного страха перед последствиями будущей войны, положит ей конец в обозримом времени. Мы можем только гадать, какими путями или объездными дорогами это осуществится, и сказать лишь одно: все, что способствует развитию культуры, работает еще и против войны.

Ваш

Зигмунд Фрейд

Примечания

Будущее одной иллюзии

Die Zukunft einer Illusion, 1927

Хотя отец Фрейда был человеком верующим, он не видел необходимости прививать сыну религиозные убеждения. А поскольку мировоззрение юного Зигмунда формировалось в последней трети XIX века, когда в образованной части общества быстро и почти безоговорочно утверждалось естественно-научное мышление с преобладанием материалистических и атеистических ценностей, неудивительно, что уже в старших классах гимназии юноша стал принципиальным атеистом, отвергающим не только религию родителей, но и любую ее форму вообще. Когда же в ходе создания психоанализа он обнаружил, как ему представлялось, сходство религиозных обрядов с навязчивыми действиями невротиков из числа своих пациентов, то задумался, видимо, о возможности освободить человечество от религиозных иллюзий, а саму религию, сдерживающую развитие критического мышления, заменить сугубо научным мировоззрением.

На склоне жизни, в 1927 г., он пишет «Будущее одной иллюзии» – книгу, вышедшую как бы из-под пера воинствующего атеиста, но весьма умозрительную и спорную. Фрейд и сам не раз отзывался о ней довольно критически.

Она состоит из трех частей. В первой (гл. I–II) автор коротко излагает свои взгляды на культуру в целом. Во второй (гл. III–IV) – рассматривает религию вообще и ее функции в культуре. В наиболее пространной третьей части (гл. V–VIII) он рассуждает о будущем религии и выносит ей приговор: религия есть невроз человечества и раньше или позже она будет изжита как косное и архаичное воззрение на мир.

Перевод выполнен по изданию: Freud S. Die Zukunft einer Illusion. Leipzig-Wien, Internat. Psychoanal. Verlag, 1927.

С. 44. …постепенно внешнее принуждение интроецируется… – Интроекция (Introjektion) – буквально «овнутрение», иначе говоря, включение индивидом в свой внутренний мир образов, воззрений, установок и т. п. Термин введен в оборот в качестве антипода «проекции». В психоанализе обозначает бессознательный механизм, являющийся важной частью идентификации – отождествления себя с другим человеком, историческим или художественным персонажем.

С. 45. Упрочение этого Сверх-Я… – Сверх-Я (нем. Über-Ich, англ. Super-Ego) – одна из трех инстанций внутреннего мира личности, интроецировавшая запреты и рекомендации родителей, а также других авторитетных лиц. Две другие – Я (регулятор осознанных действий человека) и Оно (энергетическая движущая сила первых двух). По отношению к Я Сверх-Я выполняет роль судьи или цензора и обеспечивает соблюдение человеком моральных норм и требований культуры. Одна его часть – совесть — определяет, чего ему делать нельзя (при нарушении запретов возникает чувство вины), вторая – идеалы Я — задает направление саморазвитию личности.

Мера же интериоризации отдельных запретов влечений… – Интериоризация (Interiorisation) – процесс формирования внутрипсихических структур путем усвоения форм социальной деятельности, бытующих представлений и идей. Например, превращение умения считать на пальцах или палочках в счет в уме. Важна роль этого процесса при формировании компонентов Я и Сверх-Я.

С. 47. Удовлетворение… обладает, таким образом, нарциссической природой… – Термин нарциссизм (Narzissmus) произведен от имени героя греческой легенды Нарцисса, увидевшего в воде свое отражение и влюбившегося в него. В самом простом и широко известном смысле обозначает любую форму самовлюбленности, на языке же психоанализа это «сосредоточение либидо на собственном Я».

С. 52. …двум своим родителям, которых они – и не без оснований – побаивались, особенно отца… – Фрейд имеет в виду выдвинутое им в работах 1910–1914 гг. представление о комплексе Эдипа (греческого легендарного царя, убившего, не подозревая этого, своего отца и прижившего с матерью нескольких детей) – сложном комплексе детских чувств любви и враждебности к своим родителям, существующим у детей 3–5 лет. Этот комплекс признается в психоанализе важным фактором развития индивида. В отношении девочек некоторые психоаналитики применяют термин «комплекс Электры». Электра – дочь Агамемнона, царя, возглавлявшего греков в войне с Троей, и его жены Клитемнестры, убившей своего царственного супруга после его возвращения из похода. Позднее Электра побудила своего брата Ореста отомстить, убив мать. В книге «Тотем и табу» Фрейд заметно расширяет смысл Эдипова комплекса: он связывает его с предполагаемым им событием древнейший истории, когда объединившиеся братья убили и съели своего жестокого и деспотичного отца – вожака первобытной орды. По гипотезе психоаналитика, это отцеубийство, память о котором передавалась из поколения в поколение, положило начало первым культурным запретам и появлению древнейшей формы религии – тотемизма.

С. 53. …догадка, что мойры управляют и богами… – Мойры – в греческой мифологии богини судьбы, определяющие судьбу и продолжительность жизни каждого человека.

С. 60. …о выборе объекта любви по образцу, о котором говорит психоанализ? – Выбор объекта (Objektwahl) – в виду имеется объект любви/привязанности. Таким объектом может быть либо конкретный человек, либо некий тип людей. Фрейд определяет два вида выбора – инфантильный и пубертатный. По мере развития психоанализа он сближает их по содержанию и даже доходит до утверждения, что принципиальный выбор человек совершает уже в детстве. Сам выбор определяется двумя критериями: выбор по образцу или сходству с кем-то из родителей и выбор по подобию самому себе (чаще всего в этом случае выбирается гомосексуальный объект).

Либидо движется по путям, определяемым нарциссической потребностью… – Либидо (Libido – похоть, желание, стремление – лат.) – одно из основных понятий психоанализа с весьма неопределенным содержанием. В принципе, Фрейд обозначает им энергию сексуального влечения, поступающую из различных частей организма (эрогенных зон), способную менять свои объекты (начиная с автоэротизма и кончая выбором объекта любви) и цели (кроме стремления к прямому половому наслаждению, может благодаря сублимации тратиться на несексуальные виды деятельности). Уровень либидо у разных людей может сильно различаться. Либидо связано с любовью и созиданием, но существует и противоположная, направленная на агрессию и разрушение энергия деструктивного влечения.

С. 66. Вторая попытка – философия «Als ob». – В «Критике способности суждения» Кант заявляет, что человек должен осмысливать природу так, как если бы (als ob) в ней реализовывались некие цели. Этой идее неокантианец Ганс Файхингер (1852–1938) придал более широкий смысл: все ценности и идеалы культуры он стал рассматривать как фикции или допущения, введенные нами для достижения задуманных целей. Они могут не соответствовать реальности и быть внутренне противоречивыми, однако при всем том они настолько важны для жизни и мышления людей, что от них не следует отказываться.

С. 72. …ряд направлений исследования… для выработки «мировосприятия». – Фрейд употребляет термин «Weltschauung», обычно переводимый как «мировоззрение». В данном тексте при переводе учитывалось, что он не раз подчеркивает наглядность этого духовного явления.

С. 78. Одни только американцы, проведшие в Дейтоне «обезьяний процесс»… – «Обезьяний процесс» – название процесса в США в 1925 г. над учителем биологии Джоном Т. Скоупсом, которого намеревались привлечь к ответственности за преподавание дарвиновской теории происхождения человека в старших классах государственной школы. В процессе участвовали видные юристы того периода, в том числе Кларенс Дэрроу; процесс призван был привлечь внимание к Дейтону, с одной стороны, но также и к проблеме преподавания теории эволюции как теологическому вопросу.

С. 79. Когда святой Бонифаций срубил почитаемое саксами священное дерево… – Святой Бонифаций из Кредитона (680–765) – проповедник христианства в германских племенах, известный, в частности, тем, что срубил священный для язычников дуб Водана.

С. 82. …в тотемизме ограниченный эрзац-отцами… – Эрзац-отец – в данном случае Фрейд имеет в виду тотемное животное.

С. 84. …порожденные желаниями иллюзии вместе с отрицанием реальности… только при аменции… – Аменция (от лат. amentia – безумие) – состояние неясности, спутанности, бессвязности сознания с нарушением способности ориентироваться, возбуждением моторики и галлюцинациями.

С. 89. …прекрасно иллюстрируют события в Америке. – Подразумеваются последствия принятого в США (1919 г.) закона, запретившего производство алкогольных напитков, включая пиво (Восемнадцатая поправка к Конституции США и закон Волстеда); действовал в 1920–1933 гг. и был отменен Двадцать первой поправкой к Конституции.

С. 91. А неба нам не нужно – / Пусть ангелы да воробьи / Владеют небом дружно. – Цитируется поэма Генриха Гейне (1797–1856) «Германия. Зимняя сказка» (Deutschland. Ein Wintermährchen, 1843–1844), гл. I.

С. 93. Она делает возможным очищение мыслей и сублимацию… – Сублимация (От лат. Sublimus – возвышать, поднимать вверх) – процесс, с помощью которого Фрейд объясняет появление новых видов человеческой деятельности, прежде всего художественной и научной, не связанной с сексуальностью, но, как он считает, использующей энергию сексуальных влечений, способных менять свои цели с биологических на культурные.

С. 95. …в пределах, допускаемых внешней реальностью, Ананке… – Ананке (необходимость, судьба – греч.) – в греческой мифологии богиня судьбы, мать сестер Мойр.

…позаимствована у Мультатули. – Мультатули (от лат. multа tuli – я много перенес) – псевдоним нидерландского писателя Эдуарда Доувеса Деккера (1820–1887).

