Xenon de Fer

Тусклый Свет Фонарей. Том 2

Глава 1. Опала преданных

Весна пролетела словно журавли, устремленные в дальние дали. На Цинмин я исхитрился отправиться в горную обитель на Лэйбаошэнь и передать её настоятелю врученный мне Речной Феей серебряный фэндуо. К моему изумлению, главой общины оказался совсем молодой мужчина, немногим постарше меня, с благородными чертами лица. Он радушно принял меня, угостил ароматным чаем и с тенью недоверия выслушал повествование о моём приключении в верховьях реки Лэн.

Показалось мне, что лишь под конец он поверил мне, и с задумчивым видом принял колокольчик из моих рук. Меня же терзало любопытство, и хотелось расспросить его обо всём — что это за колокольчик, зачем он нужен сяньнюй, и для чего она отдала его в обитель, а себе потребовала другой. Но спросить я не решился, а настоятель то ль сам не знал ответов, то ль не догадался рассказать, то ль намеренно умолчал об этом деле, не раскрыв мне даже мелочей.

Не желая быть чрезмерно настойчивым и лезть в тайны духов и их заветов с людьми, я поблагодарил, простился с монахами и отправился в обратный путь, ещё не ведая, какие в Цзиньгуане меня ждут вести.

Минула примерно неделя с того дня, когда император заполучил Клык Цинлуна, и аккурат после праздничных дней он собрал сановников и впервые вновь заговорил с ними об успехах своих войск на границах. Но все лишь переглядывались в тревоге, и порадовать им владыку было совершенно нечем. Император нахмурился, но внял увещеваниям и согласился подождать ещё немного.

Семь дней спустя, после еженедельного выходного, он собрал всех снова и уже едва сдерживал гнев свой, когда ему доложили о набегах варваров, перехвативших целый караван обозов с провиантом и прочим необходимым, что двигался к нашим позициям у слияния рек Цзинхэ и Чандэ. Говорят, будто повелитель уподобился самому Лэй-ди и грозил страшными казнями всем ответственным, если те не разберутся в кратчайшие сроки.

А после того, не успело и полнедели миновать, как цзими гувэня Сивэй и многих из тех, кто был связан с ним, бросили в темницу. И не сносить бы им головы, кабы не заступничество мастера Ванцзу, который, узнав, в чём дело, пал перед императором на колени и, удерживая карающий меч от рокового удара, умолял дать ему во всём разобраться, прежде чем случится то, что исправить будет невозможно. Владыка милостью своей дал ему срока ровно столько, сколько потребно для того, чтоб добраться до обители Хвайтеу Джеоль и обратно. Не теряя времени, мастер Ванцзу оставил меня за старшего над молодыми магами, а сам отправился в провинцию Гичёгуо. Тревога и за его, и за мою судьбу терзала меня вплоть до дня его возвращения. Случилось это в дождливый день после полнолуния в середине четвёртого месяца.

Вечером того же дня под покровом темноты он явился в дом моего наставника и за оградой стен и шума весеннего ливня поведал нам о том, что сянь Тан откуда-то прознал, что меч поддельный, и в своём слепом подобострастии доложил о том государю, не удосужившись даже понять, что к чему. Император тут же повелел допросить сяня Сивэй, и, невзирая на то, что ни он сам, ни его слуги, ни кто-либо иной не сознались в заговоре и краже, уверяя, что о подмене и помыслить не могли, прежде могущественного чиновника и его помощников со слугами лишили свободы, а обманутый повелитель приказал подготовить всё к казни.

Мастер Ванцзу, узнавший о случившемся, когда его и самого позвали на допрос, попросил об аудиенции у государя, и, когда его привели пред очи императора, на коленях стал умолять не торопиться с возмездием, ибо вина ничья не доказана, а меч могли подменить в самом храме. Довод звучал разумно, и далее вышло то, что вышло.

В обители испуганные монахи клялись, что тоже ничего подобного бы сделать не решились, и лишь один старик в обмен на пощаду для всех непричастных нехотя признался, что подозрения моего старшего товарища справедливы.

Семьюдесятью с небольшим годами ранее, когда старый монах ещё был всего лишь юным послушником, настоятель и старейшие из их общины посовещались и, опасаясь, что за мечом всё же явятся посланники синского императора, решили создать и отдать им поддельный Нефритовый Клык, дабы предотвратить всё новые и новые разрушения и кровопролития. Лишь немногие знали о случившемся, и большая их часть уж давно обратилась пеплом. Тайну того, куда делась подлинная реликвия, они унесли с собой в могилы. Поведав об этом, старик сказал: «Я давал клятву молчать. Но уж лучше я преступлю свою клятву и сам понесу за всё ответ, нежели из-за моего молчания погибнут невинные люди».

Этого старого монаха мастер Ванцзу забрал с собой в столицу и уже вместе с ним предстал пред императором вновь, с тем, чтоб живой свидетель мог повторить свой рассказ слово в слово. Когда ж старик это сделал, мастер Ванцзу попросил пощады и для него, и для всех остальных, ведь истинные виновные давным-давно мертвы.

Император же не внял его мольбам и монаха велел казнить, дабы впредь неповадно было кому бы то ни было обманывать владык великой империи Син и их посланников, но общину пощадил, и тело казненного велел возвратить для захоронения в обитель Хвайтеу Джеоль. К вечеру решилась судьба и остальных: их выпустили на волю, но лишили должностей и назначили на более низкие посты в отдаленных провинциях. Кого ж назначить вместо сяня Сивэй, государь решить так и не сумел, и после долгих споров и обсуждений объявил, что лично будет управлять тайным шэнем, как делали его предки, и следить за тем, кто и как в нём служит, покуда не выберет достойного или ж не придёт пора новых экзаменов.

— Так что же, мастер, нам с вами ничего не грозит? — с надеждой спросил я, но мастер Ванцзу лишь грустно усмехнулся.

— Рано ты крылья расправлять вздумал, мой юный друг.

— Думаете вы, что и нас накажут?

— Тебя — едва ль, но а меня…

Слова свои мастер Ванцзу завершил лишь жестом неопределенности. Мой наставник всё это время хмуро и задумчиво молчал, но тоже выразил опасения по поводу случившегося и велел нам обоим быть осторожными. Так явственно что-то напомнили мне его предостережения, но я никак не мог припомнить, что именно.

Беседа эта зародила во мне новую тревогу, и нечем мне было её одолеть и рассеять. Когда ж мы провожали мастера Ванцзу, невольно вспомнилось мне, что и от Маранчех я уж слишком долго не получал писем, и сердце сжалось ещё сильнее. Стоило всем разойтись по своим комнатам и углам, как я у себя зажег светильник и решил написать любимой сам. Да так увлекся, что не заметил, как всё переменилось…

Мокрые ветви стучали в окно под шум ветра. Отложив написанное, дабы оно высохло, я неожиданно припомнил, что должен был отыскать и прочитать какую-то книгу, и потому принялся рыться в своих бумагах и перебирать то, что разложено было на столе, и попутно вновь задался вопросом — а книгу ль я ищу? Или, быть может, это был отдельный свиток? Или же…

Вдруг что-то мягкое словно кисть прошлось по моей щеке, и на ухо знакомый женский голос нашептал мне: «Неужто ты лишь теперь решился отыскать записи Ма Аньгуо, да ещё и там, где их нет и быть не может? Ведь уж поздно…». Я резко обернулся, заставив говорившую оборвать свою речь на полуслове и, отшатнувшись, рассмеяться.

Почти по центру моей комнаты стояла и по-лисьи улыбалась хули-цзин. Наряд на ней на этот раз был песочного цвета с золотистыми узорами — снизу, и зеленым — сверху, и из-под юбки выглядывал один из её девяти хвостов, которым, верно, она и коснулась меня.

— Чего тебе надобно от меня? — недовольно спросил я. — Разве ж я не просил тебя не тревожить меня более?

— А разве ты не был уже встревожен, когда я пришла к тебе?

Я с досадой взглянул на неё, отвернулся и принялся было искать то, что искал, дальше, но внезапно понял, что смысла в том никакого нет. Ведь вопрос моей непрошеной гостьи оказался справедлив и пробудил меня от истинного сна. С тяжким вздохом я опустился на свой табурет.

Я и впрямь просил эту лисицу не приходить в мои сновиденья без серьёзной на то причины, и целый месяц она меня не беспокоила, а вновь явилась, когда уехал мастер Ванцзу, и после того являлась ещё раза три, а то и четыре, и болтала со мной о всяких пустяках, покуда я не просыпался от первых лучей солнца, птичьих трелей или стука в дверь. И я был убежден, что она вновь пришла мне докучать, но неожиданно она спросила:

— И о чём же теперь твои тяжкие думы, что тревожит твоё сердце после того, что ты услышал?

— Твои слова, — вдруг вырвалось у меня одновременно с осознанием правдивости этого признания. — Какая опасность грозит нам с мастером Ванцзу? Говори, коль знаешь.

— Ежли б знала, давно б тебя предупредила, мой друг. Хочешь ли ты искать истину вместе со мной?

— Нет, — помедлив ответил я. — Какой мне толк от твоих догадок, когда ты видишь лишь то, что вижу я сам?

Хмыкнув, хули-цзин сказала, что раз так, то она уходит. Я дал понять, что не держу её. Верно, она собиралась покинуть меня молча, но в последний момент добавила: «Не доверяй никому, покуда не увидишь, откуда тянутся нити, и кому есть польза в том, что делается». Последнее, что я заметил, кинув взгляд в её сторону — это её спину, покрытую узорчатой тканью и распущенными, как и прежде, волосами, прежде чем она прошла сквозь дверь, а я пробудился за своим столом. Письмо моё написано было лишь наполовину…

На следующий день стало известно, что сяню Тану вынесено было письменное порицание, и он лишился половины своего жалования, сяню Ванцзу также было вынесено письменное порицание, и он лишился четверти жалования. Наказание для меня же, благодаря их заступничеству, ограничилось лишь «предупредительной грамотой».

Мастер Ванцзу уверял, что мы трое легко отделались, ведь могло всё сложиться гораздо хуже, и ещё неделю восхвалял богов и предков, вознося им молитвы и принося богатые дары. После своих тайных бесед с хули-цзин и некоторых озарений относительного этого дела я не мог не согласиться с ним, но на душе было тяжко, и родителям я писать обо всём этом ничего не стал.

А на следующий день мне пришло приглашение на церемонию помолвки от моего друга — Йе Баоюя, что меня крайне удивило. Когда ж мы с ним встретились, то он, сияя от радости, поведал мне, что возлюбленную его уже успели было просватать за мужчину из дома Си, но после случившегося их семейство оказалось в опале из-за своей дружбы и служебных связей с домом Сивэй, и потому помолвку расторгли. Семья ещё одного возможного жениха тоже по какой-то причине сорвалась с места и покинула столицу после того, как их старший получил назначение в Дидоншане. Вот тогда-то Баоюй и уговорил отца попытать счастья…и боги, наконец-то, снизошли до них, ибо отец девушки ответил согласием! Свадьбу назначили на день сразу за праздником Сячжи. Верно, все так боялись упустить пойманного журавля, что не захотели откладывать торжество слишком сильно.

Помолвка состоялась на двадцать первый день четвёртого месяца, через три дня после пышного празднования пятидесятилетия наследного принца[1], и я, конечно же, пришёл, дабы разделить с другом своим радость. Тогда-то я и узнал, что невеста была из рода Ян. Неудивительно, что сянь Йе так не одобрял притязания своего сына.

Род Ян возвысился благодаря генералу Ян Би, одному из покорителей Нихонских островов. Генерал Ян прославился тем, что победил в бою наследника правителя Ошихаруки, взял в плен его внуков и сломил сопротивление его дочери, жрицы Хитоми. И за минувшие двести лет благосостояние потомков знаменитого генерала лишь возросло. Посему, хоть и оставил мысли о том при себе, я не сомневался, что, кабы не неудача сяня Сивэй, обрушившая гнев императора не только на него самого, но и на тех, кто был приближен к нему, не видать бы Баоюю той, о ком он грезил. Сянь Йе же на пиру сидел с видом задумчивым и скорее озабоченным, нежели довольным, хотя такой брак и сулил ему немалые выгоды, и, верно, думал он о том же, о чём и я. Прощаясь с ними, я невольно припомнил слова хули-цзин, но тут же отмахнулся от них. Я верил своему другу и не сомневался в порядочности его отца.

_________________________________________________________

[1] Речь идёт о старшем из троих сыновей императора Цилинь Цзяо, будущем императоре Тоуюй Бисе (706–772), который в тот год праздновал юбилей. Причем дата определенно высчитывалась по «западному» календарю, и празднование пришлось на 20-е мая 756-го года от Я.Л.

Глава 2. Путешествие на юго-запад

Незаметно пронеслась последняя неделя месяца, и вот уж все стали готовиться к Празднику Драконьих Лодок. В первый лунный день сянь Тан снова был у императора с другими чиновниками высоких рангов, а на второй нежданно-негаданно решил устроить личные беседы с каждым из подчиненных, как обыкновенно делали некоторые начальники ближе к концу года, перед тем как отдать ежегодные отчеты и донесения.

Но сянь Тан делал так лишь в год проведения экзаменов и начинал обыкновенно с тех, кто стоял повыше. На этот раз же он начал с чиновников девятого ранга, и мы гадали, что могло приключиться, и зачем он всё это затеял.

Очередь до меня дошла аккурат накануне праздника, и я с тоской думал о том, что, верно, уйти пораньше мне не посчастливится, ибо меня сянь Тан позвал уже в час Обезьяны, когда другие засобирались по домам. Впрочем, вышагивая по коридору, я рассудил, что с большинством беседы он вёл не более получаса, а то и того меньше, и с чего бы ему держать меня дольше? Тогда я преисполнился надежды и с готовностью вступил в служебные покои нашего главы. Но, стоило мне вновь поймать на себе взгляд его маленьких глазок, как все надежды и всякое воодушевление покинули меня, хотя господин Тан был, как и всегда, вежлив и даже позволил мне сесть. Верно, тогда-то я и понял окончательно, что быстро мне от него никак не уйти.

Поначалу он необычайно медленно перебирал какие-то свитки, словно меня поблизости не было. Впрочем, когда он заговорил, я вдруг понял, что то были мои донесения и отчёты, и оробел. Неужто он после своей неудачи взялся перепроверить работу всех и каждого под его началом и сыскал какие-то серьёзные недочёты у меня? Но вместо упрёков глухим своим голосом он проговорил:

— Уж шестой год вы служите нашему Императорскому Величеству…

— Всё так, сянь, — подтвердил я, когда молчание его затянулось.

— И, верно, многому научились за это время, — он поднял глаза и уставился на меня так хорошо знакомым пожирающим взором. — Какое ж поручение показалось вам самым сложным? Быть может, в Юаньталоу?

Я призадумался. Прежде никто меня о подобном не спрашивал, и сам я отчего-то не размышлял об этом. Каждое моё дело было сложным по-своему. И каждый раз я опасался не справиться. Что сложнее — нарушать законы и установленные правила иль ж браться за то, что можешь не сдюжить?.. Мысли мои внезапно прервали:

— Легко ль вам было работать вместе с сянем Ванцзу?

— Поначалу нет, но потом мы с ним поладили и сработались, — простодушно признался я.

— И что ж вы думаете о нём? Хорош ли он как старший товарищ и как начальник? Достаточно ль опытный и умелый маг?

Я смутился. Обыкновенно старшие давали оценки младшим, а не наоборот. Даже, ежли б я и считал мастера бездарью и самодуром, неужто я б в том взял да признался? Но что-то отвечать было всё ж надобно, и я сказал:

— Мне не на что жаловаться. Да вы, верно, и сами видите, что сянь Ванцзу — один из достойнейших мужей, и на него может положиться и старший, и младший.

Отчего-то после этих слов сянь Тан изменился в лице. Всего на мгновение, но я успел отметить эту перемену и уже опасался, что махнул лишнего — невольно указал почтенному господину Тану на его недавнюю оплошность, и на то, что он сам не сумел ни разобраться, ни защитить себя и других. Я уже начал было раздумывать о том, какому наказанию он меня подвергнет за подобную дерзость, но сянь Тан вновь поразил меня:

— Неужто вы так ему верите, что готовы за ним пойти куда угодно?

— Да я же…Коли так велит мой долг и наш государь, то да, пойду куда угодно.

— Именно с…сянем Ванцзу? Ужель нет у нас других достойных мужей?

— У нас множество достойных, но ведь сянь знает, что мор четыре с лишним года тому назад многих скосил, и теперь в наших рядах больше молодых и неопытных, нежели зрелых и умудренных опытом.

Сянь Тан глядел на меня пытливо и задумчиво, а затем стал называть имена других магов шэна, спрашивать, что я думаю о них, но мне нечего было сказать по существу, ведь с ними я особо дел никаких не имел. К тому же я вынужден был самому себе признаться в том, что до мастера Ванцзу им всё же было далеко. Озвучивать свои мысли я, разумеется, не стал. Меня и так не покидало чувство, будто господин Тан остался недоволен моими словами, и чем дальше, тем больше меня тяготил этот разговор с ним. Под конец он порасспросил меня о Байху Сяодине и, наконец, отпустил.

Вернувшись на место службы, я обнаружил, что многие уже разошлись. Как оказалось, глава продержал меня у себя целый час, и оставшиеся на своих местах кинулись ко мне с расспросами. Я рассказал им всё в общих чертах, но никто из нас так и не понял, к чему всё это. После праздника сянь Тан провёл такие же беседы с магами от седьмого ранга и выше. Но никаких разъяснений никто от него так и не получил. Посему всё, что случилось в дальнейшем, и для меня, и для многих других стало поистине неожиданностью.

–

Через несколько дней после праздника Дуаньу пришли благие вести с юго-запада — синские войска отбросили врага к Тайяну и оттеснили в степи, и, коли всё пойдет благополучно, в считанные недели выбьют их и оттуда, а маньчжань либо загонят в пески пустыни Ганхандэ, либо отбросят к холмам; А, ежли удастся зачистить от них юг, то дальше справиться с ними будет уже совсем нетрудно — вот так говорили гонцы.

Жители столицы ликовали и живо обсуждали услышанное, прибавляя к нему новые подробности, сплетни и домыслы. Прошёл и слух о том, что, ежли генералу Йе удастся задуманное, то он лично явится для доклада к императору и непременно посетит свадьбу своего племянника. Люди спорили о том, слухи это или правда, и насколько такое возможно.

Всё разрешилось накануне праздника Сячжи, когда ранним утром в город с пышной свитой явился сам генерал. И позже мы с сянем Ванцзу сошлись на том, что, кабы не это, быть может, на свадьбу к другу я б так и не попал. Ибо тем же вечером сянь Тан вызвал к себе моего начальника и объявил ему, что императору угодно направить посольство в Индрайю с тем, чтоб попытаться получить помощь и поддержку от её правителя. Сопровождать посла и его свиту государь поручил одному из помощников генерала Йе, а магическая защита была возложена на мастера Ванцзу…и на меня.

Я не мог поверить своим ушам, но переспрашивать не решился — по хмурому лицу моего старшего товарища и без того видно было, что ему не до шуток, и будь его воля, он бы непременно отказался б от подобной чести. А я тогда невольно подумал: «Так вот, к чему были все эти расспросы». Мастер Ванцзу ко всему сказанному добавил, что пытался уговорить сяня Тана обратиться к императору с просьбой отложить этот поход, но тот был непреклонен.

«Наш владыка и идёт на такой шаг от того, что война опустошила богатства его страны. Ежли мы будем просить его о таком, то отправимся вслед за господином Сивэй», — возражал глава. И нам пришлось покориться, ибо мастер Ванцзу уже явно и без того ходил по краю, слишком часто испытывая терпение императора своими мольбами. Всё, чего мы добились, это того, что с нами отпустили ещё и Байху Сяодина. Однако ж нашего начальника это не слишком воодушевило, и веселье так и не коснулось его до самого нашего отъезда. Я ж решил, что, пускай даже это последние торжества в моей жизни, в чём я сильно сомневался, не следует отказывать себе в радости, ибо судьба и так расходует её скупо.

Посему на свадьбе Баоюя я веселился с размахом. Среди приглашенных я вскоре заметил И Яна, и, когда появилась возможность, мы с ним разговорились, как в старые добрые времена обо всём на свете, хотя разговоров о моей службе и предстоящем мне путешествии я старался избегать. Когда ж И Ян, ведомый своим любопытством, уже начал напирать слишком сильно, к нам внезапно подошла Йе Ю Чжэнь и предложила представить меня её дяде, затем она взглянула на моего собеседника, зарделась и добавила, что его, конечно же, представит тоже.

Я ответил уклончиво, но мой друг по своей старой привычке был куда более прямолинеен и охоч до знакомств с влиятельными людьми. Отпустить его одного я никак не мог, и потому мы вскоре предстали перед знаменитым генералом.

Господин Йе Хулю был старшим из пятерых детей своего отца от законной супруги — у него были две младшие сестры и два младших брата, включая и сяня Йе Иньфэня — и в тот год ему стукнуло пятьдесят три года. Он был поджарым и высоким, примерно в пять с половиной чи ростом[1], с совершенно седой головой, в роскошном праздничном пао и даже в такой день препоясанный мечом. Хотя у него уже было пятеро своих взрослых детей и даже внуки, поговаривали будто племянников своих он любил ничуть не меньше, в чём мы с И Яном и убедились: когда Ю Чжэнь нас подвела к нему и представила, он никак не хотел её отпускать, а, когда это всё же произошло, много говорил с нами о Баоюе.

Верно, к тому моменту он уже успел отдохнуть и выпить вина, и потому настроение у генерала было веселое и благодушное, что сделало его охочим до бесед с простыми молодыми людьми вроде нас. Настолько, что, когда пришла пора всем рассаживаться вновь, он уговорил хозяина позволить нам остаться рядом с ним. Генерал Йе оказался искусным рассказчиком, и, слушая его, мы и не заметили, как летело время, и как пустели чарка за чаркой.

Он явно знал о том, какое поручение дано мне было, и в какой-то момент дружески похлопал меня по плечу и пообещал, что его преданный помощник справится прекрасно, и не даст мне и другим пропасть, ведь он выиграл уже не одно сражение, и в тех местах бывал не раз. Я смущенно улыбался, кивал и посматривал на И Яна, который начал смекать, что к чему, и вид у него становился всё более обиженный. Когда ж генерал замолк, он вдохнул и спросил:

— Скажите, почтенный господин Йе, отчего зависит успех — от удачи иль от дарований?

— Несомненно, и от того, и от другого, мой юный друг. Но где дарование, там и удача.

— Эх, как хорошо было б, коль ваши речи б коснулись ушей Синфу-вана, — с громким вздохом произнёс И Ян.

Верно, его сетования достигли своей цели, потому как генерал заинтересовался и стал расспрашивать о нём. И, похоже, услышанное пришлось ему по душе, ибо под конец он, как и меня, хлопнул друга моего по плечу и предложил: «А не пойти ль тебе ко мне на службу? Ума не приложу, отчего до сих пор тебя к нам не призвали! Знал бы ты, дружок, как мы нуждаемся теперь в умелых лекарях…». И Ян, не помня себя самого от счастья, немедленно согласился, и какое-то время они обговаривали разные мелочи. А там уж пришло время провожать молодых в опочивальню.

Баоюй в тот день никого не замечал, кроме своей молодой жены, и потому, удаляясь, даже не взглянул на меня. Впрочем, я мог его понять — девушка и вправду оказалась красавицей. И, глядя на них, я невольно затосковал по Маранчех. Когда их проводили, многие гости ушли домой, а иные отправились спать. В их числе оказался и генерал Йе. Выразив надежду на новую встречу, с кое-кем притом очень скорую, он пожелал нам благой ночи и, посмеиваясь, удалился в свои покои.

Мы же с И Яном ещё полночи сидели на веранде, любуясь убывающей луной, пили цзю и в стихах делились своими горестями: я — стенаниями о неразделенной любви, а он — тем, что достойные люди его не замечают и тем самым не дают показать, чего он стоит. Наутро, впрочем, он изменил своё мнение и, протрезвев, с отчаянием вспомнил, о чём договорился с генералом Йе.

«Что же ты не остановил меня?!» — возопил он, хватаясь за голову. Я мог лишь усмехнуться, припоминая, как свёл знакомство с господином Йе и его сыном благодаря подобной же истории, и, ссылаясь на неё, заверил, что и ему наверняка свезет, как он и хотел. И Ян лишь раздраженно поглядывал на меня и ничего не отвечал. Возможно, он надеялся, что генерал забудет о том разговоре, но бравый вояка, верно, оказался привычен к распитию пьянящих напитков и ничего не забыл: встретившись с нами поутру, он устало, но довольно улыбнулся и велел И Яну после завтрака пойти с ним, а мне посоветовал, коль я ещё тревожусь, зайти в казармы и спросить Лай Цун Даогао. Я заверил, что он меня вполне убедил, и после утренней трапезы, поблагодарив за гостеприимство и со всеми простившись, побрел в дом наставника.

Оставался всего день до выезда, и надлежало закончить приготовления. Так что я очень жалел, что минувшей ночью позволил себе излишества, но мне никто ничего не сказал и ни в чем не упрекнул. Вечером же я измученный упал на постель и заснул в считанные мгновения, и спал без сновидений до самого часа Тигра.

–

На рассвете я вместе с остальными взошёл на корабль, который по водам Цзинхэ донёс нас в течение двух с половиной дней до слияния рек, а оттуда в Цзыцзин, где мы сделали первую остановку в вечер двадцать шестого дня пятого месяца. Однако ж посетить родных я не успел, только передал им гостинцы, ведь на рассвете мы продолжили свой путь.

Теперь течение реки Шидаолу замедляло наше продвижение, ибо приходилось бороться с ним, но судно всё равно упрямо двигалось на юго-запад нашей империи, в сторону её окраин и Пубучана. Окрестностей города мы достигли в первый день шестого месяца, спустя восемь дней после начала путешествия, и весь его провели в портовом селении на берегу реки, где годом ранее после выполнения задания в Лоу я сел на корабль, дабы вернуться домой.

В сам Пубучан было решено не подниматься, чтоб не тратить зря время и силы. За всем необходимым в сопровождении солдат отправили местных. Наутро они возвратились и привели с собой опытного проводника, а вместе с ним его слуг и целую дюжину двугорбых верблюдов. Ещё столько же удалось найти и взять на время в селении. По заверениям проводника больше было никак не отыскать, и надежда оставалась только на кочевников-скотоводов. Спорить с ним никто не стал, и многочисленные дары, провиант и прочие необходимые вещи погрузили на верблюдов, а излишки — в телеги и на лошадей.

Большую часть своих спутников за время пути по реке я так ни разу и не повстречал, ибо они предпочитали отсиживаться в уютных каютах, а не стоять на ветру или мокнуть под сезонными дождями. И только вот тогда, когда все они покинули судно и ступили на берег, я впервые узрел и посла, и помощника генерала Йе, которого тот так нахваливал. Разглядывая их, я очень удивился, ведь первый оказался давным-давно ушедшим в отставку чиновником аж второго ранга, господином Гувэй, который некогда возглавлял тайный шэн, а тогда уже был дряхлым семидесятилетним стариком, а второй явно происходил из маньчжань. Окончательно в этом я убедился, когда увидал, как ловко обращается он с лошадьми и верблюдами, но спросить у мастера Ванцзу решился лишь вечером, когда мы оказались в шатре втроем — я, он и Сяодин.

Мастер мои подозрения подтвердил, но лишь пожал плечами. Я чувствовал, что его тоже одолевают сомнения и опасения, хоть он и повторил всё то, что ему поведал генерал Йе и другие, кого он спрашивал: что этот военачальник маньчжань лишь по отцу, который ещё до начала войны перешёл на службу в Син, а сын пошёл по его стопам. Когда ж началась война, Лай Цун Даогао было двадцать три года, и он сражался на нашей стороне.

Вначале он был простым бинши, через год стал чжаном хо копейщиков, а через три года его заметил генерал Йе и поручил ему командование уже целым конным дуем. Когда же спустя ещё три года в бою пал командир одного из трех конных туаней, на его место назначили Лай Цун Даогао, и после этого, как говорят, синская армия стала одерживать одну победу за другой. Цибин цзяном[2] Лай так и не стал, но к его мнению прислушивались, а после побед на юго-западе генерал назначил его своим помощником.

Верно, у генерала и государя были свои причины назначать для этого дела именно таких людей, но мы о тех причинах могли лишь гадать и что-то изменить в любом случае уже были не в силах. Новые догадки появились у меня спустя два дня, когда леса и луга вначале стали редеть, а после сменились выжжеными жарким летним солнцем степями. Вечером у костра Цун Даогао обмолвился, что в пустыне один из синских отрядов встал лагерем и будет ожидать нас вначале по пути туда, а потом — обратно, дабы следить за новостями и своевременно дать нам знать, освободили Тайян или же нет. И, ежли боги окажут милость нашим воинам, то возвращаться можно будет через него. Добавил он, что в те места, по которым предстоит идти, едва ль сунутся маньчжань, но, покуда мы не углубимся в безлюдную местность, совсем исключать этого нельзя.

«Не для того ль, чтоб иметь возможность с ними договориться, отправили его с нами?» — подумал я, но говорить об этом ни с кем не стал.

Ещё весь следующий день и вечер до сумерек мы двигались по степи, покров которой всё больше и больше напоминал мозаику из растительности и песчаных почв, а, когда стало совсем темнеть, заметили огни и послали к ним проводника и нескольких воинов, дабы они разведали, что там нас ждёт. Вернулись они довольные и сообщили, что то мирные кочевники, и у них можно купить или одолжить верблюдов, и пополнить запасы воды. Так мы и поступили. А на рассвете командир Лай велел всем переодеться в более простую одежду, дающую как можно больше прохлады и свободы движениям, и мы, оставив лошадей и повозки, покинули лагерь.

Когда же солнце поднялось окончательно, мы взобрались на небольшой пригорок и замерли в изумлении, восхищении и тревоге. Пред нами до самого горизонта расстилались барханы пустыни Ганхандэ, тянувшейся на юго-запад к горам, непроходимым, за исключением небольшого горного перевала. У того перевала когда-то пролегала граница нашей империи, а за ним лежала каменистая пустошь, прилегавшая к землям владык Зархана и Индрайи. Туда-то мы всем своим караваном и направились, понимая, что впереди нас ждёт неизвестность.

__________________________________________________________________

[1] 1 чи равен 33,3 см, то есть Мэн Байфэн оценил рост генерала в 183,2 см, хотя на самом деле тот был 180 см.

[2] Бинши — по сути, рядовой. Иногда под их началом оказываются помощники-сяобинши, но вообще это нижайшее звание в синской армии. Чжан — звание командира отряда в десять человек (хо). Дуй — единица численностью в пятьдесят человек, в данном случае конников. Туань насчитывает около двухсот человек. Цибин цзян — военный командир четвертого ранга, командующий конницей, обычно фубином численностью до тысячи двухсот человек.

Глава 3. Потерянный оазис

Когда-то давным-давно, много веков тому назад, пустыня была относительно невелика, и местность та была покрыта преимущественно степями. В доказательство тому частенько приводят легенду о Короле Обезьян.

За пролетевшие века молва наделила его звериными чертами, придав его облику чрезмерную даже для мужчин кочевников волосатость, а ещё рыжий хвост, обезьяньи уши и приплюснутый нос с косыми ноздрями. Поговаривают, будто это делалось намеренно с одобрения владык древности, дабы скрыть истину и сделать народного героя посмешищем.

А истина состояла в том, что Королём Обезьян называли вождя племени Обезьян, предков намдан, которые присягнули на верность владыкам Мэн а Конг. Их земли в летописях Хуандигоу в конце Эпохи Мудрецов упоминались под именем Намнуок, и они обязаны были посылать дань и людей в Сянха. Когда же Вейда Лун вторгся в пределы их страны, вождь сам пришёл на помощь и привёл с собой своих воинов, вместе с которыми мужественно сражался за город.

И сам Король Обезьян, и все его люди героически погибли при обороне Сянха, но ещё тогда, в древности, кто-то пустил слух, что это не так, и в действительности вождь, будучи ещё и шаманом, сумел избежать гибели, нагнал на врагов шторм, а сам, вооруженный одним лишь волшебным посохом, спасся бегством и отправился на запад за помощью к владыкам Паракраамы.

До падения Хуандигоу повествование о нём так и существовало в виде разрозненных, порой противоречащих друг другу легенд, обрастая всё новыми невероятными подробностями, покуда уже в годы правления нашего государя Хуан Цзилина безымянный писатель не создал роман «Путешествие на запад» в двенадцати длинных главах, тем самым приведя все легенды к единому повествованию.

Историю он завершил тем, что Король Обезьян, минуя степь в сто восемь ли и пустыню в ещё сто восемь ли, добрался до двора правителя в Сура-Упаме, но получил отказ в военной помощи. Вместо этого ему посоветовали отправиться в Хари, в «Обитель Золотого Мудреца», где он сумел бы отыскать ответы на свои вопросы. В Обители местный жрец цзиньдао предложил ему совершить сто восемь подвигов на землях Трёх Царств[1], дабы заслужить благосклонность божеств и встать на путь дхармы, а, когда это случится, возвращаться назад.

Король Обезьян выполнил это поручение и стал известен в народе как великий герой Ванара, которому ещё при жизни стали поклоняться как воплощению божества. Он постиг Золотой Путь и отказался от войны, но согласился превратиться в статую обезьяны при храме, дабы дождаться дня, когда вновь будет полезен на своей родной земле и сможет помочь обрести свободу потомкам своих собратьев. Так он, с одной стороны, снискал себе славу, прошедшую сквозь тысячу с лишним лет, но с другой — потерял всё остальное, даже своё имя.

Нам предстояло преодолеть по пустыне почти тысячу двести ли, и, пока мы брели по разогретым пескам, я невольно вспомнил и легенды, и роман на их основе, и подумывал, что нынче мне и моим спутникам предстоит пройти путь Короля Обезьян, ведь цель у нас та же самая, а надежды на успех столь же призрачны. Разве что идти предстояло уже не к самому побережью моря, что обитатели тех мест величают Жемчужным, а к Пасчимадваре[2], Западным Вратам царства Индрайя, где уже тогда правил Индражит, сын Индерпала, правнука царя Ману[3], к которому когда-то отправлял посольство наш государь Хуан Цзилин.

Тогда дело прошло как нельзя лучше, и, благодаря щедрым дарам и мастерству посла, удалось возобновить давние торговые связи, прерванные после свержения рода Арунов. В Син тогда правил император Баоцзюньчжэ Гуанли, более заинтересованный в наведении внутреннего порядка, нежели в расширении связей за пределы его государства. И до императора Цзилина о богатых землях Индрайи и Зархана никто не вспоминал. Когда ж связи между нашими странами возобновились, в Син из Индрайи караванами и кораблями стали течь дорогие иноземные товары и ценные знания.

Однако ж, когда речь зашла о военной поддержке, правитель Маниш остался глух к просьбам. Поговаривали, что до него дошли слухи об успешном посольстве нашего государя в Зархан, и тот разгневался из-за старой вражды между их государствами[4]. Как бы то ни было, в последующие за тем десять лет маньчжань захватили, разрушили и перестроили Тайян, а после заняли и другие земли практически до самого Пубучана. Сам город трижды атаковали и однажды даже практически год держали в осаде. Поговаривают, будто на самом деле его тогда сдали, но быстро сумели вернуть, и об этом позорной истории предпочли умолчать. Маньчжаней удалось отбросить на запад, но о возобновлении переходов через Ганхандэ тогда пришлось забыть. Вплоть до победоносного лета пятого года правления императора Цилинь Цзяо[5]. И мы были своего рода первопроходцами вновь открытого пути. Эта мысль внушала мне гордость, и об опасностях, которых полна была пустыня, и окрестные степи, я не задумывался довольно долго.

Идти было тяжело, хоть порой почва и становилась твёрдой и каменистой, и ноги не вязли в песке, но ни единого привала командир Лай не позволил нам сделать, покуда вдали не показался оазис — небольшое зеленое пятно колышущейся на ветру травы, жестких кустарников и нескольких тщедушных деревьев.

Цун Даогао вначале сам вглядывался в него, прикрывая ладонью от ярких солнечных лучей и без того загорелое лицо, потом подозвал одного из своих людей и что-то ему приказал. Мы с мастером Ванцзу и Сяодином глядели на это, не вполне понимая, что к чему — ведь в детали путешествия нас посвятить никто так и не снизошёл. Покуда мы следили за тем, как солдат в одиночку пробирался через мелкие барханы к оазису, Сяодин предложил спросить командира, но мастер лишь покачал головой: «Он надеется отыскать там свой лагерь. Чего ж тут неясного?».

Мы с моим младшим товарищем переглянулись. Неведомо мне было, что думал и чувствовал он, а я отчего-то ощутил себя глупцом и устыдился — ведь о лагере уже говаривали раз или два, и, коль я держал бы свои мысли и память в порядке, то помнил бы о том. Верно, помощник мой думал о чем-то подобном, отчего и решил разбавить наше душное молчание своей болтовнёй и шутками, пускай и избитыми. Пока он это делал, воин успел добраться до кустов, остановиться и продолжить путь среди зарослей.

Думается мне, что все с замиранием сердца ждали его появления и того, какой сигнал он нам подаст. Даже посол выглядывал из своей худы[6] и без конца спрашивал, что видно. Наконец, появился наш разведчик и, ко всеобщему облегчению, подал условный сигнал, означавший, что нас ждут друзья, а не враги, и можно двигаться дальше. Воины и слуги обрадованно затараторили, одни подняли оружие, другие стали тянуть за собой верблюдов. От оазиса нас отделяло не больше двух-трёх ли, и почти все преодолели это расстояние пешими. Животных ожидал даже более долгий и трудный путь, чем людей, и нагружать их больше, чем требовалось, мало кто желал. А я невольно подумал о том, что до того момента путь наш был на удивление лёгок, и как бы дальше туго не пришлось.

В оазис мы вступили тяжело дышащими, мокрыми, запачканными песком и изнывающими от жажды. Навстречу нам вышел всего один солдат, на вид лет сорока пяти, заросший и загорелый, и только узнав своего командира, позвал остальных — те вмиг высыпались наружу из шалашей, столь искусно укрытых травой, грязью и засохшим навозом, что я лишь тогда их и приметил. Всего их насчитывалось около десятка.

Нас они встретили как дорогих гостей — помогли сложить в одном месте поклажу, за которой стали неусыпно следить, набрали воды из колодца и напоили нас и верблюдов, помогли умыться и освежиться, звали и в свои шалаши, но большинство отказались с благодарностями и неловкими улыбками. Верно, эти люди находились там уже довольно давно, и не замечали того, что замечали мои спутники, тогда ещё относительно недавно отправившиеся в путь из самой столицы.

Командир Лай приказал разбить походные шатры, что везли с собой, и вскоре мы собрались в самом большом из них, где разместился посол Гувэй с частью своей свиты. Там же, чтобы дым не привлек нежелательное внимание, развели и огонь. Покуда на нём кипятили воду для чая и грели наши припасы, юнь велел командиру хо, что тайно жил, как выяснилось из его слов, уже месяц в том оазисе, докладывать о том, что удалось разузнать.

Принимая из рук слуги чаван с ароматным зеленым чаем, он охотно поведал, что всё было спокойно, и что человек с донесением приезжал двумя неделями ранее, сказал, что Тайян ещё не пал, но взят в кольцо, пути к нему отрезаны для возможного подкрепления с маньчжаньской стороны, и все уверены, что долго селение не продержится. Лай ещё некоторое время расспрашивал его о крепости, но тот повторял, что всё идёт ладно, да и укрепления, как оказалось, глупые кочевники толком строить не умеют — от меткого удара орудия половина саманной стены может просто рассыпаться.

Цун Даогао довольно кивнул и спросил, не попадались ли в руки синцев лазутчики, но получил отрицательный ответ и заверения в том, что те сидят тихонько как полевые мышки и соваться в стан врага боятся, а уж в пустыню — тем паче.

Такие вести приободряли. И, когда, наконец, подали еду, все прекратили говорить о делах и с наслаждением занялись трапезой, обсуждая кто что. Вот тогда-то до того молчавший мастер Ванцзу неожиданно обратился к командиру хо:

— Слушай, друг, а чем же вы тут питались целый месяц?

— Своими припасами, сянь, а ещё тем, что привозили, и охотой.

— Ого-го, охотой? Да неужто? И на кого ж?

— Ужель сянь полагает, что в этой пустыне никто не живёт? — усмехнулся солдат. — Этот благословенный оазис не единственный во всей Ганхандэ, и к тому ж не самый большой. Командир выбрал его за близость к границам. Потому здесь в обилии водятся джейраны, зайцы, тушканчики, на которых охотятся степные волки, бурые медведи, хищные птицы, а на грызунов ещё и змеи…К слову, змеи тоже оказались вкусными.

От этого откровения меня передернуло, а рискни он такое сказануть где-нибудь в Варрмджо, в лучшем случае стал бы изгоем. Я слышал, что там змей пускай и ели, но лишь в исключительных случаях и всегда в рамках ритуала. Однако ж бравый солдат о том знать не знал и довольный тем, какое впечатление на некоторых из нас произвели его слова, продолжил свои перечисления, завершив их тем, что порой удавалось повстречать диких ослов, лошадей и верблюдов, но те людей близко не подпускали, и понять, одичали они иль всегда были дикими, не удалось.

— Одно время, — добавил он, — они бежали в сторону степей целыми стадами.

— Разобрались вы, отчего так? — спросил мастер Ванцзу.

— Нет. Но дичи для нас после этого стало меньше и поймать её стало сложнее. Зайцы и копытные разбегались от малейшего шороха. Только грызуны и змеи не переменили своих повадок. Мы подумали, что, верно, хищники в горах оголодали отчего-то и стали всё чаще забредать в пустыню.

Мастер Ванцзу задумчиво поглядел на него, но более ничего не сказал и не спросил, зато обратился к послу Гувэй и командиру Лай с вопросом о том, что они думают делать дальше. Те ровным тоном, наконец, поделились планами: держась так, чтоб видно было горный хребет, достичь крупного оазиса Чунху, а оттуда двигаться старыми караванными маршрутами дальше на юго-запад, покуда не достигнем перевала.

— Так и начто ж надобны мы, маги?

— Спросите меня ещё раз, почтенный, когда мы всё же достигнем ущелья, — с дерзкой улыбкой отозвался Цун Даогао. Некоторое время они таращились друг на друга, покамест всё тот же солдат не вмешался:

— Ничуть не сомневаюсь в доблести именитого сяня Ванцзу и его помощников, но ведь и пустыня Ганхандэ полна подходящих для них опасностей… — начал было он, но резким взмахом жилистой руки командир Лай велел ему замолкнуть, а сам сказал:

— Как бы то ни было, сие приказание нашего государя. И кто мы такие, чтобы обсуждать приказы самого императора?

— Без обсуждений невозможно составить ни один надёжный план, а без знаний невозможно предсказать, откуда придет опасность. Вам ли не знать?

Цун Даогао ничего на это не ответил и никакие детали пути обсудить не пожелал, озаботившись лишь запасами воды и распределением пайков. Спать все, утомленные переходом, разошлись рано, почти сразу после заката. Когда всё затихнет, я намеревался порасспросить мастера Ванцзу о его подозрениях и опасениях, но сам же не совладал с давлением сна на мою голову и провалился сначала в свои грёзы, а потом и в глубокий сон. Утром ж было не до того: вскоре после рассвета вновь нагрузили одних верблюдов, оседлали других и тронулись в путь.

–

Восемьсот ли тянулся путь до того самого оазиса, и мы гадали, в каком виде он встретит нас, ведь с тех пор, как границы Ганхандэ закрыли для синцев кочевники, ни один караван более не проходил этим путём в империю Син. Более того, из бесед с тем дуйчжаном, мы заключили, что и сами маньчжани по какой-то причине совсем перестали им пользоваться, и много высказали за те десять дней предположений о причинах, побудивших их к тому. И всё мне казалось, что мастер Ванцзу, краем уха слушавший наши разговоры и задумчиво хмурящийся, о чём-то умалчивает. Когда ж я улучил момент и спросил его о том, он загадочно ответил, что у него дурные предчувствия, но он не желает сеять панику, покуда не удостоверится в чём-либо, до чего дошёл в своих мыслях. Хотел было я спросить его и о том, о чём не успел ранее, но передумал — за минувшее с дня нашего знакомства время я хорошо научился понимать его, и уже чуял, когда лучше не докучать ему расспросами.

К тому ж уже на следующий день стало совсем не до того. Ежли ранее солнце ещё щадило нас, то в те дни словно что-то разгневало его владыку Тайян-фу, и жара уже к концу часа Змеи становилась просто нестерпимой. О том, чтоб снять сандалии, до самого вечера и речи не шло, ибо песок и камни так раскалялись, что, верно, на них можно было жарить яйца, и в удушающем воздухе, лишенном хоть капли влаги, стояло марево, в котором, по мере того как отдалялись размытые пики гор, то и дело что-нибудь кому-нибудь мерещилось.

Так несколько раз мы ликовали, уверовав, что каким-то чудом достигли Чунху раньше срока, но потом горько страдали от разочарования, когда мираж рассеивался. Отчего-то, чем дальше мы продвигались в пустыню, обходя огромные барханы, тем больше прояснялось лицо моего начальника, когда мы, бывало, кляли проклятые пустынные видения, он даже посмеивался над нами, и в один из таких разов показал мне карту и, объяснив, что к чему, спросил:

— Ну и как ты мог поверить в то, что это Чунху?

— Да, тут вы правы. Но ведь это мог быть и другой оазис! — возразил я.

Мастер Ванцзу недовольно щёлкнул языком, но спорить не стал. А я корил себя за то, что вернул его в мрачное расположение духа, ведь было от чего.

Двигались мы очень медленно, дабы не утомлять чрезмерно животных и не подвергать опасности людей, а заодно, по возможности, беречь воду. Днем мы разбивали свои шатры прямо на песке и несколько часов, прячась в них, ожидали, покамест спадёт хоть немного жара. Ни одного истинного оазиса с живительным источником нам так и не встретилось, а вода всё равно расходовалась очень стремительно. Мы держались гор, дабы, коль всё станет совсем худо, пускай и ценой крюка, но могли б свернуть к ним и отыскать какой-нибудь ручей. Однако на шестой день пришлось решать — рискнем мы свернуть в глубь пустыни в поисках оазиса Чунху и, коль всё пройдет благополучно, сократим свой путь или же вернемся к горам и под их сенью обогнем пустыню, неимоверно растянув свой путь, но уже почти не рискуя сгинуть в пустыне от жажды.

Мы держали совет, и мнения разделились. Посол Гувэй, толь искренне переживая за исход дела, толь страшась смерти даже в своём преклонном возрасте, просил одуматься и следовать обходным путём, ибо, погибнув в пустыне, мы испортим государю весь замысел, и некому даже будет достойно захоронить наши останки, и мы, став неупокоенными гуями, будем обречены на вечные скитания среди блуждающих песков.

Такие его слова тронули многих — лица их сделались встревоженными и испуганными, но права голоса они всё равно не имели. Мастер Ванцзу лишь сказал, что не может, как маг, не прислушаться к подобным предостережениям, но не готов высказываться однозначно, покуда не выслушает командира Лай. Тот же, в свою очередь, горячо убеждал собравшихся в том, что дело пострадает куда больше, ежли мы своевременно не доставим послание и не добьемся успеха, ибо время не ждёт никого. Воды, благодаря его приказам, хоть и впритык, но должно хватить для возвращения к горам, коль в оазисе нас постигнет неудача, а, стало быть, лучше отбросить страх и не сворачивать с изначального пути.

Многие обратили взоры в сторону проводника, о котором уже успели подзабыть, хотя он исправно выполнял свою работу. Проводник покачал головой и сказал, что его дело — вести и рассказывать о том, что знает, и он уже обо всём рассказал, а решать не ему, хотя рисковать жизнь не хочет никто.

Тогда мастер Ванцзу повернулся ко мне и кивком предложил высказаться, но я затрепетал, смутился и сказал, что ничего не могу решать, ибо по-своему правы все. Мой начальник недовольно покачал головой и обратил взор на Сяодина. Тот пожал плечами и сказал, что всю жизнь предпочитал жалеть о том, что сделал, а не о том, чего не сделал, но, видя тени напряжения и сомнений на наших лицах, неожиданно предложил кинуть жребий. Предложение его понравилось мастеру, и он повторил его уже от себя. Так и поступили. И боги приказали нам рискнуть.

Четыре долгих дня мы брели по пустыне, и сердца многих сжимались от дурных предчувствий. С тоской и тревогой я думал о судьбе голодного духа и о том, что подумает Маранчех, ежли я погибну в пустыне, прольет ли она хоть несколько слезинок обо мне, вздохнет ли хотя бы горестно или ж останется безучастна, быстро позабыв обо всём, что связывало нас?.. К счастью, все эти мысли растаяли словно мираж, когда на закате четвертого дня на горизонте показались пышные деревья, а меж ними мы обнаружили вытянутое озеро с чистой пресной водой, которое отчего-то и прозвали Чунху[7], и уж его именем позже назвали и весь оазис. В тот вечер я ещё и не догадывался, что некоторые загадки, загаданные мне пустыней Ганхандэ, для меня вскоре перестанут ими быть.

__________________________________________________________________________________________

[1] Речь идёт о трёх древних индраджских царствах, воевавших когда-то друг с другом — Паракрааме, Акаше и Хари, расположенном между первыми двумя. Поначалу боролись меж собой Акаша, где правили нагаджаны, и Паракраама, где правили люди-арья, а потом появилось и стало наращивать мощь Хари, которое вначале получило независимость от Акаши, а позже завоевало всё царство нагаджанов, после чего вступило в борьбу с Паракраамой и завоевало и её. Именно в Хари возникла Вера Золотого Мудреца — цзиньдао.

[2] Пасчимадвара — город, возникший в 410-м году от Я.Л., предположительно на месте более раннего. Название буквально означает «Западные Врата». В 973-м году был частично разрушен, а на его месте возник Прабхат, позже также разрушенный и отстроенный султаном Джабалем.

[3]Махарадж Ману (614–676) из династии Шьямалов в 672-м году принял первое со времен трений синское посольство от императора Хуан Цзилина (629–707). Встреча завершилась подписанием двустороннего договора. В борьбе между Индрайей и Аксеумом за Огри император поддержал союзника и выслал небольшой флот на помощь Ману. Однако Индрайя всё равно потерпела поражение. Это обстоятельство называют в числе причин, по которым, когда в 691-м году уже Хуан Цзилин попросил военной помощи, сын умершего Ману — махарадж Маниш (641–702) — ответил отказом, сославшись на то, что его страна и сама испытывает трудности. При этом торговля через Ганхандэ с Син продолжалась вплоть до конца его правления, а при его сыне, Инеше (661–725), и, по крайней мере, в первые годы правления внука — Индерпала (691–731), шла торговля с маньчжанями. Порт Лисэчанши оставался открытым для индрайских кораблей всё это время, но заходили они нечасто.

[4] Речь о военном столкновении между Индрайей и Зарханом, произошедшем в 502-503-х годах после Я.Л., которое завершилось подписанием невыгодного для индраджской стороны мирного договора.

[5] Т. е. до 756-го года от Я.Л.

[6] Она же хауда — "кровать, которую везет верблюд" (ар. Hawdaj), нечто вроде шатра для путешествий, прикрепленное к спине верблюда. Примерно то же, что и михмал (махмал) — в широком значении, установленный на верблюде паланкин, в котором перевозили богатых путников, обычно женщин.

[7] Слово 虫 имеет несколько значений, самым распространенным из которых является «насекомые», но не единственным. Таким образом название оазиса можно перевести как «Озеро насекомых». Слово 小昆虫, например, означает разных кусачих насекомых от мошкары до москитов и комаров, но тут мы уточнений не имеем, и речь может идти о чём угодно.

Глава 4. Вой в ночи

Измученные нелегким путём люди пристали к командиру Лай с просьбой позволить им задержаться в оазисе не только на одну ночь, но ещё и на весь следующий день и ночь за ним, а уж на рассвете двигаться дальше. Тот неохотно дал согласие. Тогда все с радостным гомоном принялись устанавливать шатры и всячески готовиться к ночлегу — распрягли и привязали верблюдов, попрятали поклажу, развели огонь и разбрелись в сумерках на поиски воды.

Меня всё тяготил тайный смысл названия этого оазиса, и я долго присматривался к берегам озера, вокруг которого он образовался. Ничего странного в нём я так и не увидал, но, поскольку было уже почти темно, выдохнул с облегчением, когда кто-то отыскал чудом не забившийся колодец. Вода в нём была мутной, сильно загрязненной песком, но я уклончиво поделился своими опасениями и сумел уговорить спутников до утра из озера не черпать. Так что, недовольно бормоча, они принялись поднимать ведро за ведром и очищать воду, покуда она не становилась достаточно чистой, чтоб удовлетворить все наши нужды. Первым делом напоили верблюдов, потом стали готовить еду и кипятить воду для чая. Заваривали тот, что был подешевле, ибо вода из того колодца могла даже самый изысканный напиток превратить в пойло для скота, даже, если её просто немного добавить. В ответ на жалобы своих людей Цун Даогао предложил им грядущий день потратить на расчистку колодца, те надулись, но и отказываться не стали. Все прекрасно понимали, что нам ещё надобно было пройти и обратный путь.

Я ожидал, что после ужина юнь Лай соберет всех для обсуждения того, как мы будем двигаться дальше, но он лишь назначил ответственного за порядок в лагере и ушёл спать. То же самое сделал и господин Гувэй. Я опасливо поглядел на находившегося неподалеку мастера Ванцзу и спросил его, не собирается ли и он поступить так же.

— Собираюсь. Или ж тебе есть, что поведать мне?

— Нет…

— Чего ты всех переполошил и бродил как околдованный вокруг этого озерца?

— Не странно ли, — решил я поделиться своими опасениями, — что оазис этот прозвали Чунху? Ведь мошкары и комаров здесь не более, чем в других. Быть может, мы чего-то не заметили, когда пришли сюда?

Мастер Ванцзу смерил меня долгим пристальным взглядом, потом ладонью потер лицо и устало спросил: «Дурак ты что ли?». Он хотел было ещё что-то, верно, добавить к этому, но махнул рукой, посоветовал мне не валять дурня и тоже поскорее ложиться спать, а после, оставив меня в недоумении, скрылся в нашем шатре.

Поначалу меня взяла досада, но потом я решил, что начальник мой наверняка ужасно устал, и глупо на него за это сердиться. Да и долго терзаться сомнениями и вопросами мне не пришлось, ибо вскоре ко мне подошёл Сяодин, кивнул на один из костров и предложил присоединиться к помощникам посла и командира Лая, и их спутникам, которые, пользуясь дарованным им отдыхом, решили, наконец-то, не торопясь посидеть у огня, выпить и поболтать. Спать мне отчего-то ещё не слишком хотелось, и я принял приглашение.

Многие всё ж последовали примеру старших и разошлись по своим шатрам, и мы, оставшиеся четырнадцать человек, сели в два круга у костров. Поначалу пили чай, а, когда ещё трое ушли спать, и страх, что Цун Даогао может проснуться и всем устроить нагоняй, прошёл, кто-то вскрыл кувшин с цзю и стал разливать его всем желающим прямо в чаваны. Пустынная ночь была, как всегда, холодной, и потому мы с Сяодином тоже не отказались, тем более что вино оказалось из запасов господина Гувэй, и радовало не только теплом, но также вкусом, ароматом и своею переливающейся игрой в рыжих отблесках пламени.

После первой чарки, попрощавшись со всеми, ушли ещё двое, а оставшиеся расселись вокруг костра побольше, то есть нашего. Поначалу болтали о всякой всячине — о своих боевых подвигах, о том, кого кто дома ждет, кто чем займется, когда закончится война. Мы с Сяодином попивали цзю и только слушали.

Когда ж нас осталось всего девять, кто-то всё ж решил заговорить о наболевшем и спросил нас, зачем нам приказали сопровождать посла. Я пожал плечами и не успел ничего толком добавить, как помощник юня широко улыбнулся и проговорил:

— Эх вы, а ведь дуйчжан-то из травяного оазиса верно догадался, и даже наш посол… — он понизил голос до шёпота и кивнул на большой шатёр, где мирно спал господин Гувэй. — Даже он почуял. Иначе с чего ж он про неприкаянные души заговорил?..

— Пускай простят меня благородные сяни, — перебил его другой и слегка склонил голову в нашу сторону, прежде чем возвратил взгляд товарищу, — а только нет такого гуя, с которым не справились бы либо дубинка, либо монах…

— Или даос, — поддержал третий.

— Да ведь мы и есть даосы, — не выдержал я.

— Правда? — удивился кто-то. — А расскажите, с какими чудесами успели повстречаться!

— Да, расскажите! — поддержали другие.

Они все будто сговорились, и я нехотя поведал им историю, что приключилась со мной в Юаньталоу. Выслушав меня, они стали галдеть наперебой, и после уж было их никак не остановить. Один из них, шустрый малый лет тридцати, перехватил у меня слово и принялся рассказывать страшилку, что из уст в уста передавали в его родных местах:

Средь болот Чжанъи будто бы есть небольшое озеро с такой тёмной водой, что даже днем сквозь толщу его вод не то что дна не разглядеть, но даже и на два пальца вниз — уже ничего не видно, одна чернота.

И поговаривают, будто любое желание может исполнить хозяйка этого озера, коль правильно попросить. Местные убеждены были, что в стародавние времена, не то во времена Хуандигоу, не то даже ещё в Шанрэньфан, дабы отвратить зло, её принесли в жертву тому озеру, и она стала его духом. И никто уж не сумел бы сказать, откуда то поверье взялось, да только шёпотом все повторяли, что легенды не лгут, и, коль в полнолунную ясную ночь в час Мыши взять с собой черную курицу и сесть на берегу в лодку, оттолкнуться и доплыть почти до середины, то лодка начнет сама собой раскачиваться, и вскоре покажутся из воды мёртвые руки многих-многих жертв озера. Тогда важно совладать со страхом, зарезать курицу и бросить её в воду. Но это жертва для мертвецов — они захватят курицу, утащат её в толщу воды и не тронут лодку.

После этого снова надобно ждать. Когда ж луна поднимется достаточно, и осветит нужное место, впереди, на северной стороне, прямо на водной глади, посеребренной лунным светом, появится она — Хозяйка Озера, в старинных белых одеждах и с длинными распущенными волосами, чёрными прядями струящимися по груди и плечам. Иные говорят, что глаза её чернее вод озера и не имеют белков, и что стоит встретиться с ней взглядом, как лик свой она скроет длинным рукавом или веером, и тогда надобно удержать в узде свой страх, но склониться в поклоне и опустить взор, и более не встречаться с ней взглядом, ибо иначе просителя постигнет безумие.

Поприветствовав Хозяйку, как должно, следует изложить ей свою просьбу и предложить взамен жертву уже для неё. И недаром говорят, что исполняет она любое желание, ибо люди не просят о том, чего исполнить она не может — такова уж человеческая натура — но взамен тоже берет много и не удовлетворится ни курицей, ни свиньей, а только человеческой кровью, и меньшее, что приходится ей отдать — это собственный палец иль целую руку. А уж ежли велико желание просящего, то и её жажда будет велика, и уж никак не обойтись без человеческой жертвы. И на тот страшный поступок сам проситель должен отважиться, коль желание его исполнится, не то сам же и погибнет.

Коли предложенная жертва устроит Хозяйку, и она согласится исполнить волю того, кто явился к ней, то приблизится и уронит на колени того, кто ожидает в лодке, алую ленту или ж веер, и её собственные одежды окрасятся красным. Тогда должно поблагодарить её за милость с поклоном и грести к берегу, но ни в коем случае не разворачивать лодку и самому не оглядываться. Поговаривают, будто иначе Хозяйка предстанет пред ним, лицом к лицу, и погубит его самого, ибо с момента заключения их договора, она всегда незримо стоит за спиной у того, кто отважился просить, и не простит того, кто посмотрит ей в лицо во второй раз. И о договоре их проситель тоже не должен рассказывать ни одной живой душе, иначе кара постигнет его и того, кому он проболтался.

«Вот так-то!» — с многозначительным видом подытожил рассказчик. Все слушали его, затаив дыхание, кроме нас с Сяодином. Впрочем, даже мне от этой истории сделалось не по себе. Дабы скрыть это, я спросил:

— Кто ж тебе рассказал эту легенду?

— Мой дед, покуда я ребенком был, почтенный сянь. А тому рассказал его…

— Выходит, ты не знаешь никого, кто сам бы видел этого гуя?

— Я-то нет…Но дед…

Видно было, что вопрос мой смутил рассказчика, и ещё больше он засмущался, когда остальные начали переговариваться и посмеиваться. Лишь один, стоявший позади других, нахмурился и что-то хотел сказать, но его опередил здоровый краснорожий детина:

— Ой, да не бреши ты! Я сам из Айшэня, а тесть мой из Хуавэнши, и что-то ни сам, ни от него я подобных баек не слыхал!

— Ну да, вам-то городским виднее, — буркнул парень, рассказавший о «чёрном озере».

— Пускай не виднее, но страшилку для детишек от правды отличить ещё могу.

— Так коль ты такой умный, то и расскажи нам всем историю получше моей!

— И расскажу! И раз уж мы о древности заговорили, то и мне есть, что вспомнить. Да в отличие от тебя, болтуна, я, хоть и шапочно, да знал того, кто там побывал.

Все загалдели и, воодушевленные подобным дополнением, попросили детину немедленно рассказать всё, что тот хотел. Лишь солдат, что не успел что-то сказать, нахмурился пуще прежнего. Но заставить замолчать болтуна уже было невозможно.

«Слушайте…» — произнёс он и рассказал то, что будто бы слышал от старика, бывшего приятелем его второго дядьки.

Тот старик тоже родом был из Айшэня, из зажиточной семьи, и с детства испытывал страсть ко всяким древностям, и взахлёб слушал рассказы о древних народах и городах нашей земли. Когда ж он подрос, то решил сделаться учёным и раскрыть тайны прошлого. Казалось ему, что сам Синфу-ван взял его за руку и вёл по дороге жизни. Он сумел успешно сдать вступительные экзамены, выучиться, а потом сдать уже все экзамены выпускные и на должность, и стал помощником хранителя университетской библиотеки, и получил право искать и читать там всё, что пожелает.

За те годы, что он провёл на той должности, он изучил всё, что сумел найти по временам Хуандигоу, и свёл это воедино, дополнил и представил ученым мужам, удостоившись похвалы от них, но самого его грызли тоска и неудовлетворенность. Он не желал останавливаться на достигнутом и жаждал проникнуть вглубь времен, дабы доискаться до тайн седой древности. Особливо покоя ему не давали руины древнейших городов — Цзоуюй, Сянха и Инг-Ео, и он мечтал отыскать затерянные города племен Фазанов, Оленей и Тигров — легендарные Фэнши, Цилиньшань и Хушаньфэн.

Дабы отыскать их, он решил отправиться к руинам Цзоуюй и поискать там что-то, что привело бы его к тому, что мечтал он найти. И так однажды, на исходе сезона дождей, когда ливни прекратились, но по небу ещё ходили тучи, а по земле стелились туманы, он отправился в сопровождении помощника к тому немногому, что осталось от древней столицы полулегендарных владык прошлого.

Выйдя рано утром, они стали извилистыми и безлюдными тропами подниматься по склонам в сторону гор. Летописи гласили, что когда-то река протекала севернее и впадала недалеко от того места, где на холме племя Черепах построило свои первые жилища, в залив. Но позже из-за землетрясений всё переменилось. И отчасти именно поэтому великий Первый Император стал искать место для новой столицы, и получил знак от Небесного Дракона — возвести её у гор Лонъя. До того ж Цзоуюй или, как позже называли его, Цзяоюй был самым большим и великолепным городом на Срединной Земле. Впрочем, говаривали и что то были два разных города, а не один, просто под разными именами, хотя оба поражали великолепием.

Однако боги и время сделали своё дело, и от былого великолепия остались лишь часть крепостной стены, столбы древнего храма, основание дворца и, что поражало всех, кто решался туда прийти, почти нетронутыми высились каменные врата с барельефами. Некогда врат там было четыре, по одним на каждую сторону света, но не обрушились отчего-то лишь западные. К ним-то и пришли путники.

Пустынен был покинутый холм, даже деревьев — и то там не росло на несколько десятков ли вокруг. Но учёный так горел своим желанием во всём поскорее разобраться, что ни на что не обращал внимания и вместе с помощником немедля принялся за осмотр руин. Много часов они провели за своим делом, прежде чем ни с чем вернулись к ослам и поклаже, и собрались было подкрепиться, когда словно из-под земли вырос рядом с ними старик с седой бородой, в бедной одежде и полукруглой шляпе, похожей на черепаший панцирь. Заметили его они лишь тогда, когда он, опираясь на кривой посох, сделал к ним шаг и поклонился. Невольно оба ответили старцу тем же, и тогда он заговорил с ними, и спросил, кто они такие, и что ищут в этом позаброшенном городе.

Помощник учёного надулся и собирался, верно, ответить что-то резкое, но учёный жестом велел ему помалкивать, а сам всё о своей цели кратко поведал в надежде на то, что ему посчастливилось столкнуться со старожилом тех мест, которой сумел бы поведать ему что-то важное и полезное. Но старик слушал с мрачной молчаливостью, а под конец проговорил:

— Неладное дело затеяли вы. Лучше бы идти вам поскорее отсюда да не возвращаться.

— Отчего же так? — удивился учёный.

— Место это оставлено богам. И, пускай Изначальные не так уж ревностно оберегают его, как другие, но Владычица Запада не потерпит чужаков, а ведь именно сегодня она должна явиться сюда для осмотра вотчины своей.

Учёный с помощником переглянулись, и второй шёпотом стал уговаривать последовать совету загадочного старика, ведь всем известно, что богам досаждать — себе дороже. Учёный слушал его увещевания задумчиво и не находил себе места, ведь казалось ему, что он вот-вот приблизится к разгадке. Наконец, он прервал своё молчание и пообещал, что они уйдут, но поначалу потрапезничают, дабы не тащить с собой снедь обратно, и пригласил разделить с ними пищу старика. Тот почмокал губами и согласился.

В начале он, учтиво склонив голову, съел горсть риса с водорослями, а потом ел одну только рыбу, но молодые люди этого не замечали. Не желая упускать возможность разузнать хоть что-то, учёный больше засыпал случайного гостя вопросами, нежели занимался едой. Тот отвечал неохотно, но всё ж удалось из него вытянуть, что в самом деле в незапамятные времена выше по течению Цзиньхэ стоял город Фэнши, и что жители Цзоуюй вели с ним оживленную торговлю, но более ничего ему неизвестно, ибо он «привязан к этому месту и в других никогда не бывал». Под конец, видя горячность учёного, старик усмехнулся и проговорил: «Вижу я, что ты не отступишься от своего и не успокоишь своё сердце, покуда не найдешь ответы на свои вопросы. Ты можешь поискать их там, — кивнул он в сторону руин, — даже и нынче. Но готовься тогда заплатить за них великую цену. Боги могут внять твоим молитвам, но что попросят взамен?..».

Казалось, он хотел ещё что-то добавить, но передумал, рассмеялся, поблагодарил за угощение и, сославшись на малую нужду, отошёл и скрылся в ближайших кустах, что росли аж в двух ли от того места. Учёный разговорился с помощником, а спустя время они поняли, что старик так и не вернулся.

«Не к добру это, мастер. Следует нам послушаться его и возвратиться домой, не искушая судьбу», — обратился к учёному его спутник. Тот кивнул, и они стали было собираться, как вдруг стало ясно, что, намереваясь позже возвратиться, они оставили часть своих инструментов среди руин. Учёный велел помощнику собираться, а сам торопливо зашагал за позабытыми вещами, втайне желая хоть напоследок ещё взглянуть на руины древнего города.

Уж день клонился к закату, и низкие лучи его едва проскальзывали сквозь затянутое плотными тучами небо, а по земле начинал стелиться туман, и учёный ускорил шаг, да, погруженный в глубокие думы, сам не заметил, как прошёл прямо сквозь врата и, не оглядываясь, поспешил к основанию дворца, где лежали позабытые инструменты. Он прошёл так ещё с половину ли и вдруг остановился от того, что почувствовал, как вокруг всё переменилось, и впереди один за другим заструились вверх потоки дыма, а за кустарниками откуда ни возьмись обнаружились дома, которых прежде там не было.

Сделав ещё несколько шагов вперед, учёный ахнул, ибо предстало пред ними то, чего ни один из ныне живых до него не видывал: вперед шла широкая утрамбованная дорога, по обе стороны которой высились деревянные дома с прямыми четырехскатными крышами, и дым поднимался, верно, от их очагов. Меж домов сновали люди в простых одеждах, каких ранее учёный нигде не видывал. И, когда взгляд его упал на нескольких из них, что несли бронзовые сосуды куда-то, то поразила его страшная догадка, и он кинулся бежать обратно.

Но у врат подтвердились все его самые жуткие опасения — врата с двух сторон обрамлялись крепкой кирпичной стеной, покрытой смешанной с сажей серой известью, что тянулась, докуда взора хватало, и влево, и вправо, а сами врата из крепких досок двое стражников в таких же одеждах, как и на остальных, как раз закрывали, навалившись на них всем телом.

Учёный кинулся было к вратам, дабы успеть выскочить, но не сумел. Стражники грубо оттолкнули его и начали что-то сердито говорить ему, махать руками и потрясать бронзовыми гэ. Увидав гэ, он с отчаяньем сжал голову руками и побрел прочь.

На этом месте рассказчик внезапно умолк и оглядел собравшихся, похожих на детей, что сгрудились вокруг взрослого, который перед сном рассказывал им сказки. Тишина стояла гробовая, лишь треск костра нарушал её. И все с напряжением ждали продолжения…Покамест детина не издал какой-то резкий звук, от которого некоторые вздрогнули, и не рассмеялся.

— Ну и чего ты ржёшь-то словно конь, которого только вывели из стойла? — недовольно пробурчал кто-то. — Что ж дальше было с твоим знакомцем?

— Не знаю, — продолжая посмеиваться и потряхивать головой, отозвался рассказчик. — Помощник искал его, покуда не потемнело, а потом в ужасе сбежал, решив, что его старший навлек на себя гнев богов и погиб. На следующий день он вернулся уже с кучей людей, и они нашли дядькиного приятеля сидящим на камне. Он весь стал седой, и на лице и руках у него залегли морщины, хоть в ту пору ему не было и тридцати. И, когда его спросили, он рассказал лишь то же, что и я вам сейчас, добавив лишь, что наутро сумел прорваться через врата. А об остальном вскользь упоминал разве что после большой пьянки. Да и то, протрезвев, умолял забыть обо всём.

— Хм-м, а ведь я знаю, о ком ты! Это ж ведь Безумный Нун, бастард Цинь Нэ от какой-то сборщицы чая… — вдруг воскликнул один из солдат. Детина хлопнул себя по коленке и, вновь рассмеявшись, подтвердил:

— Да, он. Цинь Нэ его и признал-то лишь после того, как тот экзамены сдал. А потом вот так…

— Так что ж это выходит, этот ваш Безумный во врата зашёл да в Хуандигоу попал? — спросил тот, что рассказывал о Хозяйке Озера. На лице его сомнение смешивалось с тревогой. Детина ж опять посмеялся и ответил:

— Да как бы не в Дунфан занесло его иль, по меньшей мере, в Шанжэньфан. Говорят, он как-то допился до того, что признался, что видел там вана и знатную женщину, что прибыла на колеснице с Запада, и он не знал, была ль то супруга вана из Тигров или ж сама Владычица Западных Покоев.

Задумчиво слушал я всё это, гадая, где правда, а где вымысел и морок, а, когда услышал последнее, то слегка толкнул плечом Сяодина и шёпотом спросил: «Ну, а ты что думаешь?». Тот лишь пожал плечами. Остальные вновь начали шуметь, и поверх их голосов зазвучал голос помощника Цун Даогао, который уж был в изрядном подпитии и объявил всем, что раз заговорили о древних стражах и воинах, то и ему есть, что сказать.

Когда все притихли, он, как и его предшественники, начал издалека, и заговорил о том, что многие путники за сотни лет сгинули в песках Ганхандэ, и порой на её окраинах происходили кровавые битвы, и погибали целые войска, одни, сраженные врагами, а другие бежали с поля боя и умирали в пустыне опозоренные. И вот…

Все внимательно слушали и ждали, что скажет он дальше, когда вдруг сухой воздух огласил протяжный вой. Все вмиг притихли и повернулись туда, откуда он доносился. Вой зазвучал снова, но почти сразу резко оборвался, сменился визгами и те тоже внезапно стихли. Люди у костра с тревогой стали переглядываться, а иные повскакивали с мест.

— Да вы что же, струсили? — насмешливо спросил тот, что рассказывал об учёном муже. — Это просто пустынный волк.

— Пускай волк. К волкам мы привычны и их не боимся. Но чего он сам испугался и отчего столь резко умолк? — спросил тот, что первым спросил о том, что сталось со знакомцев предыдущего.

Этот вопрос заставил остальных зашелестеть словно лес под дуновением ветра, а потом тот солдат, что всё хотел что-то сказать, вскочил и с перекошенным лицом завопил, тыча пальцем в рассказчиков:

— Это вы во всём виноваты! Вы пробудили пустынных гуев своими россказнями! Я ж с самого начала не одобрял этого и просил…

— А ты кто такой-то, чтоб нам указывать и одобрять да не одобрять?! — вспылил детина.

Дело попахивало дракой, но тут уж встали мы с Сяодином и всех утихомирили, после чего обратились к помощникам юня и посла и предложили обойти лагерь, дабы удостовериться, что нам ничто не грозит. Так и было сделано. Но долгий обход ничего нам не дал. Тогда сникшие командиры выставили дозорных, а остальным велели укладываться спать да утром следить за языками.

Мы с Сяодином вскоре после того умылись и забрались в наш шатер на троих. Мастер Ванцзу спрашивал, что там стряслось, но стоило кому-то из нас буркнуть про волка, как он пробормотал — «А-а, всего-то» — перевернулся на другой бок и вновь захрапел. Мы переглянулись, мрачно вздохнули и, загасив светильник, последовали его примеру. Обоих нас, верно, терзали дурные предчувствия, но оба же мы не желали им довериться. А наутро выяснилось, что пропали несколько верблюдов.

–

Мы трое уже успели умыться и позавтракать, когда к нам встревоженный и смущенный заглянул помощник командира и, запинаясь, объявил о пропаже. Мастер Ванцзу выпрямился и спросил: «И ты пришёл, дабы сказать нам, что пожитки свои мы понесем на своём горбу?». Я так и не уразумел, всерьёз он это или подтрунивал над воякой, как часто делал и прежде. Но тот в любом случае смутился ещё больше и ответил, что юнь просил нас посмотреть.

Переглянувшись, мы с Сяодином тут же покинули палатку и последовали за помощником Цун Даогао. Чертыхаясь, нас вскоре нагнал и мастер Ванцзу. Загона накануне толком никакого и не соорудили, просто воткнули несколько толстых сухих веток и обтянули веревкой, а верблюдов стреножили. Но даже это не помешало им сгрудиться в одном месте и прижиматься к друг другу в страхе, а часть палок загона с противоположной стороны повалилась, и они лежали занесенные песком наполовину. И возле этого места уже собралась бурлящая толпа. Когда ж мы подошли, все резко замолкли и уставились на нас с напряженным ожиданием.

Командир Лай был там же и рассказал нам то немногое, что выяснил сам — в ночи дозорные услышали крики верблюдов, кинулись к загону, но, когда подошли, ничего подозрительного не заметили и разошлись. И с того часа до самого утра всё было тихо и спокойно, но наутро пришли погонщики и, заметив повалившийся загон, стали пересчитывать верблюдов. Вот тут-то и стало ясно, что трое бесследно исчезли — ни трупов, ни следов, ничего.

В наступившей тишине мастер Ванцзу стал осматриваться и обменялся каким-то странным взглядом с замеченным им проводником. Но не успел ни один из них ничего проговорить, как выступил из толпы тот воин, что накануне упрекал нас за рассказы у костра, и вновь заголосил:

— А я говорил, что нечестивые россказни до добра не доведут! Вы разгневали духов пустыни! И теперь…

— Замолкни! — резко оборвал его командир Лай. — Забыл своё место? Прекрати свои кликушества, не то я тебя привяжу к дереву, оставлю здесь и на обратном пути проверю, не обратился ли ты сам в гуя. Понял?

— Да, командир, — мрачно пробормотал парень, но явно остался при своём. Да и в толпе, куда он вернулся, послышался недовольно-боязливый шёпот.

Командир Лай прикрикнул на солдат, и те лишь тогда затихли. После этого он обратился к мастеру Ванцзу и спросил, что тот думает.

— Что гуи здесь не при чём, — ответил наш начальник.

— Тогда кто же?

— Силы природы, — загадочно заявил мастер. Мы с Сяодином переглянулись и ждали, что он продолжит, но вместо этого он предложил поговорить без лишних ушей в присутствии посла и проводника.

Командир Лай согласился, всем приказал разойтись, а погонщикам осмотреть верблюдов, покормить, напоить и почистить, после чего жестом велел идти за ним. Мастер Ванцзу решительно направился следом, но, когда мы с моим младшим попытались сделать то же самое, нам велел ждать его в нашем шатре. Причин мы не поняли, но спорить не решились и, прождав не меньше получаса, гадали, что происходит, и отчего начальник нас отослал. Когда ж он возвратился, то, не дав нам времени хоть о чём-то его спросить, сказал собираться в дальнейший путь, мол, Цун Даогао принял решение, и до полудня следует покинуть оазис. На все наши попытки расспросить его, он только отмахивался.

Так и не добившись ничего, мы собрали свои вещи, затем шатер и, передав его собранным в руки прислужников, вскоре взобрались на верблюдов. С высоты их горбов, я заметил, как набирают воду из озерца и наполняют ею последние свободные бурдюки. Неужто всё ж решили, что оттуда можно пить?

Я собирался спросить о том старшего товарища, когда мы тронемся, но он неожиданно велел нам двигаться в начале каравана, между разведчиками, проводником и командиром Лай, а сам, как позже я заметил, занял место почти в самом конце. И ещё странным показалось мне то, что верблюдов не стали связывать друг с другом, как делали прежде.

Не более, чем за час до полудня мы покинули Чунху, и волочились по пескам, изнывая от нестерпимого жара, до самого вечера, и почти не делая остановок. В чём могла быть причина такой спешки, ни я, ни Сяодин уразуметь не могли, да и не до того нам было. Ночные посиделки оставили на нас свой след, и то я, то он невольно проваливались в дрёму, прямо сидя в седле. Когда ж, наконец, на закате караван остановился, и прямо посреди пустыни вновь раскинули походные шатры, сил моих хватило лишь на то, чтоб припасами подкрепить свои силы и доползти до лежака. Кабы я знал, что обещанный отдых в оазисе окажется столь кратким, накануне пошёл бы почивать куда раньше.

Утром, едва небо на востоке покрыли розовые перья рассвета, всех подняли, и вскоре караван вновь тронулся в путь. Во время завтрака я сумел вытянуть из мастера Ванцзу, что нам осталось до ущелья не более трёх дней пути, и что отчасти командир Лай так и торопится. Об остальном он лишь намекнул, что дело может касаться Юаньлэй. Когда ж я обиженно спросил, отчего он не желает нам с Сяодином открыть всё остальное, он фыркнул и с раздражением проговорил:

— Нам вот переполохи в рядах совершенно ни к чему. А вы оба оказались такими общительными и компанейскими, что я не уверен в том, что языки у вас не окажутся длинными словно у коров.

— Вы несправедливы к нам, мастер, — теперь уж в самом деле с обидой упрекнул я его. — К тому ж должны же мы хотя бы знать, к чему быть готовыми и чего опасаться…

— Земли, — помедлив, ответил начальник. — Глядите в оба, и в близь, и в даль. И коль увидите нечто странное, дайте сигнал.

Мы кивнули, и тогда мастер Ванцзу отдал распоряжение, после которого нам подали наспех сделанные шесты с флажками — жёлтый вручили Сяодину, дабы тот поднял его и помахал, завидев хоть что-то подозрительное, а красный — мне, дабы я дал знать, ежли опасность будет очевидна. После того ждать было уже никак нельзя, и караван пришёл в движение.

На этот раз командир Лай отдал приказание сделать привал в час Лошади, а на исходе часа Козы, пообедав, мы продолжили путь. Утром мы с Сяодином прилежно исполняли приказание и приглядывались к малейшему движению бархана и каждому взмаху крыла пролетавшего неподалеку стервятника, когда тот поднимался ввысь или, напротив, приземлялся. Однако ничего не происходило, и, продолжив путь днем, мы уж было решили, что опасность переоценена, разговорились и не были столь же внимательны. К странному вихрю впереди наше внимание привлек один из разведчиков Цун Даогао. Сяодин тут же взмахнул своим флажком, а затем поднял его выше и повторил движение.

Через несколько мгновений, вздымая песок, к нам приблизился сначала проводник, а, чуть погодя, и командир Лай. Заметив странные вихри впереди, на бархане, куда мы собирались подниматься, проводник покачал головой и сказал, что это могут быть порывистые ветра, и нельзя исключать песчаную бурю. Цун Даогао спросил его, нужно ли обойти это место, но тот покачал головой — коль буря начнется, её просто так не обойдешь.

Покуда они переговаривались, к нам приблизился на своем верблюде и мастер Ванцзу. К тому моменту проводник и юнь договорились до того, что следует всё ж хоть на время связать верблюдов, чему сянь Ванцзу воспротивился. Похоже, ни в какие песчаные бури он не верил и думал о чём-то своём. В конце концов, он махнул рукой и уступил, но нам велел переместиться в конец каравана, а сам занял наше место в начале.

Стоило, однако, пройти с десяток ли и приблизиться к бархану, как песчаного вихря на нём и след простыл.

— Похоже, никакой песчаной бури и впрямь не будет, — отметил Сяодин и предложил поделиться этим мнением с начальником. — Быть может, он тогда поставит нас снова в начало? Лично мне больше по нраву быть в числе первых, нежели плестись позади всех.

— Ты просто боишься подставлять пустыне спину, — усмехнулся я.

— Что я слышу? Неужто мой старший товарищ называет меня трусом?

— Я вовсе не имел в виду ничего подобного. Скорее даже…поделился собственными опасениями.

Сяодин ничего не ответил, а я лишь тогда заметил, что мы заметно отстали от каравана. Указав ему на это, я предложил заставить наших верблюдов пробежаться, дабы не отстать ещё сильнее. Он согласился. В поднятом облаке песка и пыли мы не заметили, как что-то впереди и слева подняло такое же. Уже когда мы почти догнали караван, верблюды под нами закричали, стали брыкаться и пытаться убежать туда, куда нам было совершенно не нужно — мой понёс меня вправо, а тот, на котором ехал Сяодин — назад.

Я каким-то чудом сумел соскочить и не расшибиться, а вот моего младшего товарища обезумевшее животное понесло обратно к синским рубежам. Я бросился было за ним, но внезапно увидал то, что напугало всех, и сам замер в ужасе: огромное длинное существо с бежевой спиной и сероватым брюхом вынырнуло прямо из песка, вцепилось круглой зубастой пастью в последнего в цепочке верблюда и вместе с поклажей потащило его за собой в толщу земную. Только тогда я и вспомнил…

Глава 5. Червь пустыни Ганхандэ

Ни императоры Хуандигоу, ни владыки более ранних государств не интересовались особо местностью, что путешественники прозвали Засушливой землей — Ганьханьди. Как уж это название превратилось в Ганхандэ — мне неведомо. Да и другие, до меня, верно, особо знать не желали.

Когда казна Хуандигоу истощилась борьбой с кочевниками и мятежниками, в империи вспомнили о богатых землях, лежащих за Наньфан Яодай[1], корабли откуда после каких-то постигших то царство потрясений[2] перестали приходить. И тогда будто бы император Чи-ди отправил туда своих послов прямо через Ганхандэ, ибо его мудрые советники припомнили легенды о Короле Обезьян и предложили такой путь как более короткий и, быть может, даже безопасный. В те времена море расширило свои владения и многих стало пугать своей мощью и непредсказуемостью. Посему владыка Чи-Ди согласился и направил караван. Посольство, хотя и потерпело большие потери, всё ж сумело добраться и туда, и обратно. Причем обратно — на корабле, что любезно снарядил для них повелитель царства Хари — царь Четан[3].

И, хоть с тех пор время от времени через Ганхандэ стали проходить торговые караваны, путь этот считался опасным, и именно с тех пор стали появляться легенды о встрече и Короля Обезьян, и других героев да простых людей с Пустынным Червём. Будто бы именно это подтолкнуло царя Четана к такой милости, ибо о том чудовище харийцы знали с древности и называли его порождением Крмиха[4] — демона земли и песков, сотворившего всех червей и ползучих обитателей земных глубин. И будто бы в древности подобные существа населяли многие-многие земли от нынешних Син и Индрайи до Лин-та и пустынь в Запретной Стране севера материка И-Фа[5]. И было таких тварей великое множество, но боги и герои древних большую их часть изничтожили, а малая часть скрылась в диких пустынях, где легко было им двигаться, и не грозила опасность.

Таких историй рассказано было немало, а, когда пустыня стала шириться, становилось всё больше. Однако ж, когда в нашей земле вспыхнула страшная эпидемия, а старые владыки царства Хари оказались свергнуты рыжебородыми Арунами[6], сношения меж странами прекратились. Перестали ходить и корабли вдоль берегов, и караваны — через пустыню, и легенды о Песчаном Черве иссякли.

Вновь о нём заговорили лет сто тому назад, да и то, по большей части, ссылаясь на россказни кочевников — маньчжань и хээрханей. Первые называли это существо просто Амба-Умияха, а вторые Элсэн Хорхой или Их-Хорхой, а иногда и просто Хорхой. А потом прекратились и эти разговоры, и большинство о тех легендах совсем позабыло, но синские маги, жрецы и многие учёные мужи помнили и передавали потомкам. И, когда прояснилась голова, я корил себя на чём свет стоит от того, что вовремя эти легенды не припомнил. Ведь ясно ж стало как день, что именно на то мастер и намекал нам с Сяодином! А тогда словно чужой голос воскликнул в моей голове: «Да ведь это же Пустынный Червь! Беги!».

И я побежал. Выхватил из ножен свой меч и побежал прямо на чудовище. И вновь голос в моей голове закричал: «Да ты с ума сошёл! Он же ядовит! Не приближайся к нему!». Сам об этом слухе я вспомнил позже, когда Червь и вправду плюнул какой-то вязкой жижей в мою сторону, но тогда все мои мысли были об одном — помешать ему сделать то, что он мог бы, и, словно во сне, я взмахнул мечом и перерубил веревку, что связывала последнего верблюда с остальными.

Хорхой тут же вновь вцепился в раненое животное и вместе с ним скрылся в толще песка, а остальные верблюды с криками и звоном колокольцев кинулись вперед. Всего мгновение я стоял неподвижно, а потом подбежал к оброненному шесту с красным флажком, подхватил его и замахал им, что было сил. К моему великому облегчению, почти сразу я заметил приближение товарищей. Однако ж руки у меня дрожали, а сердце трепетало, и, силясь понять причину своей тревоги, я вспомнил о Сяодине. Ведь эта тварь запросто могла сожрать и его!

Я повернулся туда, где он скрылся, увидал вихрь песка и приготовился дорого продать свою жизнь, кабы выяснилось, что это возвращается ненасытный Песчаный Червь. Но, завидев жёлтый флажок, я с облегчением выдохнул. Вскоре можно было различить очертания и верблюда, и всадника, стремительно приближавшихся ко мне. И я почувствовал себя ещё увереннее, когда рядом спешились двое солдат юня Лай и спросили, что стряслось, и уж собирался им ответить, когда заметил то, что так боялся увидеть вновь — поднимая клубы пыли и песка, прямо на Сяодина двигалась ползучая земная тварь, не показывая даже спины.

«Берегись! Сдай скорее вправо!» — крикнул я, но увы — младший товарищ то ли не понял меня, то ли вовсе не услышал, продолжая нестись прямо навстречу Червю. Страх и отчаяние ввели меня в какое-то хаотичное исступление. Ещё даже толком не сообразив, чем это может мне помочь, я выхватил у солдата, стоявшего подле меня, копьё и метнул прямо туда, где всадник и чудовище должны были встретиться…И каким-то чудом угодил Хорхою в спину именно тогда, когда он вынырнул из песка прямо перед верблюдом и его наездником.

Кто из них троих и как именно закричал тогда, я позже сказать бы не сумел. Только копьё, хоть и угодило точно в цель, отлетело от Червя словно тот был из песчаника выточен. Я уж было решил, что всё напрасно, и теперь я узрею гибель Сяодина, коему никак не сумел помочь, но чудовище внезапно издало оглушающий свист, нырнуло обратно в песок и…по уже знакомому признаку я с ужасом понял, что оно понеслось прямо на меня.

«Бегите!» — теперь уж хотел крикнуть я сам, но воины, оказавшиеся рядом со мной, в том не нуждались, и бросились назад раньше, чем я сам смекнул, что произошло. Верно, ещё тогда, когда копьё одного из них не причинило Хорхою никакого вреда. Сам я побежал в другую сторону в надежде, что Червя это собьёт с толку, и он отстанет от нас. Как бы не так! Лишь, когда мой бег привёл меня к дюне, и я обернулся, стало ясно, что именно меня он и преследовал, и моя заминка едва ль не стоила мне жизни.

В последний миг я успел отскочить, и вырвавшийся на поверхность Песчаный Червь совершил бросок мимо. Но, верно, это разъярило его ещё больше, ибо он вновь издал тот разрывающий уши звук, повернулся ко мне и широко раскрыл свою круглую, наполненную десятками острых зубов пасть, из которой тянуло мертвечиной и кровью. Я успел заметить, что у него на сером жирном брюхе не слишком толстая кожа с выступающими прожилками, и что сам он огромен, гораздо больше, чем мне показалось при первом взгляде на него — чжана три[7], не меньше. И тогда ужас охватил мой разум, и я понял, что погиб, коль эта тварь кинется на меня, и, когда Червь метнулся в мою сторону, я успел лишь выбросить вперед руку в бесполезном жесте самозащиты и вскрикнуть. И одновременно с моим криком в ушах у меня отчётливо зазвучал смутно знакомый женский голос: «Берегись!».

Невольно я сомкнул веки, и сам не видал, что произошло в тот миг, только позже другие мне сказали, что пламя вырвалось прямо из моей ладони и влетело проклятому Хорхою в пасть, отчего тот заметался и снова стал издавать пронзительные звуки. Когда ж я сам открыл глаза, то увидал лишь, как огонь расползается по мягкой части его тела, сначала охватив челюсти, а потом перекидываясь на брюхо. Мгновение спустя он нырнул в песок и пополз прочь туда, куда прежде унёс Сяодина испуганный верблюд. Вихрь, свидетельствовавший о его движении, исчез раньше, чем я ожидал. И трудно было сказать наверняка, сменил он направление или там же и погиб, обожжённый загадочным огнем.

–

Когда ж я встал и, на ходу отряхивая одежду, приблизился к своим, то увидал, что уже подоспели и командир Лай, и мастер Ванцзу, и Сяодин сумел подобраться к своим…И все глядели на меня ошарашенно, словно увидали восставшего из мёртвых. Поначалу я подумал было, что они не успели отойти от вида ужасного Пустынного Червя, но потом начал догадываться, что причина не только в этом, и что они скорее подыскивают слова, дабы спросить меня о чудесном спасении. Опередил их, однако ж, Цун Даогао, строго приказавший немедленно доложить ему обо всём, что случилось.

Мы с Сяодином переглянулись, и я со вздохом смекнул, что отчитываться придётся мне, ибо я один видел, как всё началось, и поведал о том так кратко, как только можно было, после чего взмолился поскорее продолжить путь и удалиться от этого места. Командир Лай упрашивать себя не заставил и немедленно отдал все необходимые распоряжения. Искать верблюда даже никто не пытался — не было никаких сомнений в том, что это бесполезно. И в том, что мы потеряли часть запасов воды. Благо, они были из того озера, так что я о них не сильно печалился, хотя позже, покачиваясь в седле, подумал, что название оазиса Чунху, верно, говорило не о том, о чем можно было подумать изначально.

Сяодин ехал рядом со мной и без конца кидал на меня взгляды, полные неудовлетворенного любопытства. Я видел, как мастер Ванцзу подходил к нему и о чём-то шептал на ухо, и меня терзали неприятные предчувствия относительно того, что именно он сказал. Благо, о чём бы они ни договорились, сразу ж никто не стал задавать мне неудобных вопросов, и у меня было время до самого заката, дабы обдумать всё, что приключилось со мною в тот ужасный день. И на свои собственные вопросы я не находил ответов, а коль находил, то не желал им верить.

Когда стали разбивать лагерь, то часть людей занялась привычными делами, а остальные стали рыть вокруг шатров глубокие ямы и заполнять их камнями и всем тем достаточно твёрдым, что сумели отыскать. Я видел мельком, как мастер Ванцзу обходил эти ямы и брызгал в них чем-то, бормоча, верно, заклятья.

Уже вечером, после ужина, он тоном, не терпящим возражений, велел мне идти спать и словно нянька последовал за мной. Уже на ходу он шепнул, что о многом жаждет меня спросить, и наверняка был раздосадован, когда в шатре обнаружился Сяодин, который тут же воскликнул: «Ну, теперь-то можно, мастер?!». Наш начальник тяжко вздохнул, насупив брови, но только махнул ладонью и сел на походный стул, наливая себе воды в глиняную плошку. Не обращая на него внимания, мой младший товарищ обратился ко мне с воодушевленным ликом и вопросил:

— Так что ж это выходит, Мэн-гэ владеет магией огня? А отчего ж никому не сказал?

— Да, мне вот тоже очень интересно, — буркнул мастер Ванцзу и проникновенно взглянул на меня поверх своей плошки.

— А Песчаный Червь вас неужто совсем не волнует? — силясь скрыть своё смятение, отозвался я.

— Про Червя я и без тебя знаю, — отозвался мастер Ванцзу и теперь уж глядел на меня с откровенным раздражением.

— Коль знаете, отчего нам с Сяодином не сказали?

Мастер Ванцзу в ответ хлопнул плошку о походный столик так, что та наверняка треснула, вскочил и словно гром пробасил:

— Да неужто вас, недоумков, это бы спасло?! Какая защита у тебя от него, окромя чар, что даже тебе самому не принадлежат?!

Теперь уж мы с Сяодином оба замерли и пораженно взирали на него. Верно, тогда-то он и понял, что терпение изменило ему, и он позволил себе лишнее. Он окинул моего помощника задумчивым взглядом, и я догадывался, что он размышлял, выгнать ли его или ж воздержаться от этого, дабы не разжечь ещё более его любопытства. Уже спокойнее, переведя на меня уставший взор раскрасневшись от солнца и песка глаз, он спросил:

— Ты знал о своем владении магией огня до сего дня?

— Нет, мастер.

— И знать не знаешь, откуда она взялась у тебя?

— Не знаю.

— И не догадываешься? — пристально глядя мне в глаза, спросил мастер Ванцзу.

— Пока мне нечего об этом вам сказать, мастер, — помедлив, ответил я.

Некоторое время мы с ним таращились друг на друга, покуда он не вздохнул и не пробормотал, потирая лицо ладонью: «Надеюсь я, что ты знаешь, что делаешь. И что разберешься до нашего возвращения в столицу и скажешь мне о том, дабы я мог решать, как быть со всем этим дальше». Я молча обдумывал эти слова под его пытливым взглядом и под непонимающим взглядом Байху Сяодина до того мгновения, как мастер с нажимом произнес:

— Байфэн.

— Это приказ, мастер?

— Нет, это просьба, от старшего товарища к младшему.

— Тогда как ваш друг я непременно её исполню, — почтительно склонившись, ответил я, пряча глаза, и добавил: — Когда сам разберусь, что к чему.

Мастер Ванцзу ничего мне не ответил, лишь встал и вышел из шатра. А, вернувшись, велел нам ложиться спать, ибо утром предстоял тяжкий и полный опасностей переход. Оставался всего день пути до ущелья, и тогда временно опасности пустыни Ганхандэ отступили б от нас, кабы мы, уцелев, достигли его.

–

Что-то щекотнуло меня по щеке, и я проснулся. Вокруг стояла темень, и слышались дыхание и храп моих товарищей-магов. Я успокоился было и приготовился повернуться на бок и продолжить спать, но тут услышал голос прямо над ухом:

— Лучше б тебе оставить эту тайну промеж нами, а не делиться ею с другими…

— Что?.. Юньсюэ?

— Тш-ш…Иди-ка ты за мной.

Я ощутил нежное прикосновение к своей руке, и сам не заметил, как встал и шаг за шагом последовал за той, что вела меня, покуда мы не вышли за пределы шатра, и не остановились поодаль, среди дюн, и над нами хрустальной крошкой на синем шёлке небес блестели звёзды. Отчего-то первым делом я заметил именно их, и лишь потом опустил взор и встретился глазами с девушкой, что всё ещё держала меня за руку. Это и вправду была она. И я спросонья назвал её по имени, хорошо ещё, что сам я был в тот миг вдали от родины… Смущение охватило меня, и я высвободил ладонь из её цепких пальцев.

— Как ты здесь оказалась? Неужто следовала за нами всё это время?

— Ха-ха-ха, — звонко рассмеялась она. — Ты мне дорог и важен, Байфэн, но не настолько, чтоб по пустыне идти за тобой сотни ли туда и обратно. Я всё там же, на земле маньчжаней. И с каждой победой ваших войск вынуждена буду отдаляться всё сильнее.

— Стало быть, я вновь вижу сон? Но почему такой?

— Тревога сковала тебя, и ты не можешь заснуть крепко. Вот и пришлось мне воссоздать тебе то, что привыкли видеть твои глаза.

Я вздохнул и уже внимательнее оглядел её. На этот раз её жуцунь был бледно-жёлтым снизу и синим словно небо над нами — сверху, и всё также распущенные волосы струились по плечам, разве что теперь их украшала алая роза.

— Это твой огонь вырвался из моей ладони? — спросил я тихо.

— Мой, — кивнула она. — Разве ж я могла позволить тебе погибнуть, да ещё и так? В тебе сосредоточены многие мои надежды…

Но, какие надежды она возлагает на меня, она так и не сказала. Лишь со смущенной улыбкой опустила глаза и, ежли мне не почудилось, даже покраснела. А у меня впервые возникло желание отблагодарить её…

— Не говори об этом Ванцзу Даомэню, — вновь попросила она, оборвав мои мысли. — Он прозорлив, и без того уж догадался о многом.

— Тогда ж какой толк ему не говорить?

— Ежли ты скажешь, вытянет он из тебя и всё прочее, а мне этого не надобно.

Она подняла на меня глаза и вперилась своим цепким взглядом оборотня в моё лицо, будто ища, за что поудобнее ухватиться.

— Он родич моего учителя, мой начальник, отчасти наставник, старший товарищ и друг. Я не могу ему лгать. Да и нет такой лжи, которая тут обманула бы его.

— Что ж, тогда поступай как знаешь.

С этими словами она повернулась ко мне спиной и приготовилась уйти, но, поддавшись порыву, теперь уж я схватил её за руку и проговорил:

— Не злись на меня за это…Лучше прими мою искреннюю благодарность…

— Пустяки, спасение за спасение. Разве ж я не говорила тебе, что молва напрасно малюет лисиц злодейками? Вот и я умею быть благодарной.

— Где тебя найти?

Она обернулась и воззрилась на меня удивленно.

— А начто тебе меня искать? Ведь я вот, стою пред тобой…А ежли ты желаешь меня увидеть вновь наяву, — с хитрецой добавила она, — то давно уж знаешь, что тебе делать. Ведь имя моё ты не забыл.

— Одно из твоих имён, — тоже улыбнувшись, отозвался я. — Уж не думала ль ты, что я поверю, что ты назвала мне своё тайное имя?