Неприятие культуры

Das Unbehagen in der Kultur, 1930

После Первой мировой войны центр интересов Фрейда все больше смещается в область антропологии и культурологии: в 1922 г. он публикует книгу «Я и Оно» (о сути человеческой психики и ее строении), в 1927 г. – «Будущее одной иллюзии» (о функциях и судьбах религии). Летом 1929 г. создатель психоанализа приступает к работе над сочинением с первоначальным названием «Несчастье в культуре» («Das Unglück in der Kultur»), работает быстро и уже в конце года выпускает книгу, вызвавшую широкий общественный интерес. Ее главная проблема такова: почему культура, созданная людьми ради собственного блага, вызывает у них удивительную враждебность? Фрейд отвечает на этот вопрос так: причина этого конфликта в том, что культура требует от людей подавления или серьезного ограничения их собственных влечений, и его ответ вызвал в середине ХХ века оживленную дискуссию о возможности культуры без подавления, в которой приняли участие такие психологи и мыслители, как Н. Браун, Г. Маркузе, Э. Фромм и др.

Перевод выполнен по изданию: Freud S. Gesammelte Werke, Bd. XIV. London, 1940–1952.

С. 103. …ощущение себя самого, своего собственного Я… – Фрейд представляет психику человека как систему (аппарат) трех взаимодействующих инстанций или ступеней – Я (нем. Ich, лат. ego), Оно и Сверх-Я. Человек появляется на свет с Оно – собранием разного рода нужд, влечений и побуждений, требующих удовлетворения. Вскоре обнаруживается, что этому могут препятствовать различные реальные обстоятельства. Для установления связи с ними часть Оно преобразуется в Я, которое получает доступ к органам чувств и к моторике, что позволяет реалистичнее удовлетворять потребности организма. С расширением жизненного пространства ребенка (прежде всего социального) возникает необходимость учитывать требования культурного сообщества, которое через посредство родителей и других воспитателей интроецируется, образуя Сверх-Я, выполняющее по отношению к Я и Оно роль судьи и надзирателя. Перед Я встает новая задача – учитывать требования и этой внутренней инстанции, что оно и делает в том числе с помощью механизма защиты (проекция, рационализация, вытеснение и т. д.), большей частью бессознательно. Таким образом, Я представляет собой центр своего рода треугольника, призванного регулировать отношения с вершинами (Оно, Сверх-Я, реальность) и между ними для сохранения цельности и относительной устойчивости своих свойств. Вместе с тем Фрейд не отказывается представлять Я как центр личности, обеспечивающий ее самосознание, самооценку и саморазвитие, как конденсат представлений о себе как относительно целостной, самостоятельной и совершенствующейся сущности. Проще говоря, Я – это царство разума, а Оно – империя страстей.

…бессознательную психическую субстанцию, называемую нами «Оно»… – Оно (нем. Es, лат. id) – по мнению Фрейда, самая архаичная часть психики, изначально состоящая из полученных при рождении влечений, к которым со временем присоединяются вытесненные представления, впечатления и мысли. Оно лишено контактов с реальностью и требует от Я безотлагательного удовлетворения своих запросов (принцип удовольствия). Вместе с тем Оно – это хранилище психической энергии, собрание неизвестных нам динамических компонентов (побуждений, чувств, страстей и т. п.).

С. 105. …безоговорочно доминирующий принцип удовольствия призывает устранять или избегать. – Принцип удовольствия (Lustprinzip) – так Фрейд называет тенденцию психики добиваться удовольствия/удовлетворения (в немецком языке для их обозначения используется одно слово – Befriedigung). Наиболее явно проявляет себя в деятельности бессознательного (в работе сновидений, фантазии, а значит, и в художественной деятельности и т. п.) и в поведении маленьких избалованных детей, требующих безоговорочного и безотлагательного удовлетворения своих желаний. Обычно же действует в тесной связи с принципом реальности, отчасти сдерживающим его, но в конечном счете стремящимся способствовать его реализации, однако с учетом возможностей и требований природного и социального окружения.

С. 108. …императорские дворцы и Септизоний Семтимия Севера… – Септизоний (203 г. н. э.) – общественное здание, воздвигнутое в честь побед императора Севера над парфянами.

С. 109. Domus aurea des Nero – «Золотой дом Нерона» (лат.), императорский дворец.

С. 113. «Без вспомогательных конструкций дело не пойдет», – говорил Теодор Фонтане. – Цитируется роман немецкого писателя-реалиста и поэта Теодора Фонтане «Эффи Брист» (Effi Briest, 1895), гл. 35.

С. 116. …принцип удовольствия преобразуется… в более скромный принцип реальности. – Принцип реальности (Realitatsprinzip) – согласно Фрейду, один из двух управляющих человеческой психикой механизмов. После короткого доминирования принципа удовольствия в формирующейся психике начинает главенствовать принцип реальности, и тогда человек практически отказывается от прямого и немедленного удовлетворения своих нужд и побуждений, а удовлетворяет их, как правило, находя подходящие для этого условия среды, и, кроме того, вытесняет в бессознание неприемлемые для социального окружения влечения.

С. 133. …в качестве беспомощного младенца – oh inch of nature!.. – «О частица природы!» (англ.), слегка переиначенная цитата из драмы Уильяма Шекспира и, возможно, Джорджа Уилкинса «Перикл, принц Тира», акт III, сцена 1; в оригинале – «poor inch of nature» (несчастная частица природы).

С. 135. …на Изола-Белла нам показывают… – Isola bella – один из Борромейских островов на озере Лаго-Маджоре на севере Италии, почти целиком занятый дворцом и парковым комплексом; Наполеон там гостил.

С. 136. …религиозные системы, на сложное строение которых я уже пытался пролить свет в другом месте… – Подразумевается вышедшая несколько ранее и включенная в настоящий сборник книга Фрейда «Будущее одной иллюзии».

С. 143. Так прародителями человеческой культуры стали Эрос… – Эрос, или Эрот (любовь – греч.), – у древних греков изначально олицетворение космической силы, способствовавшей преобразованию хаоса в упорядоченный мир. Считался сыном Ареса, бога войны, и Афродиты, богини красоты и любви, и символизировал половую любовь. Он был постоянным спутником своей матери, изображался чаще всего в виде мальчика с луком, стрелы которого вызывали у людей чувство любви. У Платона Эрос означал созидательное начало. Часто рассматривается в паре с Танатосом, богом смерти в греческой мифологии. В последнем варианте теории влечений Фрейда «Эрос» означает совокупность влечений к жизни, противоположных влечению к смерти. В его состав входит комплекс сексуальных влечений (как известно, Фрейд понимал сексуальность иначе, нежели было общепринято, и считал, что по мере ее развития к некоторым функциям гениталий присоединяется ряд других частных устремлений (разглядывать сексуальный объект, демонстрировать ему себя, овладевать им, в том числе и применяя насилие, и т. п.), влечение к самосохранению и все влечения, способствующие укреплению и расширению связей между людьми. Несколько упрощая, можно сказать, что для Фрейда Эрос – это любовь в самом широком смысле слова, что близко к платоновскому его пониманию.

С. 154. Credo quia absurdum – «Верю, потому что абсурдно» (лат.), фраза, приписываемая отцу церкви Тертулиану (155/160 – после 200).

С. 164. …невзирая на заверения Christian Science… – Christian science – Христианская наука (англ.), религиозная община христиан, основанная в 1879 г. американкой Мэри Б. Эдди; доктрина основывается на либеральном изводе протестантизма. С популярным изложением ее учения можно ознакомиться в книге С. Цвейга «Врачевание и психика. Мессмер, Бэкер-Эдди, Фрейд».

С. 170. Вспомним об известном мандарине Руссо. – Фрейд ссылается на роман О. Бальзака «Отец Горио», где Растиньяк спрашивает Бьяншона: «Помнишь то место, где <Руссо> спрашивает, как бы его читатель поступил, если бы мог, не выезжая из Парижа, одним усилием воли убить в Китае какого-нибудь старого мандарина и благодаря этому сделаться богатым?» (перев. Е. Корша) В действительности парадокс впервые сформулировал только Шатобриан в своем философском трактате «Гений христианства» (1802), однако ошибка Растиньяка (или Бальзака) после выхода «Отца Горио» была широко растиражирована. Фрейд вновь отсылает к этой сцене далее, в эссе «На злобу дня: о войне и смерти».

С. 191. …так называемая естественная этика… – Естественная, или натуралистическая, этика – представление об этике как об эмпирической науке, выводящей законы морали из наблюдения за повседневным поведением людей и считающей, что ее понятия могут быть сведены к понятиям естественных наук, на базе которых и разрешимы нравственные проблемы.

Человек по имени Моисей и монотеизм

Der Mann Moses und die monotheistische Religion, 1939

Это последняя крупная работа Фрейда, над которой он работал необычно долго – около пяти лет, тогда как на заметно больший по объему труд «Толкование сновидений» затратил почти вдвое меньше времени. И это связано не только с возрастом (психолог начинает эту работу, когда ему уже под восемьдесят) или состоянием здоровья (позади полтора десятка операций по поводу рака в полости рта), а в важности рассматриваемых в ней проблем и внешних обстоятельств, оказавшихся судьбоносными, как выяснилось вскоре, для всего еврейского народа, для самого Фрейда и его семьи (в концлагере погибли четыре его сестры) и для его научного детища – психоаналитической теории и практики.

Пожалуй, непосредственным толчком для написания книги о Моисее стала публикация Т. Манном в 1933–1934 гг. первых двух частей тетралогии «Иосиф и его братья». В ней рассматривались описанные в библейской книге Бытия события в жизни древних евреев и египтян, за которыми последовал Исход евреев из Египта под водительством вождя, законодателя и вероучителя Моисея. Последнего венский психолог с детства почитал как героя, серьезно интересовался его личностью и даже идентифицировал себя с ним.