Она улыбнулась обворожительнее, чем когда-либо прежде, и повторила за мной:

— Одно из моих имён, верно. Но оно мне едва ль не дороже всех прочих, даже тайного.

— Отчего так?

— Быть может, узнаешь однажды. Дабы позвать меня, и оно годно. Чего тебе надобно от меня, что спрашиваешь, где меня искать?

— Хочу прислать тебе одну вещь.

Лицо у неё вновь сделалось задумчивым, а глаза непроницаемыми. Отвернувшись, она проговорила: «В Тайяне есть один дом, в нём старуха по имени Богдо иногда принимает за небольшую плату путников. Ежли ты там окажешься, и она ещё будет там, попроси её передать мне то, что ты желаешь передать. А теперь мне пора. Скоро рассвет. Будь осторожен, легенды об ущелье тоже могут быть правдивы». С этими словами она высвободила свою руку и ушла в сторону бархана, туда, где зеленело небо. И я глядел ей вслед, покуда не проснулся.

Первые проблески утра пробивались сквозь тканный проход, но я всё равно лёг на бок и тогда уж заснул крепко. Проспал я так не более часа, но всё равно чувствовал себя бодрым и отдохнувшим. И едва солнце над горизонтом поднялось на высоту указательного пальца вытянутой перед собой руки, как караван продолжил свой путь, упрямо ища в горах спасение от жара, жажды и древних чудовищ.

___________________________________________________________________________

[1] Наньфан Яодай — горы Южного Пояса, разделяющие империю Син и Индрадж (на тот момент Индрайю). Одна из высочайших горных цепей не только этих двух стран, но и всего мира Цю (Аридууны).

[2] «Какое-то потрясение» — это т. н. Великий Мор 300-х годов до Я.Л., который привёл к исчезновению Мидухсашры и Фараша на территории будущего Аррафа, а также к Движению Народов, в т. ч. в земли царства Хари, и стал одной из предпосылок Кемийской Изоляции.

[3] Царь Четан (280–212 до Я.Л.) — тринадцатый правитель Харийской династии, правивший с 248-го года до Я.Л., потомок Виджаяна Объединителя, что в VI-м веке до Я.Л. после завоевания царством Хари Акаши и Паракраамы на несколько сотен лет объединил под властью своего рода огромные территории будущего Индраджа. Сам Четан предположительно приложил руку к созданию ранних государств на территории Туманных островов.

[4] Крмих — божество в мифологии нагаджанов и демон в мифологии остальных индраджских народов. Один из детей Махаматы, Великой Матери, «брат» Нияти-Сутини и Суса, которые почитались в районе древних городов Сянха и Бпрасад, и в мифологию шанрэней вошли под именами старших божеств Юаньлэй (Изначальных) — Ни-Яй и Фу-Са. Те, что называли Крмиха демоном, его порождений считали лишенными разума и души, нагаджаны же утверждали, что те просто одичали, и поглупели именно от этого, но были такими отнюдь не всегда.

[5] Лин-та — синское название Линтара, города, позже названного Кандилем, на момент событий столицы Линтарского шахства. И-Фа — синское название материка Ифар, и речь о стране Кеми, которая в тот момент существовала за закрытыми границами: сами кемийцы ещё имели дела с соседним Аксеумом, но больше ни с кем и к себе никого не пускали. Изоляция была прекращена силами аррафцев лишь в Х-м веке.

[6] Эпидемия в поздней Хуандигоу вспыхнула в 102-м году от Я.Л. в правление императора Шуйчже-Ди и длилась несколько лет, фактически уничтожив многие древние города. Свансара (80-113), последний представитель Харийской династии, погиб попав в засаду, и виновники его гибели так и не были найдены. После этого власть захватил представитель знатного шандарского рода — Арун Рыжебородый (62-116), основатель новой династии Арунов, переименовавшей царство в Индрайю, и правившей до 387-го года после Я.Л. Самого Аруна считали потомком форшей по матери, чем и объясняли цвет его волос, но, правда это или нет, правление его потомков привело к недовольству очень многих и спровоцировало в числе прочего исход жителей западных границ, позже названных восточными форшами и основавшими Зархан (позже Захран) и Лажвард (позже Сафир). В общем, обеим странам было не до того, а когда стало до того, беженцы уже разнесли слухи по соседним странам, поэтому в поздней Хуандигоу и в ранней Син у Арунов была слава варваров, с которыми дел лучше не иметь.

[7] То есть около 9-10 метров.

Глава 6. Воющее ущелье

Большую часть дня всё было спокойно, хотя мы продолжали двигаться так же, как и накануне, готовые в любой момент дать сигнал об опасности. Животных связывать друг с другом не стали, о чем позже пожалели.

Где-то на стыке часов Лошади и Козы мы с Сяодином заметили в мареве впереди бежевые зубья гор и поначалу обрадовались, а потом подозвали проводника. К счастью, тот подтвердил, что то не очередной мираж, а действительно пики Наньфан Яодай.

«Прохода там два, — добавил он, — один узкий и уводит довольно высоко в горы, но находится ближе и ведет почти к самым Западным Вратам Индрайи. Второй же куда шире и тянется меж гор Южного Пояса и плоскогорья Мэнжэ[1], а ведет к Каменистой пустыне, что примыкает к царству Зархана и Низара. До сих пор я не получил ответа о том, который из проходов выбран».

Мы с Сяодином переглянулись, и я послал его переговорить со старшими. Вскоре он возвратился и объявил, что командир Лай приказал сделать небольшой привал, на полчаса, не более того. Когда это было исполнено, сам юнь, проводник, посол и наш начальник сели вкруг и стали обсуждать дальнейший путь. Потихоньку к ним подобрались и мы с Сяодином. Неведомо нам было, с чего они начали, но закончили тем, что идти нужно ближайшим путем, через Воющее ущелье. Так и порешав, наши старшие почтенные мужи встали и стали расходиться, но остановились, когда их окликнул проводник и, тыча пальцем в сторону горизонта, сказал, что, верно, надвигается буря.

— Ты и в минувший раз так говорил, — недовольно ответил ему мастер Ванцзу. — С чего ты взял, что это буря, а не Пустынные Черви вновь ползут по нашим следам?

— Я вижу и примечаю все признаки, достопочтенный сянь — нарастающую тишину, тревогу верблюдов, сгущение воздуха и движения облаков у горизонта.

— В прошлый раз ужель не так же было?

— Всё было так, кроме воздуха и облаков, сянь. Тогда я думал, что буря ближе, ведь шевелился песок. Но сейчас само небо приходит в движение, забирая все силы с окрестностей. Не лучше ли связать верблюдов теперь, покуда ещё можно сделать это без спешки?

Мастер Ванцзу ответил ему очередным недовольным взглядом, но тут же вопросительно поглядел на остальных. Господин Гувэй развёл руками и сказал, что никогда прежде не был в подобных местах и в подобных делах не сведущ. Посему решение осталось за командиром Лай, а тот приказал следить за происходящим вокруг, и, коль станет ясно окончательно, что надвигается песчаная буря, приготовиться и связать всю караванную цепочку воедино, а, покуда наверняка ничего неизвестно, оставить всё, как есть. Проводник беспомощно поглядел вначале на помощников посла и юня, затем на нас с Сяодином. Но мы могли лишь ответить ему сочувственным взглядом — увы, прежнее доверие тех, кто принимает решения, он утратил, и мы помочь ему были бессильны. Печально вздохнув, он понял это и отправился исполнять приказание.

Вскоре мы продолжили путь, но на исходе часа Обезьяны стало понятно, что проводник оказался прав, и мы вынужденно задержались, дабы связать верблюдов, с тревогой поглядывая туда, откуда, закрывая собой уж не только линию горизонта, но и край неба, двигался песчаный вихрь. Не минуло, верно, и получаса, как он накрыл и наш караван.

Всё вокруг окрасилось в грязно-жёлтый цвет, делая землю почти неотличимой от неба, ибо даже солнце обратилось в тусклую точку, едва источающую свет. Ветер дул в спину, будто подгоняя и принуждая идти скорее вперед, к спасительным горам, но даже и так песок, кружащий вокруг с бешеной скоростью, то и дело попадал в лицо, прикрытое тканью. Мы, вынужденные спешиться, шли, согнувшись будто молодые деревья в ураган, и держались за своих верблюдов, дабы не разбрестись и не потеряться.

Однако ж боги смилостивились над нами, и оказалось, что горы ближе, чем многим думалось прежде. Всего с десяток ли отделял нас от них, а то и меньше того. И, хотя то было тяжко для нас, из последних сил мы рвались к спасительным пикам, и терпение наше было вознаграждено. Но прежде случилось то, чего я не ожидал…

Мы с Сяодином, двумя разведчиками и проводником так и шли в самом начале каравана. Время от времени я поднимал голову и глядел вперед, дабы понять, сколько ещё осталось идти. И вот, в очередной раз так сделав, я увидел, что горная твердь уже на расстоянии броска копья от нас, но вместо того, чтоб порадоваться и ускорить свой шаг, я замер будто вкопанный — средь песчаного вихря проглядывались какие-то тёмные тени. Приглядевшись, я ощутил, как сердце заколотилось в груди испуганной птицей, отдавая биение крыльев в виски, ибо тени сделали шаг вперед, будто преграждая нам путь, и тогда я понял, что это огромное войско, будто по команде направившее на нас своё оружие.

Сяодин приблизился ко мне и тоже резко остановился. Будучи не в силах что-либо сказать, я лишь указал ему рукой вперед и заметил, как округлились на мгновение его глаза. В тот же миг раздался ужасный вой со всех сторон, и испуганно остановились оба разведчика. Необъяснимый страх сковал нас, хотя тени загадочных воинов не двигались с места. Казалось, мир задрожал перед глазами, и лишь голос проводника привёл нас в чувство, когда он крикнул: «Это только ветер! Идите вперед, иначе мы все погибнем!». Повинуясь ему, мы продолжили шагать вперед, но тени не исчезали, и мной вновь начала овладевать тревога.

Что, ежели это настоящее войско, охраняющее проход в ущелье? Тогда стоит приблизиться, и они сразу же нас порубят и заколют! Невольно я обнажил меч, и мои спутники сделали то же самое. Но, сделав не более десятка шагов, я подумал, что их так много, что нам не тягаться с ними, и будь то люди иль призраки, лучше б договориться миром. Тогда я остановился, приспустил с лица ткань и, насколько хватало сил, громко крикнул: «Мы подданные синского императора! И мы идём с миром! Позвольте нам пройти!..».

Более ничего сказать я не сумел, ибо закашлялся, и вынужден был вернуть повязку на её прежнее место. Тени не шелохнулись. Уж не почудилось ли нам?

Как бы то ни было, меч я убрал, ибо чего стоят заверения в мирных намерениях, когда оружие твоё обнажено? То же самое я жестами велел сделать и остальным. Неохотно они подчинились, и мы продолжили движение, ибо позади стали прибывать новые люди, и вскоре уж послышался голос командира Лай.

С трепетом ожидал я того, чем всё обернется. Тени оставались неподвижны, и лишь, когда нас стала разделять какая-нибудь сотня шагов, и я отчетливо различил шлемы на их головах, и древки копий и пик, они волной хлынули вперед, и вначале вновь раздался тот вой, а потом, не добравшись до нас, призрачное войско словно растворилось в мутном воздухе, и вой сменился настойчивым обволакивающим шёпотом. Краем глаза я видел тени, проходившие мимо, в нескольких чжанах от нас, но стоило поворотить голову, как они превращались в дымок и исчезали.

Из оцепенения вывел нас голос мастера Ванцзу: «Вперёд! Не останавливайтесь!». Я вздрогнул и на тяжелых ногах зашагал вперед. Наконец, скала оказалась прямо перед нами, и я коснулся её ладонью, дабы увериться в её реальности. Горячий камень едва не обжег мне руку. Я отдернул её, и обернулся. Наши люди медленно приближались к нам пятерым. Наконец, показался командир Лай. Он подошёл к проводнику и криком спросил, где можно укрыться. Тот постоял немного и махнул рукой куда-то в сторону, вправо.

Тогда мы все устало потащились туда, и терпение наше вскоре оказалось вознаграждено, ибо мы наткнулись на пещеру и укрылись под её сводами, и провели так в полном молчании ещё час или около того, прежде чем буря затихла, а затем и вовсе прекратилась. Один из разведчиков вышел поглядеть, что да как, а вернулся с улыбкой и благими новостями. С облегчением выбрались на свежий воздух и мы все.

На пустыню уже опустились сумерки, и в небе загорелись первые звёзды, а через время поднялась и убывающая луна. Всё успокоилось, но вокруг больше не царила неестественная тишина, как перед бурей. Люди господина Гувэй и командира Лай успели найти какой-то ручей, благодаря которому пополнили запасы воды и развели костры, прежде чем окончательно стемнело. Кое-как удалось и расставить шатры.

Люди были ужасно истощены и самим переходом через Ганхандэ, и его последними часами, поэтому разговаривали по-прежнему мало и тихо. Кто-то нехотя заговорил о Хорхое, остальные недовольно покосились на него, но мастер Ванцзу всех успокоил — горные породы уходят в землю в этом месте уже достаточно для того, чтоб подобные твари не сумели приблизиться к лагерю. Тогда все успокоились и вскоре разошлись спать. А мы пятеро, кто шёл в начале, по-прежнему испытывали тревогу и не знали, как развеять свои сомнения, и никто не решался заговорить первым.

Однако бороться долго со сном всё равно не сумели — вначале ушёл проводник, после командир Лай велел идти отдыхать своим разведчикам, а там уж и Сяодин, потирая глаза, сказал, что сон — лучшее лекарство от испуга, и тоже, зевая, побрёл в наш шатёр. А я лишь тогда заметил исчезновение мастера Ванцзу и вновь ощутил щемящее сердце беспокойство. К моему облегчению, я нашёл его стоящим на краю горного уступа недалеко от того места, где мы устроились на ночлег. Когда я подошёл, он глядел на расстилавшуюся перед нами пустыню, спящую под звёздным небом.

— Червя и вправду можно не бояться? — нерешительным шёпотом заговорил я.

— А тебе-то чего бояться? Тебя-то твоя лисица бережет.

Я густо покраснел и радовался, что в относительной темноте это не слишком заметно. Дабы скрыть смущение, я кашлянул и ровным голосом спросил:

— Как вы догадались, мастер?

— А чего тут догадываться? Я больше полувека на свете живу и более четверти века служу магом. Повидал достаточно, дабы одно с другим увязать. Что ты ей пообещал в обмен, глупец? Лучше об этом мне расскажи.

— Ничего, мастер. Она просто отплатила мне добром за добро.

Мой старший товарищ обратил лицо своё в мою сторону, и даже при тусклом свете звёзд и луны, что то выглядывала из-за туч, то вновь исчезала, сумел я разглядеть его недоверие.

— Дурак ты, Байфэн, и исправлять это не желаешь. Одержим ею и не чуешь в этом ничего дурного. Думаешь, верно, что она переменилась, и того и гляди начнешь ей доверять, и делать то, что она попросит. А такие существа не меняются. Ты с твоей жизнью для неё — лишь капля в водяных часах. Лучше б ты изгнал её из своей головы и не пускал туда более, покуда чего худого не случилось.

— Благодарю вас за вашу заботу и мудрые советы, мастер, — только и сумел я пролепетать, почтительно склонив голову.

Мастер Ванцзу, верно, хотел уличить меня в насмешке над ним, но тон мой не выдавал ничего подобного. Я и впрямь верил в его правоту. И разум мой вторил его словам. И не находилось у меня слов, чтоб спорить с ним. Вот только…

Покуда ж я пребывал в задумчивости, смущенный его внезапными догадками и наставлениями, он тяжко вздохнул, повторил, что, покуда не придется возвращаться в пустыню, новая встреча с Хорхоем нам не грозит, и, велев мне идти спать, удалился в сторону шатра. Несколько мгновений я поглядывал ему вслед, а потом вспомнил, что так и не заговорил с ним о том, что в самом деле меня беспокоило. Хлопнув себя по лбу, я поспешил за ним, но, когда добрался до шатра, и он, и Сяодин уже крепко спали. Мне ж не оставалось ничего иного, кроме как отложить разговор до утра и последовать их примеру.

–

Утро встретило нас проблесками солнца сквозь плотные облака. Когда я вышел из шатра, то заметил суету в лагере. Командир Лай отдавал приказания направо и налево, и я догадался, что он намерен вскоре всех поднять и продолжить путь. Невольно взгляд зацепился за небольшое озеро, кое накануне в сумраке я не приметил, и за тропу, уводящую промеж скал вверх, в горы. Её-то, верно, и звали Воющим ущельем.

Стоило припомнить это названье, как тут же волнами нахлынули из глубин памяти на мой разум воспоминания о загадочных тенях в пелене песчаной бури, и о мучительных снах, что тревожили меня всю минувшую ночь, мешая как следует отдохнуть. Посему, едва явилась мне такая возможность, я шёпотом обратился к мастеру Ванцзу и рассказал ему о том, что накануне мы видели. Начальник, выслушав меня, обратился к стоявшему рядом Сяодину и спросил: «И ты видел?». Тот мрачно кивнул.

— Верно, это призраки павших здесь воинов, мастер, и надобно сделать им приношение? — проговорил я.

— Да. Ежли только мы сумеем им дать то, чего они жаждут.

Я не понял, к чему он клонит, а он сам продолжать не пожелал, завершил утренние омовения у ручья, где мы втроем стояли, и пошёл напрямик к командиру Лай. Тот нехотя дал добро, и господин Гувэй выдал нам немедля всё, что потребовалось для обряда. Я тогда удивился тому, как легко он на это пошёл, и лишь потом понял, что такая необходимость учитывалась с самого начала.

Мы втроём переоделись в свои лучшие одежды и на большом камне возле горного прохода, вознося молитвы богам и духам предков, воскурили благовония, и попросили защиты у первых и вторых, и милости да снисхождения у тех, чьи бренные останки, верно, покоились в этих местах, а под конец оставили им в дар лучшую пищу из наших запасов, чай и рисовое вино, и глазурованные трехцветные сосуды, а ещё оружие и большой отрез белого шёлка, припрятав всё это в тайник под большим камнем.

Когда ж с церемониями было покончено, мы облачились в короткие дорожные фаньлинпао [2] и объявили, что готовы двигаться дальше, чем вызвали у некоторых своих спутников вздох облегчения. И невольно задался я вопросом, чем он был вызван — тем ли, что их тяготило ожидание, или ж тем, что лишь тогда они сочли дальнейший путь безопасным.

«Когда-то, давным-давно, — поделился с нами проводник, едва мы стали подниматься по каменистой тропе, — в этом месте протекала довольно большая река, и впадала в широкое озеро. Быть может, то озерцо, у которого мы разбили лагерь, и было им когда-то, но обмелело. Вокруг того озера рос в древности целый лес, и, должно быть, мелкие речушки уходили дальше, туда, где ныне одна лишь пустыня. Но потом исчезла горная река, а вслед за ней и более мелкие. Озеро утратило свою ширь и глубину, и началось наступление пустыни. А ущелье вот осталось. И мелкий ручеек в нём».

Мы невольно скосили глаза туда, куда он указал. В самом деле у скалы с другой стороны бежал и журчал небольшой ручей с прозрачной и наверняка холодной водою. После стольких дней, проведенных в пустыне, такая близость воды казалась благословением Небес, и мы невольно заулыбались.

Помолчав, один из разведчиков спросил проводника, откуда тот столько знает, коли никогда в этих местах не был, и старик, явно обрадованный вопросом, рассказал, верно уж в сто первый раз, историю о своём отце, что когда-то служил проводником для послов императора Хуан Цзилина, и ещё добавил, что этими путями не раз хаживал и его дед. От них-то он всё это и узнал.

В то время, когда они вот так беззаботно беседовали, я поглядывал вверх, туда, где всё плотнее смыкались скалы, и меж них виднелся клочок неба, поначалу голубой с плывущими по нему то белыми, то светло-серыми облаками, но чем дольше мы шли, тем более хмурым небо становилось. Когда ж командир Лай, наконец, позволил сделать привал, в просвете меж скал не было видно ничего, кроме туч.

Я спросил проводника, будет ли дождь, тот ответил, что исключать этого нельзя, ибо по ту сторону гор нынче тоже, как и на юге империи Син, сезон дождей. До пустыни они почти никогда не доходят, но над самим хребтом могут и опустошаться. И чем выше будем мы подниматься, тем вероятнее, что ближе к вечеру начнут клубиться туманы, опускаясь в ущелье с вершин. Отчего-то эта весть совсем уж мне не понравилась. И в том месте, где мы остановились, хоть и было довольно просторно, всё равно мне стало не по себе, но я отмахивался от своих предчувствий, не позволяя им овладеть собой. И все мои усилия пошли прахом, когда взгляд, случайно брошенный на уходящую дальше вверх расщелину, зацепился за мелькнувшую там тень. Кто мог там бродить и следить за нами?

Ощущая, как волосы зашевелились на затылке, я оглянулся на своих спутников и стал искать, кого не хватает. Когда ж мне это не удалось, я обратился вначале к Сяодину, а после к проводнику и помощнику юня с вопросом о том, не отходил ли кто по какой нужде в ту сторону, где мне привиделась тень. Все как один твердили, что туда никто не ходил, а по любым своим нуждам предпочитали отдаляться на ту часть тропы, где уже успели побывать. Дурное предчувствие зародилось у меня, и я хотел было найти мастера Ванцзу и поделиться им с ним, но вдруг припомнил, как ответил он на высказанные мной подозрения в Чунху.

«Пускай, — подумал я. — Ведь я вовсе не трус. Видал всякое, а тут просто тень. Вот ежли появится и что-то ещё, тогда и скажу».

И словно боги и духи услышали мои мысли, и, усмехаясь дали мне знак, которого я не желал, но получил.

После привала, наверняка не зная, который час идёт, ибо солнце окончательно скрылось за тучами, мы зашагали дальше по ущелью, поднимаясь всё выше и выше. Невольно я продолжал посматривать вверх и замечать, что скалы смыкаются всё сильнее и сильнее, покуда небо над нами не превратилось в тонкую нить. Дабы унять вновь усилившуюся тревогу, я спросил проводника, что говорили ему отец и дед об этом месте, тем ли путем мы идем, и должен ли столь сильно сужаться просвет над нашими головами. Тот поглядел туда, куда я указал, и мрачно подтвердил: «Да, сянь, это дурное место. И Юаньлэй здесь сыграли с людьми злую шутку. Но вскоре мы минуем эту часть прохода и снова увидим небо…». Он ещё что-то говорил, но я не слышал окончания сказанного.

Сердце моё бешено забилось, пот выступил на висках и вскоре пропитал ткань путоу, а горло словно сдавило невидимой рукой, и казалось мне, что сами горы сходятся, готовые сжиматься до тех пор, покуда не раздавят нас своей громадой. Мне становилось всё хуже и хуже с каждым шагом. Заметивший это Сяодин поддержал меня род руку и шёпотом спросил, что со мной такое. Я кое-как объяснил ему, и он ответил, что ощущает нечто подобное, хоть и не с той же силой, что и я. А мне от его слов никак не становилось легче. Ноги наливались свинцом, а тревога перерастала в страх, над которым не властен разум. Наконец, я остановился, привалившись к серому камню горного прохода плечом, и пробормотал: «Дальше идти нельзя…».

Проводник и разведчики обернулись и с беспокойством взглянули на меня. Сяодин, продолжая меня придерживать, попросил позвать мастера Ванцзу. Никто не шелохнулся, лишь проводник переспросил:

— Дальше идти нельзя, почтенный сянь? Почему же?..

— Они не дадут нам пройти… — прошептал я, тщетно стараясь выровнять дыхание.

В этот момент послышался грохот, а потом звук осыпающихся камней. Все мы обратили взоры в ту сторону, откуда, казалось, он доносился. Когда всё стихло, Сяодин повторил просьбу привести нашего начальника, а сам, убедившись, что я не упаду без него, позвал с собой одного разведчика, дабы выяснить, что произошло, и пошёл вперед. Второй поспешил выполнить его указание относительно мастера Ванцзу. Со мной остался лишь проводник. И, не успел я его спросить о том, что он не договаривает, как явился мой старший товарищ. Верно, ему одного взгляда на меня хватило, дабы всё понять, и спросил он лишь о Сяодине. Объяснять мне ничего не пришлось, ибо тот через пару мгновений явился сам в сопровождении разведчика и с озабоченным видом сообщил, что произошёл небольшой обвал, но…Так и не завершив своей мысли, он взглянул на меня.

То же самое сделал и мастер Ванцзу. Тогда уж мне пришлось ему обо всём рассказать, как на духу — и о странной тени, и о моих предчувствиях. Он и сам выглядел так, словно в объяснениях не нуждался, ибо, пускай и держался куда лучше, чем я, но ощущал ровно то же самое.

«Выходит, — проговорил он, — духи павших не приняли наше подношение. Скверно. Очень скверно».

Он обменялся многозначительным взглядом с проводником, и тот сказал, что, раз это всё ж произошло, надобно посоветоваться с командиром. Когда он умолк, Сяодин нерешительно сказал, что впереди, где обвалились камни, места уже достаточно, и можно расположиться там, дабы обговорить, что делать дальше. Мастер Ванцзу кивнул. Вдвоём они, к моему великому стыду, помогли мне добраться до того места. Лишь там мне немного полегчало, и я, подстелив себе плащ, сел на плоский камень.

Через некоторое время пришли туда и все остальные, и все, кто имел право голоса, стали держать совет. Я слушал их рассеянно, в ушах стал нарастать какой-то непонятный гул и мешал мне сосредоточиться. И я был рад тому, что Сяодин, покружив вокруг совещавшихся, подошёл, в конце концов, ко мне и сел рядом. Его присутствие принесло мне какое-никакое облегчение. Я спросил, о чём говорят, но он покачал головой, с досадой признав, что ничего не разумеет. А потом, покинув круг, к нам подошёл проводник, и тот же вопрос мы задали уже ему. Помолчав, он вздохнул, сел на соседний камень и проговорил: «Как же молился и надеялся я, что такого не будет». В ответ на наши вопросительные взгляды он, наконец, поведал нам легенду о Воющем ущелье.

Ещё со времен Хуандигоу пошли слухи о том, что место это стало пристанищем полчищ призраков тех, кто погиб здесь. А происходило это уже в древности, и погибель свою в этом месте находили и мирные путники, и воины, и те, кого застигло сражение, и те, кто случайно сорвался с высоты иль стал добычей диких зверей, а позже — гуев, в которых превратились подобные несчастные. И никто уже не скажет, что послужило первопричиной, да только век от века число их множилось и множилось. Даже днём проход по ущелью стал небезопасен, и духи, полные отчаянья и гнева, давали знать о своем недовольстве десятками способов — туманами, видениями, беспричинным страхом, холодящим сердце и сжимающим горло, едва заметными касаниями, камнепадами и прочими вещами, но ужаснее всего прочего были внезапно налетающие порывы ветра, сопровождаемые диким, леденящим кровь, воем. Так ущелье и получило своё наименованье.

И говорят, будто император Хуан Цзилин, посылая посольство в Индрайю, вот так же направил с ним одного неприметного, но могущественного мага и служителя храма Лэй-ди, который знал многие практики и магические секреты, и умел общаться с любыми духами. Когда командир отряда вот так же пожелал попытать удачу и сократить путь, тот даос его отговаривал, но переубедить не смог. Самоуверенный военачальник даже не дал времени для проведения всех необходимых ритуалов, и лишь после того, как несколько человек из числа его подчиненных погибли, он сам попросил умилостивить духов. Маг долго-долго воскуривал благовония, что-то сжигал и бормотал, а потом объявил, что необходимо принести кровавую жертву. Пришлось убить одно из вьючных животных и окропить его кровью камни. Лишь после этого удалось пройти, и больше никто не погиб.

Когда император спросил того мага, есть ли способ очистить ущелье от духов или смирить их гнев, тот ответил, что для прохода довольно и обильного жертвоприношения — духи нуждаются в пище и напитках, а ещё в крови, и иногда могут желать чего-то ещё. А вот подарить им покой — едва ль возможно, ибо для того надобно, ежли и не предать достойному погребению их останки, а это было б лучше всего, так хотя б узнать имя каждого, кто нашёл там свою погибель, и провести заупокойные обряды для каждого из них отдельно, называя по имени и поминая его заслуги, коль они известны. И лишь тогда несчастные покинут это место и уйдут в чертоги Кэн-вана.

— Да ведь их же здесь могут быть тысячи, а то и десятки тысяч! — воскликнул я.

— А то и сотни тысяч, — поддержал меня Сяодин.

— Вдобавок многие из них покинули мир живых века, а то и тысячелетия назад, — добавил я и резко замолк, так и не завершив своей мысли, ибо наткнулся на грустно-насмешливый взгляд старого проводника.

— Это я и желал до вас донести, почтенные сяни. И ещё то, что…

Договорить он не успел, ибо к нам приблизился мастер Ванцзу, и вид его был столь мрачен, что внутри у меня что-то дрогнуло и оборвалось от ожидания, что он скажет. Казалось, что вот он вздохнет и скажет: «Теперь мы все обречены». Но он лишь спросил, стало ль мне легче, а, получив от меня ответ, обратил взор на Сяодина, снял с себя один из своих амулетов и подал ему со словами:

— Очень скверны наши дела, мои юные друзья, ибо духи этого проклятого ущелья жаждут крови.

— Так разве ж вы не знали о такой их жажде заранее? — спросил Сяодин, не глядя принимая амулет. — Неужто…

— Знали. Для того и тащили с собой старого облезлого верблюда через всю пустыню до самого Чунху. Кто ж мог догадаться, что проклятый Червяк и им не побрезгует?

— Разве мы не можем принести им в жертву другого? — бледнея, спросил мой младший товарищ.

— Нет. Мы и так, лишившись трех здоровых верблюдов, кое-как управились, лишь потому что заканчиваются наши съестные припасы.

Я хотел было предложить повернуть назад, покуда не слишком поздно, и пройти по перевалу вдоль Мэнжэ, но внезапно будто камень, пущенный пращником, меня настигло осознание сказанных мастером слов о провизии. Не говоря уж о том, что такое решение означало бы возвращение к прежним опасностям.

— Так что же делать, мастер? — беспомощно спросил я.

— Наш проводник, — заговорил мастер Ванцзу, обращая взор на старика, — уверил нас в том, что в этих горах в обилии водятся дикие бараны и козлы, и что опытный воин иль охотник за час непременного одного да добудет. Верно я говорю?

— Да, сянь.

— Ну, а потому как мы уже застряли по самое горло средь этих скал, и простой воин непременно напоит камни своей кровью, а не кровью какого-нибудь козла, то на охоту придется выйти тому, кто хоть немного сведущ в дао инь-янь. И это…буду никак не я. Ибо, как бы ни был горд я подвигами своей молодости, молодость эта меня, увы, покинула.

— И вы выбрали сяо-Байху, — вдруг догадался я.

— Да.

— Почему не меня? — шёпотом спросил я, при этом краем глаза замечая, как Сяодин, словно очнувшись ото сна, смотрит на амулет, врученный ему нашим старшим.

— Я ценю твою самоотверженность, Байфэн, но в этот раз придется уступить славу младшему товарищу. Я бы показал тебе, почему, но долго зеркало искать, дабы ты на себя взглянул.

От этих слов я невольно коснулся своего лица, уже успевшего за минувшие дни покрыться щетиной как у кабана. Я не успел точно разобраться в том, какие чувства заполнили моё сердце, и не успел более ничего сказать, ибо Сяодин надел амулет на шею и резко встал, словно смирился со своей судьбой и теперь готов был без страха взглянуть опасности в лицо, каким бы оно, это лицо, ни было. Мы с ним встретились взглядом, и он улыбнулся мне своей озорной улыбкой.

«Не могу ж я вечно прятаться за спинами старших, Мэн-гэ», — сказал он. А я ничего ему не ответил, но невольно помыслил о том, что стань моим первым самостоятельным делом подобное, быть может…оно бы стало и последним. Сяодин же перевёл взгляд на мастера Ванцзу и уточнил, что именно и как скоро следует ему сделать. Тот ответил, что надобно принести козла иль барана, на худой конец птицу, непременно ещё живым и как можно скорее, ибо даже он не может ручаться, что ночь пройдет для нас благополучно, коль до заката необходимая жертва не будет принесена. Сяодин кивнул и лишь попросил выдать ему лук и веревку, что было тут же исполнено.

Потом мы долго и напряженно следили за тем, как наш младший товарищ поднимается по крутой, почти отвесной, скале вверх. Когда он достиг её плоской каменистой вершины, и дал нам знак, что теперь уж всё хорошо, и он непременно справится, проводник пробормотал: «Как славно, что в этом месте ещё не слишком высоко». Мастер Ванцзу явно хотел ответить ему нечто резкое, но передумал, махнул рукой и отошёл. Мы с проводником тоже долго стоять не смогли, побродили по округе и, в конце концов, сели рядом с мастером на камни.

После долгого тяжкого молчания он предложил порассказывать какие-нибудь истории, дабы отвлечься. Мы с любопытством поглядели на него, и этого ему оказалось достаточно, дабы начать и не замолкать ещё целый час. Я-то уже давно знал о такой его привычке и мог лишь грустно улыбнуться. Вскоре вокруг нас собралась целая толпа слушателей.

Когда уместные на его взгляд истории у мастера Ванцзу закончились, не только свои, но и чужие, он не придумал ничего иного, кроме как начать рассказывать простые байки и анекдоты. После первого такого рассказа слушатели смеялись, а я, с неловкой улыбкой, подумал, что старшего товарища следует остановить, покуда тот не сказанул чего-нибудь, чего не следовало.

— Мастер, разве вы не опасаетесь рассердить гуев подобными историями о них?

— Ты плохо знаешь их, коль думаешь, что их можно рассердить подобным. Духи злятся на невнимание и непонимание живых, а не на подобное. Вот, к слову…

Благо, анекдот, который тогда пришёл ему на ум, он рассказал много позже, не постеснявшись и моего наставника. А в тот миг ему помешал свист, раздавшийся сверху. Мы все задрали головы и увидали машущего нам сверху человека, в котором, к своему облегчению, узнали Сяодина. Тут же началась суета, а мой младший товарищ вначале спустил на веревке связанного и сильно раненного горного козла, а после спустился и сам. Осмотрев животное, мастер Ванцзу похвалил подчиненного и велел немедленно всё приготовить к ритуалу.

Уже сгущался сумрак и в самом деле наползали туманы, устилая собою дно ущелья под нашими ногами, когда мы трое, не успев переодеться, стали окуривать благовониями место вокруг камня, который превратили в жертвенник. На этот раз мастер был серьёзен и прилежен как никогда, ибо от этого зависела наша жизнь. И сам совершил жертвоприношение. Крови было так много, что она стекала с камня во все стороны и, казалось, впитывалась в гальку. Часть её мы разбрызгали во все четыре стороны, произнося древние заклятья, язык которых должен был быть понятен даже павшим в древности, а остатками мастер начертил магический знак на скале.

Как только ритуал был завершен, и мы омыли руки в ручье, мастер Ванцзу велел немедля всем уходить, как можно дальше от этого места. Повторять ему не пришлось: командир Лай одним лишь повелительным жестом поддержал его, и вскоре мы все, таща за собой испуганных верблюдов, побрели прочь. Когда я шёпотом спросил старшего товарища о причинах, тот ответил, что, во-первых, этой ночью туда слетятся голодные духи со всей округи, а, во-вторых, не только мирные копытные обитают в этих горах, но и хищники.

Но, как бы ни гнал нас вперед страх, стремительно темнело, и мы сумели проделать путь лишь в девять-десять ли, остановившись в первом же довольно широком для лагеря месте. Цун Даогао выставил дозорных, а остальные сразу после вечерней трапезы разошлись по своим шатрам в надежде, что сон одолеет их тревоги и сбережет их самих до утра. И я был в числе тех, кто питал подобные надежды, но, проворочавшись час, а то и поболее того, невольно подумал о том, что то же, верно, случилось и со многими другими, ушедшими спать. И, должно быть, уже потек час Тигра, когда веки мои сомкнулись, а разум стал темнеть, и в полусне я услышал шёпот: «Спи спокойно. Ваша жертва принята».

________________________________________________________________________________

[1]闷热 — душная жара, душный. Это же нагорье на территории будущего Аррафа уже в те времена называли Макфул.

[2] Дословно "халат с отворотом", пао с двумя загнутыми лацканами.

Глава 7. Западные Врата и Многоликая Баху

Есть у пустынь и гор одно занятное сходство — даже после жаркого дня ночь непременно будет холодной, а ежли повезет, то не холодной, но прохладной. Впервые с холодом гор я столкнулся в тот год, когда отец привёз меня в Цзиньгуанди, дабы отдать в ученики моему наставнику, лао[1] Ванцзу.

Цзыцзин тоже лежит близко к горам, но непосредственно окружен лишь холмами, и не так высоко расположен, как столица. Зимой с гор порой приносит снег, но, как и морозы, он редко держится более трех-четырех дней подряд, а бывают у нас и вовсе зимы бесснежные. В Цзиньгуане на моей памяти такого не бывало ни разу. Зимы всегда морозные и снежные, потому как снег, раз выпав, мог лежать очень долго, пускай даже новых снегопадов и не случалось. И лето там оказалось прохладнее и суше, чем в родном моем городе. Отец привез меня как раз в летнюю пору, помнится, в конце шестого месяца. И до осени я особой разницы не подмечал, но уже тогда поразило меня, как после теплого или даже жаркого дня приходилось кутаться перед сном в одеяло. Наступившие же вскоре после праздника Двух Девяток холода полностью оправдывали наименованье сезона ханьлу[2]. Кабы не насмешки учителя, я бы непременно попросился бы домой. А так лишь на всю жизнь запомнил, что чем выше, тем холоднее.

Утром после вынужденного кровавого жертвоприношения в Воющем ущелье мы с облегчением пришли к мысли, что жертва и впрямь принята, и бояться нечего. Во всяком случае, ещё какое-то время. Но и мешкать никому не хотелось, посему мы двигались так быстро, как только могли, постепенно поднимаясь всё выше и выше в Наньфань Яодай. Уже на вторую ночь стало так холодно, что нам троим в палатке пришлось лечь вплотную к друг другу, дабы не замерзнуть совсем, да и то мы с Сяодином стучали зубами. Не знаю, было ль так же холодно мастеру Ванцзу, но он вида не казал и бранил нас, что мешаем ему спать.

За третий день мы полностью миновали ущелье и рассвет встретили у пологого склона невысокой горы, на которую нам предстояло подняться, дабы потом спуститься уже с другого края. Это было, должно быть, самое низкое место во всем горном хребте, не считая долины близ Мэнжэ. Горы вокруг казались огромными зубьями или гребнем на спине у заснувшего дракона. Поутру их вершины терялись в облаках. В столице мы привыкли к подобным видам, но всё ж в Южном Поясе всё оказалось совсем иначе: когда за спиной нет равнины, куда ты можешь немедля уйти и спрятаться от величия гор, то волей-неволей начинаешь чувствовать себя ничтожной песчинкой в мире богов и духов.

Я предложил в то утро мастеру вознести молитвы и Юаньлэй, и богам Небесного Императора, пускай даже без подношений. Он согласно кивнул, но сказал, что запасы всё равно истощаются, и следует, коль уж мы благополучно выбрались из теснины, поохотиться да раздобыть пищу и себе, и нашим небесным и земным покровителям. В итоге так и было сделано, и несколько утренних часов люди командира Лай во главе с его помощником и Сяодином потратили на охоту. Это замедлило наше продвижение вперед, однако мы могли ещё какое-то время не беспокоиться о пропитании и принесли хоть сколько-нибудь уместное жертвоприношение.

Подъём на ту возвышенность, ход по ней и спуск заняли у нас ещё около двух с половиной дней, а потом ещё четыре мы двигались по другому ущелью, хотя не такому же узкому и пугающему. В ночь с двадцать шестого на двадцать седьмой день шестого месяца мы встали лагерем, и кто-то из наших разведчиков обратил внимание остальных на огни внизу. Так мы и поняли, что достигли земель Индрайи. Все ложились спать радостными, и командир даже позволил отдохнуть подольше, чем обыкновенно.

Примерно в час Змеи мы начали спуск и, верно, к часу Лошади вновь, наконец, ступили на ровную землю. О проходе в этом месте знали все давно, посему мы не удивились, когда наткнулись на деревеньку, охраняемую небольшим приграничным отрядом. Тут уж дело было за господином Гувэй, и он отрядил какого-то из своих людей идти вперед, а мы лишь наблюдали позади. Посланец поприветствовал воинов с поклоном и что-то говорил им на языке незнакомом нам, но, верно, хорошо знакомом им. Во всяком случае, выслушав его, они знаками велели нам следовать за ними и привели нас в небольшую крепость, где вызвали к своему старшему господина Гувэй и Цун Даогао. Наш же с Сяодином начальник явно был раздосадован тем, что его не позвали, но вслух почти ничего о том не сказал. А я был рад уже тому, что нас не посчитали врагами и не кинули в какую-нибудь яму, дабы позже подвергнуть пыткам. Более того, сытно покормили, а в Пасчимадвару направили гонца на самом быстром коне, как нас заверили. Хотя я не сомневался, что время они всё равно будут тянуть, ведь наше появление стало для них внезапностью.

Мы провели в той крепости три дня, прежде чем явился тот гонец и объявил, что градоначальник Пасчимадвары ждёт нас в своём дворце, и что он уже направил послание правителю страны с извещением о нашем прибытии. Весть эту мы получили ранним утром, посему, конечно же, немедля продолжили свой долгий путь, но едва ль я ошибусь, ежли скажу, что все ни мгновения не сомневались в том, что ожидание наше может продлиться ещё месяц, а то и сверх того. Впрочем, я рад был уже тому, что оказался в относительной безопасности. Во всяком случае не ждал встреч ни с пустынными червями-исполинами, ни с призрачными тенями, жаждущими крови и ци.

Скверная дорога, идущая через степи, привела нас к речке, вдоль которой мы и ехали дальше на своих верблюдах, покуда не достигли моста, а там уж всего день ушёл у нас, дабы добраться и до стен самого города, что именовали Западными Вратами Индрайи. Завидев крепостную стену, возведенную из глыб песчаника, я трепетал в предвкушении, но надежды и ожидания мои были обмануты.

Пасчимадвара оказалась и впрямь небольшим городом, раскинувшимся не более, чем на сотню цинов[3] земли в пригорье. Впрочем, к самой стене примыкали деревни, что прибавляло ещё примерно столько же. Через две-три из этих деревень текла уже знакомая нам речушка, название которой я позабыл.

Строения и в деревнях, и на окраинах были большей частью деревянными и одноэтажными, застройка хаотичной и очень плотной, ближе к центру дома уже оказались сложенными из кирпичей и песчаника, некоторые даже имели два этажа. В центре же, за ещё одной стеной, в окружении храмов стоял дворец.

Храмы мне сразу же напомнили тот, что я видал на руинах Бпрасада — те же очертания, похожие на пирамиду из соединенных частей, те же высокие основания с барельефами и резные лестницы. И на первый взгляд — полное отсутствие окон, разглядеть, есть ли они в действительности, тогда толком и не вышло. Зато мы хорошо рассмотрели дворец — двухэтажный, с крытыми террасами и балконами, с длинными колоннадами и сверху, и снизу. Крыша была плоской, так что, похоже, дожди в тех краях тоже не часты.

Встретил нас мужчина лет сорока с пышной чёрной бородой, едва тронутой сединой, одетый в высокую шапку, похожую своим видом на вершины индрайских храмов, широкие складчатые штаны и плащ, перекинутый через левое плечо. Остальная часть туловища и правая рука были обнажены, ежли не учитывать золотые украшения на шее, плече и запястье. Вокруг него сновали мужчины в схожих нарядах и женщины в длинных юбках и нагрудных повязках, какие Маранчех называла инси. Как называли их женщины Пасчимадвары, я так и не узнал. В общем, за время пути мне не с руки было о том думать, но уже в крепости приграничных стражей, тоже не слишком прикрывавших тело, я вспомнил варварские одежды южан в нашей стране и не сомневался, что увижу нечто подобное и в городе Западных Врат. И вот, не ошибся. Да, верно, что-то краем уха слышавшие о строгих нравах синцев они тогда ещё прикрылись более обыкновенного. Мы провели во дворце градоначальника две недели, и за это время я нет-нет да натыкался, идя куда-нибудь по своим нуждам, на полуголую девицу, а то и на женщину средних лет, наверняка уж мать семейства.

Мои спутники в основе своей то ли не решались при мне об этом заговаривать, то ли в самом деле не придавали этому особого значения. Только Сяодин не скрывал своей радости и как-то со свойственной ему прямотой сказал: «Да будет вам, Мэн-гэ. Где ж в ином месте столько красоток да в подобном виде мы б ещё отыскали?». Хотел было я ответить, что уж в весеннем-то доме и не на такое можно поглядеть, но сдержался. И негодование своё поумерил, вновь припомнив годы, проведенные в Варрмджо, и устыдился, как тогда. Ведь это мы прибыли в чужую страну, а не наоборот, и некоторые из этих женщин наверняка были благородного происхождения, а посему дурно их сравнивать с девицами из веселых домов. Да и Сяодина можно было понять. Так что я бросил ханжествовать и позволил всему быть так, как оно есть. Верное средство для того, чтоб научиться как следует держать свой разум в узде. И всё остальное — тоже.

К тому ж мне, кроме этого, и жаловаться-то было не на что. Нас окружили таким вниманием, будто мы явились вместе с самим императором в числе его приближенных, и пытались удовлетворить все наши нужды и всячески развлекать: кормили лучшей пищей, какую можно было сыскать в Пасчимадваре, устраивали для нас вечерами пиры с виноградным вином, музыкой, песнями и танцами, а днём приставленный к нам старик-сопровождающий по имени Сахил, неплохо владевший шанрэньским языком, рассказывал нам о своей стране и показывал сначала дворец и сад, а потом, через полнедели, и сам город.

В первый день Сахил показал нам огромное куполообразное зернохранилище и привёл на рынок, где, с его слов, торговали купцы со всей Индрайи и из Зархана и Сафа[4]. Остальные, мол, предпочитали торговлю в портовом городе Ниламе. Впрочем, вопрос о том, кто это «остальные», заставил его смутиться и пробормотать что-то про аксеумцев. Странно, а мне-то казалось, что после войны меж ними аксеумцы в Индрайе и носа не казали. Меня терзало любопытство, но остальные предпочли замять неудобную тему и перешли к обсуждению иных вопросов. Впрочем, это никак не помешало нам вдоволь набродиться по торговым рядам, а мне накупить всякой всячины для наставника, родни и возлюбленной. Да и для себя самого я нашёл подарок в виде причудливого кинжала, который называют джамбия. Он так нравился не только мне, но и всем вокруг, что с того дня я постоянно носил его при себе, коль обстоятельства не требовали иного.

На второй день нам показали местные храмы, хотя внутрь без споров пустили лишь в тот, что принадлежал последователям цзиньдао. Три храма, посвященных разным ипостасям их бога Ишаны, располагались прямо на земле внутренней крепости, ещё один, уже в пределах большой городской стены, был посвящен божеству войны, демоноборцу и стрелку-защитнику, который дал имя всей их стране. Ещё три храма были посвящены местным звероподобным существам — быку и корове Гау, повелителю птиц Гаруре и уже знакомому нам богу-обезьяне Ванаре. Обитель последнего после долгих уговоров и переговоров нам даже дозволили посетить и принести небольшие дары. Впрочем, святилище было столь маленьким, тёмным и невзрачным, что мы бы ничего не потеряли, кабы даже нам отказали. В храме цзиньдао тоже не нашлось ничего примечательного, кроме большой ступы.

И так бы мы и остались в молчаливом недоумении и разочаровании, коль Сяодин бы не выдержал и не спросил на обратном пути — «Неужто у вас в Пасчимадваре нет ни одного храма какой-нибудь богини?». Сахил странно поглядел на него и ответил, что в городе и впрямь нет, но в двух-трёх десятках ли от городской стены есть храм Ликов Махеши.

Мы заинтересовались и попросили его рассказать об этом месте побольше, но, хоть до того он было чудо как словоохотлив, ответы на наши вопросы об этом загадочном святилище пришлось из него словно больные зубы клещами выдирать. Под конец он не выдержал и признался, что когда-то там стояли аж два храма, но оба были разрушены при нашествии кочевников, и в народе их звали просто храмами Льва и Змеи.

Второй стал пристанищем для змеепоклонников, в том числе последователей нагаджанских культов. Будто бы Аруны, дабы склонить нагаджанов к мирному сосуществованию с ними, пошли на многие уступки и позволили им строить по всей стране свободно свои святилища. Это принесло кое-какие благие плоды, и нагаджаны даже прислали своих воинов для отражения атаки кочевников с западных окраин, а после потребовали восстановления храма. К тому моменту уже правили Шьямалы, но дела их шли не так славно, как хотелось, и новые распри были ни к чему, посему им пришлось тоже уступить. Тогда жители города возмутились, и рядом построили ещё и храм Тридеви. И вышло так, что спустя время, в сущности, они слились и стали единым храмом. И ходить туда стали лишь те, кто в мире со змеепоклонниками или ж в отчаянном положении. Все прочие предпочитали молиться своей богине у домашних алтарей.

Я немного после пребывания в провинции Сян разумел, что к чему, и уже мне вечером пришлось объяснять своим спутникам тонкости сложившегося положения. А ещё я понял, что в том храме, очевидно, поклонялись той самой змеиной богине Баху, которую у нас стали почитать под именем Ни-Яй, старшей среди Юаньлэй, покровительницы юга и земли. Я так увлекся, что впал в какое-то особое оживление и сам не заметил, как предложил сходить всё же в этот храм и помолиться великой Ни-Яй и всем её сущностям о даровании нам защиты и благополучия на пути к дому. Сяодин и господин Гувэй меня немедленно поддержали, как и многие другие, мастер Ванцзу сдержанно промолчал, а Цун Даогао лишь пожал плечами и сказал, что день ожидается жаркий, и он, будучи воином, лучше побудет в прохладе, предоставив беседы с богами жрецам, как и положено. Ведь каждому следует заниматься своим делом[5].

Не знаю, что желал он тем сказать и в каких богов верят маньчжани, но пыл многих его слова остудили, и наутро в числе просивших сопроводить их за город оказалась лишь четверть из тех, кто затею поддержал изначально, то есть всего двое, не считая нас с Сяодином и посла. Мастер Ванцзу в последний момент поддержал нас, то ль от того, что не хотел, чтоб мы двое, его подчиненные, выглядели глупо, то ль и впрямь проникся моими увещеваниями. Как бы то ни было, мы просьбу свою озвучили и неохотно, но всё ж Сахил согласился проводить нас туда с условием, что мы проведем там не более получаса. Для нас этого было вполне довольно, и посему мы без споров согласились.

–

Верхом на высоких и красивых конях мы выехали за пределы Пасчимадвары ещё утром, примерно в час Змеи, и на его исходе, минуя скалы и степи, оказались в редколесье у слияния двух рек, которое в народе называли Землей Змеиного Языка.

Сначала мы ехали по довольно широкой дороге, уходящей прямиком на юг, но в какой-то момент свернули с неё в сторону, на юго-восток, и спустя какое-то время оказались у двух высоких не то колонн, не то столбов, за которыми, по словам Сухила, располагалось уже святилище, и он велел нам спешиться.

Тропа до храма мне и остальным моим спутникам напомнила дорогу духов, вроде тех, что вели к гробницам почивших императоров и их приближенных. Вдоль тропы рядами стояли на заметном отдалении друг от друга скульптуры львиц. А вот у самого храма отчего-то нас встретили изображения львов, с гривами и свирепыми зубастыми мордами. Отдаленно они напоминали статуи наших шиши[6].

Сухил пошёл первым и вернулся примерно дянь[7] спустя, когда мы уже замучились ждать. Хорошо ещё, что удалось скрыться в тени. Вместе с нашим провожатым явились двое — юноша, что взялся последить за нашими лошадьми, и старик лет шестидесяти, в белом одеянии, с лысой головой, тремя полосами на лбу и посохом в руке. Этот второй оказался жрецом и главным в том храме, потому и взялся нас проводить и всё нам показать. Появление наше, верно, вызывало у него противоречивые чувства: с одной стороны мы уж поняли, что чужаков в храмах местных божеств не любят, с другой — узнав, что мы пришли с подношениями, он не мог не порадоваться, ибо паломники приходили явно нечасто.

Поначалу пришлось идти по длинной галерее с колоннадой, и лишь, пройдя по ней с пару-тройку иней, мы оказались в огромном зале без окон, зато с колоннами и освещенном множеством светильников, а впереди, у алтаря курились благовония, да так, что аж дым шёл. Жрец собственным примером показал нам, как следует приветствовать их богиню, и мы повторили за ним, а после подошли поближе и с поклонами принесли на алтарь перед статуей часть даров, ибо нам сказали, что это изваяние только одной ипостаси Махеши — Сарсути, той, что внимает и наблюдает.

У храма оказалось два уха, и нас провели в левое, где в зале поменьше, а в остальном ничем почти не отличном от первого, стояло изваяние Чанды, гневной ипостаси богини. Моё внимание на себя она обратила тем, что в её восьми руках, хотя у Сарсути их было всего шесть, виднелись разные виды оружия, а сама она окрашена была в красный, рыжий и чёрный цвета, лик имела грозный и восседала на льве, поджав под себя одну ногу.

Мы принесли богине ещё часть даров и принялись было слушать речи жреца, когда господин Гувэй закашлялся, попросил его извинить и в сопровождении Сухила и мастера Ванцзу, который его поддерживал, заковылял к выходу из храма. Вместе с ними, опасливо косясь на статую, пошли и двое солдат, что прибыли вместе с нами, и хотели было пойти и мы с Сяодином, но посол замахал рукой и хрипло попросил — «Нет, должен же кто-то принести остальные подношения…». Он снова закашлял, а наш проводник перевел жрецу его слова, и тот кивнул.

Мы с Сяодином переглянулись, но отказать у нас языки не повернулись. Так что мы побрели за остальными, но, когда наши спутники во главе с сянями Гувэй и Ванцзу ушли в сторону галереи и выхода, мы с Сяодином последовали за жрецом в третий зал. Тот ничем не отличался от предыдущих, кроме того, что статуя там тоже была шестирукой, окрашенной в мягкие оттенки синего и зеленого, и выглядела так, словно хотела обнять весь мир. Мы уже знали, что то Бхавани — богиня милующая и одаряющая, та, что оживляет, и тут-то нам бы и пригодился толмач, но увы, Сухил отчего-то решил, что послу он нужнее. Так что пришлось нам будто дуракам кланяться и возносить молитвы на своем языке, прося всего благого и с избытком, и сквозь наши голоса звучало непонятное бормотание жреца. Наконец, мы затихли и замерли в молчаливом благоговении, а он всё бубнил, покуда кто-то не отвлек его, да так резко, что мы одновременно обернулись.

Позади, помимо жреца, стоял незнакомый юноша и что-то шептал своему старшему на ухо. И, похоже, то было нечто важное, ибо он что-то бросил нам и вдвоем с прислужником стремительно удалился.

— И что нам теперь делать, Мэн-гэ? — шепнул мне Сяодин. — Я ведь ни слова не понял из того, что он нам сказал.

— Ты говоришь так, словно ты один не понял, — буркнул я.

Взгляды наши вновь встретились. И, кажется, мы оба силились подавить неловкую улыбку от того, как всё глупо и внезапно вышло. Дабы не осквернять святилище своими неуместными проявлениями чувств, словами и жестами, я предложил, пятясь, как это обыкновенно полагается в храмах, пойти назад и покинуть зал. Так мы и поступили, а уж в галерее, отойдя на почтительное расстояние от зала, повернулись и быстрыми шагами пошли к выходу.

На открытом воздухе уже устоявшийся жар поднявшегося высоко в небо солнца ощущался особо сильно, и я невольно со стыдом и смущением подумал, что зря всех только в это втянул — все эти богини, хоть и были хороши, но никак не походили на Ни-Яй.

«Куда же делись наши спутники? — прервал мои мысли Сяодин. — Надобно отыскать их». Я кивнул, и мы прошли немного по тропе туда, откуда пришли, но место было почти полностью открытым, и мы не сомневались, что и дальше никого не сыщем. Куда ж они подеваться могли?

Полные недоумения, мы обогнули храм и пошли по тропе поменьше вперед. Первое, что бросилось в глаза — это два каменных змея с коронами на головах, что тянулись вдоль тропы своими изогнутыми туловищами и хвостами, и ещё то, что в том внутреннем парке было куда больше зелени, даже росли кустарники и деревья.

Мы оглядывались по сторонам, но так и не замечали не только тех, с кем пришли, но и вообще людей. Меня начала мучить тревога, и, верно, оттого я и не заметил, как мы дошли до конца тропы и остановились прямо перед большим изваянием очередной богини. Вот только она заметно отличалась от тех, что мы видели прежде — лик её был бесстрастным и почти что пустым, глаза словно глядели поверх наших голов, в отличие от глаз ипостасей Махеши, будто взиравшей на паломников и их подношения. Рук у этой богини было восемь, как у Чанды, и в некоторых из них виднелось оружие — меч, нож, лук и посох, но в других были зажаты веретено, раковина, какой-то шар и что-то ещё. Что это такое — уразуметь я не сумел. Но самое важное было то, что нижнюю часть этого изваяния оплетал огромный хвост каменного змея, так что и понять было нельзя — ноги там или такой же точно хвост — а над головой капюшоном нависло множество змеиных голов.

Странный трепет охватил меня, и тогда я понял — вот же она, та, ради кого мы явились! Наполненный этим чувством, я склонился в глубоком поклоне, а, когда выпрямился, то заметил, что Сяодин ошарашенно смотрит на меня, и поделился с ним своей догадкой. Тогда он тоже поспешно поклонился, хотя и менее почтительно, и уже хотел было что-то сказать мне, когда оба мы заметили, что вовсе были там не одни. Какая-то по виду совсем древняя старуха с распущенными седыми волосами и в белом одеянии, скрывавшем почти всю её фигуру, срезала цветы, а, закончив с этим, двинулась в нашу сторону и лишь на расстоянии чжана заметила нас.

Опасаясь, что можем её напугать, мы почти что одновременно изобразили тот приветственный жест, что был в ходу у местных жителей, и слегка поклонились ей. Старуха ответила нам тем же. В этот момент мы заметили, что к нам спешит Сухил. Остановившись рядом, он, тяжело дыша, проговорил: «Ах, вот вы где. Я так долго искал вас. Нехорошо…».

Он что-то ещё говорил, но я невольно начал следить за тем, как старуха уложила цветы на жертвенник перед статуей, взяла какой-то металлический сосуд и стала окроплять водой или чем иным, что в нем было налито, и статую, и всё, что оказалось достаточно к ней близко. Опомнился я лишь тогда, когда наш провожатый позвал нас за собой.

— Что это за статуя? — спросил я.

— Один из ликов Махешвари, господин, — нехотя ответил Сухил.

— А что в том храме? — я указал на храм, яйцеобразный купол которого возвышался впереди, ибо лишь в тот момент окончательно и разглядел его.

— Не знаю. Я никогда там не был. Туда нельзя ходить.

Спорить с ним я, разумеется, не стал. Зато вновь обратил своё внимание на старуху, что теперь, сидя прямо на голом камне, плела то ль венок, то ль гирлянду из основной части срезанных цветов. Несомненно, она знала ответы на все мои вопросы, и посему я спросил Сухила, сможет ли он мне перевести её слова на шанрэньский язык, а, дабы он не вздумал отнекиваться, прежде чем он успел хоть что-то возразить, обратился к старой женщине с приветствием и вопросом о статуе.

Старуха подняла на меня глаза, внимательные и разумные, и, выслушав всё, что я ей сказал, дала какой-то ответ. Тогда я повернулся к Сухилу и спросил, что она сказала. Тот ответил мне её словами: «Это Нияти-Сутини, Мать Судеб, Малая Мать всех нагов, и великая Бабка всех нагаджанов». Это уверило меня в моей правоте. В Варрмджо я много беседовал об этом с Маранчех и даже как-то с тем её нагаджанским наставником, и потому прекрасно понял всё, что услышал. После моего понимающего кивка и слов о том, что мы пришли вознести молитвы богине, которые я вынудил Сухила перевести, он уже не пытался сопротивляться и покорно переводил всё, что я просил, а старуха перестала глядеть на нас настороженно и охотно делилась тем, что знает:

— Что это за храм с куполом?

— Это Храм Матери. Но вам туда нельзя.

— Почему?

— Матерям служат лишь женщины. К тому же внутрь заходить свободно могут лишь нагаджанки, а обычные жрицы и простые женщины — только с их согласия и с дозволения Матерей. И это изображение Нияти-Сутини здесь как раз для того, чтобы не беспокоить их по разным пустякам.

— А ваша Мать Нияти-Сутини повелевает землей и всеми земными тварями?

— Она спит в Священных горах, и потому повелевает всеми горами, — после неуверенного кивка ответствовала старуха. — Но Крмих — её брат, а Великая Мать — их мать. И Нияти-Сутини может просить их обоих о милости. О чём ты хочешь молить её?

— О даровании нам защиты в её владениях. Мы шли сюда через опасный горный перевал, а до того через пустыню, где повстречались с чудовищем — с огромным Земным Червем. Ты можешь помочь мне донести молитвы до неё? Только…

Я осёкся, ибо понял, что все дары мы раздарили уже ипостасям Махеши. Как же неправильно всё получилось. Я стал осматривать себя в поисках того, что мог бы пожертвовать, и взор мой наткнулся на недавно купленный кинжал. Расставаться с ним было очень жаль, к тому ж я немало заплатил за него серебром. Но не лучше ли откупиться своим серебром, нежели потом расплачиваться собственной кровью?

С этой мыслью я отстегнул кинжал и спросил жрицу, примет ли богиня от меня это. Та взяла оружие в руки, порассматривала, словно знает в этом толк, кивнула и вернула мне. Делать было нечего, и, пообещав себе не жалеть, я возложил кинжал на алтарь и спросил, что положено говорить. Вслед за старухой я повторил священные слова, а потом попросил её от меня добавить на её языке то, что я хотел сказать. Она исполнила это. Под конец я добавил кое-что от себя и с чувством исполненного долга поблагодарил жрицу низким поклоном, после чего, наконец, позволил Сухилу увести нас с Сяодином к остальным.

Тогда нам всем уже пора было уходить, но по пути мастер Ванцзу рассказал, что их разместили в какой-то беседке и принесли воды, а я поведал ему о том, как отыскал статую Баху. Он выслушал меня молча, и ничего не сказал, кроме того, что надеется, что я хотя б никому не нанёс вреда своим безрассудством. Уже столько лет меня не покидают вопросы о том, правильно ль я тогда поступил, и как бы всё пошло, коль я бы тогда этого не сделал.

_______________________________________________________________________________________________

[1] 老 — вежливое обращение или упоминание старшего и/или очень уважаемого человека, переводится примерно как «почтенный». В данном случае речь о наставнике Мэн Байфэна — Ванцзу Ганю, двоюродном дядьке мастера Ванцзу Даомэня.

[2] «Холодные Росы» — 17-й сезон 24-хсезонного традиционного календаря, выпадает примерно на октябрь. Название такое получил, потому что уже в следующем сезоне «холодная роса» превращается в иней, завершая переход от прохлады к холоду. В это время цветут хризантемы и идёт время убора урожая заливного риса.

[3] Т. е. примерно на 6,6 км2, что, судя по всему, по средневековым меркам, вообще говоря, не так уж и мало. Но Мэн Байфэна понять можно, потому что синские города к тому моменту были в среднем раз в пять-десять больше. Размер Пасчимадвары сопоставим с размерами крупных европейских городов, в то время как танские города того же периода были в разы больше. Так столица империи Тан Чанъань занимала площадь около 84, 1км2. Синцам также удалось построить крупные города, хотя до определенного момента куда меньше танских.

[4] Речь о Сафаре, как в те времена называли Сафир. Бедным синцам такое без труда не выговорить, и этот город они называли просто Сафа.

[5] Намёк, во-первых, на всё ту же Концепцию Повозки, согласно которой каждый должен заниматься лишь своим делом и не лезть в чужое, а, во-вторых, на то, что маги в Син — по сути, тоже жрецы, просто более узкой направленности.

[6] Традиционные собакольвы, стражи входа, преимущественно у дворцов и храмов.

[7] Отрезок времени, равный 24-м минутам. Применяется не часто.

Глава 8. Освобожденный Тайян

Минуло две полных недели или чуть поболее с того дня, как мы прибыли в Пасчимадвару, когда по городу разнеслась весть о том, что сам великий царь Индражит прибыл с огромной свитой, дабы встретить иноземных послов, то бишь нас.

Стоя у колонны на крытой террасе второго этажа, я оказался свидетелем того, как правитель Индрайи вместе с сотней воинов и, верно, своих придворных и слуг въехал во внутреннюю крепость прямо на нарядном слоне. Остальные были верхом на красивых конях белой, серой и коричневой масти. Животных я хорошо разглядел, а вот людей — не слишком, но всё равно отправился к своим товарищам, дабы сообщить им радостную весть.

Уж несколько дней как среди наших людей стали ходить толки о том, что ничего мы не дождемся, и для нас готовят лишь вежливый отказ во всем. Сердце радовалось от мысли, что те, кто так говорил, ошибались. Ибо было б горько и стыдно проделать столь долгий и опасный путь, ничего не добившись и даже не начав переговоры.

Когда я пришёл, мастер Ванцзу и Сяодин с задумчивыми лицами сидели над доской для игры в чатурангу. Мы играли так уж много раз, ибо ничего более похожего на сянци в Индрайе не нашлось, и посему Сухил научил нас именно этой игре. Поначалу к нам часто присоединялись господин Гувэй и некоторые из его людей, а иногда и Цун Даогао, но позже, видно, им это наскучило. И целые дни они проводили где-нибудь у воды, с веерами, сетуя на местную жару и вслух предаваясь тоске по родине. Не знаю, бывал ли с ними в такие моменты и помощник генерала Йе, но к нам он тоже приходить перестал. Сяодин шутливо предполагал, что, верно, командир наш сыскал себе зазнобу среди местных красавиц, вот и проводит с ней всё своё время. Я лишь усмехался, припоминая, как сам мой младший товарищ тайком по ночам куда-то уходил.

Однако ж теперь он сидел с озабоченным лицом, и, похоже, не знал, как избежать надвигавшегося поражения. О чём были мысли нашего начальника, понять было невозможно, но он тоже выглядел так, словно то главная битва его жизни. Они даже не сразу поняли, что я воротился и теперь что-то им толкую, а потом ещё переспросили, когда смекнули, что я им принес какие-то вести. Когда ж до мастера дошло, в чём дело, он поднял голову, туманно взглянул на меня и сказал: «Ну и что ж с того? Всё равно ещё не один час пройдет, прежде чем этот владыка нас призовёт. Но коль хочешь посла порадовать, то иди, найди его и скажи ему. Быть может, он тебя даже одарит чем-нибудь».

Прозвучало это так, что мне вмиг расхотелось ещё кому-то рассказывать об увиденном, и я угрюмо сел на низкий табурет и просидел так, покуда не кончилась их партия. А после нам подали обед. И уж тогда объявили, что, когда солнце станет клониться к закату, владыка Индрайи призовёт нас к себе. Но день в летнюю пору долог и в тех краях, хоть и не настолько ж, как в столице нашей империи, и потому ждать нам пришлось долго. Но к вечеру мы успели привести себя в порядок, и, стоило порыжеть солнцу на западе, как нас и впрямь позвали в большой тронный зал.

Тогда-то я и сумел, как следует, разглядеть махараджа. Это оказался статный мужчина лет сорока, смуглый и черноглазый, тоже с пышной чёрной бородой и усами, и в ещё более роскошной шапке-макуте, нежели его наместник, да и одежда его была не из местного хлопка, хоть и самого лучшего, а из дорогого синского шёлка, в руках же он держал царский скипетр. Голосом твёрдым и звучным он поприветствовал нас и обратился к какому-то человеку в белом одеянии рядом с ним. Я догадался, что то был жрец, и что царь использовал его для того, чтоб тот переводил его слова и при необходимости слова господина Гувэй.

Наш посол был преисполнен достоинства, но вместе с тем сдержан, учтив и почтителен. Первым делом он поведал о том, что произошло с нашей страной за минувшие полсотни лет, а затем об успехах нашего государя в борьбе с маньчжанями, и о том, что хотя он их и достиг, далось ему и всем нам это нелегко, и вот теперь он хочет восстановить нашу прежнюю дружбу, прислал дары и надеется на благосклонность и помощь своего соседа и возможного друга.

После этих слов те подарки, что мы везли с собою, слуги лао-Гувэй сложили у трона правителя Индрайи, но тот лишь мельком взглянул на них и прямо спросил, какой помощи от него ждет его сосед. Господин Гувэй решил, что чему быть, того не миновать, и в самых мягких и льстивых выражениях, какими владел, обозначил надежду на военную помощь, заверив, что вся военная добыча, разумеется, будет поделена поровну, а после можно будет безо всяких опасений пользоваться старым караванным путем через Ганхандэ, ибо разбойники-маньчжань больше не будут грозить торговцам. На этом месте я невольно подумал о том, что у посла поистине не лицо, а золотая маска, коль он ни малейшим движением его не выдал то, что бояться-то в тех местах нужно не только разбойников.

Как бы то ни было, ни ухищрения, ни уговоры, ни что-либо иное ему не помогло. Махарадж пообещал дать ответ на следующий вечер, а после приёма позвал нас с ним отужинать. Позже он нам в дорогу дал немало дорогих и полезных вещей, но на том его милости иссякли. И следующим вечером он сдержанно ответил нам, что рад бы нам помочь, однако для снаряжения войска нужны средства, и немалые, коими он, увы, не располагает. Дабы смягчить отказ, он лишь добавил, что при этом не против того, чтоб синские торговцы в Пасчимадвару привозили свои товары, ведь кто-то их непременно купит, пускай даже любители роскоши из Зархана, а торговцы из Индрайи могут доставлять свои товары к нам, коль в Син их кто-то пожелает купить, и купцам свободно позволят пройти.

Господину Гувэй и тут не изменила его сдержанность — он поблагодарил владыку Индрайи и пообещал передать его слова нашему императору так, как они были сказаны, но после долго и упорно допытывался у Сухила, отчего махарадж в действительности ответил отказом. Толком ничего добиться от него не удалось, но на основании услышанного господин Гувэй предположил, что дело в том, что держава Зархана и Низара начала давать слабину, и правитель Индрайи раздумывал над завоевательным походом, так что войска могли ему самому в любой момент пригодиться.

Всё это печалило меня и моих спутников, но Цун Даогао заверил нас, что синская армия и сама сдюжит эту борьбу, и война закончится нашей победой, пускай и не через полгода, как могла бы, пришли нам махарадж помощь, а через год. И куда важнее то, что возвращаемся мы не с пустыми руками, да ещё и о торговле условились, ибо казна нуждается в пополнении куда больше, нежели армия. Я с ним был не согласен, но спорить не стал. Да и кто я таков был тогда, чтоб это делать?

–

На двадцать третий день седьмого месяца мы со своими дарами и пышными проводами отбыли в обратный путь. И, хоть он и сулил нам вновь прежние опасности, мы к ним подготовились, и жаждали любой ценой поскорее вернуться на родину, по которой успели истосковаться. Мне самому ужасно хотелось сменить жар и зной Индрайи и Ганхандэ на прохладу и свежесть Цзыцзина и Цзиньгуанди, увидеться с моими родными, учителем и друзьями, отведать синских блюд и выпить рисового цзю. А ещё не терпелось написать о своих приключениях Маранчех. Посему я был преисполнен смелости и надежды.

В три дня мы добрались до той самой крепости у гор, где нас радушно приняли, позволили переночевать, а утром дали с собой чёрного козла, которого, достигнув Воющего ущелья спустя ещё дней шесть, мы принесли в жертву неупокоенным духам. Должно быть, это помогло, ибо в тот раз мы прошли беспрепятственно и без излишних страданий, отчего я вконец уверился, что дело было не в перепаде высот, иначе б худо мне стало и на обратном пути. Когда мы встали лагерем у того самого озера, где пустыня примыкала к горам, я спросил мастера, можем ли мы облегчить страдания душам погибших в этих местах, но он ответил мне, что кое-что наверняка сделать можно, но узнать имена и заслуги всех он бы надежды не питал. Тогда я пообещал себе заняться этим, едва мы вернемся в столицу, и попросил его помочь, ежли ему это будет не в тягость. Он насмешливо мне улыбнулся, но не отказал.

Наутро, сделав как можно большие запасы чистой воды, мы направились прямиком к оазису Чунху, выставив дозорных со всех сторон, дабы те подавали сигналы при малейшем подозрительном движении. Но то ль помогли молитвы богине Ни-Яй в облике древней Баху, то ль я и впрямь убил единственного и последнего Пустынного Червя, то ль просто отбил у него и его сородичей, коли они были, всякую охоту с нами связываться, а ни в пути до Чунху, ни после ни одна подобная тварь нас не побеспокоила более, хоть каждый наш день, а ночи — особливо, проходили в тревоге.

Должно быть, воспоминания о встрече с Хорхоем освежили и мои воспоминания о той, что помогла мне его одолеть. Во всяком случае, когда мы, набрав воды и из озера, и из колодца в Чунху, отправились к следующему оазису, я понадеялся на то, что нас ждут благие вести из Тайяна. И возблагодарил богов, когда от людей командира Лай, уже совсем одичавших в своих шалашах, мы узнали о том, что Тайян был освобожден синскими войсками, а отряды маньчжаней отброшены далеко в степи и к холмам на западе. Утром мы, забрав людей из оазиса, направились прямиком к освобожденному поселению.

–

Тайяна мы достигли через несколько часов после рассвета, примерно в час Змеи на пятнадцатый день восьмого месяца, и нас встречали как героев. Цун Даогао разместил нас в крепости и объявил, что со своей частью нашего общего дела он справился, и дальше ему надлежит заниматься своими воинскими обязанности. С нами он пошлёт свежий отряд и своего гонца, но сам останется в Тайяне, и решать, когда мы продолжим дальнейший путь, теперь только господину Гувэй. Но тот оттягивать возвращение в столицу не пожелал, и сказал, что всем даст выспаться, но не позже часа Лошади надобно нам отбыть в Цзыцзин.

Спорить с этим планом не стал даже я, ни про себя, ни тем паче вслух. А уж когда посол пообещал, что уж в моем родном городе мы вдоволь отдохнем, пробыв там день иль даже два, возликовал окончательно. А потому, когда после сытного завтрака все пошли отдыхать перед новой долгой дорогой, я, ни мгновения не сомневаясь, побрел на поиски старухи Богдо, о которой говорила мне хули-цзин.

Считается средь учёных мужей, что самое раннее шанрэньское поселение возникло на этом месте ещё в конце правления Чи-ди, и называлось изначально Цаоюань Бянцуй, ибо тогда ещё место это не было таким пустынным, и вокруг стелились луга и редколесья. Позже название это сократили до просто Цаоюань. Поселение было разрушено в конце Эпохи Мятежников, а восстановили его уже в годы правления великого императора Хуанцзинь Хэйхуцзы на заре становления Син и нарекли Тайяном. Но в те времена он уже окружен был выжженными зноем степями, и к нему подбиралась пустыня, посему ему и дали такое наименованье — Тайян, в напоминание о палящем солнце.

Немногочисленные дома и общественные здания в селении сложены из саманных кирпичей, и крыши их покрыты соломой, а крепость построена из блоков песчаника. Улочки же, занесенные песком, не отмечены ничем, окромя стен окружающих их строений, и те порой стояли так плотно, что можно было свернуть не туда и заплутать, а там уж зайти в тупик и потом возвращаться, рискуя заблудиться вновь.

Потому не мудрено, что даже в этом небольшом поселении, в полтора раза меньше, чем вся Пасчимадвара, я отыскал нужное место лишь через полчаса или час бесплодных плутаний. И ведь ещё вдобавок мало кто знал о той старухе, иль делали вид, что не знают, ибо тот, кто указал мне, как её найти, сказал, что у неё слава колдуньи и шаманки, и сама она чужеземка, не то из маньчжаней, не то из хээрханей, не то из числа рими[1]. Посоветовал мне с нею не связываться, но и отговаривать не стал, когда я настоял на том, что мне нужно её непременно отыскать. С его подсказками я и нашёл нужный мне дом на краю Тайяна.

Дом тот был в два этажа и квадратным в основании. Тоже казался сложенным из кирпичей, но при этом покрытым известью, и на первом этаже с внешней стороны у него вовсе не было окон, а те, что виднелись на втором, прикрыты были деревянными резными решетками, и справа от самого дома возвышались ворота, и внутренний двор огорожен был довольно высокой стеной. Без особых надежд на успех я трижды постучал, но никто не отозвался. Хотелось уйти и не позориться, однако ж я предпринял последнюю попытку, и громко позвал хозяйку по имени. Вот тут-то внезапно ворота приоткрылись, и из-за них на меня поглядела сморщенная и смуглая от постоянного солнечного света старуха с седой косой на плече. На вид ей было лет семьдесят, не меньше. Мало кто доживает до таких лет.

— Кто ты таков и чего тебе надобно от меня? — тихо, но недоброжелательно вопросила она.

— Ты Богдо, хозяйка этого дома?

— Да. А ты кто? И откуда знаешь моё имя?

— От Юньсюэ.

Лицо её тут же переменилось, и ещё тише она спросила: «Ты Мэн Байфэн?». Когда ж я кивнул, она жестом, словно воришке какому, велела мне входить. Хоть это, должно быть, и бросало на меня тень, но отступать было поздно, и я со вздохом прошёл сквозь ворота, во внутренний сад, где росло над колодцем всего одно деревце, по виду тополь, и несколько кустарников — тамариск и фисташки. Там же оказались ещё постройки, одна, верно, служила кухней, а в другой старуха селила своих немногочисленных постояльцев. Но меня хозяйка провела в свой главный дом, в большую квадратную комнату на втором этаже, освещенную ярким дневным солнцем, усадила на цветастый ковёр и попросила подождать. Вернулась она с кувшином, полным уже приевшегося мне виноградного вина, расписной чашкой и с блюдом, на котором разложены были кусочки нарезанной дыни. Потом она поднесла таз и полила мне на руки из глиняного кувшина.

Всё это она проделала молча, и, лишь наливая для меня вина, проговорила: «Она тревожилась о тебе. Поведай хоть в нескольких словах, что приключилось с тобой». Поначалу я хотел было удивиться — разве ж не знала эта пронырливая лисица и так о том, что происходило в Индрайе? — но вдруг меня настигло осознание того, что с тех пор, как мы ещё на пути в Пасчимадвару покинули Воющее ущелье, хули-цзин ни разу мне не являлась, и даже голоса её я не слышал. А ведь и вправду не похоже на неё.

— Отчего она сама не узнала? — осторожно спросил я.

— Да как ей было узнать? Ведь вы удалились больше, чем на тысячу ли от того места, где ей ещё можно находиться. И, коль уж ты заговорил о том, господин, не гневайся, но она просила предложить тебе оставить пару волосков, дабы она всегда могла связаться с тобою, даже, ежли ей придется удалиться от тебя слишком далеко.

Я усмехнулся и отказался. Ещё чего не хватало — давать ей такую власть над собой. Да не раньше, чем она свои волосы пришлёт и назовёт своё тайное имя. Впрочем, отказ мой старуха восприняла так, словно иного и не ждала. Лишь вздохнула и спросила, что за вещь я хотел передать. Пришлось, заалев как бочок жёлтого индрайского манго, признаться, что передавать мне покамест нечего, но я непременно пришлю через какого-нибудь надежного человека то, о чем говорил, к ней, Богдо. Старуха согласилась, покивала и велела угощаться. И дыни, и вина я отведал совсем немного, из вежливости, а потом, ибо говорить нам было больше не о чем, поблагодарил за тёплый приём и поспешил откланяться.

Уже у ворот мне вдруг захотелось спросить, что ж связывает эту старуху с хули-цзин, но, покуда я колебался, Богдо учтиво попрощалась со мной, выпроводила меня на занесенную песком и залитую усталым солнцем улицу, и закрыла за мной створку врат. Посему мне ничего не оставалось, кроме как вздохнуть и пойти обратно в крепость. Вернулся туда я уже в час Обезьяны. Мастер, откуда-то разузнавший о моей отлучке, спросил, где я был, но я лишь сказал, что осматривал селение, ибо подобных ему в империи более нет. В конце концов, это не было такой уж ложью. И мастер Ванцзу, хоть и смерил меня недоверчивым взглядом, допытываться дальше не стал. А утром, на исходе часа Дракона, мы, попрощавшись с командиром Лай, отбыли в столицу.

–

Неделю спустя мы достигли Цзыцзина. Нам несказанно повезло, ибо мы прибыли утром, и в тот день ещё продолжалось празднование Цюфэнь в городе. Господина Гувэй и остальных, кто нас сопровождал, разместили в местном гуаньлилоу. Но мастера Ванцзу и Сяодина я, с дозволения посла, повёл в дом своих родных, будучи в уверенности, что там нам не откажут в приюте.

Накануне ночью лил проливной дождь, и бушевала гроза, не переночуй мы в Даотьяне, пришлось бы нам туго. И улицы Цзыцзина даже в полдень ещё оставались мокрыми, а небо смурным, но люди не унывали, и повсюду висели красные праздничные фонари. Мы пришли на шестую линию, где располагался дом моего отца, и я с замиранием сердца постучал в ворота.

Стук пришлось повторить, но, в конце концов, нам открыла Сяо Зань, служанка-намданка, служившая моим родителям к тому моменту вот уж восемнадцать лет, с тех пор как вышла замуж за сына другого нашего слуги. Щёки её были красны от вина, и, должно быть, она меня не сразу признала, ибо, признав, начала кланяться, бормотать извинения, и лишь потом, наконец, ввела нас во двор, где уже успела пожелтеть любимая матушкина береза, но все остальные деревья ещё были зелены точно нефрит. Зато уж распустились хризантемы. Верно только тогда я и понял, как давно не был дома, и как много времени миновало с того дня, как мы отправились в то своё путешествие в Индрайю.

Не успел я опомниться, как навстречу нам высыпали из дома мои родные — родители, старшие братья, младшая сестра и невестка. Все они радостно встретили меня и учтиво поприветствовали моих спутников и, разумеется, заверили нас в том, что место для ночлега найдется каждому, после чего проводили нас в чжунтан[2].

Я и не заметил, как пролетел тот день. Только помнил роскошный праздничный ужин, веселые беседы, смех и весть о том, что Байлян, мою младшую сестрёнку, наконец-то, просватали, и посему меня и моих спутников зазывали на свадьбу в начале грядущего года. Я-то, конечно, заверил, что всеми силами постараюсь добиться отпуска, но остальные были более осторожны в своих обещаниях. Подбивали и меня невест посмотреть, раз уж я приехал, но я своевременно ввернул, что наверняка уже на следующий день придется возвращаться в Цзиньгуанди, а зимой видно будет.

Все, думается мне, конечно, догадались, что это отговорки, но настаивать не стали. Верно, им и без того хлопот хватало: и грядущая свадьба Байлян стремительно близилась, и жена моего второго брата, похоже, была уже много месяцев как в положении, ожидая ещё до наступления нового года рождения их второго ребенка. Оба выражали надежды на то, что на этот раз мальчика. У нашего старшего брата было уже двое сыновей, которые, как я невольно отметил, здорово подросли. Одному сровнялось тринадцать лет, а другому десять. Глядя на них, я вновь подумал о том, как быстро летит время, и уже самому себе пообещал подать прошение, как только так сразу.

А на следующий день рано утром принесли записку, в которой говорилось, что надобно быть на городской пристани во втором часу Петуха, ибо корабль ждать не будет. Так что мои сомнения были не напрасны. Грело душу лишь то, что все мои родные, включая племянников и многих слуг, отправились нас проводить. Я пообещал написать им, когда доберусь, и вслед за остальными взошёл на борт.

Спустя четыре с половиной дня, ранним утром четвертого дня восьмого месяца, мы, наконец, возвратились в столицу, и тем же днём явились для донесения вначале к нашему государю, а потом отчитывались перед прочим начальством. Похоже, мы с мастером Ванцзу и сянем Тан были прощены императором и даже удостоились не только словесных похвал, но и более звонких наград.

_______________________________________________________________________________

[1] Кочевые или полукочевые народы запада Син и соседнего Готайвана. Рими жили в западных горах, их городом был Байгонтин, один из главных центров цзиньдао в стране. В текущий период (VIII век от Я.Л.) Байгонтин принадлежал вначале маньчжаням, затем ненадолго обрёл самостоятельность, а после был завоеван хээрханями, одним из двух крупнейших народов, Готайванского ханства. Рими вели полукочевой или оседлый образ жизни, в то время как многие маньчжань и хээрхани оставались кочевниками.

[2] Главная и самая большая комната или даже приёмный зал в хозяйском доме сыхэюаня, где ставили алтари богов и предков, собирались всей семьей и принимали гостей.

Глава 9. Обмен посланиями и дарами

Когда все дела были улажены, и я даже сумел договориться об отпуске для себя и Сяодина, жизнь потекла, как прежде, со своими радостями, хлопотами и горестями. Так у мастера Ванцзу вскоре после нашего возвращения заболела жена, и озабоченный её здоровьем он предупредил, что в ближайшие месяцы, ежли он и получит отпуск, то только ради ухода за супругой. Хотя за той будто бы было кому ухаживать, но как-то мастер с горечью признался, что перед отъездом и сам сосватал старшую дочь, да, верно, свадьбу теперь придется отложить, на полгода, а то и на подольше.

Зато вот мой наставник ничего на столь долгий срок откладывать не стал. Как оказалось, всего через несколько дней после нашего отъезда он договорился о помолвке своего единственного внука и моего соседа по флигелю — Цунь Каоши. И свадьба была даже назначена на конец восьмого месяца, но позже что-то переигралось, потому старшие брачующихся договорились, что можно так сильно и не спешить, и торжество перенесли на пятнадцатый день десятого месяца.

Прознал я о том случайно, когда в вечер прибытия заглянул к Цунь Каоши и заметил, что собраны его вещи.

— Ты что, брат, уезжаешь? — спросил я обеспокоенно.

— Нет, — со вздохом ответил он, — я женюсь через месяц с небольшим. Дедушка наконец-то повстречал девушку своей мечты, и я никак не сумел ему на этот раз отказать.

Я понимающе кивнул и спросил, как так вышло. Вот тут-то он мне всё и поведал. И о случайном разговоре его деда с отцом девушки, и про смотрины, после которых мой учитель принял решение в тот же вечер, а время ещё потянул лишь ради соблюдения приличий, про помолвку летом, про то, что девица из айшэнского клана Ю, и дед заверял его со смехом, что это прекрасное решение — вдали от жениной родни и ему будет спокойнее, и супруга шелковой станет очень скоро. При этом Цунь Каоши без конца вздыхал.

— Она не понравилась тебе? — спросил я.

— Дурно так говорить, но…Она право некрасива, брат. Сянь Ю привёз её в столицу в надежде устроить во дворец на службу, потому что вот ей уже двадцать третий год пошёл, а её всё никак не удается выдать замуж, хоть она и единственная дочь из шестерых детей, и приданое у неё для дочери священнослужителя из Айшэна весьма богатое. Должно быть, мы возненавидели друг друга с первого взгляда. Вернее, сначала она меня, а потом и я — её. Ибо она призналась мне, что хотела попытать удачу на жреческом поприще, раз не сложилось с дворцовой службой, и отец этим браком ей просто все ростки вытянет, помогая им расти[1]. Тайком просила помочь ей и что-нибудь с этим поделать. А что я поделаю?

— Учитель ничего не стал слушать?

— Да. Ты ведь помнишь, что он говорил…

Я тоже невольно вздохнул. Двадцатилетним юношей, ещё до моего появления в их доме, погиб в ходе буйства стихии младший сын моего наставника, не успев ни жениться, ни оставить потомства. Благо у старшего сына лао-Ванцзу к тому моменту уж были свои сын и дочь, которые единственные и дожили до взрослых лет из всех детей, что родились у них с его покойной супругой. Сам же младший господин Ванцзу, увы, умер в первые же месяцы эпидемии, примерно тогда же, когда и государь Чжу Мао, и даже не успел проститься с родными, ибо пребывал на службе. Там же заразился, там же слег и там же почил. Мне рассказали об этом в день моего возвращения из Варрмджо, но больше никто и никогда об этом в доме не заговаривал.

И от того, что более сыновей у моего наставника не было, да и из всех детей в живых оставалась лишь младшая дочь, жившая после развода в другом сянфане[2],с племянницей, он особливо трепетно относился к внуку, и ждал подходящего момента, дабы поскорее сочетать его браком и дать ему побыстрее обзавестись сыновьями. Ибо сыновья — продолжатели и хранители рода. И женить его хотел ещё в год, когда я вернулся с юга. Но тот, как и я, всё отшучивался, отговаривался и тянул. Мы хоть и были добрыми соседями, и могли поговорить как равные, ведь Цунь Каоши моложе меня был всего на два года, но никогда не заговаривали о делах брачных и сердечных, посему мне неведомы были причины его проволочек. Но его дед и мой наставник поначалу увещевал его мягко, затем строго выговаривал, а после, жалея то ль внука, то ль бамбуковую палку, которую больше берег для учеников, поклялся, что иль Цунь Каоши сам себе найдет подходящую жену до своего двадцатипятилетия, иль наш почтенный старик сам его женит так, как сочтет нужным, более не вникая ни в какие отговорки. А так, как он был истинным хозяином своего слова…

— Ну, пускай. Быть может, вы ещё перемените своё мнение друг о друге и станете словно уточки-мандаринки. Лучше скажи мне, зачем ты собрал свои вещи.

— Ах, да ведь дедушка сказал, что не пристало мне с молодой женой и дальше жить с тобой по соседству. Ведь ты и сам упёртый бобыль, и наверняка будешь ночами лежать и завидовать, а днем смущать молодую женщину.

Я громко рассмеялся, и Цунь Каоши невольно поддержал мой смех своим. Впрочем, нам обоим стало не до веселья. Хоть и по разным причинам.

— И куда ж он решил вас переселить?

— В главный дом.

— А сам он…Неужто поселится здесь вместо тебя?

Цунь Каоши кивнул и добавил:

— И я тебе ничего не говорил, но будь готов, что он и тебе жениться предложит.

— На ком же? — усмехнулся я, но улыбка быстро сошла с моих губ.

— На моей сестре.

Аньцин была признанной красавицей. Многие добивались её руки с тех пор, как ей сровнялось четырнадцать, а мне двадцать, но родители её любили и берегли, и, верно, её судьба моего наставника тревожила куда меньше, потому как стоило ей сказать «Нет», как он отсылал и женихов, и сватов, кем бы они ни являлись. Мы были с ней дружны с детских лет, хоть, повзрослев, и стали видеться и беседовать намного реже, нежели прежде. И я любил её будто ещё одну младшую сестру. Но жениться на ней не желал совершенно. Наверняка такое желание не родилось бы у меня даже и в том случае, ежли б не оказалось занято другой моё сердце.

Но наставник за ужином и впрямь объявил о предстоящей свадьбе внука, а мне предложил ещё разок, свежим взглядом, приглядеться к его внучке. Мы с А-Цин переглянулись, и я попытался отшутиться. Хоть взгляд моего учителя и говорил о том, что ему не до шуток. Благо он был слишком занят уже назначенным торжеством, и ни на чём не настаивал, но мне стало тревожно, ибо я хорошо знал его настойчивость и хитрость.

Тем же вечером я написал длинное письмо Маранчех, в котором поведал обо всём, что приключилось со мною за минувшие месяцы, и позже радовался как дитя, получившее давно желанную игрушку, когда она прислала мне ответное послание, полное заинтересованных вопросов, удивительных пояснений и любопытных советов.

Так она написала, что Нияти-Сутини в Индрайе иногда примирительно называют одной из ипостасей Чанды, но это совершенно не так, и спрашивала, получил ли я какой ответ от богини. А ещё посоветовала заручиться поддержкой императора и его дозволением да найти какого-нибудь жреца Кэн-Вана или ж Кэбу-гуя, и либо отправиться в Воющее ущелье с ним, либо отправить его одного иль с учениками и помощниками, дабы тот узнал имена их у самих духов, коль они пожелают их назвать. Я усмехнулся, ибо любая магия смерти по умолчанию считалась у нас запретной, и ей не обучали даже тех жрецов, о которых она упомянула, а всем прочим могло и не хватить знаний и умений для такого дела. Но мысль её дерзкая мне всё ж пришлась по нраву, и я поблагодарил её за то, что поделилась ею.

И ещё много всего я написал ей в ответ, а под конец сообщил о том, что смогу взять отпуск для свадьбы сестры зимой, и предложил ей встречу — ежли она согласится, то я прибуду ненадолго к ней в Ланьшаньбин. Увы, но она ответила, что ничего не выйдет, ибо в ту пору она намерена возвратиться на время в Варрмджо, а успеть и туда, и обратно я за свой отпуск никак не успею.

Что ж, в этом она была права. И ни о чём ином я просить её не смел, ведь у меня не было сомнений в том, что, как и я, она редко виделась с родными, попав на учёбу в Айшэнский университет, и наверняка очень тосковала по ним. Гораздо сильнее, нежели по мне. Я осмелел и в стихах написал ей о своей любви и тоске по ней, но в ответ на это она мне написала лишь одну строку: «Алая нить не рвётся никогда, а все прочие нити не стоят слёз»[3]. Слова эти причинили мне боль, и я, хоть разумом и был согласен, сердцем мириться с ними не желал, и так ничего и не ответил на них. А несколько дней спустя пришло ко мне другое послание, на время занявшее все мои мысли.

Остаток девятого месяца я провёл в заботах, и лишь в редкие свои свободные дни прохаживался по рынкам в поисках того, что искал, но Синфу-ван одарил меня лишь на четвертый день сезона шуанцзян[4], незадолго до начала десятого дня месяца.

Уж по ночам замерзала земля, а утром и вечером стоял иней, опали почти все жёлтые и оранжевые листья с деревьев, и на голых ветвях хурмы висели подобно фонарикам яркие плоды. В Цзыцзине и его окрестностях они только-только поспевали, а вот в столице их сезон уж был в самом разгаре, и я даже пробудился с мыслью о том, что надобно непременно сходить на рынок и купить хоть несколько штук.

Погода в тот день не благоволила: было пасмурно, и вечером даже прошёл дождь с градом. Но днем сделалось сухо, и я вновь выбрался без всяких излишних пожеланий в торговые ряды. На Большом Торге Северного рынка собрались торговцы снедью со всех окрестных деревень, однако я остановился возле молодого мужчины, обликом своим немного напоминающего горцев рими, но чисто говорившего на шанрэньском языке. Большие корзины его доверху были наполнены апельсинами, мандаринами, лимонами, поздними яблоками и хурмой. Почти не торгуясь, я купил у него лукошко с практически яшмового цвета плодами и довольный побрел обратно в дом учителя.

Радость моя померкла, когда путь мне в одном из рядов перегородил паланкин, который носильщики поставили наземь, и вокруг которого кудахтали служанки. Должно быть, жене какого-то чиновника стало скучно в доме, и, пользуясь его отъездом, она решилась на подобное сомнительное развлечение. Чертыхаясь, я вынужден был свернуть в другой ряд, а оттуда, видя, как стражи под руки кого-то волочат, свернул в соседний, и сам не заметил, как оказался в той части рынка, где торговали всякой мелочью. И внимание моё в какой-то момент привлек торговец с золотым зубом, который раскладывал свой товар на прилавке.

Шёл уже час Лошади, и меня поразило, что он только-только пришёл. Усмехнувшись, я подумал, что он, должно быть, чрезвычайно уверен в том, что продает, и волей-неволей подошёл посмотреть.

Заметив мой интерес, он улыбнулся ещё шире, жестом показал, что рад мне и предлагает всё поразглядывать как следует, и я не удержался от вопроса:

— Отчего ты пришёл так поздно сюда? Нынче дни коротки. Скоро начнет темнеть, торговцы будут расходиться, и возле твоих лотков станут пастись лишь воришки и попрошайки.

— А мне некуда спешить, сянь. Я только вчера прибыл в столицу из Шан Ри[5]. И товар у меня годный. Разные полезные мелочи и самые разные амулеты. Все лично сделаны мастерами своего дела. Есть тут и те, что созданы руками монахов цзиньдао, и жрецами северных варваров…

Он ещё долго перечислял, но мне его амулеты и обереги интересны не были. Мой взор от лакированных шкатулок, наперстков и ножниц скользнул к гребням. Те тоже были на любой вкус, цвет и достаток, от простых деревянных до металлических. Некоторые даже из драгоценных металлов. Вот тут-то и увидел я то, что искал так долго — серебряный гребень, украшенный изображениями цветов слив мэй с жемчужными сердцевинами. Он казался даже красивее, чем тот, что я отправил Маранчех, и я взял его в руки, дабы рассмотреть получше.

— Прекрасный выбор! — похвалил торговец. — Сянь знает толк в красивых вещах. И в красивых девушках, верно, тоже. Ежли ищете подарок для возлюбленной, то лучше этого гребня точно не сыщете. Даже у меня.

— Нет, — пробормотал я, краснея, и положил гребень обратно.

— Отчего же нет? — вместе с голосом торговца прозвучало у меня в голове. И я сам не понял, мои то были собственные мысли иль чьи ещё. Но ежли не мои, то… — Бери!

Я покосился на торговца, силясь понять, из его ль уст вырвалось последнее слово. Он смотрел на меня прямо и нагло. Должно быть, и вправду он. Из упрямства я порассматривал и другие гребни, но потом всё равно спросил, сколько он просит за тот. Услышав цену в почти четыре сотни лянов, я нахмурился и спросил, за кого он меня принимает. Торговец тут же стал уверять, что гребень полностью серебряный, а не просто посеребренный, и жемчужины все настоящие и выловлены были на границе Акашского и Рассветного морей.

Всё это было славно, но я всё равно ответил, что сто восемьдесят — предел. Он опустил цену ещё немного, но в остальном стоял на своём. В конце концов, мы сторговались до ста восьмидесяти одного ляна, коль я возьму что-нибудь ещё и расскажу о нем своим знакомцам. Я купил маленькую лакированную красную шкатулку, дабы подарить её позже сестре на свадьбу, и на этом мы сошлись окончательно.

Продолжая мысленно разбираться, не надули ль меня, я вернулся домой, и вскоре после обеда стал писать письмо. Вышло коротко и шероховато, но я подумал, что гребень понятнее любых слов. К тому ж понадобятся ей ещё слова — она себя ждать не заставит. С этим убеждением я собрал послание воедино, завернув вначале в бумагу, а после в холщовую ткань, завязал крепко-накрепко и стал думать, с кем бы отправить это в Тайян.

И снова удача мне сопутствовала, ибо на следующий день я заглянул к Йе Баоюю, дабы справиться у него о его дяде и другом моем друге, который куда-то запропал, и наткнулся на помощника Цун Даогао, который нашёл приют в доме генеральского брата. С ним-то я после некоторых сомнений и отправил своё послание. Будь это сам командир Лай, я бы ни за что на это не решился, а этому простоватому, но честному вояке отчего-то верил. Да ещё на всякий случай припугнул его тем, что посылка очень ценная, и я непременно узнаю, коли она не дойдет до тех, кому предназначена. А про И Яна я узнал, что генерал Йе сделал его войсковым лекарем и забрал с собой к границам империи, и я даже написал другу короткое письмо, которое по возможности мне тоже пообещали передать как только так сразу.

Позже я обо всём этом с чистой совестью позабыл. До того самого дня…

–

То был первый день одиннадцатого месяца, и сезон лидун успел смениться сяосюэ[6]. С самого утра ярко светило солнце, и на небе не плыло ни единого облачка. Под вечер поднялся шквальный ветер, но до сумерек стояло полное безветрие. И только мороз, делавший скрипучим снег в саду, не давал забыть о том, что в Цзиньгуанди пришла зима.