Второй импульс был связан с тем, что после создания основ своей психотерапии Фрейд все больше внимания уделяет проблемам зарождения культуры, выполняемым ею психологическим функциям и таким ее областям, как религия и искусство. Поскольку основой мировых монотеистических религий является Пятикнижие Моисея, или Тора, вопрос о реальном содержании Моисеевых религиозных воззрений и их месте в истории древнееврейской религии представлял для Фрейда немалый интерес.

Был и еще один мотив (я бы сказал, «практически-политического свойства»). Как и большинство крупных ученых, Фрейд не очень-то интересовался политикой, хотя и занимал вполне определенные либерально-демократические с привкусом социализма позиции. Так что он не мог остаться равнодушным к приходу в 1933 г. к власти в Германии нацистов – партии явно тоталитаристского толка, откровенно антисемитской. Фрейд никогда не чурался своего еврейского происхождения, но и не был склонен испытывать национальную гордость – он просто чувствовал себя евреем (особенно при подъеме антисемитизма) и связывал с этим некоторые особенности своего мышления и жизненной позиции. Так что среди многочисленных угроз, принесенных миру немецким фашизмом, заметны были опасности (вскоре осуществившиеся) для еврейского народа в целом и самого Фрейда и его семьи в частности.

Эта ситуация побудила Фрейда серьезно и по возможности объективно исследовать особенности еврейского национального характера, сформированного, по его мнению, во многом под влиянием Моисея, и истоки непреходящего антисемитизма. В апреле 1936 г. в письме к одному из своих ближайших сподвижников он сообщает, что в книге собирается опровергнуть еврейскую национальную мифологию и ожидает «встретить оппозицию со стороны еврейских кругов». В этом опасении был свой резон, ведь он объявляет величайшего сына еврейского народа египтянином по происхождению.

Три главных мотива, подвигнувших Фрейда на написание книги и определивших три ее главные проблемы, таковы: 1) Моисей как историческая личность; 2) его роль в возникновении иудейского монотеизма; 3) его вклад в формирование евреев как нации и причины антисемитизма.

Перевод выполнен по изданию: Freud S. Der Mann Moses und die monotheistische Religion. Drej Abhandlungen. Amsterdam, Verlag Allert De Lange, 1939.

С. 198. …Амон-мозе, то есть сын «Амона», или Птах-мозе – «сын Птаха». – Амон – в египетской мифологии бог Солнца Ра (Амон-Ра); его почитали в качестве царя богов, создавшего все сущее. Птах – один из древнейших богов египетской мифологии, бог города Мемфиса.

С. 199. …писатель Шамиссо – француз по происхождению… – Имеется в виду Адельберт фон Шамиссо (1781–1838) – немецкий писатель и поэт, ботаник и зоолог, происходивший из лотарингской дворянской семьи, которая эмигрировала в Германию во время Французской революции.

С. 200. Его претензия на публикацию в журнале «Imago»… – «Imago» – психоаналитический журнал, основанный сподвижниками Фрейда Гансом Саксом и Отто Ранком в 1912 г. Он был предназначен для публикации результатов применения психоанализа в гуманитарных науках.

В 1909 г. О. Ранк, тогда еще находившийся под моим влиянием… – Отто Ранк (1884–1939) – австрийский психолог, на первом этапе психоаналитического движения один из ближайших соратников Фрейда, порвавший с ним в 1925 г.

С. 201. …согласно, скажем, методике Гальтона… – Фрэнсис Гальтон (1822–1911) – английский психолог и антрополог, внесший серьезный вклад в технику экспериментальной психологии.

С. 202. …Иштар возлюбила меня… – Иштар – в аккадской мифологии богиня плодородия и любви, войны и раздора, «царица царей».

…Карна… Телеф… – Карна – герой древнеиндийского эпоса «Махабхарата». Телеф – сын Геракла и Авги в древнегреческой мифологии.

С. 204. …потомком и наследником царского рода Альба Лонга. – Альба Лонго – город в древней Италии, считавшийся предшественником Рима.

С. 210. …абстракции, подобные Маат… уроды, как карлик Бэс. – Маат – в египетской мифологии богиня истины и порядка; Бэс – египетское божество, охраняющее людей; выглядит как хромоногий карлик с безобразным лицом.

С. 220. …супруга Моисея, мадианитянка… – Мадианитяне – кочевые племена, населявшие Синайский полуостров.

…происшествия дочери Иакова с принцем Сихемом. – Дочь Иакова Дина была изнасилована влюбившимся в нее Сихемом. В качестве условия их брака ее братья потребовали, чтобы принц и весь народ Ханаана сделали обрезание (Бытие, 34).

С. 222. …той приграничной провинции… где (видимо, еще во времена гиксосов)… – Гиксосы – кочевые азиатские племена, захватившие в XVII в. до н. э. Египет и поселившиеся в долине Нила.

С. 223. Там их называли хабиры… – Хабиры – кочевые племена (2-е тыс. до н. э.), перемещавшиеся по территории Ханаана и Египта.

С. 226. Такая же история с небольшими изменениями сообщается и об Иосифе. – Иосиф – сын Иакова от любимой жены Рахили. Два его сна предвещали, что старшие братья будут поклоняться ему (Бытие, 30).

С. 227. Моисей, похоже, «тяжело говорил»… – «Я тяжело говорю и косноязычен» (Исход, 4: 10).

…помощь Аарона, который именуется его братом. – Аарон – в Ветхом Завете старший брат Моисея и его сподвижник во время странствия евреев из Египта в землю Ханаанскую.

С. 229. …Моисей. Он – зять мадианитянского жреца Иофара… – Иофар – тесть Моисея (Исход, 2: 3).

…на обрезание подвиг Иисус Навин, чтобы «снять с него посрамление египетское». – Книга Иисуса Навина, 5: 9.

С. 230. Масса и Мариба – Искушение и Укор, оазис в Синайской пустыне, где Моисей сотворил чудо (жезлом вскрыл источник в скале) перед усомнившимися в Боге евреями.

С. 233. …государство Израиль и на государство Иудея. – Израиль и Иудея – после разделения в 925 г. до н. э. единого древнееврейского царства первая его часть располагалась в Северной Палестине, вторая – в Южной.

К величайшим загадкам… относится происхождение левитов. – Левиты – служители религиозного культа у древних евреев.

С. 238. …критическое исследование Библии относительно истории возникновения Шестикнижия. – Шестикнижие — первые пять книг Библии (Тора) и Книга Иисуса Навина, считавшегося помощником и преемником Моисея. Иисус Навин руководил евреями при завоевании Ханаана.

В седьмом столетии к ней присоединяется Дейтерономий… <…>…была произведена ее переработка, названная «Жреческим кодексом». – Дейтерономий (Второзаконие) – некоторые библеисты отождествляют эту книгу с текстом, якобы найденным во время ремонта Иерусалимского храма в 621 г. до н. э. «Жреческий кодекс» – один из самых поздних первоисточников Ветхого Завета, некоторыми исследователями датируется V в. до н. э.

…закрепление типа еврейского характера произошло в результате реформы Ездры и Неемии… – Ездра и Неемия – авторы книг Ветхого Завета, реформировавшие древнееврейское законодательство и религию.

С. 261. …существование богов Ханаана, Моава, Амалика… – Ханаан, Моав, Амалик – страны, расположенные в регионе Мертвого моря, а также между Палестиной и Египтом.

…наряду с главным богом Йахве поклонялись двум женским божествам… Анат-Йахве. – Йахве, Яхве – в добиблейской западносемитской мифологии бог – покровитель древнеизраильского союза племен. Анат – в западносемитской иудейской мифологии супруга Яхве, богиня охоты и войны.

С. 264. …курьезного случая с Уильямом Шекспиром из Стратфорда. – В виду имеется проходившая тогда дискуссия об истинном авторе «шекспировских произведений».

С. 266. …сам Дарвин удостоился чести быть… кенотаджированным… – Кенотаджировать – способ погребения с установлением кенотафа; чаще всего применяется в случае, когда прах покойного недоступен для захоронения.

С. 270. …бога, мало чем отличавшегося от Ваала… – Ваал (греч., на иврите его называли Балу, позднее – Баал) – в западноегипетской мифологии распространенное имя местных или межплеменных богов.

…задолго до Шлимана и Эванса задаться вопросом… – Генрих Шлиман (1822–1896) – немецкий археолог, обнаруживший античную Трою, вел раскопки и в Микенах. Артур Эванс (1851–1941) – английский археолог, открыл и исследовал минойскую культуру на Крите.

С. 272. …положил в основу своей книги «Lays of Ancient Rome» Маколей. – Томас Бэбингтон Маколей (1800–1859) – английский историк, публицист и политический деятель; упоминается его сборник героических поэм по мотивам истории Древнего Рима, вышедший в 1842 году.

С. 277. Все эти усилия вместе называются фиксацией или навязчивым повторением. – Фиксация (Fixierung) – в психоанализе этот термин употребляется для обозначения особо тесной связи влечения с каким-либо объектом или представлением о нем, а также на одном из своих состояний (фиксация на травме) или стадий развития либидо. Навязчивое повторение (Wiederholungszwang) – у Фрейда неконтролируемый бессознательный процесс повторения прежнего неприятного опыта. Человек при этом убежден, что его действия обусловлены его нынешним состоянием.

С. 278. Мы можем объединить их под названием защитные реакции. <…> Их главное проявление… избегания, способные перерастать в… фобии. – Защитные реакции – совокупность бессознательных процессов, охраняющих Я и сознание от напора влечений. Наиболее важные из них таковы: вытеснение (устранение влечений из сознания), сублимация (использование энергии вытесненных влечений на достижения культурных целей), проекция (перенесение вытесненных влечений вовне, обычно на других людей и т. д.). Фобия – навязчивый страх перед конкретными объектами (включая живых существ) или ситуациями, не представляющими реальной опасности.