Несмотря на это, я оделся потеплее и вышел прогуляться в заснеженный сад. Уже поставили вторую зимнюю раму и заделали щели, потому проветривать можно было, лишь открыв все двери. Днём мы так и делали. Наставник остался в комнате по соседству с моей, куда перебрался парой недель ранее, а я был рад уединиться, ибо с того момента меня не отпускало чувство, что он беспрестанно следит за мной.

Свадьба Цунь Каоши и Ву Хэ, как её звали, прошла ярко, громко и пышно. Хороша ль невеста, я разглядеть тогда так и не сумел, ибо лицо её было обильно накрашено, но волосы густы, а тело казалось тонким и хрупким как у девушки, едва достигшей брачного возраста. И приданое в самом деле она имела богатое — в главный дом его заносили десять разных слуг. Так что я не знал, так ли уж не повезло внуку моего учителя. Да и со свадьбы их обоих почти не видал. И, по чести сказать, не особо-то о них думал до того дня, когда вышел прогуляться.

Вспомнить пришлось, когда я решил попить горячего чая с женьшенем прямо на галерее-лан флигеля, где жил, и уж было пошёл обратно, когда дверь главного дома распахнулась и оттуда, как была, без верхней одежды, выпорхнула Ву Хэ. Она бы, верно, и дальше бы так побежала, кабы не снег, который мог бы промочить её тканевые туфли насквозь.

«Неужто поссорились?» — подумал я с дурным предчувствием, и стал соображать, как бы теперь выйти из столь щекотливого положения — не хотелось мне с ней пересекаться, особливо, когда она вот так вылетела из дома, явно чем-то раздосадованная, а я невольно стал тому свидетелем. Я вмиг развернулся и кинулся обратно, зашёл за инби и стал думать, как быть теперь. К моему счастью, Синфу-ван посмеялся надо мной, и я услышал стук в ворота. Стрелою я метнулся к ним и открыл.

За вратами, кутаясь в свой меховой воротник, стоял какой-то мужчина, а, увидав меня, с легким поклоном сказал, что у него послание для Мэн Байфэна.

— Для меня? — переспросил я, присматриваясь к нему повнимательнее.

— Ежли вы тот господин, коего так именуют, то для вас.

— Да, это я, — признался я, и тогда он протянул мне сверток, ещё раз слегка поклонился, и торопливо ушёл прочь.

Я так и не признал в нем никакого из знакомых посланцев, посему ничего иного, кроме как закрыть ворота и вернуться в сад, мне и не оставалось. Возле инби я взглянул на холщовый мешочек, что мне передали, затем ощупал его. Внутри явно лежали лист бумаги и ещё какой-то твёрдый предмет, должно быть, деревянный.

Смотреть на улице мне не хотелось, и я выглянул из-за экрана. Молодая супруга Цунь Каоши всё так же стояла на галерее и растирала плечи. Экая упрямица. Какая б ни была ссора, это ведь точно не повод замерзнуть на морозе и заболеть. К тому ж я и сам успел озябнуть и понять, что переоценил себя. Хотелось скорее вернуться в дом и поставить медный котелок на очаг.

Прождав ещё немного, я понял, что больше тянуть нельзя и, делая вид, что с увлечением рассматриваю то, за чем шёл к воротам, я побрел к своему сянфану. Так бы мне и пройти, не поднимая глаз, но что-то дернуло меня поднять взор, и тогда я заметил, что Ву Хэ пристально смотрит на меня. Поприветствовав её со всей учтивостью, я всё ж не удержался и спросил, не холодно ль ей.

— А вам, достопочтенный господин? — ехидно спросила она.

— Мне холодно.

— Вот и мне холодно!

— Тогда отчего бы вам не вернуться в дом?

Уже, верно, готовая на меня сорваться, от этих моих слов она смутилась и опустила голову, а потом нехотя пробормотала:

— Тогда он подумает, что мои слова ничего не стоят, и незачем со мною считаться.

— А вы, госпожа, пообещали ему здесь замёрзнуть насмерть?

— Разумеется, нет!

Я усмехнулся и понял окончательно, что они поссорились, и теперь вот она решила показать коготки. Но мне всё равно было жаль её, и я предложил ей, ежли ей так уж не хочется возвращаться в главный дом, зайти хотя бы в боковой флигель к Аньцин и дочери моего наставника.

— Но там меня не ждут, — мрачно возразила Ву Хэ.

— Нас много где и когда не ждут, госпожа. Всегда нужно стремиться выйти из положения наилучшим возможным образом.

Когда я сказал это, она подняла голову и задумчиво поглядела на меня. И я подумал, что она и впрямь некрасива, но взгляд у неё умный и проницательный. И он с её упрямством неладно вязался. Мне совсем не хотелось в это вмешиваться, но чего доброго она б и в самом деле простудилась, а я бы потом остался виноватым. Поэтому я предложил проводить её. Она кивнула и требовательно взглянула на меня, но так далеко я зайти был не готов, и ей пришлось самой пробираться по заснеженной дорожке.

Дверь нам открыла госпожа Цюймоши, дочь моего наставника, и явно очень удивилась. А я вначале подумал, что лучше б на её месте оказалась Аньцин, но потом решил, что в таком раскладе есть и свои преимущества — уж они-то друг друга поймут наверняка. Посему я лишь сказал, что нюйши попала в затруднительное положение, и поспешил уйти, предоставив юной госпоже самой объясняться. Мне и без того пришлось учителю честно поведать, с кем я говорил, и он велел мне не лезть больше не в своё дело, и ещё целых полчаса говорил со мной о важности брака, спрашивал, отчего я не желаю жениться на Аньцин, и всё в том же духе. Насилу ноги унёс.

Уже начали сгущаться сумерки, когда я попал в свою комнату, зажёг светильник и сумел рассмотреть своё послание. То был сверток с письмом без подписи и маленькая круглая шкатулка из лакированного дерева. И хоть мне сразу стало любопытно, что внутри, начал я всё ж с письма. Впрочем, оно оказалось странным и коротким, ибо незнакомым мне почерком, каким писали разве что в годы первых синских императоров, было выведено стихотворение:

Твои несправедливые упреки

Я отобью ответным даром.

Меня почтил ты дорогим товаром,

Тебе ж алей, чем мои щёки,

прядь рыжих волос[7] пришлю.

И твоё желанье, надеюсь, утолю.

Ниже было подписано — «С благодарностью от Юньсюэ». Впрочем, я и без того уже догадался, кто мог мне так и такое написать, и взять не мог в толк, кто её учил писать стихи. И вообще писать. Я бы непременно обвинил её в бесталанности, ежли б позабыл, что свой жизненный путь она начала ещё в Хуандигоу. Но что могли значить подобные слова?

Я взял шкатулку и раскрыл. Внутри оказался золотой медальон с узорами, какие часто наносили на изделия в древности — с закругленными и угловатыми спиралями. С опаской я взял его в руки и стал рассматривать, нашёл какой-то выступ, осторожно нажал, и тогда медальон раскрылся. Внутри, скрученные в такую же спираль, как на золотой поверхности, лежали, связанные алой нитью, длинные рыжие и чёрные волосы хули-цзин.

__________________________________________________________________________

[1] Устойчивое выражение, означающее причинение убытков или вреда непрошеной/излишней помощью, из благих побуждений. Примерный аналог в русском языке — «оказать медвежью услугу»

[2] Название бокового дома-флигеля в традиционном сыхэюане

[3] Алая нить по поверьям — это невидимая нить, связующая мизинцы тех двоих, кто предназначен друг другу. Она может удлиняться и укорачиваться, но никогда не рвется. По этой причине в ходе свадебного обряда синцы связывают красной нитью мизинцы вступающих в брак. Намекала ли Маранчех на судьбоносную связь или на супружескую — неясно.

[4] Один из сезонов 24-сезонного календаря, идет с 24 октября по 7 ноября, название означает «выпадение инея».

[5] Так коротко иногда называют Лисэчанши.

[6] Сезоны 24-сезонного календаря: лидун длится с 8 по 22 ноября и означает «становление зимы», а сяосюэ идет с 23 ноября по 7 декабря и означает «малые снега». В данном случае дело происходило 26 ноября, а свадьба Цунь Каоши пришлась на 13 ноября.

[7] В китайском (и, следовательно, шанрэньском) языке и там, и там действительно используется слово 红 (hong), которое может переводиться и как красный/алый, и как румяный, и как рыжий.

Глава 10. Сон в белом тереме

Спустя неделю после того, как я получил странное послание Юньсюэ, о котором мне с ней переговорить так и не довелось, ибо она являлась лишь тогда, когда сама того желала, внезапно потеплело, и вместо снега на столицу стали падать капли моросящего дождя. Все только о том и судачили, ибо в Цзиньгуанди подобные оттепели в зимнюю пору редки.

Вот и учитель, покуда я готовил для него чай, стал перечислять приметы, связанные с подобными явлениями, и в разгар его перечислений в дверь флигеля постучали. Мне пришлось открыть. На пороге стоял старик-слуга, а позади него, к великому моему изумлению, мастер Ванцзу.

Я учтиво его поприветствовал и пригласил войти, а слугу отпустил. Мой наставник тоже встретил его с огромной радостью и порывался проводить в главный дом, мол, Ву Хэ всё равно из комнаты своей до вечера не выйдет, а Цунь Каоши ушёл куда-то вместо того, чтоб провести свободный денек с молодой женой. Его двоюродный племянник лишь отказывался с насмешливой улыбкой, слушая эти разъяснения, и, в конце концов, чай я им подал прямо в комнату учителя, где они позволили мне побыть с ними, мол, должен же кто-то за старшими поухаживать. Я вздохнул, однако был отнюдь не против. Меня мучило любопытство, ведь мой начальник всё ж был редким гостем в доме своего родича.

Первым делом он поздравил лао-Ванцзу с прошедшим торжеством, сказал, что принес подарки, и просил простить его за то, что сам он не сумел явиться в положенный день, но мой наставник лишь отмахнулся — он и сам вот уж почти сорок лет как стал вдовцом, и с пониманием отнесся к беде племянника, который рисковал лишиться уже и второй своей супруги; Да напротив, со всей внимательностью расспросил его, что да как, и мастер сказал, что жене его лучше, но будущее туманно, и недуг её тяжек, потому лекари убеждены в том, что полное исцеление невозможно. Я видел, что что-то ещё тревожит его, когда он говорил об этом, но не мог уразуметь, что именно.

Учитель же деликатно сменил тему и принялся расспрашивать его о нашем путешествии, что меня искренне задело — ведь я ему уже и сам всё поведал! Неужто этого ему было мало? Впрочем, мне хватило благоразумия, дабы смолчать. В конце концов, быть может, так он желал отвлечь мастера Ванцзу от печальных мыслей и тревог. И ему это удалось.

Поначалу рассказ был полон утомительных подробностей и нетороплив, но к середине, стоило упомянуть первый оазис, как мастер оживился и попросил наполнить его чаван вновь, дабы «горло промочить». Как оказалось, он уже при разговорах с людьми командира Лай понял, что что-то неладно в пустыне, но никак не мог взять в толк, то ли, о чем он думал, или ж нет. С изумлением я понял, что он тогда молчал, но был осведомлен куда лучше, чем все его спутники, включая нас с Сяодином, вместе взятые. Знал он и о маньчжанях, и о Хорхое, и о Воющем Ущелье. Тут-то мне и открылась причина его мрачности во время нашего пути до Чунху, словно я был и слеп и прозрел — после бесед с солдатами и проводником он каждый день ждал появления чудовища! И, увы, надёжного способа бороться с ним он, по его признанию, так и не отыскал.

Те, кто сталкивался с Пустынным Червём, отмечали его исполинские размеры, быстроту, силу и свирепость, но даже не сумели выяснить наверняка, считать ли его обычным, хоть и ужасным, животным, или ж Юаньлэй, а, значит, малым божеством. Те, что придерживались первого мнения, были убеждены в том, что это существо из плоти и крови, а потому смертно, хоть, быть может, и способно прожить сотни лет, и его можно убить, как и любое иное живое существо. Ежли, конечно, суметь его опередить и не стать его жертвой. Вторые же были убеждены, что подобные попытки навлекут гнев богов, даже в случае успеха, и лучше воспользоваться ловушками и тем, что Червя отпугнёт. Но достоверно никто ничего не знал.

Мастер Ванцзу проявил крайнюю осторожность и, не позволяя нам это заметить, делал многое для того, чтоб уберечь нас, да, как оказалось, этого было недостаточно. Куда подевалась его осторожность в Воющем ущелье, мне неведомо. Вот он поведал учителю моему о том, что там происходило, а, повествуя о том, как мы ждали возвращения Сяодина, всё ж взял да рассказал вначале то, что успел и тогда, а потом и тот анекдот, что я ему рассказать помешал:

В одной неназванной деревне жил старый солдат, уже давно из-за старости и болезней отпущенный доживать свои дни на покое. И как-то раз вечером он вышел из дома и долго не возвращался, а, когда родные обеспокоились, оказалось, что он мёртвый лежит на дворе. Вызванный лекарь сказал, что причиной столь внезапной смерти стала какая-то давняя немочь. Родные погоревали, справили положенные обряды, похоронили солдата, как должно, и продолжили жить прежней жизнью. Да не тут-то было!

По вечерам и ночам стал пугать их призрак почившего — ходить по двору, стучать в окна и двери и всё чего-то требовать, но слова его были не ясны. Родичи солдата звали одного за другим и местного даоса, и шамана, и даже как-то привели проходившего мимо монаха цзиньдао, но все их советы оказывались бесполезны. Никакие ритуалы и подношения тоже не помогали. Ясно было лишь, что беспокойный дух чего-то хочет, а чего — не ясно.

И вот однажды сын его лунной ночью выскочил на двор, дабы поскорее добежать до отхожего места со своей нуждой, и тут услышал голос своего почившего батюшки — «Ага!», да так испугался, что сам стал не свой, словно вселился в него кто, да по ногам вмиг всё и потекло. А потом раздался вздох облегчения, и с тех пор дух больше тех людей не беспокоил.

Учитель мой на это сдержанно улыбнулся, а я не ведал, куда от стыда глаза деть. Я-то ведь слышал ту же историю с более тяжелыми и пахучими подробностями, да не решился бы пересказывать её вот так вот старшим и в том виде, в каком это сделал мастер. Хвала всем богам, что Сяодин тогда так вовремя вернулся! Мне отнюдь не хотелось проверять утверждения моего безумного начальника о том, что духи на такое не серчают.

Видя моё смущение, он громко расхохотался и сказал признать, что история хоть и скабрезная, но поучительная. Тут уж мне пришлось согласиться. Оба старших довольно улыбнулись, и тогда наставник велел мне прибраться, а после меня отпустили. О чём они толковали в те полчаса, мне неведомо. Мастер Ванцзу лишь зашёл попрощаться и сказать, что мы встретимся на службе, а ежли намерения мои тверды и времени не жаль, то после неё можем заняться тем, что связано с облегчением страданий духов Воющего ущелья. На это мне было не жаль ни сил, ни часов, и потому почти весь остаток месяца вечера мы с ним просиживали в библиотеке и архивах.

В конце того же месяца Байлян должна была выйти замуж, но жена нашего брата родила очередную девочку, при том весьма болезненную, и родные уговорили остальных повременить. Тогда свадьбу перенесли на середину двенадцатого месяца, ибо позже подобное торжество уже б вызвало ненужные толки и насмешки — у нас считалось, что прямо перед Новогодним фестивалем или сразу после него справляют свадьбы лишь те, кто стеснен в средствах и желает сэкономить. В столице с подобным я сталкивался реже, ибо в Цзиньгуанди всегда смотрели более на пышность свадьбы, нежели на день.

Однако ж нам с Сяодином пришлось переменить планы поначалу из-за этого, а потом уж от того, что наступил конец года и, как назло, супруге мастера Ванцзу стало хуже. Намеками, не роняя своего достоинства, он дал понять, что без моей помощи с положенными отчетами справиться ему будет непросто, и я не мог его покинуть. К тому ж наш владыка, наконец, признал, что ведение дел шэна его тяготит, и пообещал дать временно должность цзими гувэня тому, чей годовой отчет покажется ему наилучшим, и среди чиновников высших рангов началась невероятная суета.

Потому я написал родным, что приеду к главному свадебному дню, но никак не раньше. Им пришлось это принять. И посему мы с Сяодином отправились в путь лишь на пятнадцатый день двенадцатого месяца.

–

Как я и упомянул некогда, в те полторы недели, что тянется Новогодний Фестиваль, большая часть подданных Синского владыки не берутся ни за какую работу, окромя самой срочной и необходимой. Потому думать, о том, как попасть на праздник в другой город, надобно загодя. Ибо уже за неделю иль даже две до первого дня нового года поднимается плата на все дорожные услуги, а в сам тот день, ежли кто и возьмется помочь запоздалым путникам добраться, то только в том случае, когда с их путешествием можно управиться за полдня. Да и то это будет в два раза дороже обычного. В основном все, кто взял попутчиков в свою повозку или на свою джонку, в этот день намерены завершить путь в родном городе.

Посему тем, кто был столь глуп иль неосмотрителен, что не позаботился о себе своевременно, остается уповать лишь на тех, кто по какой-то причине пожелал в праздничную пору подзаработать, и берется помочь, но за плату в два-три раза выше обычной. Однако ж тут и кроется опасность, ибо, увы, но не все желают получить свои серебро и бронзу честно. И их не останавливает ничто, даже светлые праздники.

Уж давно все защитники порядка предупреждают, что, коль приходит нужда отправиться в такой путь, надобно непременно следовать проторенными дорогами и в спутники выбирать лишь надежных людей, потому как иначе можно нарваться на злодея, который, прикинувшись обычным бедняком, решившим пожертвовать отдыхом ради необходимого заработка, заманит путника в ловушку и в лучшем случае просто острижет словно овцу по весне, а то и прирежет, дабы избавиться от ненужного свидетеля. Да и разбойники на дорогах не спят.

И я был очень рад тому, что нам с моим младшим товарищем не пришлось думать, как и со служебными делами управиться, и в Цзыцзин попасть без труда и приключений. Незадолго до нашего отбытия я договорился о местах на парусной повозке[1] с зимними полозьями, и на пятнадцатый день месяца мы благополучно отправились в путь, а уж на девятнадцатый не менее благополучно сошли у пристани в Цзыцзине, и на почти целый месяц, ибо именно столько нам дали времени на отдых, позабыли обо всех дорожных тревогах и заботах.

Когда мы покидали Цзиньгуанди, там стояла стужа, и оголенная земля Цзыцзина после заснеженной столицы казалась мне чем-то странным и неправильным с непривычки. По меркам родного моего города всё ещё было холодно, но и воздух, и почва, и вода прогрелись так сильно, что снега и лёд растаяли, и шапками держались лишь на вершинах гор, окружавших город, реку и озеро. Да ещё вдобавок из приплывавших и уплывавших по небу туч то и дело падала противная морось. И ведь для сезона Личунь это было обыкновенной погодой, полностью оправдывающей подобное наименованье.

Нас встретил престарелый слуга моего отца, веселый и подвыпивший, но силившийся это скрыть. На мой вопрос о том, когда потеплело, он икнул и смущенно ответил, что вот только накануне ещё мороз стоял, а утром внезапно стало теплеть, и между часом Дракона и часом Змеи мелкий дождь смыл весь снежный покров, и все спорят о том, как это следует толковать, но в целом сходятся на том, что это хороший знак. Сами мы с Сяодином приплыли в час Козы и попали сразу ж к накрытому обеденному столу.

Я всё порывался поговорить с сестрой наедине, но так и не успел, потому что отец крепко взялся за нас с Сяодином и не отпускал до позднего вечера, а там уж спать было пора. Я думал, что свадьба состоится на следующий день, но оказалось, что, когда составили гороскоп, выяснилось, что лучше подойдет двадцать первый день, и утром, покуда все ходили в храм, нас никто даже не разбудил. В тот день я с сестрой успел перекинуться всего несколькими словами, и она выглядела счастливой. А на следующий день стало совсем уж по-весеннему тепло, и в саду раскрылись первые цветы мэйхуа, что сочли особенно благим предзнаменованием, сулящим молодым в браке теплоту и процветание.

Я же в утро торжества, гадал, в какое из святилищ мы отправимся. В Цзыцзине не так много больших храмов, которые обычно обходят в восьмидневный срок перед самой свадьбой, и сложилась традиция — ежли брак был исключительно по сговору, то в день бракосочетания обряды проводили в храме Ни-Яй и Сифан-Нюйши, а ежли в деле были замешаны ещё иль даже только чувства, то напоследок оставляли посещение храма Юэ-Ци и Тайян-Фу. Я успокоился окончательно, когда обтянутый красным шёлком паланкин под звуки барабанов, бубнов, флейт и пипы понесли в сторону Тыквенного Сада, где располагался храм божественной четы владык Солнца и Луны.

Байлян в тот год исполнилось двадцать пять лет, и некоторые поговаривали, что, согласно древним традициям, наши родители собираются оставить её в доме, с тем, чтоб заботиться о них, покуда их смерть не избавит её от этой обязанности. Сестра моя сама, бывало, шутила об этом, но я слышал тревогу в её голосе, хоть и не верил, что наши отец и мать могут так с ней поступить. Скорее уж они долго думали, как получше устроить её брак. Байлян, достигнув пика брачного возраста, не слыла писаной красавицей, но считалась вполне пригожей девушкой, и приданое у неё, хоть и не столь богатым было, как у наших старших сестер, но тоже немалым, а уж когда отец получил четвертый ранг, то она и вовсе превратилась в желанную невесту для многих.

Её жених оказался выходцем из рода Хань, к которому принадлежала наша бабушка по матери, был молод, всего на год старше избранницы, хорош собой и служил жрецом в храме Восьми Бессмертных, что стоял на Оленьей горе. Увидал я его впервые, когда в храме священнослужители связали пальцы новобрачных красной нитью, про то, где и кем мой зять служит, шепнула мне матушка, а остальное, относительно обстоятельств, что привели к свадьбе, рассказала мне моя самая старшая сестра уже на свадебном пиру. Вторая наша сестра лишь кивала, придавая больший вес словам первой.

Они откуда-то прознали, что с будущим мужем Байлян познакомилась на свадьбе его старшего брата годом ранее, куда членов нашей семьи как родичей, хоть и не особо близких, пригласили. Потом они вновь встретились на Празднике Фонарей, а после гуляли вместе уже на Цисидзё, потому как у нас до сих пор в большие празднества семьи, связанные родством в пределах семи колен, стараются хоть как-то собраться вместе.

Первая сестра говорила, что после этого они и стали постоянно писать друг другу письма, вторая же сестра уверяла, что обмениваться посланиями они начали ещё после Нового года, а после Цисидзё сянь Хань прислал ей первый подарок, а, когда она ответила, вместе со вторым уже прислал и предложение стать его женой, на которое Байлян с ответным даром ответила согласием. И вскоре после этого к нашему отцу явились сваты. Матушка пришла потом спросить у дочери, что та думает, и не без удивления получила немедленное согласие. Так вот незадолго до нашего возвращения из Индрайи прошли и сговор, и помолвка.

Спрашивать у матери, что из этого правда, а что выдумки моих скучающих дома с детьми старших сестер, я не стал. В конце концов, ежли б это оказалось правдой, то о таких вещах вслух говорить не принято, дабы не бросить тень на девушку. Посему я просто порадовался тому, что моя младшая сестренка выбрала себе супруга по сердцу. Хоть кому-то это удалось. Родители ж мои радовались тому, что устроили семейное счастье своей третьей дочери, ибо в Цзыцзине считают, что выдать замуж дочь сложнее, чем женить сына. В столице ж в основе своей мнение бытует прямо противоположное.

Как бы то ни было, почувствовать себя полностью исполнившими свой родительский долг мешал им только я. И стоило погаснуть последним свадебным фейерверкам, как они снова, верно, озаботились моей судьбой, и не прошло и пары дней, как матушка позвала меня навестить родных вместе с ней. Таких посещений за время Новогоднего Фестиваля оказалось с десяток, и лишь после вопросов, не приглянулась ли мне такая-то или такая-то, я смекнул, что мать опять подыскивала мне невесту. Увы, но порадовать её мне было нечем, ибо девушки, о которых она спрашивала, не понравились бы мне, кабы даже сердце моё и мысли пустовали.

Но сама новогодняя ночь прошла как-то тоскливо, поэтому я пользовался случаем прогуляться по улицам и домам родного города, и с родичами, и с Сяодином, которому показывал все самые красивые места в городе. Особливо, когда погода благоприятствовала, а было так отнюдь не всегда, потому как зима ожесточенно боролась с весной. В саму новогоднюю ночь стоял мороз такой, словно мы с моим младшим товарищем моргнули и вновь оказались в столице. Хоть при том было совершенно сухо, и не упало ни снежинки. А уже на следующий день стало теплеть, и вся неделя оказалась пасмурной, но относительно тёплой. И подзамерзшие сливы распустили новые цветы взамен утраченных.

Потому многие удивились, когда на Праздник Фонарей вновь ударил мороз, и сначала рано утром, а затем посреди дня из скопившихся на небе туч посыпался хлопьями снег, покрывая собой красные фонари. Благо, день хотя бы оказался безветренным. Но мы всё равно топтались на месте и дышали на озябшие ладони, наблюдая за традиционными представлениями — Танцем Тигра, Танцем Дракона, Танцем Чжу-Цюэ и Фэнхуана, и Танцем Льва, который исполняли лишь в Цзыцзине, Пубучане и Лисэчанши, где когда-то селились в великом множестве проповедники и паломники цзиньдао из Индрайи, и эта вера укрепилась в людях. В моём родном городе жители хоть в основе своей придерживались гуй-цзяо, но всё ж с уважением относились и к вере Золотого Мудреца, и многие элементы его учения встречались и в праздничных обычаях.

Я завороженно наблюдал за движениями людей, изображавших Золотого Льва с косматой гривой, и отчего-то невольно вспомнил храм Баху, что мы посетили в Индрайе. Статуи льва у храма Змеиной Богини. Не странно ли?

Я не переставал думать о чём-то подобном и тогда, когда мы все возвратились домой. Поначалу горячий цзыцзинский чай с листьями лимонника по местной традиции, а затем и ароматный суп из зимней дыни отвлекли меня, но позже, среди музыки и всеобщего веселья, я вновь погрузился в свои мысли, и вырвал меня из них лишь вопрос внезапно подсевшего ко мне дяди, одного из младших братьев моей матери — «О чём ты задумался, А-Фэн?».

Я невольно улыбнулся. Он был ровесником мастера Ванцзу, и я немало времени в детстве провёл с ним и его младшим братом, и очень был привязан к ним обоим, но к нему был расположен особенно. Должно быть, потому что он поразительно сочетал в себе тревожность, печаль о тщетности бытия и ироничную веселость, умение пошутить и посмеяться и над собой, и над жизненными неурядицами. А ещё он должным образом следовал всем ритуалам гуй-цзяо, принося положенные жертвоприношения и вознося причитающиеся богам и духам восхваления и молитвы, когда следовало, но при этом всерьёз интересовался учением цзиньдао — читал трактаты и не упускал случая поговорить с любым монахом, какого встречал на своем пути.

Когда дедушка, его отец, покинул наш мир и ушёл в Чертоги Кэн-Вана, дядя очень тосковал и находил утешение в беседах с монахами, которых стал зазывать к себе и даже позволял на правах нового хозяина оставаться в его доме на ночь. Потому у них он пользовался славой очень благонравного и великодушного человека.

Должно быть всё это в сочетании с несколькими чарками распаляющего кровь цзю заставило меня поделиться с ним своими мыслями. И тогда он сказал мне, что у последователей цзиньдао лев, особливо белый, которого они называют снежным, символизирует решимость, отвагу, духовное рвение, а ещё восток и землю.

«Подумай, — сказал он. — Ведь учение Золотого Мудреца пришло из земель Индрайи, а некоторые вещи корнями уходят в глубокую древность и не меняются. Быть может, именно посему львы для тех людей возле храма Баху всё так же уместны».

Я кивнул и поблагодарил его за ответ, подумав, что он может быть прав. Мы с ним разговорились и пробеседовали до глубокой ночи. Когда многие уже разошлись спать, а я, верно, выпил ароматного рисового вина более, чем следовало, тоска моя нашла выход через рот, и я неожиданно поделился с дядей историей своей неразделенной любви.

Выслушав меня, он рассмеялся и проговорил:

— Так вот, почему ты уже столь долго изводишь родителей своими отказами, отговорками и виляниями.

— Я вовсе не хотел их тревожить и печалить, дядя, — со вздохом ответил я, и поведал о том, как недавно мой наставник всё ж женил Цунь Каоши, и что из этого вышло. То, что они с Ву Хэ жили как кошка с собакой не укрылось, верно, ни от кого в доме. И всё ж я мог понять своего учителя, ведь то его единственный внук по мужской линии. Но у меня-то два брата, и у старшего уже двое сыновей подросли. Изложив свои соображения, я заключил: — Ежли уж, досидев до таких лет, Байлян сумела выйти замуж за того, кто ей по сердцу, отчего мне в том отказано?

— Эх, как ты молод и наивен. Твою сестру не иначе как Юэ-Ци одарила своим благословеньем, ибо её муж оказался из рода моей покойной матушки. И моя старшая сестра, твоя мать, была только рада увидеть его своим зятем. Потому как никакая материнская любовь не позволила бы ей одобрить недостойный союз, пускай и по огромной, словно Небесная Река, любви. Ведь неведомо ни тебе, ни сестре твоей, скольким твой отец отказал, не доведя дело даже до смотрин.

— Маранчех из знатного и старинного рода, пускай и не шанрэньского.

Дядя поглядел на меня жалостливо, словно на хворое дитя, вздохнул и ответил:

— Ну, тебе о том лучше знать. Это не моё дело, но так и быть, мой мечтательный племянник — ежли ты на то даешь своё согласие, я переговорю с твоими отцом и матерью, объясню им, что к чему, и попрошу дать тебе время. Но действовать тебе, даже получив гласное иль негласное согласие, придется самому. И чем скорее, тем лучше.

— И как же мне быть?

— Да неужто ты дожил до стольких лет и не ведаешь, что положено делать, когда хочешь взять в жены девушку?

Я медленно кивнул и…расплылся в улыбке. Улыбнулся и дядя. Мы выпили с ним ещё по чарке и после обмена словами благодарности разошлись спать.

С часа Свиньи и до часа Крысы шёл снегопад, и, загасив светильник, я увидал, что все дома вокруг превратились в белые, словно созданные из льда и снега, терема, и розовато-красными отблесками сияли на них алые фонари. Должно быть, отцовский дом выглядел так же. Проверять мне не хотелось. Я и без того сильно озяб, ведь в доме оказалось много гостей, и мне с братьями пришлось спать в комнате на втором этаже, обогреваемом лишь одной огненной стеной и маленькой жаровней, ибо столь сильные холода в Цзыцзине редки. Из-за холода, несмотря на три толстых одеяла, я долго не мог уснуть, но, когда всё ж уснул, то увидел странный сон.

Я словно стоял на вершине мира. Так во всяком случае мне казалось, ибо я мог, оглядываясь по сторонам увидать, ежли не все земли и воды Цю со всем, что было на них, так уж точно всю нашу империю, и даже соседние страны.

Но взор мой уцепился за заснеженные горы впереди, и я будто невольно приблизился к ним, и тогда понял, что то Лонъя, окруженные дымкой то ль тумана, то ль снегопада, то ль по какой-то загадочной причине и того, и другого.

Я хотел бы глянуть ниже, туда, где у подножья гор должен был лежать Цзиньгуанди и монастырь Лэйбаошань на одноименной горе, но вдруг заметил что-то огромное, стремительно летящее сквозь тучи, и, когда оно стало опускаться, с трепетом и ужасом понял, что то был исполинский рогатый дракон серебристо-белого цвета и с сияющими сапфировым блеском глазами. Он был столь велик и величественен, что у меня не оставалось сомнений в том, что я вижу самого Тянь-Луна, Повелителя Нижнего Неба.

Покуда я завороженно глядел на его серебристую чешую, он плавно опустился и опоясал собою одну из вершин, а затем поглядел на меня. В миг, когда мы встретились взорами, по глазам мне ударила голубая вспышка, и я зажмурился, а, когда вновь открыл глаза, то оказался совсем в ином месте, и предо мною словно из-под земли возникло огромное существо с длинным змеиным хвостом вместо ног, но туловище, руки, шея и голова были человеческими, и при том, приглядевшись, я понял, что то женщина, облаченная в шёлк и носящая на себе знаки власти.

Словно удар молнии меня поразило осознание того, что мне явилась сама Ни-Яй, Старшая из Юаньлэй, в своём подлинном божественном облике. Тогда я пал на колени перед ней и приложился лбом к земле, не смея поднять головы, покуда она сама мне этого не приказала. Когда ж я сделал это, то передо мной стояла очень красивая женщина в богатом шёлковом одеянии и золотых украшениях с драгоценными каменьями. Подобные наряды носили ещё в Хуандигоу, ежли и не в древности, то лет пятьсот тому назад — наверняка. И обликом своим она походила на шанрэнь.

«Подивило меня твоё ко мне воззвание, ибо в той ипостаси ко мне не взывали уж очень давно, и ты сумел угодить мне своим даром. Посему я даю тебе зарок в том, что там, где царю я, твоя жизнь в моей деснице, и я сохраню её даже в мгновения великой опасности, что бы ни случилось, и какие бы силы, окромя одной, ни противостояли бы мне».

Я произнёс слова почтения и великой благодарности, и склонился перед нею до самой земли, а, когда выпрямился, то её уж и след простыл, а я вдруг сообразил, что стою возле Драконье горы, и пробудился.

Ещё стояла глубокая ночь, потому я укрылся сползшими с меня одеялами, повернулся на другой бок и быстро вновь провалился в сон, но более мне ничего не снилось. А утром глядел на заснеженную вершину Драконьей горы, куда по местным легендам прилетали и садились в определенные дни и ночи драконы, и гадал, что означал мой сон, но в то время так и не сумел его разгадать. А понимание пришло позже и стало для меня полным горечи.

______________________________________________________________________________

[1] Транспортное средство в виде обычной парусной лодки или иногда действительно повозка с парусом. Из общего у них то, что движутся они по снегу или льду на полозьях, но при необходимости лодка может быть переоборудована в обычное плавсредство и спущена на воду, а полозья повозки можно уже в дороге заменить на колёса.

Глава 11. Любовные письма благородной девушки

Спустя день мы с Сяодином душевно попрощались со всеми моими родными и отправились в обратный путь. Зима в Цзиньгуанди лютовала ещё пару недель, а затем, как и в Цзыцзине, начала отступать.

Дни всё ещё были коротки и пролетали быстро, в начале второго месяца император объявил, что должность цзими гувэня временно, до следующих экзаменов, вверяет прославленному генералу Гуан, герою войн с маньчжанями, который не смог продолжить командовать войсками из-за полученного ранения, и был переведен на должность помощника главы военного шэна.

Назначение генерала многих подивило, но большинство восприняло его благосклонно, а некоторые открыто ликовали и поздравляли сяня Гуан. Сам он не выглядел довольным, но мы могли не сомневаться, что свои обязанности он будет исполнять с полной самоотдачей и следить за порядком надлежащим образом, ибо он слыл командиром строгим, но справедливым.

Ожидания наши оправдались, и уже вскоре после оглашения императорского приказа мастер Ванцзу как-то раз насмешливо поведал мне по секрету, что сянь Тан с очень кислым видом отдал распоряжение подготовить для своего нового начальника все необходимые сведения о проделанной за минувший год работе. Нам-то с мастером было всё одно, ведь мы несколько месяцев потратили на ту историю с мечом и на посольство в Индрайю, а средь остальных приказ этот навёл немало шороху. Но, помимо этого, ничего особенного не происходило ни в остаток зимы, ни в начале весны. На выполнение пустяковых поручений мастер охотно отправлял молодых, дабы те понабрались опыта, а дел серьёзных в ту пору не было. Верно, тогда-то я и понял, что мой старший товарищ больше не считает меня зеленым юнцом.

С одной стороны, то без сомнения было мне приятно, с другой — я волей-неволей задумывался о быстротечности времени, и о том, что не успеваю за стремительным бегом жизни. Да и мастер Ванцзу, верно, по сговору с моим наставником то и дело говорил мне о важности брака и о том, как хорошо иметь жену и детей, и как скверно оборачивается дело, ежли с этим тянуть. Вновь посетовал как-то на отложенную свадьбу дочери и предложил мне жениться на той своей дочке, что по возрасту шла следом, по имени Хэй Сяома[1].

За такое ко мне доверие я его, разумеется, поблагодарил, но девушку ни разу не видывал и, кабы даже не мои устремления, не хотел бы связываться с Тёмными Лошадками. К тому ж в ту пору ей шёл только восемнадцатый год, и я, напирая на это, как можно учтивее сказал, что хотел бы подыскать себе жену постарше.

Мастер Ванцзу тут же расплылся в улыбке, кивнул и понимающе проговорил: «Постарше? Лет на тысячу?». А, видя, как я покраснел и отвёл взор, громко рассмеялся и предложил мне послушать хороший анекдот. Я невольно кивнул. Всё равно б он меня не оставил в покое, и я наивно понадеялся, что так он соскользнёт со столь неудобной темы. Но не тут-то было, ибо рассказ его оказался таков:

«Один чиновник научился вызывать духов для разных своих нужд. И так вышло, что он сделал своей любовницей одну ушлую хули-цзин, и союз их продлился несколько лет. А потом тот чиновник стал тяготиться своей избранницей-лисицей с её шутками, требованиями и ревностью, да и к тому ж надумал жениться, потому как иначе никак было по службе дальше не продвинуться.

Дабы хули-цзин не разгневать, о расставании он ей сказал в самых учтивых выражениях и под конец вовсе пообещал отдать ей в дар всё, что она пожелает из того, что было ей любо. И та, усмехнувшись, попросила отдать ей то, чем чиновник более всего гордится, но с чем плохо умеет обращаться. Подумав, тот решил, что говорит она о его любимом жеребце, коим она и сама не раз восторгалась, и пообещал отдать ей то, что она просит. Но хитрая лисица сказала, что заберет позже, когда чиновник женится. А то, мол, вдруг передумает.

Ничего не заподозривший мужчина согласился, а спустя несколько месяцев женился. В первую брачную ночь он вошёл в опочивальню и уже у брачного ложа, раздеваясь, наконец, понял, что вовсе не о том жеребце говорила ему покинутая хули-цзин…».

Услышав это, я изумленно воззрился на него, не зная, что мне делать — рассердиться или смутиться. Что это ещё за наветы такие? Я так и хотел спросить в ответ, но быстро передумал, ибо меня озарило, что, должно быть, учитель опять что-то искал в моей комнате и мог наткнуться на послания от Юньсюэ. Он уж как-то раз объявил мне, что у него закончилась бумага в самый неподходящий для того момент, и посему он взял часть моей. Оставалось лишь вздохнуть. Мне сильно досаждала подобная его привычка, но поделать я ничего не мог, ведь он был моим наставником и то был его дом, а не мой.

То, что я особливо не хотел ему показывать, я припрятал подальше, но помогло это иль нет — знать не мог. Должно быть не помогло, ибо однажды он вдруг спросил, не от того ли я отказываюсь от его внучки, что делю своё сердце надвое и жду, с какого дерева плод упадет мне в руки раньше. Я смутился и ответил, что сердце моё и впрямь занято, и он помнит, кем, и что я всё ж намерен попытать счастье. Он тогда ничего не ответил, и больше мне разговорами об Аньцин не досаждал. А я тогда и не придал этому значения. И вот теперь услышать такое…

— К чему вы поведали мне эту поучительную историю, мастер? Ведь я не вызываю духов для своих нужд, — наконец, произнес я.

— Это верно, — усмехнулся мой начальник. — Тебе и призывать их не надобно. Они сами к тебе липнут словно гусеницы к капустным листам. И ты, как и капустный лист, не можешь их сбросить, и убеждаешь себя, что гусеницы с тобою так поступают от великой любви.

Я пожал плечами и ответил: «Коли даже это и так, разве ж я могу кому-то запретить любить меня?». Мастер перестал улыбаться и поглядел на меня озадаченно, а я был несказанно рад своей маленькой победе над ним, ещё не зная, что могут наделать слова мои, услышанные кем-то ещё. И наверно мастер Ванцзу ответил бы мне новой колкостью, но один из наших магов выглянул на галерею, где мы стояли, и сказал, что без нас никак не обойтись, посему мы были принуждены вернуться к работе и темы той более не касались.

Тем же вечером я решил написать Маранчех и поведать ей о том, что написал её отцу в Варрмджо, но никак не мог подыскать подходящих слов.

Незадолго до отъезда из Цзыцзина дядя шепнул мне, что переговорил с моими родителями, и те согласны подождать, покуда не случится одно из трёх — я добьюсь своего, достигну тридцатилетия или ж моя избранница станет женой другого. И родные мои считали, что последнее вероятнее всего, многозначительно добавив, что они готовы смириться с невесткой из пусть и не шанрэньского, но знатного рода, но не с тем, что она отказывается поклоняться их богам и предкам, и не с вольностями и варварскими обычаями, коими известны южанки. Услышав это, я вначале поник, но позже решил, что ведь отказа я всё ж не получил, и, стало быть, могу ещё побороться за своё счастье.

Посему, прибыв в столицу, я первым делом накупил подарков для Бучхи и его домашних, и хотел было вместе с дарами отправить ему послание с прямым вопросом, но затем остудил свой пыл и понял, что это будет, по меньшей мере, не учтиво. Всё-таки и в Варрмджо были свои обычаи, и принято было являться для сватовства лично и с подарками. А я сумел бы, ежли ещё повезет, приехать только летом.

Когда я спросил об этом мастера Ванцзу, он с сомнением поглядел на меня и спросил: «У тебя что, друг мой, личный надел из ниоткуда вдруг появился?». Я ответил, что нет, но это можно устроить. Иначе мне было отпуск никак не получить, и я готов был даже упросить отца записать мне в дар хоть малый клочок его рисового поля.

Мастер, выслушав меня, пожал плечами, и ответил, что, коль появится, то это можно будет, верно, устроить, а потом спросил, зачем мне всё это понадобилось, но я пообещал рассказать только в том случае, ежли всё устроится, и он, будучи озабочен делами более насущными, не стал напирать. А я вскоре написал своё письмо с вопросом, можно ли мне будет приехать летом во владения клана Эшинбуйя. Незадолго до той неловкой беседы с моим старшим товарищем, Бучха в самых ласковых выражениях заверил меня, что будет рад мне словно самому дорогому гостю.

Это вселяло надежду в мою душу, и я решил написать уже самой своей возлюбленной, но слова всё не находились. Я не знал, как признаться ей в том, что я втихомолку начал подобные переговоры с её отцом. И ещё не знал, как вызнать, хочет ли она вообще становиться моей женой, особливо с теми уступками, каких требовали мои родные. Тогда в Лисэчанши она не сказала мне однозначное «нет», но и не дала понять, что хочет того же, чего и я…

Веки мои то и дело слипались. Посему я отложил кисть и стал готовиться ко сну, уверившись в том, что мне необходим совет друга.

–

Минуло вот уж двадцать дней с празднования Цинмина, когда я получил записку от Йе Баоюя, в которой он просил зайти к нему вечером после службы. Я вздохнул, но отказываться не стал, благо дни, наконец, растянулись настолько, что ведомственный терем я покидал ещё засветло. Впрочем, я бы всё равно предпочёл зайти к другу в день нерабочий, дабы не торопиться. Но ничего не поделать — Баоюй был неслыханно счастлив в браке и всё свободное время проводил с молодой и горячо любимой женой. Столь горячо любимой, что незадолго до того, как наступила годовщина со дня их свадьбы, молодая госпожа Йе родила их с супругом старшего сына, и в ту пору, в сезон гуюй[2], уже была на восьмом месяце своего радостного ожидания.

Узнал я об этом ещё зимой от самого Баоюя, которому не терпелось с кем-то поделиться этой вестью, и был рад за него, и за его родителей. Господин Йе выглядел так, словно его питали собственные надежды, и мне приятно было видеть их дружную семью. Именно поэтому я и хотел спросить у Баоюя, которому удалось всё, чего он желал, как мне следует поступить, и посему во второй день наступившего третьего месяца направился к нему.

В саду дома Йе цвели вишни, персики, яблони и шелковицы, и разносилось благоухание пионов, азалий, нарциссов, ранних глициний и ирисов. Я даже невольно задержался, дабы насладиться ими, и простоял бы и подольше, кабы не появление слуги, который провёл меня в знакомый зал, где уже ждал мой друг.

Когда он усаживал меня за стол и отдавал распоряжения слугам, я невольно задержал взор на том месте, где почти двумя годами ранее увидал когда-то шёлковую картину с изображением десяти солнц. Заметив мой взгляд, Баоюй верно угадал мои мысли и сказал, что накануне днем узнал, что в лесу Муеон-сулим нашли ту самую разграбленную гробницу, и теперь намерены вернуть в неё похищенное, а потом вновь запечатать и наложить чары.

«Я подумал, что тебе это должно быть интересно. Быть может, ты и сам бы хотел завершить начатое и защитить ту усыпальницу», — добавил он, чем невольно вызвал у меня улыбку. Впрочем, он был прав: мне и впрямь хотелось увидеть то место своими глазами. Потому, кивнув, я заверил, что непременно спрошу о том начальство. Беседу нашу прервала появившаяся красивая девушка, и я узнал в ней Ю Чжэнь, сестру Баоюя.

Она радостно поприветствовала меня и, силясь скрыть смущение, объявила, что принесла чай, за что удостоилась упрека от брата, ведь это вместо неё могли сделать и служанки. Впрочем, он не стал мешать ей довести начатое до конца, и, кидая на меня взгляды из-под полуопущенных ресниц, Ю Чжэнь наполнила ароматным жасминовым чаем вначале мой чаван, затем чаван Баоюя, произнесла обыкновенную фразу гостеприимства и поспешно удалилась. Мой друг покачал головой и вдруг сказал: «А ведь это она ради тебя пришла. Не хочешь к нам посвататься? Ты ей нравишься, и отец с радостью её за тебя отдаст».

Услыхав это предложение, я порадовался, что ещё не успел сделать глоток чая. И он туда же. Хотелось спросить, не совсем ли он рассудком помутился от собственного счастья, что позабыл о моем несчастье, но я сдержался, кашлянул и ответил:

— Да ведь я о том и собирался поговорить…

— Так ты свататься пришёл?!

— Да нет же! Твоя сестра, несомненно красавица, но разве я не говорил, что сердце моё уже привязано к другой? Я написал её отцу, и теперь намерен летом поехать к нему и попросить её руки.

Выслушав это признание, Баоюй стал серьёзен, глотнул чая и, наконец, спросил, отчего ж я тогда так встревожен, и не собираюсь ли просить его поехать со мной в Варрмджо. Я задумался над его вопросом. Ведь мне и в самом деле стоило взять с собою хотя бы ещё одного спутника.

— А ты бы поехал со мной? — спросил я.

— Только ежли это будет после Сячжи. Ты ведь понимаешь, Митао рожать в начале лета, — уклончиво отозвался Баоюй.

Я кивнул и подумал, что тогда можно было б поехать сразу после праздника Драконьих Лодок. Но стоило ещё спросить Сяодина, на случай, ежли Баоюй заупрямится. Вслух об этом, впрочем, я ничего не сказал и принялся за чай. Когда ж чаван наполовину опустел, мой друг отвлекся от темы жасминовых цветов, привезенных, к слову, из провинции Сян, и спросил, что ещё меня беспокоит. Вот тогда-то я и поделился с ним своими тревогами и сомнениями, и попросил его совета.

Внимательно выслушав меня, Баоюй спросил, отчего я с самого начала не сообщил возлюбленной о своих планах, и тем загнал меня в угол. Мне неловко было в том признаваться, но я опасался, что, какими бы ни были подлинные мысли и чувства Маранчех, она начнет меня разубеждать и отговаривать, и тем самым поколеблет мою решимость. А мне и без того было нелегко дерзнуть сделать то, что я сделал. К тому ж я надеялся, что, коль меж нами не останется никаких препятствий, она сумеет мне сказать прямо — «да» или «нет». Нехотя я поделился с другом своими соображениями.

Баоюй задумчиво налил мне и себе ещё чая, а потом посоветовал вначале порасспросить Маранчех о её планах на будущее, ведь завершит же она рано или поздно своё обучение в Айшэне. А ещё о том, как ей живется среди шанрэней, смогла бы она и впредь с ними соседствовать, разделяя их повадки и обычаи, и всё в таком духе, не затрагивая до поры до времен самых важных вопросов. А там уж, как придет срок ехать на юг, можно и без обиняков поведать о своих планах, а можно и впрямь подождать ответа её отца, ежли я не опасаюсь, что она затаит на меня обиду за молчание.

Мы просидели с ним так до темноты, покуда не вернулась за посудой Ю Чжэнь и не сказала ему с явным намеком, что о нем справлялась его супруга. Я тоже уловил посыл и сказал, что мне пора. Проводить меня вышли они оба. На свежем воздухе стало прохладно, и я невольно обратил внимание на то, как Ю Чжэнь накинула на плечи пибо[3] цвета молодого бамбука, и подумал, что едва ль она им согреется хоть немного. Впрочем, судя по её взглядам, она и не этого добивалась, а желала покрасоваться красивым шарфиком с узором из листочков гингко. На прощание Баоюй просил дать ему знать, коль у меня что изменится, а его сестра лишь молча поклонилась мне, и я ушёл от них. А, вернувшись в дом наставника и отмахнувшись от его шуток, принялся писать, наконец, письмо Маранчех.

Ответ я получил две недели спустя, уже за без малого неделю до начала четвертого месяца и сезона сяомань[4]. Ответное послание вместе с первыми огурцами принесла мне старая служанка, уверяя, что я такой бледный и уставший, потому что пренебрегаю свежими овощами и зеленью, и мне непременно надо подкрепиться тем, что она принесла мне. Я не стал с нею спорить, тем более что мгновение спустя к нам присоединился лао-Ванцзу, и она стала говорить то же самое уже ему, а он отбивался от неё и, в конце концов, потребовал хотя бы превратить её скромное подношение в салат. Я усмехнулся, слушая их спор, и вскрыл письмо.

Маранчех писала мне кратко и сдержанно, словно что-то подозревала, но главное я узнал — что после завершения обучения она должна вернуться в Варрмджо, где старейшины и отец решат её судьбу, и она не ведает, какой та будет, ведь она первая женщина их семьи, удостоившаяся подобной чести. Да и для пересчета мужчин, обучавшихся в университетах, хватило бы и трех пальцев; уже в который раз сетовала на погоду и слишком долгую зиму в Айшэне, а ведь это был относительно тёплый город. Вопрос о жизни среди моего народа и вовсе, с её слов, озадачил её, и она написала, что уже ко многому привыкла, но всё равно ощущает себя чужой, и могла бы жить среди шанрэней с их странными привычками и ритуалами, но только ради высокой цели. Под конец, хоть я и надеялся, что этого не случится, она спросила, зачем я спрашиваю её обо всём этом. Кабы я просто сослался на любопытство, она б мне всё равно не поверила. Посему я со вздохом свернул её письмо, припрятал и вскоре лёг спать. Мне необходимо было хорошенько обдумать ответ.

–

«Почему ты непременно хочешь взобраться на самую крутую вершину, вместо того, чтоб отыскать надежный перевал и пройти им?» — услышал я и подумал, что ранее никогда не слышал такого чэнъюя[5], прежде чем открыл глаза.

Горел светильник, хотя я был убежден в том, что погасил его перед сном. В остальном же комната моя выглядела, как и обыкновенно, за исключением того, что в изножье кровати сидела красивая девушка в сине-голубом жуцуне. Я хотел было немедленно вскочить, но она рассмеялась и велела мне не утруждаться, и тогда я узнал в ней Юньсюэ. Невзирая на её слова, я сел и сонными глазами уставился на неё, отметив и причудливый узор из льдинок, снежинок и сосулек в сочетании с мэйхуа на её одеянии, и то, что на этот раз волосы её были собраны и скреплены тем самым серебряным гребнем, что я прислал ей.

«Нравится?» — игриво осведомилась она, но я перевел взор на её блестящие глаза и сухо спросил:

— Ты так долго не являлась. Чего ж теперь ты хочешь от меня?

— Неужто ты успел по мне истосковаться, мой дорогой Байфэн? — притворно удивилась и смутилась хули-цзин.

— Я б и дальше тебя не видел. Особливо после твоих посланий. Какую запруду ты теперь решила возвести? Зачем послала свои волосы?

Юньсюэ посмеялась и ответила:

— Ты сердишься на меня за то, что твой учитель увидал их, а потом рассказал о том твоему начальнику, и оба они узнали, какой ты повеса?

— Нет, — помедлив, проговорил я. — Хотя то и впрямь мне было неприятно. Но скажи мне, чего дурного я тебе сделал, что ты терзаешь меня и плетешь против меня интриги?

— Я желаю тебе только добра, — произнесла Юньсюэ с тускнеющей улыбкой и уже совсем серьёзно добавила: — Даже больше, чем себе самой. А ты не желаешь мне помочь и ещё в том меня упрекаешь.

Все мои мысли и заготовленные ответы вмиг стали ничтожны, и я лишь молчаливо смотрел ей в лицо, покуда она так же безмолвно заглядывала мне в глаза. Наконец, я повторил:

— Зачем ты пришла ко мне?

— На то несколько причин. Ты не ответил ни на одно из моих посланий.

— Ты прислала их всего два, — с горечью напомнил я, невольно гадая, заговорил бы со мной на неудобную тему учитель иль нет, не будь в моей комнате того свитка со стихами, что она прислала мне вскоре после Праздника Фонарей. — И я не знал, что тебе ответить. К тому ж неужто ты думаешь, что так легко отыскать посланца?

— Мне являться к тебе тоже непросто. К тому ж находишь же ты гонцов для путешествий в Ланьшаньбин.

— И ты знаешь, почему, — после обмена взглядами, полными укоров, отозвался я.

— Вот о том я и хотела побеседовать с тобой. Отчего ты так хочешь взять эту вершину?

— Потому что эта вершина мне особо дорога.

— Но ведь ты ей — нет.

— Откуда тебе о том знать?

— Разве ж я не вижу твоими глазами строки, писанные её рукой? И разве ж я не женщина, чтоб не разгадать их подлинный смысл? Она ценит в тебе друга, но не ищет возлюбленного. Ты напрасно пытаешься утолять жажду, издали глядя на сливы. Ещё в те времена, когда мы лишь свели с тобой знакомство, я спросила тебя, не лучше ль поискать утешения в объятиях другой? Пускай ты никогда не видал дочери твоего мастера, и пускай внучка твоего наставника лишь подруга твоего детства, но к чему вешаться на первом же дереве?[6]..

— Довольно, — оборвал я её. — Сердце твоё обратилось в лёд, ежли даже и было когда-то живым, вот ты и не смыслишь ничего в любви. Посему оставь свои советы при себе.

На всего одно мгновение лицо её переменилось, а взор потускнел, но потом она улыбнулась своей лисьей улыбкой, приблизилась не более, чем на пару-тройку цуней ко мне и лукаво спросила:

— А правда, что тот гребень, что ты мне подарил, красивее того, что ты послал своей зазнобе?

— Я уж и позабыл, как тот, первый, выглядел. Как могу я сравнивать?

— Хорошо вам, людям, — невесело усмехнувшись, отозвалась хули-цзин, — вам дозволено лгать, и зачастую ничего за это не бывает.

— Ты ведь тоже когда-то была человеком.

— Может быть, — помедлив, шепнула она, и дыхание её защекотало мне щеку и губы. Невольно, ощущая биение сердца в горле, я зажмурился, совсем как тогда. Но ничего так и не случилось, ибо раздался хлопок двери, и я пробудился. А позже выяснилось, что то мой учитель поспешил в тайное место после салата из огурцов, и по возвращении клял служанку на чем свет стоит. Я смущенно улыбался и успокаивал его, силясь позабыть о своем ночном разговоре. И не зная, что самое тяжкое для меня только начиналось.

Минуло два дня, а вечером третьего всё та же служанка, кряхтя, принесла мне новое письмо, завернутое в довольно большой бумажный сверток, пахнущий жасмином. Я принял его из её морщинистых рук, велел помалкивать о том, что она его видела, а, когда она ушла, поспешно отнес в свою комнату, немало удивленный, ведь знать не знал, кто мог его отправить.

Терзаемый сомнениями, я вскрыл послание, сел и стал читать, и что-то беспокойно зашевелилось у меня в груди, когда я понял, что то было любовное письмо ко мне, полное признаний в давних и не затихающих чувствах, и просьб ответить хоть строчкой, а под конец сообщавшее мне о даре в знак искренности. Не веря своим глазам, я прочитал имя своей воздыхательницы, а затем запустил ладонь в сверток и вытянул оттуда длинный шёлковый пибо цвета молодого бамбука с узорами в виде листьев гингко. Внутри меня что-то оборвалось, ведь не оставалось никаких сомнений в том, что благородная девушка, лишившаяся здравомыслия от своей страсти, была не кто иная, как Йе Ю Чжэнь.

__________________________________________________________________________________________

[1] Имя黑小马, «Чёрная лошадка», очевидно, является отсылкой ко времени рождения дочери Ванцзу Даомэня, и приходилось оно, вероятнее всего, на час Лошади в один из зимних месяцев — либо в декабре (сезон сяосюэ), либо в январе (сяохань). Поскольку чёрный цвет ассоциировался с зимой или с ночью. Менее вероятно, что девушка родилась ночью в месяц Лошади — т. е. в конце мая или в начале июня. Игра слов здесь состоит в том, что 黑马 — это фразеологизм «тёмная лошадка», означающий как неожиданного претендента на победу или того, кто внезапно достиг успеха, так и того, чьи внутренние качества, характер, принципы и т. д. неизвестны, неясны.

[2] Буквальный перевод названия сезона «хлебные дожди», идёт он примерно с 21 апреля по 5 мая, и ознаменован началом (в одних районах) и разгаром (в других) сельскохозяйственных работ.

[3] Пибо (披帛, pī bó) — это тонкий длинный шарфик, часто из легкой и иногда даже полупрозрачной ткани, который женщины и девушки накидывали на плечи или, оборачивая вокруг спины, перекидывали через локти, концы при этом свисали. Популярны были в эпоху Тан и в ранней Сун.

[4] Название переводится как «Малое изобилие». Это время начала лета, сезон длится примерно с 22 мая по 5 июня, это время начала жары и буйного роста растений. В некоторых регионах начинаются сезонные дожди.

[5] Чэнъюй — это устойчивый оборот, чаще всего состоящий из четырёх иероглифов.

[6] Это несколько вольная передача фразеологизма 不能吊死在一棵树上, буквально означающего «нельзя вешаться на одном дереве», т. е. обр. нельзя сдаваться, попробовав лишь один способ; надо пробовать дальше. Просто иероглиф 一 можно перевести и как «один», и как «первый». Т. е. речь о том, что не стоит впадать в отчаяние и импульсивно отказываться от дальнейших попыток добиться успеха, пусть и иным способом, после того, как раз потерпел неудачу.

Глава 12. В поисках приворотных чар

В тот вечер я так и не нашёлся с ответом и к тому ж полночи промаялся, силясь сообразить, что к чему. Поначалу я допустил, что то проделки хули-цзин, но потом отверг эту мысль, ибо вспомнил и признания Баоюя, и то, как глядела на меня и прежде его сестра, хоть и не мог взять в толк, что могло заронить в неё эти чувства и взрастить их, когда мы виделись с ней за минувшие годы менее десятка раз. Я вновь подумал, что я уж более не зеленый юнец, и напрасно старшие меня упрекают, ведь в любовь с первого взгляда я давным-давно не верил. Но что бы ни привело к тому, к чему всё пришло, мне надлежало ответить, хоть строчкой, как того у меня и просили.

Посему, набравшись сил, через день я всё ж написал ответное письмо, в котором благодарил Ю Чжэнь за искренность и бескрайнее словно океан доверие, но просил не терзать более ни себя, ни меня подобными посланиями, ибо сердце моё занято, и я готовлюсь просить руки своей возлюбленной летом. В надежде, что слова мои и доходчивы, и в меру учтивы, я отыскал юнца-слугу, которого часто отправлял с различными поручениями, и вручил ему сверток, куда положил и пибо, с наказом держать всё в строгой тайне и не говорить даже учителю, ежли только тот не начнет грозить суровыми карами, которые сумел бы исполнить. Мне вовсе не хотелось, чтоб из-за этого недоразумения кто-либо пострадал.

К моему великому удивлению, в тот же вечер мне пришло ещё одно письмо, в котором Ю Чжэнь просила меня о встрече. Я, разумеется, направил ей вежливый отказ, причем на словах и с тем же посланцем, что принес мне это приглашение. Благо он не успел уйти. И, казалось бы, на этом всё должно было прекратиться, но увы…

–

То был вечер первого дня четвертого месяца, и потому на службе мне пришлось задержаться, и в дом наставника я вернулся уже в сумерках, примерно в начале часа Собаки. Уставший я даже не обратил внимания на движение меж кустов и деревьев, и собирался уже зайти в свой флигель, когда меня негромко окликнули. Повернувшись на звук, я остолбенел, ибо средь молодой листвы стояла и, прикрывая лицо круглым веером, взирала на меня Ю Чжэнь.

Сердце у меня словно ухнуло в пропасть со скалы. Надеясь, что учитель не успел заметить моего прихода, я немедленно кинулся к сестре своего друга, увлек её в беседку у пруда подальше от людских глаз и лишь тогда тревожным шёпотом спросил:

— Как вы сюда попали, Йе-шимэй? И зачем пришли?

— Ваши слуги меня впустили. Я сказала, что мне непременно надо с вами встретиться и переговорить, Мэн-гэ. Я очень хотела вас видеть…

Я готов был схватиться за голову. Стало быть, она и слугам лао-Ванцзу успела показаться на глаза! И те не стали б долго размышлять, кабы он их обо всем этом стал расспрашивать. Казалось, дела мои были худы, хуже некуда. Но я ещё не ведал, сколь сильно ошибался. А Ю Чжэнь лишь хлопала ресницами, глядя на меня, словно не понимала, чем это всё может обернуться и для меня, и для неё.

— А от своего дома вы как добрались?

— Носильщики принесли меня в паланкине. Я сказала, что хочу навестить родственницу. Разве ж всё это важно, Мэн-гэ? Не лучше ли поговорить о том, что в самом деле важно? О нас с вами. Ведь вы мне дороже дневного света…

Ещё некоторое время я рассеянно разглядывал её жуцунь с розовой юбкой в узорах мэйхуа, покуда она продолжала рассыпать предо мной слова восхищения и привязанности. Да так, что невольно я подумал, что прежде никогда не замечал за ней подобной словоохотливости, даже на свадьбе её брата, когда это было б вполне допустимо и пристойно. Это вновь навело меня на подозрения, и я спросил:

— Не приходили ль в ваш дом в минувшие недели чужие люди?

— Нет, — растерянно отозвалась девушка.

— Не давал ли вам кто-то что-нибудь с наказом выпить, либо съесть? Или не дарил ли вещи, которые вы стали постоянно держать при себе? Хоть когда-либо.

Всё более округляя глаза, Ю Чжэнь вновь покачала головой и, верно, опять собралась было залиться предо мною соловьем, но я огорошил её вопросом, хорошо ль она себя чувствует, и после её заверений в том, что лучше и прежде не бывало, взял за рукав и осторожно, но уверенно потянул к воротам сыхэюаня.

«Уже поздно, Йе-шимэй, — на ходу сказал я, — вам лучше немедля отправляться домой, покуда чего дурного не вышло. И не поступать более столь опрометчиво. Я уважаю вас и ваши чувства, но уважьте и вы мои чувства и желания. Я уже связан незримой красной нитью с другой девушкой и намерен сделать эту нить явной, посему не могу ответить взаимностью вам. Верно, вы не получили моего письма, раз дерзнули явиться сюда».

Ошарашенная моей речью, Ю Чжэнь некоторое время молчала и позволила мне привести её к вратам и даже вывести за них. Но, покуда я осматривался в сгущающемся сумраке в поисках её паланкина и носильщиков, она заговорила вновь:

— Я получила ваше послание, мой дорогой Мэн-гэ. И вы наверняка правы, что теперь упрекаете меня, ведь я слишком много говорила о себе, а надобно было заговорить о главном…Получили ль вы уже согласие от вашей суженой и её родни?

— Начто вам это знать?

— Ежли не получили, то не лучше ль связать свою судьбу со мной? Я вас люблю, и вы приятны моему батюшке. К тому ж он занимает высокое положение в столице и поможет вам устроиться гораздо лучше, нежели даже любой знатный человек с юга…

Где-то я уже слышал эти речи — так мне подумалось. И от этого меня пробрала досада, закрывшая собою тревогу словно тучи закрывают небо. Я, наконец, увидел носильщиков с их ношей, опущенной на землю, и, твёрдо сказав, что то, о чем она ведет речи, невозможно, велел Ю Чжэнь идти к паланкину и отправляться домой. Она кинула на меня странный взгляд, и в полумраке мне показалось, что зеленые искорки блеснули в её глазах, прежде чем она вздохнула, попрощалась и ушла. А я, наблюдая, за тем, как она прячется за шёлковой занавеской, задумался о том, откуда она узнала про юг. Ведь я ей не писал о том. Неужто Баоюй проболтался?

Решив, что с ним я успею разобраться, я первым делом выяснил, кто впустил мою незваную гостью, и велел им помалкивать. Даже всучил за это целый лян, не подумав, что тем самым лишь себе делаю хуже.

–

Всё было тихо и мирно два дня, и я уж думал, что неприятности миновали, но в ночь с четвертого на пятый день месяца увидал странный сон.

Я стоял среди тёмного не то дыма, не то тумана, лишь потом сквозь него смутно стали проступать очертания цветущих деревьев и кустарников, и из-за них вдруг с раскрытым зонтиком в руках вышла улыбающаяся Ю Чжэнь.

Когда ж она остановилась напротив меня, я с сомнением стал оглядывать её. Мне уже было знакомо это чувство — и я нисколько не сомневался в том, что сплю не в полной мере, потому неуверенно произнес:

— Юньсюэ?

— Юньсюэ? — перестав улыбаться, эхом повторила за мной Ю Чжэнь. — Кто это? Это имя вашей возлюбленной, Мэн-гэ?

Выражение её милого личика было таково, что я вмиг усомнился в своих догадках относительно происходящего. И ведать не ведал, что мне со всем этим делать. Такого со мной ещё не бывало.

А девушка, стоявшая предо мной, кем бы она ни была, наконец, вышла из своей задумчивости, отбросила зонтик, отчего он вмиг исчез среди этого тёмного тумана, и подошла ко мне. Некоторое время она заглядывала мне в глаза, словно ожидая, что я скажу, а затем нежно обняла меня.

«Раскройте мне, что могло бы обратить ваше сердце ко мне? Я всё сделаю. Ведь никого другого я не желаю видеть своим супругом, а отец уже ищет мне жениха…», — заговорила она. Но её слова долетали до меня словно с другого конца большого дома, и я думал о том, что это совершенно точно не Юньсюэ. Она бы объятиями и подобными речами не ограничилась. Тогда что ж в самом деле творится?

— Разве вам совсем меня не жаль? — прошептала меж тем Ю Чжэнь, всё теснее прижимаясь ко мне. Голос её дрожал.

— Мне жаль тебя, коль ты говоришь правду…

— Тогда отчего вы не хотите прекратить мои страдания и дать мне то, что можете, ничего при этом не утратив?

Я хотел было возразить ей, но она подняла голову, и я увидал её полные непритворных слёз глаза, и подумал, что она подобна ребенку, который просит забав и игрушек у своих родителей, прежде богатых, а ныне повергнутых в нужду и долги, и не понимает причин отказа. И, быть может, во мне впервые что-то поколебалось…

— Мужчине даровано право развестись со своей женой, когда он пожелает, — напирала девушка. — Отчего тогда не попытаться сделать счастливыми нас обоих?

Слова её впервые зазвучали разумно, и я в первое мгновение растерялся, но затем ответил:

— А ежли нет? Я разрушу твою жизнь, ты больше не сумеешь выйти замуж, и тебя станут осуждать и шептаться за твоей спиной.

— И пускай! Я на всё согласна даже ради одной лишь попытки!

Я готов был отпрянуть, заметив, как огнем загорается её взор, но сделать ничего не успел, ибо раздался громкий недовольный возглас: «Байфэн! Да сколько можно!». Я сам невольно вздрогнул, а Ю Чжэнь вмиг отшатнулась, растерянно огляделась…и растаяла в темно-сером тумане вместе с моим сновидением, когда прозвучал ещё и стук в дверь.

Я открыл глаза и обнаружил себя лежащим во мраке своей комнаты, а в щель меж полом и дверью лился свет. Неловко поднявшись, я подошёл и открыл. На пороге со светильником в руках, насупившись, стоял мой наставник.

— Что-то случилось, учитель? — пробормотал я.

— Да! Твоё бормотание мешает мне заснуть! С кем ты говорил?

— Ни с кем, учитель. Мне просто приснился скверный сон.

Лао-Ванцзу воззрился на меня с подозрением, верно, слова мои не пришлись ему по душе. Велев мне заканчивать уже с беседами во снах с этим никем, он удалился в соседнюю комнату, а я закрыл за ним дверь, вернулся в постель и, прислушиваясь к птичьи трелям за раскрытым окном, задумался о том, намекал ли он мне на что иль мне лишь почудилось. И ещё о том, как вовремя он явился, и о том, сколь странно произошедшее. Особливо то, что явившаяся мне в моем сновидении девушка, очевидно, тоже услышала моего наставника.

Дело всё сильнее попахивало колдовством, и я твёрдо вознамерился с ним разобраться, покуда не случилось ничего непоправимого. За окном, меж тем, ночной мрак медленно стал сменяться предрассветными сумерками, и я поспешил снова заснуть. Ведь начальникам всё равно, что с тобою происходило ночью в твоей спальне, хорошо ты провел время иль не очень, спал иль маялся без сна.

–

Решающий момент настиг меня внезапно словно нож подосланного убийцы настигает жертву. Перед долгожданным днем отдыха я вновь задержался на службе и пришел домой, когда солнце уже зашло за горизонт, и прямо возле ворот увидел знакомого коня — именно верхом на нем предпочитал передвигаться по городу мой друг. С тревожными предчувствиями я прошёл в сад и заметил Баоюя на галерее в компании моего наставника. Они сидели за плетеным столом на складных табуретах и, беседуя, пили чай.

Когда ж я подошёл и поприветствовал их обоих, учитель мой отчего-то усмехнулся, сказал, что теперь оставит нас и ушёл к себе, хотя я даже не сомневался в том, что из своей комнаты он будет слышать и слушать каждое наше слово. Поэтому позвал друга в ту самую беседку, куда прежде увёл его сестру, и уж там спросил, что приключилось с ним, ибо точно знал, что такой вечер он бы, кабы всё шло своим чередом, провёл б непременно с женой.

Баоюй помялся и сказал:

— Я не стану допрашивать тебя, отчего ты переменил своё решение. Коль пожелаешь, то и сам расскажешь. Но скажи мне, когда ты намерен прислать сватов?

— О чём ты говоришь? Ещё ведь рано, я даже не выхлопотал покамест отпуск.

— Отпуск тебе дадут в любом случае на свадьбу. Но тебе лучше прислать сватов поскорее. Я ещё не говорил отцу, но боюсь, что он сам догадается, ежли ты станешь медлить, и мы все попадем в неловкое положение.

Видя моё недоумение, он усмехнулся и добавил: «Друг, не стоит предо мной лукавить. Мне-то ты можешь довериться, как и сестра доверилась. Ю Чжэнь показала твои письма». От его слов неприятные догадки возникли у меня, и я спросил:

— Мои письма? И что там было написано?

— Что ты желаешь связать себя с ней красной нитью. Только не говори мне, что ты под хмельком ей это написал, и теперь запамятовал.

Я вздохнул и ладонями закрыл своё лицо, а потом убрал их и проговорил:

— Всё куда хуже, друг Баоюй. Я вовсе не делал ей таких предложений. Отчего ты уверен, что те письма прислал ей я?

— Оттого, что они, несомненно, писаны твоей рукой, Байфэн! Неужто я не узнал бы твоего почерка после стольких лет, что связывает нас дружба?! Дружба, которую ты теперь, верно, намерен разрушить, раз пытаешься опорочить мою сестру!

— Ты можешь показать мне те письма? Она отдала их тебе?

— Нет! Ведь ты прислал их ей, а не мне! Но раз ты меня к тому понуждаешь, я пойду и попрошу их у неё, дабы ты прекратил отпираться!

— Лучше так и сделай. Принеси их мне завтра и покажи. Только храни это всё в тайне, прошу тебя. Не то, твоя правда, мы все попадем в неловкое положение.

Лицо у моего друга вытянулось, и я видел, что он силится обуздать свой гнев. Наконец, он процедил сквозь зубы:

— Не хочешь же ты сказать мне, что кто-то другой написал эти письма твоим почерком и твоими словами? Как такое возможно?

— Увы, при помощи колдовства, друг мой. И я хотел бы верить, что занималась им не твоя сестра. Я спрашивал её, но скажи мне теперь ты, не приходил ли к вам кто-то, кто мог бы опутать её приворотными чарами иль, ежли всё же подлинно её чувство, предложить ей средство для исполнения её желаний?

Баоюй побледнел. Я и сам понимал, сколь страшны и опасны мои подозрения. Окажись, что Ю Чжэнь никто не затуманил разум, и всё это она делала сама, без чьего-либо вмешательства, я не знал бы, что мне делать. Ведь она была сестрой моего друга и дочерью человека, которого я ценил и почитал, и я не желал ей зла. Но едва ль сумел бы сокрыть её деяния — слишком много людей могли вынести это дело за пределы наших домов.

— Ты дорого заплатишь за эту клевету, — прошелестел Баоюй и, верно, собрался уходить, но я остановил его словами:

— Так и будет, коль я не сумею отразить твоих обвинений. Но позволь мне хотя бы попытаться. Ты мой друг, и я никогда бы не причинил ничего дурного ни тебе, ни твоим близким. Сделай же так, как я прошу. И, ежли не вернется мир меж нами, поступай так, как сочтешь нужным, и накажи меня, коль пожелаешь.

— Чего ты хочешь от меня?

— Принеси мне письма завтра и покажи. Только не говори ничего ей об этом. И отошли её куда-нибудь, а сам обыщи её комнату. Вдруг отыщется что-то, что прольет для нас свет на это дело. И храни молчание. Ежли не сказал ещё моему учителю, то и не говори, и вели другим держать языки за зубами.

— А ежли ничего не найду?

— Для начала мне нужно взглянуть на те послания.

— Будь по-твоему. Ради нашей дружбы. Я приду завтра в час Лошади.

— Я буду ждать.

После этого он, не прощаясь, ушёл. А я, выждав немного, пошел следом и запер ворота, а после мрачный и задумчивый пришел в свою комнату. Вскоре ко мне явился учитель и спросил, не желаю ль я ему ничего поведать. Но я лишь покачал головой.

— Коль он вам уже всё, что сказал мне, рассказал тоже, то самое важное вы уж и так знаете. А коль умолчал, то и мне надлежит умолчать, ибо это не только мои тайны, и о себе я тревожусь меньше, чем о других.

— Порой молчание губит то, что ещё можно было спасти вовремя сказанным словом.

— Спасибо вам за ваши участие, мудрость и заботу, учитель. Вы долгие годы учили меня и воспитывали. Теперь наступило время мне думать и делать самому, показав себе и другим, чему я научился. Однажды такое время наступает для каждого ученика.

— Разумные слова. Только помни, что, выходя из-под опеки старших, ты сам несешь ответ за все свои ошибки. И тебе с этим жить и умирать.

Я кивнул своему учителю, и он молча покинул меня. Позже старуха-служанка принесла ужин, и я трапезничал в одиночестве, но не ощущал вкуса и аромата вкушаемой пищи, ибо все мои мысли были о том, что мне теперь делать и к кому обратиться. Я не желал впутывать в это ни лао-Ванцзу, ни своего старшего товарища, ибо они всегда предостерегали меня, но я слушал и не слышал. И вот теперь оба они, как мои старшие, могли пострадать из-за меня. Сяодина я не мог попросить о помощи, ибо он и помочь бы мне вряд ли сумел, и недостойно просить младшего расхлебывать то, что старший заварил. Особливо в подобном деле. А Баоюй осерчал на меня, и, хорошо ещё, что разум его не оказался совсем уж глух к моим доводам.

Так я и перебирал друзей, товарищей и знакомых, покуда не припомнил о госпоже Шэн, жрице храма Тайян-Фу и Юэ-Ци. И тогда-то меня озарило. Вот, кто мог бы мне помочь! Только ведь грядущий день был выходным, и многие жрецы тоже уходили на отдых. Впрочем, коль даже и так, я мог бы договориться о встрече через день.

Мысль эта подарила мне надежду, посему вскоре я совершил омовения и лёг спать. И легко проспал без снов до самого утра. А утром, едва сменилась стража Змеи на стражу Лошади, ко мне явился Баоюй.

–

Долго я рассматривал принесенные мне тонкие свитки и так, и эдак, и сам дивился тому, сколь похожи они были на то, что мог бы начертать и я сам. Даже стихи там были написаны те же самые, что я когда-то уже писал Маранчех, с небольшими изменениями, что меня чрезвычайно раздосадовало. И в то же время я не нашел ни единого доказательства того, что написал это не я, однако уверился в том, что без колдовства тут не могло обойтись. Я б даже, грешным делом, подумал бы, что то мой наставник столь нелепо пытался устроить мою судьбу, кабы не безумность подобной затеи и не тот сон. Но кто поверит моим россказням о снах?

И я вертел лист, покуда не принужден был признать, что не вижу ничего необыкновенного, и с досадой не бросил один из них на свой стол. Баоюй поглядел на меня с укором, взял свиток и стал сворачивать, недовольно пробормотав: «Мог бы ты смирить свой гнев и не бросаться дорогой таджийской бумагой в сторону чернильницы словно листом лопуха. Ежли не донес помои до выгребной ямы, то чего на тропу роптать?». Я хотел было зло пошутить над его бережливостью и щепетильностью в такой момент, но вдруг дошла до меня суть сказанного им.

— Брат Баоюй, а откуда ты знаешь, что это дорогая бумага из Таджа?

— Потому что её любят мои родители и покупают для личных переписок. Видишь, какая она гибкая и тонкая. В прошлом году купили кипу, послав надежного человека в Лисэчанши, куда приходят корабли из Нилама и Зархана. Иначе ведь её никак не достать теперь.

— Мой учитель тебе повторит то же самое, что её иначе никак не достать, и посему в его доме её сроду не водилось.

Он ошарашенно воззрился на меня, а я в душе ликовал, ибо отыскал зацепку там, где даже не искал, и предложил позвать моего наставника после того, как Баоюй обыскал всю мою комнату словно ищейка и ни одного подобного листа и впрямь не нашёл. Нехотя он согласился на моё предложение, и, когда явился лао-Ванцзу, показал ему лист и спросил, нет ли у нас ещё такого. Мой наставник взял лист в руки, ощупал и с неприкрытым удивлением ответил, что ни ещё, ни когда-либо — таких листов он сам не покупал, да и сомнения имеет, что кому-то в его доме они по средствам, хоть они и сказочно хороши.

— А потому как мой достопочтенный учитель сам порою берет у меня бумагу, он лгать тебе в таком деле не может, — проговорил я, стараясь получше спрятать в словах своих насмешку. Но лао-Ванцзу всё равно вспылил:

— Ах ты, негодник паршивый! Ещё жаловаться вздумал? Я в своём доме!..

Баоюй всё так же, не веря ушам своим, слушал его брань, покуда не опустился на стоящий рядом табурет и сдавленно не поблагодарил его за помощь. Тут уж мой наставник смекнул, что дело не чисто, и спросил, в чем печаль моего друга, и может ли он чем ему помочь, но тот лишь покачал головой, а я знаками показал учителю, что тому лучше уйти, а позже я сам ему обо всем поведаю. Кивнув, он велел заходить к нему, коль нам это станет надобно, и покинул нас. Тогда-то я и спросил Баоюя, не нашёл ли он что-то в комнате сестры, но он вновь покачал головой и с искренним страданием на лице спросил:

— Ежли вы оба не сговорились и не обманываете меня, то ты говорил правду, и тогда…Что же делать, брат Байфэн?

— Не мог ли кто-то из приходящих в ваш дом заразить колдовством твою сестру?

— Я ничего о том не знаю. Но поверь мне, она не могла сама ничему подобному научиться. И нет ничего, что доказывало б её вину.

— Ежли то не дело рук человеческих, то разумом её овладел злой дух. Завтра я пойду в храм Тайян-Фу и Юэ-Ци, переговорю с одной сведущей женщиной и спрошу её, сумеет ли она нам помочь. И, коли да, то непременно напишу тебе. Тогда тебе следует сказать сестре, что, как и велят обычаи, нам надобно вначале пойти в храм, погадать и составить гороскоп, и что лучше ей пойти с тобой для надежности.

Баоюй поник и слушал меня молча. Когда ж я договорил, он кивнул и пообещал всё исполнить в точности, как я велел ему, забрал письма, написанные на тонкой и гибкой таджийской бумаге, и покинул меня.

–

Следующим вечером я упросил мастера Ванцзу отпустить меня пораньше, на что он мне напомнил о том, что я справлялся о поездке к гробнице супругов Ху, и прибавил к этому весть о том, что, коль я не передумал, то он отправит для наложения чар меня, Сяодина и ещё одного мага по просьбе сяня Тана, ибо тот сведущ в подобных делах, и что в путь нам надлежит отправиться на двенадцатый день месяца.

Медлить было некогда, посему я ответил, что согласен, умолчав о том деле, которое мне следовало уладить до поездки. После этого мастер Ванцзу отпустил меня, и я поспешил в храм, где, к облегчению своему, нашел госпожу Шэн в добром здравии и благом расположении духа.

Когда ж я поведал ей о своём деле, она вздохнула и сказала, что я могу привести девушку, и она погадает, как некогда гадала и мне, но, коли та и впрямь одержима гуем, изгнать его не сумеет, да и полномочий таких не имеет. Я ж успокоил её и заверил, что изгнание беру на себя, а ей надобно будет только мне помочь. На том и сошлись, и, вернувшись домой, я отправил записку мастеру Ванцзу с просьбой позволить мне либо явиться на службу позже, либо уйти раньше. Тот, браня меня, велел приходить вовремя, а там уж столкуемся. Тогда другую записку я направил Баоюю с просьбой привести Ю Чжэнь в храм в час Петуха.

Друг мой ничего мне не ответил, но вечером я всё ж покинул ведомственный терем пораньше и направился в храм, где уже поджидала меня госпожа Шэн. Спустя время явился Баоюй, и за руку ввёл сестру. Ю Чжэнь, увидев меня, улыбнулась, а жрицу поприветствовала глубоким поклоном. Та сказала ей, что вначале хочет ей погадать, ибо мне уже гадала раньше.

Не почуяв подвоха, девушка села туда, где прежде сидел я, и госпожа Шэн начала свой ритуал. Как и в тот раз, она достала лаковую шкатулку, из которой извлекла серебряную чашу и ляны, достала стебли полыни, а потом попросила у Ю Чжэнь волос, который та со страданием на хорошеньком личике выдернула из роскошной прически и опустила в воду на дне чаши. Поколебавшись, госпожа Шэн обратилась ко мне и предложила тоже опустить волос, тогда, быть может, я смогу увидеть тоже.

— Что увидеть? — встрепенулась Ю Чжэнь.

— Прошлое, настоящее. А, быть может, и будущее, — загадочно ответила ей жрица и продолжила ритуал. На этот раз, пока сестра Баоюя внимательно глядела в воду, я следил за госпожой Шэн.

Та, как и прежде, зажгла стебель, и, окуривая голову девушки, велела ей припомнить, как она впервые меня увидела, какие мысли родились у неё тогда, как она впервые осознала своё чувство. Лицо Ю Чжэнь приняло мечтательное выражение, и оставалось таковым, покуда госпожа Шэн вдруг не спросила: «И вспомните, Йе-нюйши, как и почему вы решили стать женой сяня Мэн во что бы то ни стало, что владело вами, когда вы написали ему первое своё послание».

Ю Чжэнь словно пробудилась от громкого стука. Даже под нарумяненными щеками заметна стала бледность. Она уставилась на госпожу Шэн и собиралась было что-то спросить, но та кивнула на дно своей чаши, и девушка опустила голову. То же самое сделал и я, и с бешеным биением сердца увидел то, чего в глубине души своей и ожидал: оба наших волоса порыжели, зазолотились, а затем побелели.

Всего на краткий миг мы с госпожой Шэн встретились взглядами. Её был растерянный, а мой наполнен мольбой. Тогда она, не говоря более ни слова, опустила горящий конец стебля в воду и спросила, что мы видим теперь. Я заглянул лишь для того, чтоб убедиться окончательно. Ю Чжэнь же потрясенно воскликнула, верно, на мгновение позабыв, где она и с кем: «Это ведь та девушка, что явилась мне во сне и пообещала помочь!». Потом, должно быть, она поняла, что проболталась, и с ужасом в глазах прикрыла рот ладонью. Госпожа Шэн же вновь кинула взгляд на меня, и я едва заметно кивнул. Тогда она сказала: «Ваша сестра, господин, оказалась одержима хули-цзин».

Храм мы трое покинули в мрачном молчании после того, как условились с госпожой Шэн о том, что рано утром проведем обряд изгнания. На прощание она дала Ю Чжэнь защитный амулет и посоветовала приглядывать за ней. Разумеется, мы с Баоюем понимали, что в действительности это означало никуда её не выпускать до обряда и не спускать с неё глаз. Мой друг был растерян и опечален, и всё, что я мог, пообещать ему, что вскорости всё уладится и успокоится, хоть и сам в том не был уверен.

Когда они удалились, я вернулся в храм, дабы договориться об обряде, и госпожа Шэн спросила меня, тот ли это дух, что преследовал и меня. Когда я кивнул, она поглядела на меня с сомнениями и упреком, и спросила, не лучше ль позвать кого-то из моих старших товарищей. Я со стыдом понимал, к чему она клонит, но вынужден был убеждать её и в том, что сам справлюсь, и в том, что нет нужды предавать это дело ещё большей огласке. И, верно, согласилась она лишь из-за второго.

В дом учителя я вернулся затемно и обессиленный настолько, что с полной искренностью заверил его в том, что рассказывать что бы то ни было у меня совсем нет сил, да и разрешится всё лишь на следующий день, и тогда он оставил меня в покое. А я сразу после ужина и омовений лёг спать и вскорости забылся тяжким и тревожным сном.

Я и сам не заметил, как вновь оказался средь тёмного тумана, сквозь который промелькивались ветви деревьев и листва кустарников, только вместо Ю Чжэнь ко мне явилась Юньсюэ. Я даже не сразу приметил её из-за серого цвета её одежд. Но, когда различил в полумраке её лицо, то бросил ей:

— Пришла поглумиться надо мной?

— Нет. Я сожалею, что так всё обернулось.

— Сожалеешь? Что мне твои сожаления? Есть ли у тебя хоть капля разумения того, что ты наделала?

От этих слов она, наконец, подняла на меня глаза и без тени сомнений ответила:

— Я не сделала ничего такого…

— Да неужто? Быть может, в те времена, какие ты застала, и вправду не было ничего зазорного в том, чтоб первой писать мужчине письма и преследовать его.

— Не ты ль сказал: «разве ж я могу кому-то запретить любить меня?», Байфэн? Отчего ты думаешь, что одному тебе дозволено добиваться любви того, кто ты избрал, и запрещено всем остальным? Или ж то, что дозволено мужчине, непозволительно для женщины?

От этих вопросов, содержавших в себе неприкрытые упреки, я на миг оторопел, и злость охватила меня, и я сам себе позже не мог разъяснить, на кого злился сильнее.

— Кабы не ведал я, как ты умна и хитра, назвал бы тебя слабоумной, раз нет в тебе разуменья того, что допустимо, а что нет! И что любовь не строится на принуждении и обмане!

— Да кто бы говорил мне об обмане и принуждении! Ты словно воин, отступивший на пятьдесят шагов и стыдящий отступившего на сто! Кого ты вздумал обмануть? Меня, видящую твоими глазами и слышащую твоими ушами? Ту, что знает твои мысли? Иль думаешь, что память моя столь же коротка, что и твоя? Я подарила надежду этой влюбленной девушке, придала ей смелости сделать то, что она боялась сделать! Я увидела в ней то, что упорно не желал видеть ты, ибо ты сам не видишь дальше собственного носа! Но я не указывала ей, что делать!..

— Те поддельные письма писаны её рукою, но одержима она была тобою, и без тебя не сумела бы этого сделать! — всё более горячась, возразил я. Тогда Юньсюэ смутилась и, вновь опустив взор, тихо ответила:

— Кабы я знала, что так она ими распорядится, то не помогла бы ей в этом. Я не думала, что она покажет их брату раньше, чем тебе, и говорила ей, что это последнее средство, и что ей не следует быть чрезмерно напористой и торопливой, но она боялась, что либо отец слишком скоро отыщет ей жениха, либо ты свяжешь себя с другой…

Я покачал головой, полный гнева от подобных речей.

— Ты, помутив её разум, подтолкнула её к шантажу и безумствам, а теперь силишься всю вину за это возложить на неё одну, и не стыдишься мне обо всём этом говорить вот так. Ты едва не опозорила девушку и едва не привела меня к вражде с моим другом, едва не стала причиной невзгод и печалей многих достойных людей. А это лишь то, что могло случиться, но не случилось милостью богов. Как, скажи мне, теперь вернуть доверие промеж мной и братом Баоюем? Как вернуть душевный покой его сестре? Как смотреть в глаза почтенной жрице, почти раскрывшей постыдную тайну моей связи с тобой? Как избавиться от укоров собственной совести? Воистину ты чудовище с ледяным сердцем, и напрасно я не послушался моих наставника и старшего товарища…

— Утром я позволю тебе провести обряд изгнания, как позволила той жрице увидеть моё присутствие, дабы ты мог оправдать себя. Связи мои с девушкой все порвутся. Коль пожелаешь, я заберу с собою и все её воспоминания о случившемся.

— Поступай, как знаешь. В отличие от тебя, я не решаю того, о чем не ведаю, и не думаю в порыве своих гордыни и высокомерия, что знаю лучше всех. Только одного я хочу от тебя теперь — оставь меня, наконец, в покое. Более не являйся мне никогда, ни во сне, ни наяву. Имени твоего я впредь не назову, не надейся. И голос твой в своей голове слышать не желаю. И ежли ты не исполнишь того, что я приказываю тебе, пеняй на себя, ибо я тогда исполню данное мастеру обещание — разыщу тебя и избавлю мир от твоего зла. Теперь уйди из моих снов и дай мне покой.

Оглядевшись, я задумался над тем, как мне поскорее проснуться и избавить себя от присутствию хули-цзин, но не придумал ничего лучше, кроме как развернуться и зашагать прочь сквозь тёмно-серый туман. Но не успел я сделать и пяти шагов, как меня настиг её тихий и печальный голос: «Я сделаю, как ты сказал. И прошу тебя лишь об одном — чтоб ты простил меня. Я жестоко ошиблась, уже не впервые, и твои упреки отчасти справедливы. Но я не хотела принести зло. Лишь счастья и добра я желала и тебе, и ей, ибо счастье легко упустить, но трудно поймать и ещё труднее воротить, когда оно выскользнуло из рук. И посему надеюсь, что однажды ты сумеешь простить мне мою вину».

Я слышал, как тяжко она вздохнула, но ничего не ответил ей, и продолжил отдаляться от неё, покуда тёмный туман не окутал и моё тело, и глаза. Тогда я проснулся, а после, заснув, не видел более никаких снов до нового пробуждения.

–

Утром мы провели обряд, и после него, когда Баоюй и Ю Чжэнь ушли, я попросил у госпожи Шэн защитный амулет, который помешал бы хули-цзин хоть как-либо ещё мне докучать, и она пообещала мне его изготовить и отдать в течение нескольких дней.

Я так никогда и не узнал, сохранились ли воспоминания Ю Чжэнь, но накануне моего отъезда к гробнице супругов Ху она написала мне письмо, в котором выразила сожаление о случившемся, просила прощения за своё недостойное поведение и выразила надежду на то, что мы оба похороним воспоминания обо всем, что произошло, на самом дне своей памяти, и сохраним это втайне промеж нами четверыми, более никогда о том не поминая. В сдержанных выражениях я заверил её в том, что так всё и будет, и зла на неё я не держу. Хотелось мне верить, что я хоть немного успокоил её.

Баоюй при нашей новой встрече сказал, что сжег все те злополучные письма и попросил меня сделать то же самое. Я пообещал ему это и в тот же вечер исполнил своё обещание. Друг мой старался проявлять ко мне прежние дружелюбие и приязнь, но оба мы, верно, чувствовали, что тень легла меж нами, и мы никак не можем прогнать её. Позже, когда родился его сын, он позвал меня на празднество, но скорее ради приличий, дабы не пошли ненужные толки, нежели от того, что в самом деле хотел разделить со мной радость. И я не знал, как в полной мере вернуть нам с ним утраченные близость и доверие.

А Ю Чжэнь вскоре просватали и в начале восьмого или девятого месяца того же года выдали замуж. Муж увёз её из столицы через месяц после свадьбы, и вновь её я увидал лишь много лет спустя. На свадьбу меня не звали, и я не был этим опечален. Сам же я ничего на брачном поприще не добился, ни в тот год, ни на следующий, ибо вначале меня задержало путешествие к гробнице в Муеон-сулим, а позже случилось то, что случилось.

Глава 13. Спрятавшиеся среди туманов и дождей

Рано утром двенадцатого дня четвертого месяца я всё ж написал письмо отцу с просьбой выделить мне хотя бы на время долю в его поле. Потом за завтраком поведал учителю без утайки всё, что произошло между мной и семейством Йе, хоть мне и было стыдно, и, остыв, я в мыслях своих вынужден был признать, что и упреки хули-цзин не были совсем уж лишены оснований. Но наставник выслушал меня молча и философски отметил, что всё хорошо, что хорошо кончается. В самом деле он так полагал или ж просто хотел меня утешить, я не ведал, но был рад уже тому, что он не стал меня бранить, и, осмелев, незадолго до своего ухода попросил отправить написанное мной письмо моему отцу. Он пообещал и вскорости проводил меня до ворот.

Так я с легким сердцем в груди и походной котомкой на плече добрался вначале до храма, где госпожа Шэн вручила мне защитный амулет, велев держать его поближе к голове, а после дошагал до ведомственного терема, где уже ждали меня мастер Ванцзу, Байху Сяодин и Амо Самэй. Этот Амо был в то время чиновником восьмого ранга, а на службу к нам поступил тогда же, когда Сяодин, и было ему в ту пору двадцать пять лет. Моего младшего товарища он был старше на два года.

Незадолго до того памятного дня мастер Ванцзу шепнул мне, что Амо прежде служил в другом крыле тайного шэна и числился одним из самых даровитых императорских соглядатаев, а к нам попал по рекомендации сяня Тан, который очень ему благоволил и велел нам непременно взять его к гробнице, ибо тот даже в столь молодом возрасте хорошо разбирался в подобных делах. Мы с мастером с сомнениями встретили подобное заверение, но от того, что то был прямой приказ нашего начальника, поделать ничего не могли.

Путь до найденной в лесу гробницы занял у нас четыре дня, и мы радовались, что погода благоволила, ибо близился праздник Драконьих Лодок, а с ним не только жар лета, но и дожди. На севере империи, вдали от моря, они шли не так часто, как в Срединном Крае и на Юге, но всё ж обыкновенно чаще, нежели весной и осенью.

Новый наш с Сяодином товарищ, с которым мы прежде постоянно пересекались на службе, но никогда не объединялись для общего дела, оказался умелым собеседником и рассказывал нам многое и о разном, но почти ничего не рассказывал о себе. Я даже так и не понял, каково его происхождение, ибо как-то раз он обмолвился, что прибыл с юга, и о том свидетельствовал его южный говор, но он так и не сказал, из какого народа вышел. Ясно было лишь то, что шанрэнь он не был, и мы с Сяодином втихую обменялись предположениями о том, что он мог происходить либо из нагаджанов провинции Сян, либо из джаминов[1] Хишимы. Но напрямую спросить ни один из нас так и не решился.

Не ведали мы ничего и о том, кто был его наставником, и до последнего сомневались в его способностях и знаниях, однако ж, когда дошло до дела, увидели, что слухи отнюдь не были преувеличением. В ночь полнолуния после того, как мы осмотрели и привели в порядок гробницу, увидав в ней ту самую наскальную надпись со стихами и вернув похищенное, он наложил столь мощные и искусные чары, что мы диву дались, и оба сошлись на том, что даже вдвоем бы не сумели создать ничего подобного. Нам оставалось лишь запечатать вход и собственными силами кое-как защитить его, а наутро Амо Самэй, отдохнув и подкрепившись, наложил ещё одно заклятье, которое должно было отбивать у простых смертных всякую мысль о том, что пред ними лежит гробница, а не простой холм, выросший на том месте естественным образом.

Вскоре после этого мы отправились в обратный путь. Однако ж в тот вечер удача изменила нам, и уже к часу Петуха всё небо заволокло тучами, а потом и по земле поползли густые туманы, и нам пришлось встать лагерем раньше, чем мы собирались. Проводник в ответ на мой вопрос ответил, что погода такая стоять может до самого нашего возвращения в Цзиньгуанди, и ничего с этим не поделать, разве что Тянь-луну помолиться в надежде на его милость.

Сам он был из гичё, и, быть может, лишь насмехался надо мной, но я принял его совет, и вместе с младшими товарищами совершил молитву и принес Повелителю Нижнего Неба скромные дары.

А после мы трое долго беседовали обо всем и пили славное рисовое вино. Во всяком случае мне и Амо оно таковым показалось. Сяодин же, как пришло время ложиться спать, стал жаловаться на головную боль и сетовать на цзю. Мы посоветовали ему скорее укладываться с тем, чтобы сон успокоил его боль, и ему не оставалось ничего иного, окромя как послушаться. И, быть может, только это его недомогание в ту ночь и спасло нас.

Пошёл дождь, и его шум меньше, чем за дянь, погрузил меня в глубочайший сон. Поначалу мне ещё мешал ворочавшийся Сяодин, но затем Амо заворчал на него, и он затих. Вот тогда-то я и потерял связь с действительностью, не видя и не слыша ничего, кроме убаюкивающего шума дождя, глушившего и разговоры дозорных, и треск их костра, и всё остальное.

Проснулся я от чьих-то вскриков и поначалу не понял, что именно произошло, а когда вскочил, то увидал, как несколькими молниеносными взмахами меча кто-то зарубил тех, кто пытался убежать из шатра. Страх овладел мною, но тут я услышал приказ зажечь огонь, и другая темная фигура, которую я приметил лишь тогда, метнулась в сторону светильника, рядом с которым мы оставили огниво.

Когда огонь осветил шатёр, я разглядел Амо Сэмея с окровавленным мечом посреди шатра, Сяодина возле зажженного светильника и двух незнакомцев с намотанными на голову и лица платками. Оба сжимали в руках ножи. Амо склонился над ними, размотал их платки и некоторое время рассматривал неудачливых убийц. Наконец, он заключил, что оба мертвы, и велел позвать воинов, что сопровождали нас.

— Кто это такие? — глухо спросил я.

— Как знать, — отозвался Амо, достал тряпицу и, отирая свой меч, добавил: — Либо грабители, прознавшие о гробнице, и о том, что мы там были, либо, Мэн-гэ, у вас тут отыскались враги. Как бы то ни было, кабы не сяо-Байху, нам бы несдобровать.