С. 285. …и запрет экзогамии. – Экзогамия – в первобытном обществе обычай, запрещающий браки внутри определенной социальной группы – например, рода.

…сохраняется изначальная раздвоенность (амбивалентность)… – Амбивалентность – эмоциональное состояние, когда один и тот же объект вызывает у человека одновременно противоположные чувства – скажем, любовь и ненависть.

С. 305. Отношение невротичного ребенка к своим родителям в виде комплексов… кастрации… – Комплекс кастрации – согласно Фрейду, характерная для маленького мальчика совокупность переживаний, связанных со страхом отцовского наказания за манипуляции с пенисом и с обнаружением отсутствия такового у девочек.

С. 311. …см. Манефон… – Манефон (вторая половина IV в. до н. э. – начало III в. до н. э.) – древнеегипетский историк, верховный жрец в Гелиополе.

С. 323. …открыть школу по изучению Торы в Явне. – Явне – город в Израиле неподалеку от Яффы.

С. 338. …продвижение от генотеизма к монотеизму… – Генотеизм – разновидность политеизма, выделяющая из сонма богов одного главного и концентрирующая культ вокруг него.

С. 345. У этого чувства… характер навязчиво-невротического реактивного образования. – Реактивное образование (Reaktionsbildung) – в психоанализе защитный механизм, с помощью которого Я справляется с мучительными или неприятными переживаниями и устремлениями путем их замены на противоположные и при сохранении толики исходного мотива. Поэтому его лучше называть противодействующей структурой. К примеру, мать, которую сильно раздражает ее ребенок, может проявлять излишнюю заботу о нем, перекармливая его или перегружая разнообразными занятиями. Похожую ситуацию фиксирует и установка «бьет – значит любит».

Навязчивые действия и религиозные обряды

Zwangshandlungen und Religionsübungen, 1907

Статья была опубликована в 1907 г. В ней Фрейд впервые пытается доказать сходство навязчивых действий с религиозными церемониями.

Перевод выполнен по изданию: Freud S. Gesammelte Werke, Bd. VII. London, 1940–1952.

С. 353. …заболевания, состоящего из запретов и недозволений (абулий)… – Абулия (Abulie) – патологическое нарушение психической регуляции движений, состоящее в отсутствие побуждения их совершать и в неспособности правильно осуществлять даже при осознании необходимости этого.

С. 360. …психическими процессами в случае невроза навязчивых состояний управляет механизм психического сдвига… – Сдвиг, смещение (Verschiebung) – в основе этого психоаналитического термина лежит идея Фрейда о перемещаемости психической энергии с одной части психики на другие, в результате чего меняется значимость ее компонентов – главные становятся второстепенными, незначительными или индифферентными. Особенно четко он демонстрирует это на работе сновидения, где смысл сна (исполнение желания) перемещается на различные маловажные объекты, представления и переживания.

С. 361. …реализация которых могла бы доставить Я первичное удовольствие… – В психоанализе термины «первичный» и «вторичный» имеют либо временной, либо генетический смысл. Первичные процессы или состояния психики появляются раньше и происходят из бессознания, вторичные – возникают позднее и располагаются в предсознании или в сознании.

«Культурная» сексуальная мораль и современная невротичность

Die «kulturelle» Sexualmoral und die moderne Nervosität, 1908

В этой написанной в 1908 г. статье Фрейд впервые пробует себя в роли культуролога. В ней он пытается объединить свой опыт лечения психоневрозов со своей теорией влечений и видит в качестве причины учащения заболеваний влияние ограничений, налагаемых культурой с помощью морали на половую жизнь современных людей.

Перевод выполнен по изданию: Freud S. Gesammelte Werke, Bd. VII. London, 1940–1952.

С. 367. В. Эрб в 1893 г. пишет… – Вильгельм Эрб (1840–1921) – видный немецкий невропатолог, именем которого назван ряд заболеваний и симптомов, руководитель неврологической клиники Гейдельбергского университета.

С. 371. …агрессивных и виндикативных склонностей… – Виндикативный (Vindikativ – защита, охрана – лат.) – защитный, охранительный.

С. 373. Мы называем эту стадию периодом автоэротизма… – Автоэротизм (Autoerotismus) у Фрейда означает период развития или состояние сексуальности, когда человек получает сексуальное удовольствие, пользуясь только собственным телом, не прибегая к каким-либо внешним объектам.

С. 385. …как доказывал Мёбиус в своем неоднократно оспариваемом труде. – Пауль Мёбиус (1853–1907) – немецкий невропатолог и психотерапевт. Получил известность как исследователь базедовой болезни и автор книги «Физиологическое слабоумие женщин», в которой доказывал неравенство головного мозга у мужчин и женщин.

На злобу дня: о войне и смерти

Zeitgemäßes über Krieg und Tod, 1915

Одна из целей вышедшей в сентябре 1915 г. статьи – покончить с ослеплением разума, вызванным началом мировой войны даже у самых проницательных человеческих умов. Фрейд и сам пару месяцев пребывал под влиянием милитаристского угара, но после публикации данной статьи всегда оставался активным пацифистом.

Вторая часть статьи посвящена проблеме смерти. Психолог считает, что в глубине души почти никто из людей не верит в собственную смерть или, по крайней мере, не думает о ней. Поэтому проблема смерти чаще всего замалчивается, а у верующих в бессмертие души вообще отсутствует. Фрейд пытается выработать новое – реалистическое и взвешенное – отношение к ней.

Перевод выполнен по изданию: Freud S. Gesammelte Werke, Bd. X. London, 1940–1952.

С. 396. …каждый гражданин цивилизованного мира создал для себя особый «Парнас» и собственную «Афинскую школу». – Парнас – горный массив в Центральной Греции; здесь берет начало священный Кастальский источник, посвященный музам, поэтому Парнас стал обиталищем муз и поэтического искусства. «Афинская школа» – фреска Рафаэля в зале указов Ватиканского дворца, на которых изображено несколько десятков крупнейших философов и ученых Древней Греции.

С. 397. …с тех пор, как греческие амфиктионии запретили… – Амфиктионий – название союза греческих племен, живущих по соседству с храмом какого-то общего бога и объединившихся для его защиты. Споры между членами союза улаживал третейский суд.

С. 409. …следуют «интересам» во имя рационализации своих страстей… – Рационализация (Rationalisierung) – в психоанализе механизм защиты Я, состоящий в бессознательном оправдании собственного поведения путем подмены его подлинных мотивов надуманными и приемлемыми для Я или общественного мнения.

С. 412. …мы ведем себя подобно детям Эзры… – Эзра (в русском переводе Библии Ездра, V в. до н. э.) – один из крупнейших деятелей еврейской истории, реформировавший древнееврейскую религию в иудаизм после выхода евреев из вавилонского плена. Одно из требований Эзры – запрет на браки с неевреями и требование изгнать из семей жен-неевреек и их сыновей.

А ведь девиз Ганзы гласил: «Navigare necesse est, vivere non est necesse!» – Ганза, или Ганзейский союз, – сложившийся в середине XIII века политический и экономический союз свободных торговых городов Северо-Западной Европы. Процитированный девиз Ганзы – «Плавать по морю необходимо, жить не так уж необходимо» (лат.), – согласно Плутарху, слова Помпея, в шторм вышедшего в море, чтобы доставить хлеб в голодающий Рим с Сицилии, Сардинии и из Африки; также личный девиз Габриэля д'Аннунцио.

С. 420. …в соответствии с заверением камнереза Ганса у Анценгрубера: Ничего с тобой не случится. – Цитируется рассказ «Сказки камнереза Ганса» («Die Märchen des Steinklopferhanns») австрийского писателя и драматурга Людвига Анценгрубера (1839–1889).

О мировоззрении

Über eine Weltanschauung, 1932

В течение зимнего семестра 1915/16 учебного года З. Фрейд читал лекции по введению в психоанализ, на которые были приглашены не только медики, но и студенты других факультетов Венского университета. В 1933 г. он пишет «Продолжение лекций по введению в психоанализ» (из-за состояния здоровья венского психолога лекции не читались), где продолжает и дополняет первый цикл «Лекций» с учетом изменений, произошедших в его воззрениях. «О мировоззрении» – последняя, 35-я лекция всего курса; в ней рассматривается отношение психоанализа к мировоззрению, науке, религии, философии и искусству.

Перевод выполнен по изданию: Freud S. Neue Folge der Vorlesungen zur Einführung in die Psychoanalyse. Frankfurt a. M., Fischer, 1991.

С. 427. …мировоззрение (Weltanschauung) – специфически немецкий термин, перевод… доставит… некоторые трудности. – В немецком языке в термине Weltanschauung подчеркивается образность и наглядность его содержания.

С. 441. …ведь перед нами очевидное petitio principi, begging the question (мне неизвестен подходящий термин на немецком языке). – Petitio principi – логическая ошибка, при которой за основу доказательства берется понятие, само требующее доказательства. Begging the question – английский аналог латинского термина.

С. 449. …один критятин заявил, что все критяне лжецы… – Фрейд имеет в виду известный логический парадокс «Лжец», предложенный мегарской школой логиков и софистов.

Одно религиозное переживание

Ein religiöses Erlebnis, 1928

Один из коллег-врачей, обнаруживший отсутствие у Фрейда веры в бога, прислал ему письмо с описанием своих переживаний, позволивших ему преодолеть свое временное неверие. Фрейд очень коротко анализирует это религиозное обращение, используя комплекс Эдипа.

Перевод выполнен по изданию: Freud S. Gesammelte Werke, Bd. XIV. London, 1940–1952.

Обретение огня

Zur Gewinnung des Feuers, 1932

Появившаяся в 1942 г. статья содержит ответ на критические замечания по адресу фрейдовской книги «Недуги культуры». Здесь автор анализирует греческий миф о Прометее, символически изображающий, как люди овладели огнем.

Перевод выполнен по изданию: Freud S. Gesammelte Werke, Bd. XVI. London, 1940–1952.

С. 466. …изображение с помощью символов и превращения в противоположность. – Рассуждая о возможных преобразованиях влечений, Фрейд наряду с широко известными вытеснением и сублимацией выделяет механизм обращения влечения в свою противоположность (Verkehrung in Gegenteil) и перемещения влечения с объекта на самого себя. В качестве примера первого он приводит такие пары: садизм – мазохизм, вуайеризм – эксгибиционизм.

…в полый стебель, в трубку фенхеля. – Фенхель – разновидность зонтичных растений.

С. 470. Лернейская гидра – чудовище, обитающее в ручье неподалеку от г. Лерна; была убита Гераклом при совершении им второго подвига.

Предотвратима ли война?

Warum Krieg? 1932

В 1932 г. Институт гуманитарного сотрудничества при одном из комитетов Лиги Наций предложил Альберту Эйнштейну, называвшему себя «воинствующим пацифистом», провести открытое обсуждение с выбранным им самим лицом какой-то важной для современности темы. Физик остановился на проблеме надвигавшейся мировой войны. В открытом письме Фрейду он изложил свою позицию и попросил психолога высказаться. Фрейд готовит ответ в течение месяца (август 1932 г.) и в сентябре отсылает письмо (разумеется, без какого бы то ни было названия) Эйнштейну. Эти два письма и составили сборник, названный «Warum Krieg?».

Перевод выполнен по изданию: Freud S. Gesammelte Werke, Bd. XVI. London, 1940–1952.

С. 485. Влечение к смерти становится деструктивным влечением… – Деструктивное влечение или влечение к смерти – для Фрейда понятия тождественные, тогда как многие его последователи признают только первое. Фрейд же отмечает по их поводу только то, что оба направлены на превращение живого в неживое, нацелены прежде всего на саморазрушение и лишь во вторую очередь принимают форму агрессии вовне, разрушения вообще.

Р. Ф. Додельцев

Примечания

1

Фрейд З. Автопортрет. М.: Азбука-классика, 2017, с. 127.

2

Фрейд З. Тотем и табу.

3

Надеюсь, что не совершу несправедливости, если дам возможность философам «Als ob» представить точку зрения, не чуждую и другим мыслителям. См.: Vaihinger H. Die Philosofie des Als ob, 1922, с. 68: «К области фикций мы относим не только безразличные нам теоретические операции, но и конструкции из понятий, придуманных благороднейшими людьми, что влекут сердца наилучшей части человечества, которая не готова их лишиться. Не собираемся делать этого и мы: в качестве практической фикции все это продолжит существовать, в качестве же теоретической истины – умрет». – Здесь и далее примеч. автора, кроме отмеченных особо.

4

Эта божественная пара Логос – Ананке позаимствована у Мультатули.

5

«Лилюли», 1923 – После выхода в свет двух книг «La vie de Ramakrischna» и «La vie de Vivekananda» (1930) уже нет нужды скрывать, что подразумеваемый друг – это Ромен Роллан.

6

Grabbe D. Ch. Hannibal: «Увы, не уйти нам из этого мира. Мы в нем навечно».

7

См. многочисленные работы о развитии Я и о чувстве Я «Entwicklungsstufen des Wirklichkeitssinnes», 1913, а также доклады П. Федерна (1926, 1927 гг. и позднее).

8

См.: The Cambridge Ancient History, 1928, VII; Last Hugo. The Founding of Roma.

9

Гёте. Кроткие Ксении, IX (Стихи из литературного наследства).

10

Проще говорит об этом Вильгельм Буш в «Набожной Елене»: «У кого заботы, у того и ликер».

11

Гёте даже предостерегает: «Ничто не дается нам так тяжело, как череда прекрасных дней». И все же не исключено, что это преувеличение.

12

Если какие-то особые задатки не диктуют настоятельно направление жизненных интересов, то обычный, доступный каждому профессиональный труд может занять место, отведенное ему мудрым советом Вольтера. В рамках короткого обзора нет возможности адекватно оценить значение труда для экономного расходования либидо. Никакая другая техника жизнедеятельности не привязывает индивида так прочно к реальности, как приверженность своей работе, надежно включающей человека по меньшей мере в часть реальности – в человеческое общество. Возможность переместить в профессиональную деятельность и в связанные с нею человеческие отношения изрядное количество либидозных компонентов – нарциссических, агрессивных и даже эротических – придает ей ценность, которая из-за ее обязательности не уступает по значению необходимости существовать и утверждать себя в обществе. Профессиональная деятельность, если она была выбрана свободно, доставляет особое удовлетворение, а значит, позволяет с помощью сублимации использовать наличные склонности, дальше развивать или укреплять продолжающие существовать или конституционно усиленные побуждения. И тем не менее работа мало ценится людьми в качестве пути к счастью. Они ориентированы не столько на нее, сколько на другие возможности достичь удовольствия. Подавляющее большинство людей работают только по необходимости, а из этой естественной неприязни к труду проистекают сложные социальные проблемы.

13

См.: Freud S. Formulierungen über zwei Prinzipien das psychischen Geschehens, 1911 (G. W., Bd. VIII); «Verlasungen zur Einführung in die Psychoanalyse» (G. W., Bd. XI).

14

Это вынуждает меня указать по крайней мере на один из пробелов, оставшихся в предыдущем изложении. Рассматривая человеческие шансы достичь счастья, нельзя упускать из виду относительную связь нарциссизма с либидо, направленным на объект. Требуется выяснить, что означает для хозяйской траты либидо его принципиальная ориентация на себя самого.

15

Freud S. Die Zukunft einer Illusion, 1927 (G. W., Bd. XIV).

16

Психоаналитический материал недостаточно полный, неудовлетворительно истолкованный допускает все же одно как минимум фантастически звучащее предположение об истоках этого человеческого подвига. Для первобытного человека было обычно, когда ему попадался огонь, получать инфантильное наслаждение, доставляемое тушением его струей своей мочи. Согласно имеющимся легендам, не приходится сомневаться в первоначальном фаллическом понимании извивающихся, взмывающих ввысь языков пламени. Стало быть, заливание огня мочой (об этом же рассказывают припозднившиеся дети-исполины – Гулливер в Лилипутии и раблезианский Гаргантюа) было сходно с половым актом с мужчиной, с наслаждением от своей мужской силы в ходе гомосексуального соперничества. Первый отказавшийся от такого удовольствия человек пощадил огонь, сумел унести его с собой и поставить себе на службу. Погасив пламя собственного сексуального возбуждения, он овладел природной мощью огня. Соответственно, это гигантское завоевание культуры стало как бы наградой за отказ от влечения. В дальнейшем же хранительницей заключенного в домашнем очаге и поддерживаемого там огня была избрана женщина, тем более что ее анатомическое строение не позволяло ей поддаться аналогичному соблазну. Примечательно также, насколько регулярно психоаналитические наблюдения предоставляют свидетельства связи между тщеславием, огнем и уретальной эротикой.

17

См.: Charakter und Analerotik, 1908 (G. W., Bd. VII) и многочисленные более поздние работы Э. Джонса и др.

18

Обусловленная организмом периодичность сексуального процесса хотя и сохранилась, однако ее влияние на сексуальное психическое возбуждение превратилось едва ли не во что-то противоположное. Эта перемена связана, скорее всего, с отступлением на второй план обонятельной чувствительности, с помощью которой менструальный процесс воздействовал на мужскую психику. Его роль взяло на себя зрительное восприятие, способное, в противоположность обонятельным раздражителям, воздействовать непрерывно. Табу менструации происходит из этого «вытеснения органа» как защита от преодоленной фазы развития; вся остальная мотивация, скорее всего, вторичной природы. (Ср.: Daly C. D. Hindummythologie und Kastrationskomplex. «Imago», 1927, XIII). Этот процесс повторяется на другом уровне, когда боги преодоленного периода культуры становятся демонами. Но видимо, отступление обонятельного восприятия само является следствием удаления головы человека от земли, его перехода к прямохождению, что сделало скрытые до тех пор половые органы видимыми и требующими защиты, а также вызывающими чувство стыда. В начале судьбоносного культурного процесса находилось, стало быть, выпрямление человека. Цепочка событий проходит отсюда через обесценивание чувства обоняния и изоляцию женщины на время менструации к преобладанию зрительных восприятий, к доступности половых органов зрению, а далее к непрерывности сексуального возбуждения, к основанию семьи и тем самым к порогу, за которым расположена человеческая культура. Все это – лишь теоретическая спекуляция, но достаточно важная, чтобы провести тщательное исследование образа жизни ближайших к человеку животных.