Сяодин, одевшись, ушёл за воинами, а, вернувшись, в ответ на мой вопрос о том, что произошло, сел и поведал, что так и мучился головной болью, мешавшей, вопреки нашим заверениям, ему заснуть, и притих лишь потому, что не желал мешать нам с сяо-Амо спать, но сам так и не сомкнул глаз. Вслушиваясь в шум дождя, он услышал чьи-то голоса и поначалу подумал, что ему почудилось или что то дозорные совершают обход, и даже не сразу смекнул, что что-то не так, когда, подняв ткань, закрывавшую вход, в наш шатёр проникли двое каких-то людей, осмотрелись и пошли в нашу сторону.

Лишь тогда, когда один из них вытащил нож, как Сяодин понял по его движению, младший мой товарищ смекнул, что к чему, вскочил и, криком разбудив нас, попытался оказать разбойникам сопротивление тем, что попалось ему под руку. Как оказалось, то был пустой кувшин из-под вина, которым он запустил в одного из нападавших. Второй тут же бросился на него и сумел порезать, но Сяодин отбился, а там уж Амо отыскал свой меч и обратил нападавших в бегство. Сбежать, впрочем, им так и не удалось, ибо удача изменила им, и они сами обратились в жертв.

Выслушав этот рассказ, я крепко задумался, и утром, после тяжких дум, высказал товарищам предположение о том, что то могли быть родичи или подельники того расхитителя гробниц, что был пойман и казнен с моей помощью после истории с шёлковой картиной. Амо согласно кивнул, добавив, что те слишком скверно подготовились для наёмников. Мы с Сяодином кивнули и более о том не заговаривали. История эта озадачила нас и ввергла в тревожное беспокойство. Оставшиеся три ночи мы не гасили огня в шатре и договорились, что один из нас троих непременно будет бодрствовать, покуда остальные отсыпаются. А по возвращении пришлось писать отчетов больше, чем предвиделось.

Благо мы вернулись в выходной день, и я зазвал Сяодина в дом учителя, дабы он подтвердил учителю мою правоту относительно назначения шёлковой картины госпожи Ху и заодно позавтракал вместе с нами.

Говорил, в основном, Сяодин, и учителю не оставалось ничего иного, кроме как поверить ему. С усмешкой он признал, что, коли так, то я был прав. Сяодин же, обрадованный просяной кашей с кусочками курятины, не остановился на достигнутом и принялся рассказывать о нашем товарище Амо, который вначале наложил сильные защитные чары на гробницу, а затем спас нас всех от разбойников. Наставник мой заинтересовался этим происшествием, и Сяодин, не дав мне и слова вставить, принялся сам рассказывать о том, что приключилось с нами. Я вздохнул и не стал ему мешать. Ведь он всё равно знал и видел больше моего.

Начало его рассказа я слушал вполуха, думая о своем — о том, дошло ли письмо до отца, согласился ли он удовлетворить мою просьбу, и как дела у Баоюя и его сестры, не облегчило ли их души время. Впрочем, сам я со вздохом должен был признаться самому себе, что мне не стало легче. Так с чего бы должно было стать легче им?

Подумав об этом, я вспомнил о другом своем друге — И Яне, и испытал жгучее желание напиться с ним в нашем любимом гуане, как бывало прежде. Но он оставался при генерале Йе и лечил раненых воинов. Так что мне пришлось забыть о распитии вина, и я налил себе чая. Наблюдая за тем, как горячая янтарная жидкость вливается в мой чаван, я услышал возбужденный голос Сяодина: «…Я оттолкнул этого негодяя от себя, он поднялся, и я уж думал, что теперь они оба кинутся на меня, снова крикнул, дабы разбудить Мэн-гэ и сяня Амо. Но тут эти двое встали словно истуканы, опустив ножи, и я услышал позади голос — «Назад!». И тогда один из разбойников воскликнул: «Ты?!», а потом сам сянь Амо издал боевой клич, бросился к ним и обратил их в бегство! Видели б вы, лао-Ванцзу, как они улепётывали, но он, словно голодный тигр, настиг их и сразил своим наточенным мечом!».

«Ему бы только сказки рассказывать, — подумал было я, прекратив лить. — В прошлый раз ничего подобного не говорил…». И тут разум мой зацепился за эту мысль, и потянул нить за нитью, и я подумал, что этот новый рассказ Сяодина странен и нелеп. Я дослушал, потягивая чай, а, когда мой младший товарищ замолк, спросил:

— Ты ничего не выдумал, а, сяо-Байху?

— Зачем вы так со мной, Мэн-гэ? Зачем бы я стал придумывать?

— А зачем разбойник крикнул сяо-Амо «Ты?!»? Быть может, он слабаком его так обозвал?

— Верно, или изменником[2], — усмехнувшись, добавил наставник и спрятал лицо за чаваном. Мы ж с Сяодином вначале замерли пораженные, затем переглянулись, а после уставились на лао-Ванцзу. Заметив наши взгляды, он спросил: — Да что с вами такое? Неужто я, по-вашему, всегда должен оставаться строгим и серьёзным?

— Ведь вы ж пошутили, наставник? — спросил я с сомнением.

— Я пошутил, Байфэн. Откуда мне знать, что там кричал тот проходимец?

Я кивнул, но мне стало не до шуток. Вскоре после этого я взялся проводить Сяодина до дома, и по пути спросил, отчего он в первый раз всё это не рассказал. Пожав плечами, он ответил, что отчего-то вспомнил вот лишь теперь, когда рассказывал моему учителю. На мой вопрос о том, точно ли убийца воскликнул «Ты?!», он честно признался, что после наших с наставником сомнений более в том не уверен. И даже не уверен в словах Амо, а то вдруг тот крикнул им «Сзади!».

Все эти его откровения пришлись мне совершенно не по нутру и, прощаясь, я попросил его больше о случившемся так никому не рассказывать. Слишком ещё кровоточила рана от размолвки с моим другом, и я не хотел навлекать очередной глупостью ложные подозрения на того, кто спас мне жизнь, в чем тогда ещё я почти не сомневался. Да и окажись вдруг всё иначе, говорить о таком не следует всё равно. Так всё это я и разъяснил младшему товарищу, и он, безропотно согласившись с моими доводами, пообещал мне следить за языком, после чего мы с ним и расстались до следующего дня.

По возвращении домой я застал наставника в мрачной задумчивости и имел с ним схожую беседу. Он согласился с моими доводами, но посоветовал всё ж присматривать за Амо, ибо история эта после осмысления показалась ему в самом деле странной. Дабы сменить тему, я спросил о письме от отца, и учитель отдал мне послание, в котором отец писал, что исполнил мою просьбу и передал мне в дар два му рисового поля, приложив письменные тому подтверждения. Я не замедлил написать ему письмо с благодарностями, а на следующий день сообщил новость мастеру Ванцзу, и тот пообещал помочь с отпуском.

Незаметно пролетело время, и вот уж пришёл пятый месяц года и праздник Сячжи. В тот день Баоюй прислал мне поздравление и сообщил, что в вечер моего отъезда его супруга родила сына, и через две недели состоится празднество в честь этого события, на котором он рад будет увидеть и меня, коли я не уеду. Эта последняя оговорка и раскрыла мне истинные его мысли и чувства, и я в ответном послании написал, что, коль буду ещё в столице, непременно приду. Но сам на следующий день предложил сватом поехать со мной в Варрмджо Сяодину, и он немедля согласился. Вот только поехали мы с ним совсем в иное место и с иной целью, а до Варрмджо ни я, ни он так и не добрались.

____________________________________________________________________________________________

[1] Джамины считаются древнейшими обитателями Хишимы, самого южного из Нихонских островов. По одной версии он — потомки нагаджанов, по другой — потомки нагов и местных людей. Хотя они и немногочисленны, им отведена значимая роль в сообществе обитателей тех мест. Более того, бытует мнение, что у каждого нихонца, с учётом довольно вольных нравов их страны, есть хотя бы один предок-джамин. Это сильнейшие воины и могущественнейшие маги и жрецы Нихонских островов. В VI-м веке от Я.Л. Нихонские острова были покорены синцами и оставались в составе империи вплоть до VIII-го века, причем первыми успешно подняли восстание именно жители Хишимы в 725-м году от Я.Л., за 32 года до описанных событий.

[2] А всё дело в том, что слово 你 (nǐ) — «ты» в крайнем возбуждении можно ненароком произнести и как 泥 (ní, nì, niè, nǐ), что означает «грязь, грязный, слабый, немощный», или даже 逆 (nì), что переводится в том числе как «мятежник, вор, изменник; злодей, преступник» (часто атрибут противника, ставится после фамилии или между фамилией и именем).

Глава 14. Жертвы часа Крысы

После праздника Драконьих Лодок я вновь обратился к мастеру с вопросом об отпуске, но тот ответил, что в первой половине месяца уже всё распределено, да и сам сянь Тан уехал на положенные ему полторы недели, а посему всем старшим, за исключением тех, чьи наделы располагались южнее озера Лянхуа, надлежало оставаться на своих местах и следить за делами. Таково было распоряжение самого генерала Гуан, который самоотверженно уступил первую половину пятого месяца подчиненным, а для себя оставил вторую. Выслушав это разъяснение, я озадаченно проговорил:

— Но я ведь не начальник и не старший.

— Зато я теперь старший, — вздохнул мастер Ванцзу. — И мне без тебя никак. Знаешь ли ты, что за один только этот месяц успели натворить эти юнцы?..

И, меняя тему, он начал мне перечислять все ошибки и проступки тех, кто попал к нам на службу после экзаменов конца пятого года правления императора Цилинь Цзяо[1]. Досталось даже Сяодину, хотя им мастер был обыкновенно доволен. А вот про Амо он ничего не сказал. Ту историю из моих донесений он знал, но поделиться с ним своими опасениями я так и не решился. Тем более что мастеру Ванцзу и впрямь в ту пору пришлось нелегко оттого, что вскоре после праздника Драконьих Лодок скончался в возрасте пятидесяти шести лет сянь Шуй, даос четвертого ранга, бывший старшим для нескольких более молодых магов, которые все перешли под начало моего непосредственного начальника, включая и того, за кем я нет-нет да стал поглядывать.

К слову, позже я понял, почему о другом своем подчиненном мастер тогда ничего не сказал: Амо был в числе тех, кто получил отпуск, что было неудивительно и подтверждало, что он когда-то приехал откуда-то из южных провинций. Когда ж в один из солнечных вечеров я спросил мастера, откуда родом наш с ним почтенный начальник, тот ответил, что предки его, верно, были родом из Сяопэй, но сам он родился и прожил большую часть жизни в столице. Я кивнул, и мы заговорили о ком-то другом, кто тоже убыл в отпуск для ухода за полями. И я не сомневался, что мы оба им хоть немного, но завидовали. У мастера тоже никаких полей не водилось, хоть он и происходил из старинного и знатного рода.

Первая половина пятого месяца в Цзиньгуанди выдалась солнечной и жаркой даже более, чем, бывало, во многие другие годы. А вот в других провинциях уже начались сезонные дожди, о чём без устали рассказывали вернувшиеся из своих отпусков.

На пятнадцатый день месяца вернулся и сянь Тан, а на следующий, шестнадцатый, я пошёл к нему, дабы узнать, можно ли будет уехать и мне, но не застал его на месте. А спустя почти два часа, когда многие уже засобирались расходиться по домам, начальник позвал меня к себе вместе с мастером Ванцзу. Моего старшего он поначалу долго расспрашивал о делах, и я не мог смекнуть, зачем при этом присутствовать мне. Наконец, он обратил взор на меня, вздохнул и сказал:

— Верно ль я помню, сянь Мэн, что вы родом из Цзыцзина?

— Да! — с готовностью отозвался я, окрыленный надеждою.

— Тогда у меня есть дело для вас. Неприятное дело, но потому что это ваш родной город, я подумал, что вы и справитесь лучше других, и захотите сами во всем этом разобраться.

Как подстреленные охотниками птицы рухнули все мои надежды, и, поникнув, я спросил:

— Какое же дело вы мне хотите поручить, господин Тан?

— Вам знаком чиновник шестого ранга по имени Пао?.. Пао… Хм, я забыл его имя.

С этим признанием сянь Тан протянул свою сухую жилистую руку и стал узловатыми землистыми пальцами перебирать кипу из бумаг и свитков. Наконец, он нашёл то донесение, которое искал, проглядел его ещё раз и, кивнув самому себе, сказал: «Пао Цзяньдань. Вы не знали этого человека?».

Я покачал головой и коротко добавил к этому: «Нет». Я покинул Цзыцзин в столь юном возрасте, что даже на тот момент не знал и трети чиновников в родном городе, а с тех пор, как жил в столице, и вовсе не считал нужным следить за подобными вещами, и знал лишь тех, с кем несли службу мои ближайшие родичи — отец, братья и дядья с обеих сторон. Всё это, разумеется, я докладывать не стал и покорно ждал, что прикажет начальник.

— Что ж, жаль, — вздохнул сянь Тан, но затем добавил: — А, с другой стороны, и хорошо. Ибо этого господина с полнедели тому назад постигла внезапная и загадочная кончина.

— И что мне надлежит сделать? Разве в Цзыцзине нет лекарей, которые могли бы сказать, отчего он умер?

Сянь Тан поднял свои маленькие глазки и уставился на меня тем самым неприятным взглядом.

— Лекари не нашли на нём ни следов насилия, ни следов болезни, которые могли бы привести к смерти. Дознаватели допрашивали его домашних и слуг, и все как один твердили, что он ни на что не жаловался, разве что пребывал в скверном расположении духа.

— И я должен разузнать, не гуй ли какой привел его к гибели?

— Да.

— Хорошо. Когда я должен ехать? И как же мой отпуск?

— Отпуск? — удивился сянь Тан. Тут уж кашлянул и вмешался мастер Ванцзу:

— Я подавал прошение о нем в конце четвертого месяца. Отец выделил ему два му от своего рисового поля.

— Вот как? В Цзыцзине?

Мы с мастером Ванцзу почти одновременно кивнули, и тонкие губы нашего начальника растянулись в усмешке.

— Так ведь и славно. Поезжайте, чем скорее, тем лучше. Как справитесь, отправьте донесение в столицу. И, коль пятнадцати дней со дня вашего прибытия ещё не истечет, можете их провести в родном городе. А отдать распоряжения по своим полям вы сумеете и так, не сомневайтесь.

— Как прикажете, — процедил я сквозь зубы, смекнув, что отпуск мой, сделав кувырок, со всей силы шлёпнулся наземь.

— Коль не уверены в своих силах и желаете управиться поскорее, можете взять себе помощников. Одного или даже двух, — милостиво предложил сянь Тан и перевёл взгляд на моего старшего товарища. — Ежли сянь Ванцзу полагает, что может теперь себе это позволить, то вы вольны попросить его о помощи. В конце концов, коль выяснится, что то в самом деле было убийство, находящееся в нашем ведомстве, вам всё равно без него никак.

Мы с моим старшим товарищем переглянулись. Я знал, что у него хватало забот, ведь вместе с новыми младшими к нему перешли и дела сяня Шуй. Мне совершенно не хотелось ещё и этим его тяготить, тогда я сказал, что возьму с собой Сяодина. Мастер Ванцзу смерил меня внимательным взглядом, затем обратил взор на нашего начальника и предложил:

— Не поехать ли мне в самом деле сразу с ними, Тан-ши? Коли там ничего, с чем не справились бы они вдвоем, я тотчас же вернусь и оставлю это дело на них. А то немногое, что я ещё не успел сделать, поручу покамест сяню Йе.

— Я бы на вашем месте не поручал бы ему даже и самую мелочь, — насмешливо отозвался сянь Тан, но, не получив возражений от упрямо глядевшего на него сяня Ванцзу, вздохнул и ответил: — Что ж, будь по-вашему. Коли сумеете, отправляйтесь в путь завтра же.

После этого мы оба поклонились и со всеми необходимыми словами и церемониями покинули служебные покои начальника.

–

Вот так мы трое следующим же вечером в час Собаки взошли на борт джонки на Южной пристани и отправились в путь. Сяодин воспринял это задание даже с оживлением и интересом, а потому совершенно не беспокоился и после ужина отправился спать. Мы же с мастером Ванцзу ещё какое-то время стояли у борта на палубе и, всматриваясь в редкие огоньки на берегу, полушепотом заговорили и о своем поручении, и о том, что с ним оказалось связано. Первым делом я спросил о причинах подобного великодушия:

— Вам вовсе было не обязательно отправляться с нами. Зачем же вы вызвались?

— Да ведь не даст он тебе никакого отпуска, этот кровопийца. Все соки готов из подчиненных выжать.

Я удивленно воззрился на него, ибо на моей памяти прежде мастер Ванцзу не позволял себе высказываться столь резко ни о нашем непосредственном начальнике, ни о ком-либо ином. Доверие он так проявил ко мне? Или в этом и кроется причина его длительного пребывания прежде в отдаленной провинции Гичёгуо?

— Что ж ты вытаращился на меня будто рыбина на рыбака? Переговори с родными, бери сяо-Байху да и отправляйся с ним в Варрмджо.

— Откуда вы знаете?.. — оторопел я поначалу, но потом лицо моё, верно, приняло вид кислый, словно я откусил кусок от лимона. — Лао-Ванцзу рассказал?

— Да. И не только это. Но ты уж не серчай ни на него, ни на меня. Не правда ль мне лучше было узнать обо всем?

— Пускай и так. Но от меня, а не от моего наставника. Он вам и об оговорке сяо-Байху рассказал?

— Об оговорке? Какой?

Тогда я вздохнул и поведал ему ту историю. А то, чего доброго, услышал бы он и её от кого-нибудь другого, да неверно переданную. И отчего-то, выслушав меня, он задумался ещё глубже, чем прежде, и нахмурил густые чёрные брови, да и молчал, покуда я не окликнул его. Но на все мои вопросы он отмахнулся и повторил свой совет.

— Нет, мастер. Так поступать я не буду. Ведь это большой город, а не маленькая деревенька в глуши. Кто-нибудь донесет, и мало того, что накажут меня, ещё и сяо-Байху пострадает. К тому ж как вы можете мне подобное говорить, покуда мы даже не разузнали, что там произошло? Вдруг надобно будет присутствие нас всех?

— Всё может быть. Хотя я не могу вообразить, что там такого может быть, с чем не справился бы я один.

Я усмехнулся его привычной самоуверенности и приготовился было выслушать очередную байку, но мастер вновь погрузился в задумчивое молчание. Это было совсем на него не похоже, ибо прежде он не упускал ни одной возможности, дабы прихвастнуть.

Спать и уходить мне не хотелось, потому я спросил его, отчего так глава магического крыла отозвался о сяне Йе. Я знал, что они с мастером Ванцзу были знакомы очень давно и даже приятельствовали ещё до того, как моего старшего товарища отправили в Гичёгуо. И ещё, что Йе Юфу приходился двоюродным братом генералу Йе и отцу Баоюя. Но более ничего. В ту пору ему шёл пятьдесят третий год, и я бы не решился докучать расспросами ни ему, ни мастеру Ванцзу о нём. Однако меня изумило подобное отношение к человеку из столь влиятельного клана со стороны сяня Тан, и я позволил себе проявить любопытство.

Мастер Ванцзу молчал так долго, что я уж подумывал всё же оставить его в покое, и уж открыл было рот, дабы пожелать ему доброй ночи, когда он заговорил:

— Старина Йе даровитый маг. Да ещё и из хорошей семьи. Он быстро заслужил восьмой ранг, затем седьмой. И оттого, что он всегда был хитрее и сдержаннее меня, умел вовремя ввернуть льстивое слово и улыбнуться, его не трогали, даже тогда, когда он проявлял приязнь и сочувствие ко мне, а иной раз позволял себе и большие дерзости. В год, когда меня по приказу государя вернули в столицу, у него уже был четвертый ранг. И он с недоумением мне рассказывал о том, что начальствовать поставили сяня Тан. Его, к слову, тогда в столице мало знали. Старина Йе сказал, что это от того, что, как и многие из нас, он служил где-то в глуши. Быть может, даже в Сяопэй, когда деревню держали наши. И я вот думаю, что тогда-то, три года назад, они и не поладили. Поначалу Тан всячески придирался к его работе, а потом у самого старины Йе словно всё из рук валиться стало. И каждый год, когда подводили итоги, он получал одни из самых низких оценок за свою работу. Убрать с должности его не позволили, потому как магов покамест и без того мало, но он мне то и дело жаловался, что начальник наш его однажды всё-таки выпихнет.

— И вы считаете, что сянь Тан несправедлив к нему?

— Ну, то мне неведомо. Отчётов его и служебных записок я не видал. За всеми делами не следил. Знаю лишь о том, о чём мне сам старина Йе рассказывал. И в его рассказах изъянов не встречал. Я бы и не лез в это. Но злость меня берет от одной мысли, что кое-кто мог и впрямь вообразить себя эдаким ваном и выдавливать неугодных. И ещё, — вдруг добавил он, глянув на меня, — начало мне казаться, что Тан и на тебя зуб заточил. Не сказанул ли ты ему чего, что сердце его ранимое задело?

— Да полноте, мастер. Что я мог ему сказать иль сделать? — рассмеялся я, но невольно стал припоминать. И тут вспомнил, как ненароком упрекнул сяня Тан за ту историю с мечом. А, припомнив, помрачнел и сказал: — Ну, а, ежли и было, так тем более надо выполнить поручение без всяких глупостей. А не то, чего доброго, он и меня накажет, и напишет на меня всякого непотребства в отчете, вовек потом не отмоюсь.

Мастер усмехнулся, пробормотал что-то о том, как я повзрослел за минувшие годы, и предложил разойтись и лечь спать. Я кивнул, и так мы и поступили. А наутро пошёл дождь и толком не прекращался все дни, что мы плыли по Цзиньхэ до Цзыцзина. Так что мы трое только и делали, что играли в го, пили цзю и делились воспоминаниями. Вот тут-то на мастера опять напала тоска, и три дня он кормил нас своими историями. И я понял, что надобно быть осторожнее со своими мыслями и желаниями. Ведь замолк он лишь тогда, как пришла пора сходить на берег.

–

То было в полдень на двадцать первый день пятого месяца. Цзыцзин встретил нас тучами, сильным юго-восточным ветром и ливнем, который в тот день прекратился лишь на исходе часа Обезьяны. И, разумеется, на пристани нас никто не встретил, ибо родителей я предупредить не успел, а местные чиновники, верно, решили, что мы не заблудимся. Посему без малейшего угрызения совести, хоть нам и должны были заготовить место в чиновничьем тереме, я повёл своих спутников в дом отца на шестой линии.

В усадьбу впустили нас, должно быть, оттого лишь, что никак не унимался лаявший на мой стук дворовый пёс по кличке Бувайлай. Он лаял так долго, что, наконец, вышел, бранясь, старый слуга нашей семьи, тот самый, что встретил зимой нас с Сяодином, и открыл пред нами ворота, а затем, узнав нас, впустил и провёл промокших насквозь в дом. Я искренне надеялся на то, что пёс получит свою сладкую косточку, а нам помогут обсушиться и согреться, а потом сытно и вкусно накормят.

Первым нас встретил мой второй старший брат, который тут же позвал и остальных. Стоило появиться моей матушке, как она переполошила слуг и сделала всё возможное для того, чтоб оказать мне и моим спутникам самый радушный приём. У нас тут же забрали промокшие дорожные юаньлинпао и путоу, усадили за стол и вскоре, обещая приготовить ещё и кадки с горячей водой, принесли согревающий жёлтый чай, тот самый, что собирали на холмах в окрестностях города.

На этом матушка посчитала свой долг выполненным и удалилась, и мы трое остались в компании моих отца и братьев. Отец первым делом, как и положено, спросил нас о том, всё ль у нас благополучно, о дороге, и лишь после стал осторожно интересоваться причиной нашего прибытия — не связано ль это с теми двумя му, что я у него выпросил. Я покраснел до ушей, но тут в беседу вступил мастер Ванцзу и попросил всем рассказывать, что так оно и есть, хоть на самом деле привело нас совсем иное. И раньше, чем батюшка мой успел спросить ещё хоть о чём-то, огорошил его собственным вопросом — не знает ли он ничего о гибели чиновника Пао.

Наступила мёртвая тишина. Настолько гнетущая, что я принялся было соображать, как вернее её прервать, но батюшка мой сделал это раньше и тихо осведомился:

— Так вы поэтому прибыли?

— Да, — кивнул мастер Ванцзу. — Так вы знали его?

— Немного. Он был писарем при судье.

— Всего-то, — фыркнул мастер.

— При городском судье. Личным писарем нашего городского тана.

Батюшка мой произнёс это так, словно это всё меняло, и, верно, в самом деле в это верил, но мастера Ванцзу, коль судить по его лицу, подобное разъяснение ничуть не убедило. Вздохнув, он спросил, что ж слышно было о смерти этого писаря. Нехотя отец мой повторил то же, что слышали уже и мы сами от сяня Тан.

— Почему ж вас всех так встревожила эта история? Ну, отравил его кто, быть может. И что же?

— Всякое бывает, это верно. Но того, чтоб после странной смерти писаря при городском тане потом схожим образом люди вечерами на улицах жизней своих лишались — такого на моей памяти ещё не бывало.

Настала пора нам троим молчать и поражаться, ибо о том вести до нас не доходили. Первым вернул себе самообладание мастер Ванцзу и спросил, когда и с кем такое стряслось. Оказалось, что уж четыре человека пали жертвой загадочного убийцы, не оставлявшего никаких следов на телах своих жертв — двое в ночь, когда мы отправились в путь, и ещё двое спустя — два дня.

— И было ль у них что-то общее? — задумчиво уточнил наш старший.

— Покамест трудно сказать. Трое мужчин, одна женщина. Все не слишком юные, но и не старики. Впрочем, маленькое сходство есть.

— Какое ж?

— Все они, по словам сведущих людей, подверглись нападению и погибли в час Крысы.

Вновь наступило напряженное молчание, а затем пришла Сяо Зань и сказала, что готова кадка для старшего гостя, и нашу тяжкую беседу пришлось на том прервать.

________________________________________________________________________________________

[1] Т. е. в декабре 756-го года от Я.Л.

Глава 15. Целебные шарики

После мастера Ванцзу кадку по старшинству предложили занять мне, и мы с Сяодином долго препирались, прежде чем я уверил его в том, что хочу посидеть в ней спокойно, а не тревожиться о том, как бы он не замерз, ожидая своей очереди, и отправил его вперед. Сам же я просто отыскал старую одежду в комнате, где жил мальчишкой, и где ночевал, приезжая навестить родных, да переоделся.

Спустя полчаса довольный вернулся Сяодин, а я занял его место и с удовольствием обнаружил, что слуги не просто кинули камни в кадку, а в самом деле нагрели воды, да так, что от неё уютно пар валил клубами, и в тот промозглый день это казалось настоящим даром небес.

Я разделся и уже, было, забрался в приготовленное для меня согревающее озерцо, но вспомнил об амулете, висевшем на шее. Госпожа Шэн, вручив мне его, велела носить поближе к голове и посоветовала даже спрятать под путоу. Но я счёл это слишком неудобным и носил на шее, повязав на тесемку. И с тех пор, как заполучил его, не снимал ни разу, даже в банные дни, предпочитая просто узелками укорачивать тесьму и не погружаться в воду слишком сильно. Но то были тёплые и даже жаркие солнечные дни. А после мокрой одежды хотелось хорошенько согреться.

«Да не примчится ж она тотчас же, дабы только поглазеть на то, как я отпариваюсь в кадке», — подумал я, снял амулет и положил поверх заготовленной для переодевания одежды, а сам погрузился в горячую воду. И, хоть я сам над собою посмеялся, стоило прикрыть глаза, как я почувствовал, что за мной наблюдают.

«Оставь меня в покое, — пробормотал я. — Просто исчезни, и я сделаю вид, что ничего не заметил». Мгновение спустя ощущение чужого присутствия точно рукой сняло, и я, наконец, сумел в полной мере расслабиться.

Полчаса спустя я присоединился к остальным в чжунтане. Как раз подавали обед, и можно было насладиться домашним уютом, застольной беседой и вкусной едой — салатами из огурцов и грибов, цзунцзы[1] и супом из говядины с лапшой. Ближе к вечеру матушка с невестками в честь приезда гостей сами взялись приготовить ужин. Время текло неспешно и приносило умиротворение. Так и минул незаметно тот день. И больше уж такие дни для нас троих не повторялись.

Утром, сразу после завтрака, мастер Ванцзу сказал, что пора бы уж и честь знать да браться за службу. Мы с Сяодином согласились с ним, и я ожидал, что мы трое вместе отправимся в ведомственный терем, но наш старший неожиданно огорошил нас своим решением — к чиновникам он пойдет один, ибо мы двое не знаем, как верно с ними вести подобные беседы, и ничего толком не добьемся. А нам — одному или двоим сразу — надлежит пойти в дом того несчастного чиновника и ещё раз порасспросить его домашних.

— Спрашивайте обо всём, что сочтете важным и достойным внимания, обо всём, что покажется вам странным и подозрительным, — напутствовал он нас.

— Это о чём же? — озадачился Сяодин.

— Обо всём, — грозно повторил начальник. — Как он обыкновенно жил, с кем проводил время да чем веселил себя на досуге, и о том, не переменилось ли чего перед самой его гибелью. Не появлялись ли рядом с ним люди, коих прежде ближние его не знавали, не вёл ли он себя не как обыкновенно…

Ещё многое перечислил нам наш старший товарищ, покуда, должно быть, не утомился и, махнув рукой, поглядел на меня и сказал: «Друг мой Байфэн, уж тебя-то, надеюсь, учить нужды нет. Возьми его с собой да поручи ему что попроще. А потом возвращайтесь сюда и ждите меня. Да смотрите — обо мне помалкивайте, словно меня и нет, и вы вдвоем прибыли».

Последнее его указание меня подивило, и я, прежде ушедший в собственные размышления о том, как выполнить его поручение, не удержался и спросил, отчего он настаивает на подобном. Но он отмахнулся тем, что скажет позже, и велел нам собираться поскорее да заняться делом. Спустя всего один дянь времени мы втроем вышли за ворота и по совету мастера тотчас же разошлись, он — в одну сторону, а мы с Сяодином — в другую, и каждый пошёл своею дорогой.

Было ещё прохладно, хоть южный ветер и дул едва ощутимо, только-только рассеялся утренний туман, и сквозь него и неплотные тучи в небе пробивались робкие солнечные лучи. Можно было даже уверовать в торжество дневного светила, но я-то знал, что впечатление сие обманчиво, ибо, коль Тян-лун будет великодушен, лучшее, что он дарует — это переменчивую погоду, при которой небо так ни разу и не просветлеет полностью. Подобное положение вещей навевало сонливость, и потому Сяодин без конца зевал, прикрывая рот ладонью, отчего я и сам едва сдерживался. В конце концов, дабы отвлечь его от этого занятия, я увлек его разговором о летней поре в Цзыцзине, и за этой беседой мы и добрались до дома чиновника.

То был небольшой сыхэюань на восьмой линии, недалеко от Северных врат, почти у самого тракта, с белыми стенами, тёмно-серой черепицей да красными дверями и колоннами галерей. Когда мы подошли к нему, пошёл слепой дождь. Мы громко постучали в ворота и, дожидаясь, покамест нам откроют, успели порядком вымокнуть, и я невольно подумал о том, что день сразу не задался.

Открыл нам старик с уродливым и угрюмым лицом, одетый в халат и штаны из неокрашенного льна. Он, щурясь, довольно грубо спросил, кто мы такие, а, услышав ответ, и увидав наши таблички и подвески, поджал губы и вначале пропустил нас во двор, а затем провёл в главный дом.

«Вам, верно, с госпожой надобно переговорить. Садитесь, куда пожелаете, я позову её», — сказал он и, не дожидаясь ответа, ушёл.

Сяодин выглядел растерянным, а меня разобрала досада. Неужто мы выглядим столь кроткими и незначительными, что этот противный старик вздумал, что может крутить нами, как пожелает?

Покуда я думал об этом, Сяодин улыбнулся и жестом подозвал кого-то. Я обернулся и увидал, что за колонной стояла девчушка лет трёх, приложив палец к верхней губе и с подозрением поглядывая на нас. И вот она уж, должно быть, что-то собралась нам сказать, когда вновь послышались шаги, и в сопровождении того самого старика явилась довольно высокая, но тучная женщина лет сорока в жуцуне из белого хлопка, и, хотя традиция предписывала вовсе отказаться от любых украшений, в прическе у неё виднелись серебряные заколки. Поприветствовав нас, она с сомнением спросила, подать ли нам чай. Мы отказались, и я после традиционных слов соболезнований спросил, нет ли в доме мужчины, с которым мы могли бы побеседовать, не тревожа её. Помолчав, она ответила: «Нет. Моему сыну только девять лет. Ежли вас дело какое привело, то говорите со мной, почтенные».

Я пожалел, что мы послушались мастера Ванцзу, и сразу направились в дом Пао, ибо после слов хозяйки этого дома уразумел, что мы будем с нею толковать словно слепые котята, не разобравшись даже в самом простом. Как уж тут заговорить о сложном?

Покуда я сомневался, Сяодин вдруг поклонился женщине и тоже выразил ей соболезнования, после чего спросил, супругом ли ей приходился покойный Пао Цзяньдань. Смутившись, женщина кивнула и прямо поинтересовалась, явились ли мы из столицы по этому поводу, а после того, как мы её предположения подтвердили, сделала старику знак рукой, и тот, уведя с собой и девочку, удалился обратно во двор. Госпожа Пао же усадила нас за стол, кинула взгляд в сторону алтаря, заполненного подношениями, и, садясь напротив, заверила, что готова нам помочь, чем сумеет.

Сяодин знаком показал мне, что теперь передает это дело в мои руки, и тогда я спросил, состоялось ли уже погребение. Хозяйка дома подтвердила, что на третий день провели положение в гроб, а на пятый захоронили. Мы с моим младшим товарищем переглянулись и стали расспрашивать её о том, не показалось ли ей что-то странным до случившегося или ж после. Но на все наши расспросы она твердила, что муж её был обычным чиновником — служил, как все, жил, как все, отдыхал, как все, и даже, не решаясь ввести в дом наложницу, в весенние дома захаживал, как все. Вот только смертью своей и отличился.

Мною всё больше овладевали подозрения в том, что своему покойному мужу она любящей супругой отнюдь не была, и наше присутствие и расспросы её раздражали. Но не могли ж мы уйти ни с чем. Потому я, наконец, прямо спросил, были ль враги или недоброжелатели у сяня Пао, но, поджав губы, его вдова ответила, что в дела его не лезла и ничего не знает. От этого досадой преисполнился и я сам: зачем же мы тратили время на пустопорожние разговоры с ней, коль она ничего не знает?

Лишь для того, чтоб временно отвлечь её, я спросил о том, сколько слуг в доме, и сама ли она ведет дела. На это она рассказала, что в доме девять слуг, включая и детей, и что домом управляла она, но финансами распоряжался управляющий и помощник её покойного супруга. Однако, ежли мы с ним желаем потолковать, придется ждать до вечера, ибо на того разом свалилось множество дел.

Мы с Сяодином переглянулись, и я попросил показать нам комнаты почившего хозяина дома, где он спал и работал. С угрюмым видом хозяйка попросила подождать её и удалилась. Мы так и молчали, покуда она не вернулась, хотя обоим наверняка хотелось обсудить многое. Наконец, хозяйка дома воротилась со связкой ключей и повела нас за собой. Первым делом она отперла и показала спальню, а после и рабочую комнату сяня Пао. Припоминая донесения, которые передал нам наш начальник, я спросил:

— Так это здесь его нашли бездыханным?

— Да. Тогда он остался здесь один, верно, для какой-то работы.

— Было это утром, днем или вечером?

— Это было поздним вечером. Я и многие из слуг уже отошли ко сну.

Что ж, возможно, это объясняло и то, почему никто не пришел чиновнику на помощь, и почему не сразу заметили, что произошло несчастье. Из разговора с госпожой Пао мы узнали, что слуги хватились хозяина лишь утром, и что дверь его рабочей комнаты была заперта изнутри, окно распахнуто настежь, а настольный светильник лежал на полу недалеко от тела. Было там, над чем поразмышлять. И о чём ещё порасспросить. Но я чувствовал, что женщину мы окончательно утомили и вконец допекли её своими вопросами. Посему я лишь спросил, когда мы могли бы переговорить с помощником её мужа, и, когда она предположила, что на следующий вечер он закончит дела не слишком поздно, я пообещал, что тогда-то мы вновь и явимся, после чего мы с моим младшим товарищем откланялись и поспешили уйти.

Дождь к тому моменту давно иссяк, но небо затянули тучи, и солнца больше сквозь них не было видно. Мы с Сяодином долго шли молча, оба погруженные в свои думы, и лишь в последний момент сообразили, что ноги сами нас принесли обратно в дом моего отца.

«Неужели мы ничего более сегодня не узнаем и не сделаем?» — неуверенно спросил Сяодин. Я пожал плечами и ответил, что, как бы то ни было, нам надобно переодеться, раз уж мы оба успели промокнуть, да к тому ж близилось время обеда, и мастер Ванцзу велел нам дождаться его дома. Сяодин согласился со всеми моими доводами, и мы постучали в ворота. Благо, на этот раз слуги не заставили себя ждать.

Едва мы переоделись, нам подали чай, и мы смогли, наконец, поделиться друг с другом своими мыслями. Впрочем, делиться там особливо было и нечем. Сошлись мы лишь в том, что ничего толком не выведали, и вдова покойного чиновника его недолюбливала.

— Быть может, она и повинна в его смерти? — высказал догадку Сяодин. Я и сам не мог отделаться от подобных подозрений, но всё ж ответил:

— Этого мы знать не можем. Что ни говори, а, не увидев тела, ничего нельзя говорить наверняка.

— Зуб даю, что мастер Ванцзу об этом позаботится.

Я лишь вновь пожал плечами. К слову, сам мастер явился спустя полчаса озабоченный и суетливый. Спросил, что мы узнали, и очень был нашим рассказом недоволен. Распекал нас, доколь не явилась супруга моего первого старшего брата и не позвала нас обедать. Тут-то наш начальник будто что-то припомнил, уточнил, который час, и, услышав, что, должно быть, уж скоро стража Козы сменится стражей Обезьяны, нахмурился, извинился перед моей невесткой и сказал, что вынужден отказаться, ибо дела гонят его обратно в город, и ему надобно спешить. Увидав наши с Сяодином изумленные лица, он заверил, что у него уж всё схвачено, в отличии от нас, олухов, и что до исхода часа Свиньи он не воротится точно, посему искать его не надобно. И, когда он вернется, беспокоить — тоже. Утром он сам всё расскажет.

Мы не решились ни расспрашивать его, ни спорить, хоть я и не мог отделаться от сомнений в том, что затея его хороша, благовидна и разумна. Мастер же, недолго собираясь, ушёл и более в тот день и вечер мы его не видели.

Прошло время обеда, затем незаметно пролетели часы до ужина и сам ужин, а его всё не было. Когда стало смеркаться, всё окутал непроглядный туман, и моё сердце объяла тревога. И как бы ни утешал и ни уговаривал я себя, она не желала меня покинуть, и я беспокоился — как бы наш старший товарищ от своей излишней самоуверенности не попал в какую передрягу, из которой мы б, коль даже б захотели, не сумели б его вытащить. Я долго сидел у окна, размышляя и о нашем деле, и о совсем несвязанных с ним вещах, доколь сон не сомкнул мне веки, а, когда проснулся, то загасил светильник и лег в постель.

Лишь наутро, пробудившись где-то промеж часа Кролика и часа Дракона, я вспомнил о мастере, встал, оделся и пошёл вниз, дабы справиться о нем. Зевая, старый слуга, сказал мне, что сянь Ванцзу воротился глубокой ночью и едва держался на ногах.

«Верно, совсем ему худо было», — иронично заключил он. Но я был так встревожен, что вовсе не уловил его насмешки и поспешил в комнату, что выделили для моего старшего товарища. Целый рой беспокойных и пугающих мыслей жужжал во мне, покуда я стучал и не получал ответа. И, когда я уж собрался войти без дозволения, раздалась тихая, но гневная брань, а после хрипло из-за двери прозвучало:

— Кто там пришёл в такую рань?

— Это я, мастер. Дозволите войти?

Казалось мне, будто целый фэнь[2] миновал, прежде чем он ответил: «Входи». Тогда я толкнул дверь и заглянул в комнату. Мастер сидел на кровати, наскоро одетый и весь растрепанный, с небрежно собранными в пучок на затылке седеющими волосами. Завидев меня, он сделал мне знак рукой, дабы я поскорее вошёл и закрыл за собою дверь, что я и исполнил. Тревога не покидала меня, и я спросил:

— Вам плохо, мастер? Что стряслось?

— О, Байфэн, кабы ты знал, как мне плохо, и сколько всего стряслось…

Я подошёл поближе, готовясь услышать какой-нибудь ужасный рассказ. Но, стоило приблизиться и принюхаться…как тревогу мою словно рукой сняло, и место ей уступили досада и стыд, ибо я понял, какая болезнь поразила моего старшего товарища.

— Только не говорите, мастер, что всю ночь веселились в весеннем доме…

— Да ветром тебе что ли в голову надуло? Что за вздор ты несешь?

— Но ведь то, что не один кувшин цзю пригубили, вы ж не станете отрицать.

— Ой, да что ты, юнец, в этом смыслишь? Как бы ещё я вызнал всё то, что вызнал?

— И что ж вы такого вызнали? — со вздохом спросил я, впрочем, не надеясь на ответ. К моему удивлению, мастер слабо улыбнулся и тихо проговорил:

— Друг Байфэн, коль ты и в самом деле мне друг…сходи-ка к аптекарю да купи мне лекарств, каких скажу. А как мне станет полегче, я непременно всё тебе поведаю.

Я обреченно вздохнул. Мой наставник, бывало, посылал меня в аптеку и в пору моей юности, но особливо часто стал это делать, когда женился Цунь Каоши. И, хоть средства от подобного недуга бывали нужны ему редко, я уже и сам наизусть знал их перечень, но, согласившись исполнить просьбу мастера Ванцзу, всё равно терпеливо выслушал всё, что он шёпотом перечислил. После этого он заставил меня повторить перечисленное и взял с меня обещание держать всё, что я от него тем утром слышал и видел, в строжайшей тайне, и повелел помалкивать о том, куда и зачем я иду. Я ж не стал ему говорить, что в такое время никто и не спросит, и молча вышел из его комнаты.

–

Как водится, аптек и травных лавок в Цзыцзине было несколько, но сквозь густой утренний туман я побрел к той, куда и сам наведывался не раз, в самом центре города. Когда я пришёл, она, должно быть, только-только открылась, но старик-аптекарь выглядел бодрым и жизнерадостным, и суетливо переходил от ящичка к ящичку и от полки к полке, собирая то, что я у него попросил, и попутно пытаясь вытянуть из меня, кого из моих близких и какой недуг поразил.

Помня наказ мастера, я так и не признался, но аптекарь, верно, был ещё и опытным лекарем, посему выложив передо мною всё, что я назвал, сам заключил, что, должно быть, кто-то силы свои не рассчитал, и прочёл подтверждение высказанных догадок на моём лице. Тогда он понимающе улыбнулся, отошёл, а вернулся с шелковым мешочком, из которого выудил и показал мне какой-то шарик, по виду — из спрессованных трав.

— У вас, сянь, сегодня удачный день. Только вчера закупил у одного целителя эти чудесные целебные шарики. Они-то точно помогут, быстрее и лучше всего, что вы попросили.

— Да ведь я не для себя просил. А тот, кто мне дал этот наказ, на шарики ваши и не взглянет. Ещё и меня выбранит, коль я ему их принесу вместо остального.

— Что ж, так и быть. Берите и то, и это.

— Вам какая нужда их сбыть? — усомнился я. — Закон суров к отравителям, даже, ежли те и не желали никого отравить.

Аптекарь рассмеялся и стал заверять, что его снадобьями никто и никогда не травился, и что зря я от его чудо-шариков нос ворочу — ими не только отравиться невозможно, они ещё и любое отравление могут исцелить, будь то змеиный яд, избыток желчи иль даже избыток цзю — всё вскорости выйдет из тела отведенными для того путями. Я ж всё силился выпытать у него в чём подвох, и, наконец, он признался, что это лекарство сделал сам вместе с сыном, который выучился в университете Айшэня и теперь жаждет признания среди других таких же лекарей, а для этого нужно иметь и показать собственные достижения, иначе более высокого ранга вовек не видать. Потому эти шарики они продают всем, кому те могут быть полезны, за невысокую цену с одним лишь условием — позже прийти и поделиться результатами, и добавил, что беспокоиться мне не о чем.

Я хотел было отмахнуться тем, что и в Цзыцзине-то не живу теперь, но стоило ему услышать, что я приехал по служебным делам и не знаю, когда уеду, он удвоил свой напор, и я счёл за благо согласиться на покупку трёх его шариков, лишь бы он продал мне и всё прочее да оставил меня в покое. Подозрительное снадобье я, как получил, закинул в свой поясной кожаный мешочек, а остальное понес в бумажном свертке домой. И, видно, Тян-лун внял моим молитвам, потому как, небо хоть и было беспросветно-серым, на меня до самого дома не упало ни единой капли.

Целебные шарики мастеру я, само собой, предложил. Однако то ль он не желал менять свой изначальный план, то ль усмешка моя и его нежелание ввязываться в такого рода сомнительные приключения повлияли на его решение, но он велел мне не валять дурака, а пойти на кухню и сготовить для него целебный настой. Посмеиваясь, я всё ж исполнил его просьбу и принес обратно кувшин со спасительным зельем, которое он мало-помалу всё выпил. И, когда послышались шаги моих домочадцев, он долил остатки в свой ван и тихо поведал мне, что ж приключилось с ним минувшими днем и вечером.

________________________________________________________________________________________________

[1] Это не те цзунцзы, что в романе у Сюй Лэя, а те, что еда — клейкий рис с начинкой, завернутый в бамбуковый лист.

[2] Фэнь — промежуток времени, равный двум минутам

Глава 16. Нарушение правил фэн-шуй

Как оказалось, от обеда минувшим днем мастер Ванцзу отказался потому, что уже условился разделить трапезу с самим городским таном Цзыцзина в лучшем гуане нашего города. И мой старший товарищ сам угостил уважаемого вершителя правосудия самым дорогим рисовым вином, какое нашлось у хозяина заведения, чем, с его слов, и добился расположения да сумел развязать судье язык. Так они просидели и проговорили с час иль около того. Впрочем, справедливости ради, добиться от него чего-либо, что могло бы пролить свет на обстоятельства произошедшего, так толком и не удалось. О своем писаре он отзывался с печалью и благодарностью за его труды как о прилежном работнике, и более ничего о нём рассказать не сумел. Лишь то, что у того остались жена, девятнадцатилетняя незамужняя дочь и девятилетний сын. Вот и всё.

Но мастер Ванцзу не унывал, ибо не прошло и четверти часа, как в тот же гуань к нему явился помощник и заместитель тана, с которым мой начальник тоже выпил да хорошенько потолковал.

На этот раз выяснить удалось побольше. Так захмелевший чиновник поведал, что тан вскорости должен бы отправиться в отставку, и его помощник метил на его место, а потому особливо внимательно приглядывался к своему окружению, и о покойном сяне Пао отзывался как о человеке себе на уме при внешней его исполнительности и покладистости. Впрочем, признался он и в том, что за руку его ни на чём сомнительном не ловил.

Довольный мастер Ванцзу поблагодарил его и примерно в час Собаки побрёл в другой гуань, где встретился и пригубил кувшинчик с несколькими судьями, потом, простившись с ними, посидел уже с писарями, а после, перебравшись в третий гуань, попроще, с двумя судебными приставами…Что было после беседы с приставами, он уже затруднялся припомнить.

— И со всеми вы пили? — ужаснулся я.

— А как же? Ничто так хорошо не помогает вызнать всё, что надобно, как вовремя наполненная чарка знающего человека.

— Отчего ж вы после встречи с несколькими продолжали пить, вместо того, чтоб только притвориться, что пьёте?

Мастер Ванцзу взглянул на меня со смесью упрека и снисхождения.

— И как бы я притворился? Да ещё незаметно. Нехорошо так поступать. А кабы заметили? Загубил бы всё дело.

— Но почему ж вы вовремя не остановились? Ведь, когда вам стало дурно, толку от вашей хитрости уже никакой не было. Иль я неправ?

— Неправ, — упрямо ответил мой старший товарищ, но потом опустил глаза и пробубнил: — Ну ошибся я немного, что ж теперь? Но прежде-то я мог ещё и не столько выпить. Всякое бывало. Вот и…

Он недовольно махнул рукой, и я понял вдруг, что он так недоволен не столько моими поучениями, сколько самим собою, и тем, что в очередной раз подвели его прожитые годы. Посему я поспешил сменить тему и спросил:

— Как же вы добрались до дома моего отца?

— Хозяин нашёл для меня паланкин с носильщиками. Видно, я хорошо ему заплатил. Но сколько — не помню. И как добирался — тоже. Должно быть, я заснул по пути.

— Так узнали ль вы хоть от кого-то что-либо стоящее?

— Стоящее аль нет — время нам покажет. Но интересное — узнал. Вот кто-то мне сболтнул одну дельную вещицу, а кто — не припомню, не спрашивай. Сказал он, что и сам сянь Пао не лишен был честолюбивых мечтаний и жаждал из писаря превратиться в тана тоже. И для того прибегал к разным средствам от лести до помощи во всяких сомнительных делах возможным покровителям. Но всё и впрямь было шито-крыто да рука руку мыла. Уличить ни его, ни его покровителей ни в чем особо не удавалось, да и в совсем уж грязные делишки он не влезал. И тот, кто мне это поведал, назвал его скользким человечишкой.

Мастер Ванцзу усмехнулся, а меня не покидали думы о том, что напрасно он себя на прочность испытывал только. Что проку во всех этих слухах, коль ни на единый шаг они нас не приблизили к разгадке? Но едва я решился ему об этом сказать, как он ахнул, хлопнул себя по лбу и запоздало сообщил, что узнал от тана, что писаря его вот уж несколько дней как погребли, но он пообещал помочь с разрешением на вскрытие могилы и осмотр тела. Спросить, начто нам это, я не успел, ибо в дверь постучали, и зазвучал робкий голос Сяодина. Мастер тут же замолк, велел мне младшему товарищу покамест ничего не говорить, и тому позволил войти.