Уже в ориентации культуры на чистоплотность, что нашло последующее обоснование в требованиях гигиены, но проявляло себя и до подобного взгляда на нее, несомненно содержится социальный аспект. Тяга к чистоплотности вырастает из позыва устранить экскременты, ставшие неприятными для чувственного восприятия, тогда как известно, что в детстве дело обстоит иначе. Экскременты не вызывают у ребенка отвращения и, похоже, дороги ему как выделившаяся часть его собственного тела. В данном случае воспитание особенно энергично настаивает на ускорении предстоящего продвижения, которое призвано сделать экскременты бесполезными, мерзкими, отвратительными и предосудительными. Такая переоценка едва ли была бы возможна, если бы эти вышедшие из тела вещества не были из-за своего резкого запаха обречены разделить судьбу, уготованную обонятельным восприятиям после поднятия головы человека над почвой. Итак, анальная эротика стала жертвой в первую очередь «вытеснения органа», которое проложило дорогу к культуре. Социальный фактор, позаботившийся о дальнейшем преобразовании анальной эротики, свидетельствует о себе тем, что, несмотря на все продвижение человека в своем развитии, запах собственных экскрементов почти не вызывает у него отвращения, в отличие от испражнений других людей. Неопрятный человек, то есть не скрывающий своих экскрементов, оскорбляет тем самым другого, демонстрирует неуважение к нему, о чем более всего свидетельствуют самые крепкие и употребительные ругательства. Иначе было бы непонятно, почему человек употребляет название своего вернейшего друга в мире зверей как бранное слово, не вызывай собака его пренебрежение двумя качествами: тем, что, будучи животным с тонким обонянием, не испытывает отвращения к своим экскрементам, а также тем, что не стыдится своих сексуальных действий.

19

Среди художественных произведений Дж. Голсуорси, англичанина с тонким вкусом, пользующегося сегодня всеобщим признанием, я давно уже оценил небольшой рассказ под названием «The Apple Tree». Он убедительно демонстрирует, что в жизни сегодняшнего образованного человека больше нет места для простой, естественной любви двух детей человеческих.

20

Несколько дополнительных замечаний в поддержку ранее высказанного предположения: человек является животным с недвусмысленно выраженной бисексуальной предрасположенностью. Индивид идентичен сплаву двух симметричных половинок, из которых, по мнению отдельных исследователей, одна чисто мужская, другая – женская. Возможно также, что каждая половина была гермафродичной. Половая принадлежность – это биологический факт, который, невзирая на его исключительное значение для психики, трудно понять с позиции психологии. Мы можем по привычке сказать: каждый человек демонстрирует как мужские, так и женские побуждения, потребности и качества, но отдельные признаки самца или самки способна выявить именно анатомия, а не психология. Для последней же противоположность полов сводится к антагонизму активности и пассивности, при этом мы, почти не задумываясь, позволяем себе идентифицировать активность с мужественностью, а пассивность – с женственностью, что в эволюции животных подтверждается далеко не без исключений. Учение о бисексуальности находится все еще в весьма туманном виде, а то, что пока не обнаружено никакой его связи с учением о влечениях, мы обязаны воспринимать как изъян психоанализа. Как бы там ни было, если мы примем за факт, что отдельный человек в ходе своей половой жизни намерен удовлетворять свои мужские, да и женские, желания, то подготовимся к возможности, что эти запросы не удовлетворимы с помощью одного и того же объекта и мешают друг другу, если их не удается друг с другом разделить и каждое побуждение направить в особое, подходящее ему русло. Другая трудность возникает из-за того, что эротическая связь очень часто включала в себя, помимо свойственного ей садистского компонента, некоторую долю прямой склонности к агрессии. Объект любви не всегда относится к этим сложностям с таким пониманием и терпимостью, как крестьянка, которая жаловалась, что муж ее больше не любит, ведь уже неделю ее не бьет.

Однако глубже всего проникает предположение, согласно которому вместе с выпрямлением человека и обесцениванием обоняния жертвой вытеснения органа угрожает стать вся сексуальность, а не только анальная эротика, так что с той поры половая деятельность сопровождается не поддающимся дальнейшему объяснению противодействием, что препятствует полному удовлетворению и оттесненным от сексуальной цели ради сублимирования и других смещений либидо. Знаю, что Блейлер (Der Sexualwiederstand // «Jahrbuch für psychoanalytische und psychopathologische Forschungen», 1913, Bd. V) как-то указал на существование подобной первичной установки, пренебрегающей половой жизнью. Факт «inter urinas et faeces nascimur» [рождения в моче и фекалиях – лат.] шокирует всех невротиков и многих, кроме них. Гениталии вызывают еще и сильные обонятельные ощущения, невыносимые для множества людей и отбивающие охоту к половому сношению. Таким образом, в качестве самой глубокой причины продвигающегося вместе с культурой вытеснения сексуальности выступает защита организмом новой, приобретенной вместе с прямохождением формы жизни от более раннего, животного по происхождению существования. Этот результат научного исследования совпадает, странным образом, с часто звучащими общераспространенными предрассудками. Тем не менее в настоящее время все это – лишь недостоверные, не подтвержденные наукой возможности. Не будем также забывать, что, несмотря на неоспоримое обесценивание обонятельного восприятия, даже в Европе есть народы, которые высоко ценят сильные, отвратительные для нас обонятельные ощущения в качестве средства, возбуждающего сексуальность, и не склонны от них отказываться (см. данные изучения фольклора в «Опроснике» Ивана Блоха «Über den Geruchssinn in der Vita sexualis» в различных номерах ежегодника «Antropophyteia» Фридриха фон Краузе).

21

Великий поэт вправе позволить себе – по крайней мере в шутку – высказывать особенно предосудительные психологические истины. Так, Г. Гейне признается: «Я человек самого мирного склада. Вот чего я хотел бы: скромная хижина, соломенная кровля, но хорошая постель, хорошая пища, очень свежие молоко и масло, перед окном цветы, перед дверью несколько прекрасных деревьев, и, если Господь захочет вполне осчастливить меня, он пошлет мне радость – на этих деревьях будут повешены этак шесть или семь моих врагов. Сердечно растроганный, я прощу им перед их смертью все обиды, которые они мне нанесли при жизни. Да, надо прощать врагам своим, но только после того, как их повесят» (Генрих Гейне «Мысли и афоризмы», перев. Е. Лундберга).

22

Тот, кто в свои юные годы хлебнул горестей нищеты, кто познал равнодушие и высокомерие людей имущих, должен быть защищен от подозрения, что он недоброжелательно относится к усилиям бороться за имущественное равенство людей и за все, что из этого вытекает. Разумеется, если эта борьба опирается на абстрактное требование справедливости и равенство всех людей, напрашивается возражение: наделив индивидов в высшей степени неравными физическими данными и духовными дарованиями, природа установила несправедливость, с которой ничего не поделаешь.

23

См.: Freud S. Massenpsychologie und Ich-Analyse, 1921.

24

Противоречие, в котором оказывается при этом неустанная тенденция Эроса к расширению своего ареала с консервативной, в общем, природой влечения, весьма заметно и может стать исходным пунктом для дальнейшей разработки проблемы.

25

Самым убедительным образом отождествление принципа зла с деструктивным влечением действует у гётевского Мефистофеля:

Нет в мире вещи, стоящей пощады,

Творенье не годится никуда.

Итак, я то, что ваша мысль связала

С понятьем разрушенья, зла, вреда.

Вот прирожденное мое начало,

Моя среда.

Своим оппонентом дьявол считает не святость, не добро, а силу природы создавать и множить жизнь, то есть Эрос:

В земле, в воде, на воздухе свободном

Зародыши родятся и ростки

В сухом и влажном, теплом и холодном.

Не завладей я областью огня,

Местечка не нашлось бы для меня.

(И. В. Гёте «Фауст», перев. Б. Л. Пастернака)

26

Наше современное понимание можно не совсем точно выразить с помощью следующего утверждения: в любом проявлении влечений участвует либидо, но не всё в них является либидо.

27

Вероятно, с уточнением: как эта борьба должна была складываться начиная с определенного, еще требующего установления события.

28

Вспомним об известном мандарине Руссо.

29

Любой проницательный читатель поймет и примет во внимание, что в этом беглом обзоре четко разделено то, что на самом деле происходит путем плавных переходов. Речь при этом идет не столько о существовании Сверх-Я, сколько о его относительной силе и сфере влияния. Ведь все сказанное выше о совести и вине общеизвестно и почти неоспоримо.

30

Такое укрепление морали в результате невзгод описывает Марк Твен в превосходном коротеньком рассказе «Мой первый украденный арбуз». Случайно этот первый арбуз оказался незрелым. Я слышал рассказ в исполнении самого автора. Произнеся его название, он сделал паузу и, как бы сомневаясь, спросил: «Был ли он первым?» Этим он все сказал: первый, но, значит, не единственный.

31

Как правильно отметила Мелани Кляйн и другие английские авторы.

32

Фр. Александер в «Psychoanalyse der Gesamtpersönlichkeit» (1927), ссылаясь на работу Айхорна «Studie über die Verwahrlosung», точно оценил оба патогенных метода воспитания – чрезмерную строгость и заласкивание. «Излишне мягкий и снисходительный» отец становится причиной образования у ребенка чересчур строгого Сверх-Я, потому что под влиянием ощущаемой им любви у этого ребенка не остается иного выхода для своей агрессии, кроме обращения ее вовнутрь. У растущего без присмотра ребенка, которого воспитывали без любви, снижается напряженность между Я и Сверх-Я, а вся его агрессия способна направляться вовне, так что можно сказать: суровая совесть возникает из взаимодействия двух воздействующих на ход жизни влияний – из отказа от влечения, что снимает путы с агрессии, и из опыта любви, который обращает эту агрессивность внутрь и передает ее Сверх-Я.

33

«Совесть делает из всех нас трусов…» (Уильям Шекспир, «Гамлет, принц датский», монолог «Быть или не быть…», перев. К. Р.) – Примеч. перев.

34

Я имею в виду «Будущее одной иллюзии», 1927.

35

См.: «Тотем и табу», 1912.

36

Это предпочтение особенно заметно у Э. Джонса, Сьюзен Айзекс, Мелани Кляйн, но, как я понимаю, еще и у Райка и Александера.

37

«Judische Lexikon», begründet von Herlitz und Hirschner, Bd. IV. Berlin. 1930.

38

Breasted J. K. The Dawn of Conscience. L., 1934. P. 350.

39

Несмотря на то, что предположение о принадлежности Моисея к египтянам высказывалось довольно часто с древнейших времен до сего дня без ссылки на его имя. (Там же, p. 334.)

40

В пятой тетради «Schriften zur angewandten Seelenkunde», Fr. Deuticke. Wien. Я далек от мысли преуменьшить важность вклада Ранка в эту работу.

41

То же говорится и в повествовании Иосифа Флавия.

42

Так, например, Эд. Майер («Mosessagen und die Leviten» // «Berliner Sitzungbericht», 1905. S. 651) говорит: «Весьма вероятно, что имя Моисей (Mose) еврейское, имя Пинхус в роду жрецов Сило… несомненно, египетское. Естественно, это не доказывает, что эти семейства египетского происхождения, но, возможно, они имеют отношение к Египту». Разумеется, можно спросить, о какого вида отношениях тут следует думать.

43

«Imago», Bd. XXIII, 1937, Heft 4: «Moses ein Ägypter».

44

Мы не имеем представления, сколько людей совершило Исход из Египта.

45

«The first individual in human history» [первой индивидуальностью в человеческой истории – англ.] назвал его Брестед.

46

Последующее приведено главным образом по описанию Брестеда в его «History of Egypt», 1906, в его же «The Dawn of Conscience», 1934, а также по соответствующим главам в «The Cambridge Ancient History», Vol II.

47

Возможно, даже любимая жена Аменхотепа Нефертити.

48

Breasted J. K. History of Egypt, p. 360: «But however evident the Heopolitan origin of the new state religion might be, it was not merely sun-worship; the word „Aton“ was employed in the place of the old word for „god“ (nuter) and the god is clearly distinguished from the material sun» [Как бы ни казалось очевидным гелиопольское происхождение новой государственной религии, она не была просто культом Солнца; слово „Атон“ заняло место старого слова, означающего „бог“ – „нутер“, и этот бог, несомненно, отличался от материального Солнца» – англ.]. «It is evident that what the king was deifying was the force by which the Sun made itself felt on earth» [Несомненно, что властелин обожествлял силу, посредством которой Солнце проявляет себя на Земле – англ.; «Dawn of Conscience», p. 279]. Сходным образом о его формуле почитания бога высказывается А. Эрман (Erman A. Die ägyptische Religion, 1905): «Эти слова… призваны как можно абстрактнее выразить то, что чествуют не саму звезду, а существо, проявляющее себя с ее помощью».

49

См.: Breasted J. K. History of Egypt, p. 374.

50

В написании этого имени я следую английской орфографии (другой вариант – Ахенотон). Новое имя означает примерно то же, что и прежнее, – «Угодный богу». Ср. с нашими именами: Готхольд, Готфрид.

51

Там в 1887 г. была найдена весьма важная для исторической науки переписка фараонов с союзниками и вассалами в Азии.

52

Breasted J. K. History of Egypt, p. 363.

53

Уайголл (Weigall A. The Life and Times of Ikhnaton. 1923, p. 121) говорит, что Эхнатон ничего не хотел знать о преисподней, от ужасов которой пришлось бы защищаться с помощью бесчисленных магических заклинаний. «Akhnaton flung all these formulae into the fire. Djins, bogies, spirits, monsters, demigods and Osiris himself with all his court, were swept into the blaze and reduced to ashes» [Эхнатон выбросил все заклинания в огонь. Джинны, привидения, духи, чудовища, полубоги и даже сам Осирис вместе со всей его свитой сгорели в пламени и превратились в пепел – англ.].

54

Уайголл (там же, p. 121) пишет: «Эхнатон не позволял создавать изваяния Атона. У подлинного бога, по его словам, нет облика, и этого мнения он придерживался всю жизнь».

55

Эрман (там же, p. 70): «Больше об Осирисе и его царстве слышать не приходилось». Брестед («Dawn of Conscience», p. 201): «Osiris is completely ignored. He is never mentioned in any record of Ikhnaton or in any of the tombs of Amarna» [Осириса стали полностью игнорировать. Он не упоминался ни в каких надписях Эхнатона и ни на одном из надгробий Амарны – англ.].

56

Только одна цитата из Уайголла (там же): «Бог Атум, обозначающий, как и Ра, заходящее солнце, скорее всего, того же происхождения, что и широко почитаемый в Северной Сирии Атон, и некая иноземная царица со своей свитой могла по этой причине симпатизировать скорее Гелиополису, чем Фивам» (p. 12).

57

Когда с библейским преданием мы обращаемся весьма пристрастно и произвольно – ссылаемся на него там, где оно нас устраивает, и без колебаний отвергаем там, где оно нам противоречит, – мы очень хорошо понимаем, что такой методой навлекаем на себя серьезную критику и ослабляем доказательность нашего исследования. Но это – единственный способ анализа материала, о котором определенно известно, что его надежность вызывает большие сомнения из-за влияния на него искажающих тенденций. Некоторое оправдание своим действиям мы надеемся получить позднее, когда нападем на след их потаенных мотивов. Ведь полной уверенности вообще не удается достигнуть, а кроме того, можно сказать, что и все другие авторы поступают так же.

58

Если Моисей был высокопоставленным сановником, это заметно облегчает нам понимание той роли вождя, которую он исполнял у евреев. Если же он был жрецом, ему было привычно выступать в роли распространителя религии. В обоих случаях это было как бы продолжением его прежних занятий. Принц царского дома легко мог стать и тем и другим. Вспомним, к примеру, повествование «Еврейские древности» Иосифа Флавия, принявшего легенду о подкидыше, но, похоже, знакомого и с иными, а не только библейскими преданиями – скажем, с тем, согласно которому Моисей в качестве египетского полководца совершил победоносный поход в Эфиопию.

59

Это произошло столетием раньше, чем предполагает большинство историков, относящих его к XIX династии и к правлению Марнептаха. Может, чуть позже, поскольку официальная историография включает, видимо, междуцарствие в период правления Харемхаба.

60

Геродот, посетивший Египет около 450 г. до н. э., в своих путевых заметках предлагает характеристику египетского народа, обнаруживающего удивительное сходство с известными чертами более позднего еврейства: «В общем и целом египтяне во всех отношениях набожнее всех прочих людей, от которых они обособлены еще и некоторыми своими обычаями. Так, например, обрезанием, введенным ими первыми из соображений чистоплотности. Далее, своим отношением к свиньям, явно связанным с тем, что Сет в облике черной свиньи ранил Гора, и, наконец, более всего почитанием коров, которых они не едят и не приносят в жертву, потому что иначе оскорбят короворогую Исиду. По этой причине ни один египтянин и ни одна египтянка ни в коем случае не поцелуют грека, не воспользуются его ножом, вертелом или котлом, не станут есть мясо обычно вполне чистого быка, отрезанное греческим ножом. С высокомерным неприятием они взирают сверху вниз на другие народы, нечистые и не столь близкие к богам, как они» (цит. по: Erman. Die Ägyptische Religion, p. 121 и далее). Разумеется, не забудем мы параллелей этому и из жизни индийского народа. Впрочем, кто побудил поэта-еврея Гейне жаловаться в XIX веке нашей эры на свою религию, как на бедствие, извлеченное из долины Нила, как на больную, нездоровую веру древних египтян?..

61

Такая же история с небольшими изменениями сообщается и об Иосифе.

62

Meyer Ed. Die Israeliten und ihre Nachbarstamme, 1900.

63

В некоторых местах библейского текста упоминается о схождении Яхве и в Мерива-Кадеше.

64

Meyer Ed. Die Israeliten und ihre Nachbarstamme, 1900, p. 38, 88.

65

Там же, p. 49.

66

Там же, p. 449.

67

Там же, p. 451.

68

Там же, p. 49.

69

Там же, p. 72.

70

Там же, p. 47.

71

Sellin Ed. Mose und seine Bedeutung für die israelitisch-judische Religiongeschicht, 1922.

72

Эта гипотеза прекрасно согласуется с данными Иегуды о египетском влиянии на древнееврейскую письменность. См.: Jahuda A. S. Die Sprache des Pentatruch in ihren Beziehungen zum Ägyptischen, 1929.

73

Gressmann, p. 54.

74

Encyclopedia Britannica, XI Aunflage, 1910, статья «Bible».

75

См.: Auerbach. Wüste und gelobten Land, 1932.

76

Впервые Яхвиста и Элохиста стал различать в 1753 г. Аструк.

77

Исторически достоверно установлено, что окончательное закрепление типа еврейского характера произошло в результате реформы Ездры и Неемии в V столетии до Рождества Христова, то есть проведенной после изгнания евреев, при благоприятном для них владычестве персов. По нашим расчетам, к этому времени минуло около 900 лет после появления на сцене Моисея. В ходе этой реформы ее инициаторы всерьез озаботились предписаниями, нацеленными на освящение народа в целом, на его обособление от окружающих народов с помощью запрета смешанных браков. Пятикнижие – подлинный свод законов – обрело окончательную форму; в его завершенном варианте была исключена какая-либо переработка, и названо оно было «Жреческий кодекс». Однако кажется достоверным, что реформа не добавила новых инициатив, а всего лишь восстановила и закрепила прежние.

78

Ср.: Jahuda. Там же.

79

Если на них действовал запрет изображать что-либо, то у них была веская причина отказаться от иероглифической письменности и изобрести собственные письменные знаки для выражения нового языка. Ср.: Auerbach. Там же, p. 142.

80

Ограничения в употреблении нового имени по этой причине становятся понятнее и, пожалуй, подозрительнее.

81

Несомненно, Яхве был богом вулканов. У населения Египта не было причины поклоняться ему. Определенно, я не первый, кто заметил созвучие имени Яхве (Jahve) с корнем имени другого бога – Юпитера (Jovis). Включающее в себя с сокращениями Яхве еврейское имя Иоханан (примерно то же, что и Готхольд, пунический вариант – Ганнибал) в виде имен Иоганн, Джон, Жан, Хуан стало любимейшим первым именем европейских христиан. Когда итальянцы воспроизводят его в форме Джованни, а потом называют день недели «джоведи» (giovedi) – «днем Юпитера», они тем самым выделяют сходство, которое, возможно, ничего не означает, а может, означает очень многое. В данном случае открываются далеко идущие, но весьма сомнительные перспективы. Похоже, что страны восточного бассейна Средиземноморья в темные, едва доступные историческому исследованию времена были ареной частых и бурных извержений вулканов, производивших, видимо, сильное впечатление на тамошних жителей. Эванс предполагает, что окончательное разрушение миносского дворца в Кноссе явилось следствием землетрясения. Тогда на Кипре, как, впрочем, и во всем эгейском мире почиталось великое женское божество. Понимание того, что оно не смогло уберечь свой дом от нападения более мощной силы, способствовало, видимо, тому, что это божество было вынуждено уступить свое место божеству мужскому, а в этом случае бог вулканов имел приоритетное право занять его. Тем более что Зевс все еще оставался «Сотрясателем эемли». Несколько сомнительно, что в те смутные времена материнские божества были заменены богами-мужчинами (бывшими сначала их сыновьями?). Особенно показательна судьба Афины Паллады, которая явно была локальным материнским божеством, пониженным в ходе религиозного переворота до уровня дочери, отнятой у своей матери и из-за своей девственности вынужденной навечно лишиться материнства.

82

В те времена вряд ли был возможен иной путь.

83

И в самом деле поразительно, как редко в многотысячелетней истории Египта происходили насильственные устранения или убийства фараона. Сравнение, скажем, с историей Ассирии усилит наше удивление. Конечно, это могло иметь место еще и потому, что летописание египтян преследовало исключительно официозные цели.

84

Meyer Ed. Там же, p. 222.

85

Его гимны делают упор не только на универсальность и уникальность бога, но и на его заботу о всех творениях, призывают радоваться природе и наслаждаться ее красотой. См.: Breasted J. K. The Dawn of Conscience.

86

Там же, p. 52.

87

Volz P. Mose. Tübingen, 1907, p. 64.

88

Я не разделяю мнение моего ровесника Бернарда Шоу, что люди лишь тогда добились бы чего-то истинного, если бы жили триста лет. Одно только увеличение продолжительности жизни ничего бы не изменило, пришлось бы для этого менять многое другое в условиях жизни.

89

Например, ваятеля, чья мастерская была найдена в Тель-аль-Амарне.

90

Это соответствовало бы сорокалетним странствиям по пустыне, упоминаемым в Библии.

91

Короче говоря, около 1350 (40) – 1320 (10) гг. – Моисей; в 1260 г. или немного позже – Кадеш, стела Мернептаха в 1255 г.

92

Auerbach. Wüste und gelobten Land. Bd. II, 1936.

93

Это же соображение остается в силе для курьезного случая с Уильямом Шекспиром из Стратфорда.

94

Эту ситуацию положил в основу своей книги «Lays of Ancient Rome» Маколей. В ней он берет на себя роль певца, огорченного пустопорожней партийной борьбой современников и напоминающего своим слушателям о самоотверженности, единении и патриотизме предков.

95

А стало быть, бессмысленно говорить о применении психоанализа, поскольку как раз эти «правремена» ускользают от исследования и выпадают, как часто и происходит, из нашего поля зрения.

96

Эрнст Джонс обращает внимание на то, что бог Митра, убитый быком, представлял собой, видимо, такого предводителя, прославившегося своим деянием. Хорошо известно, как долго с его культом боролось христианство за окончательную победу.

97

Israel in der Wüste. Bd. 7 der Weimarer Ausgabe, S. 170.

98

Ср. по этой теме с известным трудом Фрэзера «Золотая ветвь», гл. 24 «Предание о смерти божественного правителя».

99

Schiller. Die Gotter Griechenlands (Шиллер «Боги Греции», перев. А. А. Фета).

100

Весьма частое и давнее обвинение, что евреи «прокаженные» (см. Манефон), имело, видимо, характер проекции: «Они сторонятся нас так, словно мы прокаженные».

101

Однако не поймите меня превратно: я вовсе не хочу сказать, что мир слишком сложен и потому любое выдвинутое утверждение непременно улавливает какую-то частичку истины. Ничего подобного, наше мышление сохраняет за собой свободу отыскивать взаимосвязи и зависимости, не соответствующие реальности, и очень высоко ценит этот дар, поскольку весьма часто пользуется им как внутри науки, так и за ее пределами.

102

Ср.: Frazer. Там же.

103

Художнику и в этом случае есть что сказать. Для объяснения одной своей привязанности он фантазирует: «Ах, когда-то – как давно то было! – Ты сестрой была мне иль женой», Goethe, Bd. IV Веймарского издания, S. 97 («О, зачем твоей высокой властью…», перев. В. В. Левика).

104

Ср.: Löwenfeld. Die psychischen Zwangserscheinungen, 1904.

105

Ср.: Freud S. Sammlung kleiner Schriften zur Neurosenlehre. Wien, 1906.

106

Ср.: Freud S. Die Traumdeutung, 1900.

107

Ehrenfels. Sexualethik // «Grenzfragen der Nerven- und Seelenlebens». Hrsg. von L. Löwenfeld. LXI. Wiesbaden, 1907.

108

Там же. S. 32.

109

Там же. S. 35.

110

Erb W. Über die wachsende Nervosität unserer Zeit.

111

Binswanger. Die Pathologie und Therapie der Neurastenie, 1896.

112

Kraft-Ebing. Nervosität und neurastenische Zustände // Notnagels Handbuch der Spez. Pathologie und Therapie, 1895, S. 11.

113

Freud S. Sammlung kleiner Schriften zur Neurosenlehre. Wien, 1906.

114

Freud S. Drej Abhandlungen zur Sexualtheorie. Wien, 1905.

115

См.: «Die infantile wiederkehr des Totemismus» (последняя глава в «Тотеме и табу»).

116

Ср. «Табу и амбивалентность эмоциональных побуждений» («Тотем и табу», гл. 2).

117

См. «Тотем и табу».

118

См. блестящую аргументацию Фрэзера в «Тотеме и табу».

119

Так мне сообщил в первый год войны один достоверный источник.

120

Sante de Sanctis. La conversione religiosa. Bologna, 1924.

121

Schäffer A. «Die Psychoanalytische Bewegung», Jahrgang II, 1930, S. 251.

122

Erlenmeier E. H. Notiz zur Freudschen Hypothese über die Zähmung des Feuers // «Imago», XVIII, 1932.

123

Видимо, не на потухший, а на горячий пепел, из которого еще можно добыть огонь.

124

Возражение Лоренца в «Chaos und Ritus» («Imago», XVII, 1931, S. 433 ff.) исходит из предположения, что укрощение огня вообще началось лишь с открытием возможности получать огонь по своему усмотрению с помощью каких-то манипуляций. Д-р Ш. Харник отсылает меня, напротив, к высказыванию д-ра Ричарда Лаша (в собрании сочинений Георга Бушана: Buschan G. Illustrierte Völkerkunde, Bd. I. Stuttgart, 1922, S. 24). Вероятно, искусство сохранять огонь предшествовало умению его разжигать, доказательством этому служит тот факт, что сегодня пигмеевидное население Андаманских островов владеет огнем и сохраняет его, хотя и не знает надежного способа его разведения.

125

Кроме него, Геракл является полубогом, Тезей – просто человеком.

Content

Зигмунд Фрейд
Психоанализ культуры

Культура глазами психотерапевта

Будущее одной иллюзии

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

Неприятие культуры

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

Человек по имени Моисей и монотеизм

I. Моисей-египтянин

II. Если Моисей был египтянином…

I

II

III

IV

V

VI

VII

III. Моисей, его народ и монотеизм

Первая часть

Предварительное замечание I

Предварительное замечание II

А. Историческая предпосылка

Б. Латентный период и традиция

В. Аналогия

Г. Применение

Д. Трудности

Вторая часть

Выводы и повторения

А. Народ израильский

Б. Великий человек

В. Прогресс духовности

Г. Отказ от влечений

Д. Содержание истины в религии

Е. Возвращение вытесненного

Ж. Историческая истина

З. Историческое развитие

Навязчивые действия и религиозные обряды

«Культурная» сексуальная мораль и современная невротичность

На злобу дня: о войне и смерти

I. Разочарование в войне

II. Наше отношение к смерти

О мировоззрении. Продолжение лекций по введению в психоанализ

Одно религиозное переживание

Обретение огня

Предотвратима ли война?

Примечания

Будущее одной иллюзии Die Zukunft einer Illusion, 1927

Неприятие культуры Das Unbehagen in der Kultur, 1930

Человек по имени Моисей и монотеизм Der Mann Moses und die monotheistische Religion, 1939

Навязчивые действия и религиозные обряды Zwangshandlungen und Religionsübungen, 1907

«Культурная» сексуальная мораль и современная невротичность Die «kulturelle» Sexualmoral und die moderne Nervosität, 1908

На злобу дня: о войне и смерти Zeitgemäßes über Krieg und Tod, 1915

О мировоззрении Über eine Weltanschauung, 1932

Одно религиозное переживание Ein religiöses Erlebnis, 1928

Обретение огня Zur Gewinnung des Feuers, 1932

Предотвратима ли война? Warum Krieg? 1932

Примечания