Завтракали мы скромно втроем, обсуждая вновь наше посещение дома сяня Пао. А сразу после завтрака мастер Ванцзу велел нам ждать его возвращения, выгнал из комнаты и вскоре, приведя себя в порядок, куда-то ушёл.

Вернулся он спустя часа полтора мрачным и задумчивым, однако ж в ответ на наши вопросы усмехнулся и сказал, что принес нам и благие вести, и дурные. Первые сводились к тому, что дорогое вино не пропало втуне, и тан добился письменного разрешения у градоначальника с одним лишь условием — хранить наше вторжение в тайне.

— Какая ж дурная весть? — первым осведомился Сяодин.

— За ночь наш враг расправился с ещё двоими. На этот раз обе жертвы — молодые женщины. Верно, инь[1] оттого такой сговорчивый и сделался. Обеих я, как сумел, осмотрел, и есть у меня кое-какие думы о нашем деле. И думы то невеселые.

— Так и что ж мы будем делать? — спросил я.

— Известно, что. Отправимся на кладбище да воспользуемся плодами моих трудов.

–

Храм Владыки Запредельных Покоев Кэн-вана был единственным в моих родных краях святилищем, что лежало за чертой города, в сорока с небольшим ли к северо-западу от Цзыцзина. И вкруг него на склоне раскинулось старинное кладбище. Старейшее из известных наверняка захоронение возникло там к тому году пятьсот с лишним лет как, ещё при Инь Хуцзы[2], одном из последних владык Хуандигоу, и представляло собою высокую усеченную пирамиду, под которой покоился местный ван, живший в те далекие времена.

Поговаривали, однако ж, что окрестные холмы, давным-давно поросшие травой, скрывали и более древние гробницы, даже ещё времен Шанрэньфан, да и в окрестных горах, плавно переходящих в обыкновенные холмы, скрывалось немало тайных склепов. Но нас в тот день беспокоило одно-единственное захоронение — чиновника шестого ранга Пао Цзяньданя, которое мы отыскали без особого труда в нескольких ли от храма.

Свежий могильный холмик возвышался примерно на один бу[3] над уровнем земли и, расположившись чуть особняком, выделялся на фоне соседних цветом сырого песка. Памятная стела была чуть повыше бу. Мы подошли и стали читать написанное на ней, дабы убедиться, что не ошиблись. Когда ж всё прояснилось, мастер велел выделенным нам для работы невольникам начать копать, и те нехотя принялись за работу, втайне, должно быть, благодаря многих богов за то, что земля хотя бы намокла от дождей и легко поддастся.

Поначалу мы терпеливо следили за ними, но через какое-то время это наскучило вначале мне и Сяодину, а потом и самому мастеру. Тогда он дал сопровождавшим нас надсмотрщику и двоим воинам свой мешочек с защитным порошком и, махнув рукой в сторону вершины холма, сказал, что мы пройдемся до храма. Надсмотрщик попытался было воспротивиться, но наш старший даже слушать его не стал, лишь напомнил, что ещё день стоит, хоть и пасмурный, да зашагал прочь, и мы последовали за ним.

По пути я всё ж спросил, что ж мы ищем, и мастер Ванцзу ответил, что единственное, чем он мог бы объяснить гибель всех этих несчастных, так лишь тем, что из них выпили всю ци без остатка. Мы с Сяодином переглянулись, и я спросил снова:

— Как же это могло, по-вашему, случиться? Ведь будь это следствием колдовства, разве ж не должно было остаться жертвам хоть что-то? Какой прок от их смерти? Не лучше ль, не навлекая на себя подозрений, оставить их живыми?

— Всё верно в твоих рассуждениях. Когда мы только взялись за это дело, я подумал было, что чьё-то проклятье могло сгубить этого чиновника. Но теперь убежден, что это не так. Будь причина в том, что кто-то на него злобу затаил, на этом бы всё и прекратилось. А кабы и нет…Ведь следующие жертвы никак с ним не связаны. Ну, окромя того, что все нападения случались не более, чем в четырех-пяти ли от его дома.

— И отчего вы думаете, что это не могло быть случайностью?

— Такого я не говорил, но… Вот мы и пришли. Расспросим для начала местных служителей. А после договорим.

Мы поднялись на вершину холма и по тропинке дошли до ограды храма. О храме том говорили, что он построен прямо на «голове дракона»[4], и ещё во времена Пяти Царств жрецы выбрали это место для поклонения богам земли, а позже там построили храм на земляном основании, с опоясывающей галереей и с соломенной четырехскатной крышей. И жрецы в нем приносили жертвы и гадали на внутренностях, а свои предсказания и ответы, полученные от богов, записывали на костях и панцирях жертвенных животных. Так будто бы и узнали об этом святилище, и о таящейся в нем силе.

Посему, когда в первый раз храм сгорел, его по приказу одного из правителей Шанрэньфан отстроили заново, а спустя несколько столетий, когда он обрушился из-за землетрясения, уже во времена ранней Хуандигоу, его возвели снова. И позже это повторялось ещё четырежды. И каждый раз новый храм старались возводить ничем неотличным от предыдущих, потому его считали одним из древнейших в империи. Вот и тогда взору нашему открылось здание квадратное в плане, в один этаж и с небольшой башенкой по центру, с галереей и желтоватой черепицей, покрытой узорами, напоминающими солому. Построен он был тогда же, когда возведена была гробница вана.

Оттого, что место это удалено от города и деревень, все пятнадцать священнослужителей в нем жили постоянно, и мастер успел нам шепнуть, что коль так, могли бы они и приметить в своих владениях что-либо странное.

Дверь оказалась открыта, и мы прошли внутрь. В молитвенном зале царил полумрак, и всё окутано было дымком от благовонных курений, но никого из жрецов видно не было. Шуметь в таком месте недопустимо, и потому, не сговариваясь, мы подошли к статуе Владыки Мёртвого Града и совершили положенные поклоны, а после поднесли три ляна, по одному на каждого, и некоторое время молча молились.

Наконец, нас заметил худой старик в одеждах священнослужителя-даоса третьего ранга, и после обмена приветствиями спросил, чем мог бы нам помочь. Кашлянув, мастер Ванцзу представился, добавив, что мы его помощники, и предложил переговорить в другом месте. Жрец замялся и сказал, что нынче время обеденное, и ему бы не хотелось помешать остальным, он просто услышал, что кто-то пришёл. Тогда мастер предложил выйти на галерею. На это служитель храма Кэн-вана согласился, и мы покинули молитвенный зал.

С возвышенности хорошо было видно всё вокруг — и окрестные горы с холмами, и речушку под названием Лянлу, впадавшую в Шидаолу уже в черте Цзыцзина, исток которой скрывался где-то среди тех же возвышенностей, и дорогу, ведущую в сторону Даотьяна, и бесконечные надгробные камни, стелы и насыпи, и даже занятых делом невольников с их надзирателями, не говоря уж о последнем пристанище вана из Хуандигоу. Тучи сгущались всё сильнее, и оттого казалось, что вот-вот может хлынуть дождь, хотя ветра не было.

Взирая на всё это с высоты, я на время словно выпал из действительности окружающего меня мира и ушёл в собственные размышления, а потому и не вслушивался в беседу между мастером Ванцзу и жрецом. Очнулся я лишь тогда, когда за вторым грохнула массивная дверь и спросил, что тот сказал. Наш старший лишь качнул головой. Вскоре подошли ещё местные служители — один оказался настоятелем храма, а ещё двое жрецами второго ранга. Они, как могли, отвечали на все наши вопросы и с беспокойством поглядывали в сторону наших спутников внизу, однако ж узнать от них хоть что-либо стоящее нам так и не удалось, хоть мы и провели с ними с полчаса.

Наконец, к нам поднялся один из невольников и с поклоном сообщил, что он и его товарищи исполнили приказ. Тогда мастер Ванцзу поблагодарил жрецов и попросил написать иню Цзыцзина, коль они что припомнят или узнают. Они пообещали это сделать и удалились обратно в нутро храма. Судя по взгляду, коим сопроводил их мастер на прощание, на какое-либо их содействие он не надеялся, и, верно, от того вздохнув, жестом велел нам следовать за ним.

Вчетвером мы спустились и приблизились к разрытой могиле. На дне виднелся двуслойный деревянный гроб, внешняя часть которого была украшена резьбой, а внутренняя покрыта драгоценным лаком. Увидев, что внутренний гроб не вскрыт, мастер Ванцзу усмехнулся и спросил, отчего так, насмешливо добавив: «Неужто струсили? А порошок я вам начто оставил?». Ответом ему послужили красноречивые взгляды. Даже и нам с Сяодином тоже сделалось жутковато, куда уж там простым людям? Тем более что объяснить, что к чему, начальник нам так и не успел, и мы знать не знали, чего нам ждать и чего опасаться. Зато, заметив выражения наших лиц, мастер с укором проговорил: «И вы туда же», а после, не дожидаясь ответа, забрал мешочек с порошком обратно, достал колышек из персикового дерева и, сунув его подмышку, спрыгнул в могилу.

Когда ж он стал сам вскрывать гроб, мы с Сяодином опомнились и, устыдившись, подошли к краю разрытой могилы и собирались было спуститься, но мастер махнул нам рукой, велев оставаться там, где мы встали, зажал колышек промеж зубов и стал сдвигать крышку. Наконец, она поддалась, и все присутствующие, верно, затаив дыхание устремили свои взоры вниз.

Мастер не стал искушать судьбу и, едва открылось серому небу нутро гроба, осыпал его содержимое порошком, связывающим гуев. Однако…ничего не произошло, окромя того, что до нас вначале долетело трупное зловоние, а после многие средь стоявших у края, включая и меня с моим младшим товарищем, с отвращением отвернулись.

В гробу лежал обыкновенный труп, в котором смерть успела пустить свои тлетворные корни к тому моменту с неделю как, а то и две. И хоть мастер и провёл все необходимые ритуалы, зажимая нос, когда это было возможно, выбравшись из могильной ямы он повторил всё то же самое: ничего необыкновенного он не обнаружил, кроме того, что и злосчастный чиновник, верно, простился с жизнью, отдав злодею против воли всю свою ци.

Сказав это, он приказал засыпать всё и вернуть захоронению надлежащий вид. Невольники немедля принялись за дело, благо, мастер кое-как возвратил крышку на прежнее место, и им не пришлось спорить, кому это делать. Они торопливо заколотили оба гроба, а после стали таскать землю и ссыпать обратно вырытую землю, смешанную с песком, да так бодро, словно боялись, что иначе ночь проведут на кладбище. Впрочем, уж, должно быть, пошёл тогда час Петуха, и опасения подобные не были лишены оснований. Подумав об этом, я спросил стоявшего нахмурившись, мастера Ванцзу, что ж нам теперь делать. Он взглянул на меня недовольно из-под кустистых бровей и бросил:

— Не знаю я. Я подтвердил лишь то, в чём и без того слабо сомневался.

— Зачем же тогда всё это?

— Проверить надобно было даже такой расклад. А то вдруг…Чего только не бывает даже в Срединном мире.

Сказав это, он вновь замолк, и меж нами пролегла гнетущая тишина. Нарушить её решился Сяодин:

— Мастер, а начто вам колышек понадобился? Неужто вы там цзянши[5] или какую другую подобную нечисть искали?

— Да не искал я там! Сам ты подумай — врата городские на ночь запирают. Как бы он прошёл отсюда туда и обратно добрых сорок ли, коль это цзянши?

Сяодин смутился и потер затылок с видом ученика, которого учитель выбранил за произнесенную им спустя много лет обучения несуразицу. И читался у него в глазах тот же вопрос, что и у меня — какая тогда нужда была тащиться в такую даль да творить подобное кощунство? Ведь нам теперь ещё надлежало провести ритуалы, дабы задобрить потревоженный дух чиновника. А ведь с ним и без того не всё было ладно. Чего доброго, подобная «предосторожность» и впрямь породила б разгневанного гуя. Размышляя об этом, я вдруг почуял, что нащупал нечто важное, и вслух задался вопросом:

— Так это что ж выходит? Тот, кого мы ищем, в самом городе?

— Какой ты смышленый, однако, — поддел меня старший товарищ. — Выходит, так.

— И вы полагаете теперь, что это колдун-яодао[6]?

— Откуда мне знать? Но будь даже это и цзянши, кто-то ж поднял его из гроба и забрал в город. А не то как бы тот добрался? Или же…

— Или же?

— Или же это не цзянши. А другая нежить.

Мы все трое переглянулись, и смекнули, что вот-вот нащупаем то самое недостающее звено этой цепи.

«Друзья мои, как появляются ожившие мертвецы?», — спросил нас вдруг мастер Ванцзу, открывая один из своих поясных мешочков и запуская туда руку. Не разобравшись, к чему он задал этот вопрос, мы стали перечислять — неправильное погребение или его полное отсутствие, дурная гибель, породившая сильные чувства и желания, укус нежити… Но чаще всё ж первое в сочетание со вторым. Раньше, чем меня озарило, мастер извлек из мешочка и поместил на руку лопань[7].

«Ежли где-то здесь запрятано погребение с нарушением правил фэн-шуй, клянусь своей бородой, я его отыщу», — заявил он.

_________________________________________________________________________________________________

[1] Инь — общее название тех, кто возглавляет какие-то населенные пункты. В данном случае речь о градоначальнике, хотя есть также и квартальные ини, и сельские. Они и их подчиненные входили в число гуань и подчинялись гражданским чиновникам во всем, кроме того, что касалось безопасности. При объявлении войны или чрезвычайного положения, например, в случае стихийного бедствия, инь был обязан встать под командование вана. Кроме того, ваны ведают всей исполнительной властью в провинции: им подчиняются стражи, начальники тюрем и т. д.

[2] Инь Хуцзы — один из последних императоров Хуандигоу, правил в период со 140 по 229-й годы от Я.Л. Был известен как император, который в возрасте 75 лет отрекся от престола в пользу внука, хотя дожил до 89-ти лет.

[3] Примерно 1,6 метров

[4] В данном случае речь не о мифологических существах, а о фигуре речи. «Голова дракона» — одно из понятий фэн-шуй, в котором драконами называются изгибающиеся горные цепи и реки с присущими им энергетическими потоками. Головой Дракона именуют горный склон определенной формы, который считается мощным энергетическим центром.

[5] Цзянши (僵尸) — так называемый «закоченевший труп» или «прыгающий вампир», оживший мертвец, аналогичный подобной нежити в европейской мифологии. Известен тем, что в классическом варианте питается ци и из-за трупного окоченения не может сгибать и разгибать конечности, поэтому передвигаться способен исключительно прыжками. Впрочем, синские маги убеждены, что так-то оно так, но лишь до определенного момента, а потом, если будут выполнены некоторые условия, правила игры меняются.

[6] Яодао (妖道) — это порочный маг-даос, преступивший законы и практикующий запретную магию, колдун и еретик. Коротко говоря, аналог западных тёмных магов и чернокнижников.

[7] Компас для фэн-шуй

Глава 17. Безымянная гробница

Мы изумленно воззрились на своего старшего товарища, который, не замечая наших взоров, свой взор опустил на компас и, сдвинув брови, стал вглядываться в его испещренную символами поверхность.

— Мастер, да вы ещё и великий геомант! — восхищенно воскликнул Сяодин, отчего в нашу сторону недовольно поглядели воины и надсмотрщик. Я знаком попытался унять своего младшего товарища, но он смотрел только на мастера Ванцзу. — Отчего ж вы раньше нам не говорили и не показывали своего искусства?

— Раньше нужды не было, — буркнул мастер, а потом махнул рукой и потребовал: — Помолчи, Сяодин, дай мне сосредоточиться.

Я ж поглядел вначале на них двоих, потом на наших спутников, угрюмо сжимавших челюсти, а после на густые и плотные как прически придворных красавиц тучи, тьма которых падала на землю и обещала раннее наступление темноты. Насилу мне удалось умерить пыл своего начальника и убедить его, что вначале следует закончить все ритуалы вокруг могилы несчастно сяня Пао, а после незамедлительно отправляться обратно в Цзыцзин, ибо иначе вечерние сумерки, а после и ночной мрак накроют нас в дороге, да и не успеем мы ничего толком обыскать. Уж лучше утром с новыми силами попросить у иня людей и отправиться к кладбищу снова.

И, хоть ему то и было не по душе, мастер Ванцзу внял моим советам и мольбам, и, когда захоронение чиновника привели вновь в надлежащий порядок, мы трое совершили все положенные ритуалы. Под конец мастер с горячностью пообещал духу покойного, что сделает всё возможное, дабы его погибель не осталась неотмщенной, и мы, к облегчению остальных, объявили, что возвращаемся в город.

Уж сменялся час Петуха часом Собаки, когда мы тронулись в обратный путь, и, как я и предрекал, сумерки застали нас на полпути, а в Цзыцзин мы вернулись затемно, не без труда миновав городские врата. Но даже столь позднее возвращение стало облегчением и для нас, ибо мы весь день провели на ногах без капли воды и без единой рисинки во рту, и для моих родных, ибо слухи о новых жертвах успели разлететься по всей округе, будто птицы из кустов, напуганные брошенным туда камнем.

Мастер Ванцзу всё никак не мог успокоиться и написал иню письмо с советом усилить ночную охрану, которое отправил вместе с сопровождавшими нас воинами. Должно быть, они проклинали тот день, потому как мой старший ещё велел им подождать, покамест он всё напишет, и лишь потом отпустил.

Помог его совет иль нет — мне неведомо. Но наутро вестей о новых жертвах слышно не было. Однако ж не было более и других благих вестей, одни дурные. И начались они с того, что инь людей нам дать вновь отказался, равно как и сызнова просить вана выделить хоть пару воинов. Начальник наш порывался обратиться к вану напрямую, но я убедил его, что тем самым мы только время потеряем, и лучше взять с собою в качестве возможного гонца одного из слуг моего отца. Так мы и поступили, и в час Лошади вновь отправились на северо-запад.

–

Погода нам благоволила. За весь день ни капли не упало с неба, хоть тучи то и дело ленивыми черепахами ползли по нему, да и ветер, бушевавший и шумевший в ночь, на утро полностью унялся и затих. Обернись всё иначе, затея бы наша с треском провалилась. Да и без того исполнить задуманное оказалось непросто. Покамест слуга пинал булыжники, мы втроем будто псы-ищейки рыскали по округе, уповая на таланты мастера в фэн-шуй.

Поиски наши увели нас с кладбища, и мы с добрую тройку-четверку ли ещё прошагали от него на северо-запад, прежде чем мастер, хмурясь, внезапно сошел с изрядно подзаросшей тропы и побрел в сторону одной из близлежащих гор. Кустарники там были невысоки, зато трава поднималась до самых колен, и я молился многим богам, дабы они уберегли нас от встреч с ядовитыми змеями, кои в изобилии водились в краях моего детства. Должно быть, боги вняли моим мольбам, ибо, когда мы, наконец, достигли горы, на укусы никто из нас не жаловался.

Поначалу я не примечал ничего странного, но, когда мы подошли совсем близко и коснулись ладонями серого камня, то я заметил вход в пещеру и указал на него остальным. Тьма, глядевшая из её глубин, словно кричала: «Беги прочь! Не вздумай входить сюда!». Но мастер словно не замечал этого, и, усмехнувшись, сказал: «Верно, мы нашли, что искали». С торжеством поглядев на нас, он по своему обыкновению похвалил сам себя и велел одному из нас отправляться за факелами, которые он предусмотрительно велел прихватить с собою. Со вздохом Сяодин поспешил туда, где мы оставили с нашими лошадьми слугу.

— Отчего вы, мастер, думаете, что это то самое место?

— Для любого магического вмешательства потребно много ци. Ци накапливает и сохраняет стоячая вода. Ты и сам видишь, — добавил он, махнув рукой в сторону Лянлу, — что здесь где-то спрятан исток этой реки. Стало быть, в этих горах кроются пещерные озера, питаемые горными ключами. Для той магии, о коей я думаю, надобно место такое, чтоб лежало оно на севере иль северо-западе, и где господствует стихия земли, но, помимо этого, близко источник воды и дует хоть слабый ветерок.

— Верно, пещера, — понимающе кивнул я. — Но ведь гробницу положено размещать так, чтоб вода ни в коем случае не попала в неё.

— А она и не попадет. Тут, думается мне, несколько пещер. Коль хочешь, пойдем — проверим.

— Да уж не стоит. Вскоре Сяодин придет, будет нас искать.

Мастер кивнул и ушёл в свои размышления, предоставив меня самому себе. Сяодин всё не появлялся, и я сел прямо на примятую траву. Мой старший товарищ поначалу переминался с ноги на ногу, но потом всё ж сдался и последовал моему примеру. Мы просидели так чуть поменьше дяня по моим ощущениям, прежде чем явился, запыхавшись, наш младший товарищ с факелами. Мастер Ванцзу с ворчанием поднялся, забрал у него один из них и зажег, а два других мы зажгли от его и уже приготовились войти в пещеру, но начальник остановил нас, велел проверить всё самое необходимое, а после сказал:

— Сейчас день, но там всё равно может таиться опасность. Посему я иду вперед, а вы — за мной. Да смотрите по сторонам и оглядываться не забывайте. Коль заметите нечто странное, молча троньте меня за рукав повыше локтя и кивком укажите на это. В случае, ежли всё будет слишком быстро, не мешкая, доставайте порошок и бросайте. Человеку он никак не повредит, а от всего остального может и спасти. Прочее вы и без меня знаете. Ну, поняли?

— Поняли, — хором ответили мы.

После этого мастер кивнул, и пошёл вперед, а мы последовали неторопливо за ним. Поначалу то была пещера как пещера, в меру широкая и со сводами такой высоты, что нам удавалось пройти, не склоняясь. Но чем дальше, тем они становились ниже, а сам проход уже, покуда не превратился в узкий коридор, где можно было пройти лишь один за другим. И ещё с каждым шагом воздух становился всё гуще, и дышать было всё тяжелее и тяжелее.

Внезапно мастер выругался, а потом стал спускаться, словно по ступеням. Мы подошли и в самом деле увидели лестницу.

Дальше коридор шёл вперед с уклоном и постепенно стал шириться, и так мы пришли в другую пещеру, довольно просторную и влажную. Однако стоило нам ступить туда, как по щеке прошелся ветерок, а наши взоры приковало к себе естественное окно наверху, откуда лился тусклый свет. На мгновение мы замерли, пораженные этим зрелищем. Подзатыльники и суровый взгляд из-под насупленных бровей вмиг напомнили нам обоим, где мы и ради чего явились. Мы тут же огляделись по сторонам и, не заметив ничего подозрительного, последовали за нашим старшим.

Он некоторое время рассматривал то ль дыры, то ль проходы в стенах и основании пещеры, но затем указал на то, которое более всего походило на дверной проём, и мы пошли туда. Новый коридор оказался более аккуратным, но куда короче прежних, и привёл нас прямо ко входу в гробницу. На стенах не было ни единой фрески, нам не встретилось ни единой статуи, но проём в скальной породе был обтесан так, что сомнений не оставалось. Окончательно их рассеивал запах, который мы смутно почуяли ещё при входе в коридор, и который сделался практически нестерпимым у прохода в погребальную камеру. Спутать его ни с чем другим было никак нельзя, ибо то же самое зловоние разнеслось по округе накануне днем, когда вскрыли гроб чиновника.

Мы трое переглянулись и, силясь вдыхать пореже и поменьше, почти одновременно миновали дверной проём.

Место, в которое мы так попали, без всякий сомнений служило чьей-то усыпальницей, однако выглядело оно крайне странно: вновь ни фресок, ни статуй, да и стелы или плиты с именем и жизнеописанием покойного там не было. Погребальные сосуды и четыре напольных светильника сиротливо стояли у стен, и их количество явственно не соответствовало статусу погребенного, ибо саркофаг его, стоявший на возвышении по центру, был велик и состоял из одного каменного и двух деревянных слоев.

Но, приглядевшись, мы поняли, что поистине внимания заслуживало вовсе не это, а жуткая находка возле саркофага. Я в ужасе отвернулся, а Сяодин издал какой-то неясный возглас и опустил взор. Один лишь мастер Ванцзу, как оказалось, прикрыл лицо рукавом и сделал несколько шагов вперед, дабы получше рассмотреть то, что предстало пред нами и несомненно некогда было живыми людьми.

Когда я всё ж отыскал в себе силы вновь на это взглянуть, то присмотрелся и понял, что было их двое, одно тело было мужским, а другое — женским. И при том и одежда их, и отвратительный облик не давали усомниться в том, что ещё за неделю иль две до того, как мы наткнулись на них, они были живы.

Мастер Ванцзу, хмурясь, извлек из-за пояса благовонную палочку, возжег и воткнул в песок, засыпанный в ритуальный сосуд, затем ещё одну, сложил вместе ладони и стал бормотать не то молитвы, не то заклятья. Впрочем, позже подумалось мне, что сделал он это не столько для того, чтоб умилостивить духов погибших, сколько для того, чтоб хоть немного перебить зловоние, вызванное разложением их мёртвых тел.

Наконец, он подошёл вначале к трупам, а после несколько раз обошёл и оглядел саркофаг. Должно быть, поиски его не вполне увенчались успехом, ибо он сдавленно обратился к нам с требованием поискать имя усопшего, похороненного прежде в этом месте, иль хоть какие иные надписи.

Пещера была невелика, и мы осмотрели всё довольно быстро, но так ничего и не нашли. Тогда мастер сделал нам знак рукой, и мы возвратились вначале в тот грот с естественным окном, а потом прошли по коридору к выходу из пещеры. Оказавшись на свежем воздухе, мы все трое загасили факелы и долго пытались продышаться.

Первым заговорил мастер Ванцзу, велевший возвращаться прежней дорогой туда, где мы оставили слугу моего отца и лошадей. И, покуда мы шли, он не проронил ни единого слова. Уже на месте он достал из котомки, навьюченной на спину его лошади бумагу, тушь и кисть, и написал короткую записку, которую скрепил личной родовой печатью, подал слуге и велел ему доставить послание градоначальнику, хоть напрямую, хоть через хозяина. Слуга встревоженно поглядел на меня, но мне не оставалось ничего иного, кроме как повторить ему то же самое. Только тогда он, охая и вздыхая, забрал письмо, оседлал свою кобылу и умчался в город.

— А мы отчего с ним не отправились? — спросил я мрачно.

— У нас тут ещё дела остались, — ответил мастер.

— Не говорите мне, что мы вернемся в это скверное место.

Сяодин вопросительно взглянул на нашего начальника, но тот ничего не отвечал, а затем спросил нас вдруг:

— Нашлось там имя погребенного?

— Нет.

— Я тоже не видел, — поддакнул мне Сяодин.

— А ведь гроб вскрыт, и внутри оказалось пусто, — задумчиво произнес мастер.

Я не сразу смекнул, к чему он это говорит, но мы с Сяодином спрашивать не стали, а наш старший товарищ дум своих нам не открыл. Так провели мы не меньше двух часов, прежде чем явились люди, присланные инем. В безымянную гробницу мы вернулись вместе с ними. Они забирали тела тех несчастных, а мы сызнова всё осматривали, но отыскали лишь проход в соседнее помещение, где разложены были погребальные дары. Когда мы сдались, и вместе со всеми остальными направились обратно в город, уже стемнело, и пришлось признать, что в загадочной гробнице мы так и не нашли ни единой надписи, и ничего, что могло б нам указать на то, кому она могла принадлежать. Лишь по дарам мы предположили, что прошло не более ста лет, а скорее — около пятидесяти иль шестидесяти.

Когда ж мы возвратились домой, то узнали, что уж пошёл час Крысы, и мы не поспели в дом Пао, дабы переговорить с управляющим. Мастер буркнул, что завтра успеется, но я, припоминая беседу со вдовой чиновника, предпочёл не играть в азартные игры с Синфу-ваном и отослал со слугой письмо, впрочем, не надеясь на ответ. Он пришёл лишь утром. А в тот ужасный вечер мы, тревожа моих домашних мрачными выражениями наших лиц и почти не разговаривая, поужинали да без промедления отправились спать. Ужасные сновидения терзали меня ночью, а утром разбудил слуга и доложил, что для меня гонец принес письмо и ждёт ответа.

Писал, как оказалось, сам управляющий дома Пао и просил меня, ежли его помощь ещё нам потребна, прийти в час Собаки, и дать знать, коль это не противоречит ни нашим планам, не нашим намерениям. Я написал ему короткую записку, передал её, запечатав, слуге и собрался было поспать ещё, но вскорости понял, что сон покинул меня безвозвратно. Тогда я встал, оделся и, умывшись, побрел было к комнате мастера Ванцзу, но тут выяснилось, что он ушёл куда-то ещё рано утром, а нам велел передать, чтоб не ждали его да не искали, и шли б по своим делам, а он вернется под вечер и всё расскажет. Иных дел у нас не было, посему мы с Сяодином провели весь день в праздности, а вечером, как и было оговорено, направились в дом погибшего чиновника.

Глава 18. Иероглифы, преданные забвению

Уже начинало смеркаться, когда мы пришли. Хорошо хоть на этот раз было сухо. Слепой дождь прошёл днем, а после даже и небо прочистилось, отчего закат пылал будто костер. Встретил нас всё тот же старик, и провёл в уже знакомый нам зал, где нас встретил и усадил за стол хорошо одетый мужчина лет тридцати пяти. А ведь я ожидал увидеть кого-то постарше. Нам он представился как То Личи, чем окончательно сбил с толку, ибо вдруг в думы мои закрались сомнения в его шанрэньском происхождении, и в ходе беседы с ним я ещё не раз подумал, что он не так прост, как кажется.

Вначале мы задавали ему те же вопросы, что прежде и его хозяйке, но ответы он дал схожие, разве что был более многословен и отзывался о почившем хозяине с благоговением. На вопрос о том, были ль недоброжелатели у покойного сяня Пао, он философски отметил, что у каждого, кто достиг хоть каких-либо высот, отыщутся злопыхатели, но едва ль у его хозяина имелись истинные враги, способные погубить его жизнь.

— Кто нашёл его в то утро?

— Его старый слуга. Коль хотите, можно позвать его.

— Да. Но позже. Не с вами ль, сянь То, он говорил последним?

— Это мне неведомо. Он звал меня к себе в час Петуха, и более тогда я к нему не наведывался.

— Пускай так, — задумчиво отозвался я, помолчал и спросил: — А сами вы в этом же доме живете?

И, хоть я ни на что и не намекал, сянь То вдруг залился румянцем и, неловко посмеявшись, ответил, что так ведь оно сподручнее. Такое его поведение показалось мне странным, но вида я не подал и спросил, не было ль необычных трат у его хозяина в минувший месяц, особливо незадолго до его гибели…И вновь управляющий дома Пао замялся, а на виске у него проступила капелька пота. Да что ж он скрывал? Неужто был связан как-то со случившимся?

— Да вот как вам сказать, почтенные сяни…У каждого ведь могут быть капризы, коих прежде не бывало…

— Что, неужто, хоть борода и волосы у господина Пао поседели, а страсть терзала подобно огню, и он принялся сыпать лянами перед какой-нибудь красавицей? — с усмешкой вставил Сяодин.

Я незаметно стукнул его по боку, отчего он искоса глянул на меня. И я б непременно выбранил его за подобные дерзость и самоуправство, кабы не заметил, как нервно сглотнул наш собеседник. И, хоть собирался поступить совсем иначе, я воскликнул:

— Да неужто сянь Байху угадал?! Что ж вы молчали? Известно вам что-либо о той женщине?

— Нет! Клянусь вам Золотым Мудрецом, я ничего о том не знаю! Только то, что, когда я стал пересчитывать средства господина, оказалось, что пропали деньги, о которых не было составлено никакой записи, и никто мне не мог ничего разъяснить. Лишь старик-привратник нехотя признался, что к усадьбе приносили паланкин с алыми занавесями, и что, быть может, на него сянь Пао и потратился.

Мы с Сяодином невольно переглянулись. Странные дела получались. Ведь вдова покойного чиновника уверяла, что супруг её так и не решился ввести в дом наложницу. Лгала она или ж ошибалась, пребывая в неведении?

— И куда потом девалась эта женщина?

— Не знаю! Я ведь даже её не видал ни разу!

Да уж, чем дальше в бамбуковый лес, тем больше тумана. Одно я понял наверняка: напрямую из этого прохвоста ничего не вытянуть. Подумав, я спросил, появлялись ли в доме иль среди знакомых чиновника Пао новые люди незадолго до его кончины. Управляющий его помялся и почти против воли сознался, что с несколько недель тому назад господин позвал его и велел принять на службу какого-то человека, попросив при этом держать это в тайне от его жены, и вообще о том болтать поменьше.

— То был мужчина? — с сомнением спросил я.

— Да.

— И где он теперь?

— У себя, верно. Ежли ещё не отошёл к вратам.

— К вратам?.. К вратам града Кэн-вана?

— Да нет же! — воскликнул сянь То и тут же прикрыл рот ладонью, а затем, подавшись в нашу сторону, зашептал: — Сянь Пао взял его на службу ночным сторожем.

— Начто ему это? Ужель в доме у вас собак не водится?

— Водятся, как же иначе? Я ведь о том же его спросил. Кто может ночью явиться? Кому следует открыть иль кого не пущать? Но он ничего не ответил. Лишь то, что этому человеку известно то, что более неизвестно никому, и что более о нем выпытывать ничего не следует, ни мне, ни другим. Когда придет время, надобно будет всё сделать чин по чину и отпустить его с миром. Вот и всё.

Рассказ этот показался мне даже более странным, нежели всё, что я услышал прежде. Потому я попросил дать нам переговорить с этим таинственным ночным сторожем, и сянь То, неловко улыбаясь, провёл нас в сад, когда ж мы приблизились к воротам усадьбы, велел подождать, а сам скрылся среди деревьев и кустарников. Несколько мгновений спустя он вернулся и смущенно попросил нас следовать за ним.

Мы с Сяодином переглянулись, и, положив ладони на рукояти своих мечей, последовали за управляющим дома Пао. Он, казалось, не замечал нашей напряженности и, проведя нас вдоль стены, наконец, остановился, указал на какой-то тёмный валун и промямлил: «Вот он, почтенные сяни». Мы уставились на валун…и вдруг тот пошевелился, и, едва мы различили его голову, как он вскинул её и уставился на нас своими чёрными, словно остекленевшими, глазами.

От неожиданности я вздрогнул. Да и облик этого мужчины в тусклом свете фонаря, висевшего где-то поодаль, показался мне зловещим — бледное лицо, огромные коричневые тени под глазами и тонкие губы в трещинках. Он оглядел нас злобно, с ненавистью взглянул на сяня То и…закашлялся, пряча рот в рукаве. Мы с Сяодином невольно сделали по полшага назад. Верно, и в памяти моего младшего товарища ещё свежи были воспоминания о страшном море, что прокатился по стране в последний год правления императора Чжу Мао.

Прокашлявшись, загадочный ночной сторож глухо и совершенно спокойно произнес: «Ужель это столь важное дело? Ведь я сказал, что болен. Вы, сянь То, не щадите себя, но почто играете жизнями других?». Управляющий нахмурился и с явным неудовольствием изложил служителю его почившего господина суть да дело. Тот слушал, вперив взор в говорившего, и я не мог отделаться от чувства, что где-то уже некогда видывал подобный взгляд. Покуда я о том размышлял, сянь То договорил и сказал, что сторож ответит на все наши вопросы. Я тоже кашлянул, собираясь с мыслями, и спросил:

— Как твоё имя?

— Хуан Юе, сянь, — ответил сторож, теперь обратив тот же взор на меня.

— Ты знаешь, кто мы, и что здесь делаем?

— Нет. Мне довольно и того, что вас впустили сюда добровольно.

— Расскажи-ка нам, кто ты таков, как свёл знакомство с господином Пао, зачем ему понадобился ты, когда в последний раз ты видал его перед его гибелью, и что знаешь о ночных нападениях в городе.

Взгляд у названного Хуан Юе сделался равнодушный, словно он ушёл в свои мысли, и я прекратил для него своё существование. Он был до крайности немногословен и, казалось, каждое слово давалось ему с превеликим трудом. И, хоть по ходу его повествования, сянь То то краснел, то бледнел, ночной сторож без всякого стеснения поведал нам, что долгие годы провёл в заточении, а после по случайности обзавёлся покровителем, который и попросил сяня Пао взять его на службу. Чем уж покровитель его писаря убеждал, ему, по словам его, было неведомо, да и безразлично. С сянем Пао он виделся ранним утром, когда покидал свой пост и уходил отдыхать. Хоть управляющему и было велено помалкивать, а всё ж некоторые слуги сие могут подтвердить, ежли их правильно спросить. А о нападениях он знает ровно то же, что и все.

— И что ж знают все? — осмелев, поддел его я.

— Что лихо пришло в этот город. И что…

Он кинул взгляд на управляющего и замолк. И никакими понуканиями не сумел я от него более добиться хоть чего-то. На вопрос о том, откуда он родом, он ответил, что корни его в Цзыцзине, но большую часть своей жизни он провёл в Цзиньгуанди. Когда ж я задал ему вопрос о том, за что его подвергли наказанию, он опустил взор и едва слышно сказал, что то позорное преступление, но он своё наказание понёс и посему говорить о том не желает. Принудить его я не мог, и пришлось на этом оставить его в покое, хоть услышанное от него вносило ещё больше неразберихи.

После того мы вернулись в дом и допросили старика-слугу, которого привёл к нам сянь То. Однако ж ничего нового от него не узнали. Час уж был поздний, и мы, условившись о новой встрече, когда могли б переговорить и с прочими слугами, покинули дом почившего чиновника.

–

До дома моего отца мы шли молча, и, лишь оказавшись в моей комнате, принялись спорить о том, как следует толковать всё услышанное, и не приходили ни к единому мнению, ни к разгадкам. А там уж и мастер Ванцзу по возвращении подкинул дров в костер наших мучительных раздумий.

Он явился незадолго до того, как всех позвали к столу для вечерней трапезы, и весь ужин задумчиво молчал, а после, пожелав спокойной ночи моим домашним, позвал нас с Сяодином к себе и шёпотом поделился с нами тем, что разузнал за день.

По его собственным словам, весь день он провёл, вначале силясь разузнать что-либо о тех убитых, что мы нашли в безымянной гробнице, а потом — о самой гробнице и её предполагаемом владельце, но Синфу-ван не пожелал обратить к нему свой лик. А ведь он даже попытался что-нибудь вызнать о пропавших без всякой вести людях, и в самом Цзыцзине, и в его окрестностях.

— И что ж, совсем ничего?

— Ничего! — с досадой подтвердил мастер. — Ещё бахвалились тем, что люди у них пропадают столь редко, что они б непременно знали.

— Однако ж… — помедлив, произнес я, — вы уверены, что те двое были убиты?

— Да, — кивнул мастер. — Ведомственный лекарь оглядел их и так, и эдак. Должно быть, он проклинал меня за подобные просьбы. Однако ж он подтвердил, что обоих зарезали и выпустили из них всю кровь словно варвары-кочевники из своих баранов.

Я поморщился, а Сяодин дёрнул бровью. Хотя меж тем ничего удивительного в подобной вести не было. Некоторое время мы задумчиво молчали, покуда мастер не хлопнул себя по колену, как это бывало с ним, когда он внезапно что-то вспоминал или радовался. После этого жеста он запустил руку в один из своих поясных мешочков и вытащил оттуда маленький шёлковый сверток. Когда ж он развернул его, взору нашему предстала костяная женская шпилька, украшенная изображением совы. Мастер протянул её мне, а я, не учуяв подвоха, взял её в руки и принялся рассматривать. Совершенно наверняка подобные вещицы не изготавливал ни один мастер в Цзыцзине. Откуда ж тогда она?..

— Где вы взяли это, мастер? — спросил я.

— Лекарь из прически той красавицы достал и отдал мне, — даже не поморщившись, ответствовал начальник.

От его слов я едва не выронил злосчастную шпильку и лишь волевым усилием возвратил её обратно старшему товарищу.

— Зачем же вы её забрали?

— Забрал, дабы она была всегда при нас и не было б нужды её потом требовать. Лекарь сказал, что шпильку достал лишь одну. А ведь она наверняка парная. И я всё обрыскал будто охотничий пёс в той гробнице да шпилек более никаких не нашёл. Ни целых, ни обломков.

— Как вы могли там всё обрыскать, мастер? Ведь она могла выпасть и покуда…

— Думай, как желаешь. А я тебе так скажу — вовсе вторая не выпала, выдернули её намеренно да бросили где-то. И наше дело — сыскать, где.

Мы с Сяодином молча обдумывали догадки, высказанные нашим старшим. Спорить я бы с ним не сумел, и оттого, что переспорить его едва ль вообще возможно, и оттого, что не было у меня ни единого доказательства его неправоты.

— Должно быть, людей этих похитили? — робко предположил Сяодин.

— Иль так, иль иначе. Могли ведь их и обманом туда заманить. Только вот, отчего никто их не ищет, яснее ни от того, ни от другого не делается.

— Верно, это от того, что некому их искать. Иль ушли они с тем, кого все их близкие знали.

— Ты правильно мыслишь, сяо-Байху, — похвалил мастер нашего младшего товарища. — Но легче от того не становится.

— Отчего ж, мастер? — вмешался я. — Брат Байху прав. Кабы увели иль унесли их против воли, кто-нибудь да хватился б. Не в лесной же хижине они жили.

— А с чего ты взял, что они из Цзыцзина?.. — начал было мастер, и тут осекся. Мы трое переглянулись и каждый издал по-своему возглас сиюминутной радости. — Верно! А потому завтра я велю направить запросы по всей провинции. А вы останетесь следить, коль я так ничего не добьюсь и уеду.

— Уедете? — вмиг встрепенулись и помрачнели мы с Сяодином. — Отчего? И куда?

— В столицу. Я многих стариков в твоем городе опросил, да своим молчанием они лишь подтверждают мои догадки. Одно дело — не помнить иль не ведать, и совсем иное — молчать под страхом кары. Как бы то ни было…Ежели я прав, то ответ сыскать смогу лишь в столичном ведомственном архиве, а вам, мои юные друзья, туда доступа нет. Особливо к подобным тайнам. Посему, хочешь аль нет, ехать придется. Без имени мы бессильны.

— Какую ж тайну вы в этом подозреваете? — спросил Сяодин, когда я вдруг начал догадываться, что к чему.

— Убили их, дабы вернуть в Срединный мир из владений Кэн-вана того, кто был погребен в той гробнице. И, ежли нет тут какого ещё секрета, то почить тот должен был с сотню лет как, а то и поболее того. И, быть может, кто-то нарочно там устроил его гробницу. Но в одном я теперь почти что и не сомневаюсь — лишь одна причина могла заставить людей предать забвению имя умершего и пытаться стереть из людской памяти само его существование.

— Неужель?.. — озарило меня. Мастер Ванцзу кивнул и сделал слышимыми мои мысли:

— Тот человек, кем бы ни был он, совершил страшное преступление, запятнав себя занятиями оскверняющим колдовством. И дабы он никогда не возвратился и не продолжил творить свои злодеяния, истерты отовсюду были следы его жизненного пути, и даже имя его оказалось затерто и забыто. Посему даже знающие его, не осмелятся нарушить молчание.

Глава 19. Состязания обманщиков

В эпоху Семи Племен или уже Пяти Царств, но никак не позже появились жрецы, шаманы и первые колдуны да колдуньи на нашей земле. Ещё прославленный Хэй Сянкэ писал о том на заре Хуандигоу. И не было тогда никаких запретов, каждый был волен обращаться к тем богам и духам, к каким желал. И лишь в том случае, когда удавалось доказать, что колдовство их свело кого в могилу иль принесло иной тяжкий вред, им воздавалось по делам их. А прежде и так не поступали, предпочитая оставлять подобные дела на самосуд и давать жертвам иль их родным либо самим поквитаться, либо при помощи другого сведущего в той древней магии. И было так до эпохи Мятежников, когда наложили запрет на вредоносное колдовство для всех, кроме тех, кому то лично дозволил владыка.

Многие практики тогда подпадали под запрет, и запрет этот поддерживали казнями, увечьями и другими жестокими мерами. Но добиться удалось лишь того, что хранители тех секретов стали таиться и не всякому открывали даже того, чем они промышляют. Когда ж первые синские императоры озаботились делами магов в своих владениях, запрещено стало вскорости всё, что не разрешено, и магию, начиная со времен Шань Лаоху, смогли практиковать лишь государевы маги. Были и ужесточения, и смягчения, но верно одно — то, что получило наименование яофа[1], стало запрещено окончательно для всех и на все времена.

Любой маг-даос знает, что ж такое яофа, но наверняка затруднится объяснить общими словами, ибо много раз видал перечень запрещенного, от отдельных заклинаний до целых практик, знает, отчего это столь ужасно, и заучил всё это наизусть, однако из общего у перечисленного было разве что то, что всё оно возникло ещё в древности, влекло за собой причинение вреда, и последствия могли легко выйти из-под контроля даже опытного колдуна.

Яодао, решившийся нарушить запрет, не гнушается ничем: ни заключением договора с самыми ужасными духами и демонами, ни нанесением вреда не только телу, но и душе, ни осквернением могил и созданием чудовищ. Ради достижения своей цели он пойдет на всё, ибо обратного пути у него нет. В мире живых, коль станет известно о его деяниях, его ждёт ужасная казнь, позор и посмертные кары, ибо все следы его существования должны исчезнуть, и он не будет погребен с соблюдением всех ритуалов. Сделано будет лишь то, что необходимо для того, чтоб лишить его силы и помешать его возрождению. Его семья будет разорена, и некому будет приносить ему жертвы в дни поминовений. Посему в посмертии его также не ожидает ничего благого — он обречен будет либо скитаться по земле голодным духом, либо окажется затянутым в воронку Ан Вайсин[2], где попадет в распоряжение Ни Яй и Фу Са. Ежели вдруг ему повезет настолько, что он окажется в царстве Кэн-вана, то и там участь его станет незавидной.

Зная обо всём этом, я никогда прежде и представить не мог, что кто-то способен в наш просвещенный век пойти на подобные безумства и злодеяния. И всё ж мало того, что нет-нет да слыхал истории от даосов о применении яофа, пускай и по мелочи, в тот злополучный год вот так столкнулся с этим сам. Мысли об этом не покидали меня, и наутро я робко озвучил то, о чем, должно быть, помышляли, но предпочитали молчать и остальные:

— А что, ежли сам этот чиновник Пао совершил всё это?

Мои товарищи отвлеклись от трапезы и со смесью досады, неловкости и удивления взглянули на меня. Поначалу они долго молчали, а потом мастер Ванцзу ответил мне:

— Ну, быть может, и так. И что ж теперь?

— Так не зря ль мы ищем?..

— Мне понятно твоё нежелание признавать очевидное, друг мой, но даже, коль ты прав, пойми и прими то, что кто-то ж ведь продолжает начатое им после его смерти. И мы точно знаем, что не он сам, ведь тогда, когда мы его узрели воочию, не могло быть никаких сомнений в том, что он истинно мёртв.

Я тяжко вдохнул и спор более не продолжал, ведь мастер Ванцзу был прав, и оспаривать это было б сущей глупостью. Посему нам предстоял долгий и тяжкий день.

После завтрака начальник задумчиво оглядел нас и приказал нам и для себя, и для него раздобыть одежду простолюдинов, и в таком виде бродить по городу в поисках сведений, что могли бы нам помочь. Мои возражения он и слушать не стал, и пришлось исполнять его приказание. Слуги глядели на нас так, словно мы рассудком помутились, но поручение исполнили, и в самом начале часа Лошади мы все трое разошлись по разным сторонам. Ещё вечером мастер искусно на листе бумаги изобразил костяную шпильку, ставшую нашей единственной подсказкой, и отдал его мне, а саму шпильку моему младшему товарищу. Куда ж пошёл он сам, нам он поведать не пожелал.

Весь день мы с Сяодином обхаживали торговцев и ремесленников, расспрашивая их о том, кто, где и когда мог бы изготовить такую шпильку, но вечером, устав словно крестьяне в сезон пахоты и сева, обмениваясь вестями, вынуждены были признать очередное своё поражение. Ни я, ни сяо-Байху, ни даже наш начальник не принесли ни крупицы того, что могло б сослужить нам добрую службу. Насупившись и сказанув пару крепких словечек, мастер Ванцзу объявил нам, что рано утром отбудет обратно в столицу, и намерен вернуться не позднее, чем чрез неделю. С мрачными лицами мы выслушали его и смогли лишь кивнуть в ответ да пообещать, что проводим его, после чего разошлись спать.

–

То утро выдалось, подобно предшествующему ему дню, необыкновенно ясным для сезона дождей. Мастер ворчал на нас без конца и перечислял всяческие правила предосторожности, каким нам надлежало следовать, что бы ни случилось, давал советы и делился собственными размышлениями. Прежде чем взойти на корабль, он всмотрелся в наши лица и сказал:

«Враг в городе. И нет у меня сомнений в том, что он уже знает о нас и, быть может, даже следит за нами. Потому не будьте дурнями и делайте всё, как я повелел вам. Не заявляйтесь без крайней нужды в ведомственный терем и не суйте руки тиграм в пасть, силясь вырвать им зубы. Не то и не добьетесь ничего, и рук лишитесь. Будьте внимательны, осторожны и не рискуйте понапрасну. Поняли?».

Мы дружно кивнули, хотя уже тогда я усомнился в том, возможно ли и делать то, что должно, и следовать его советам, ведь от службы и долга освобождения нам не давали. Мастер Ванцзу хотел было ещё что-то сказать, но владелец джонки объявил, что та вот-вот отойдет от пристани, и потому наш старший лишь похлопал нас каждого по плечу со свойственным ему панибратством и покинул причал.

Едва судно его скрылось из вида, как мы направились домой к моему отцу, сытно позавтракали и, вновь переодевшись простолюдинами да оба попрятав чиновничьи знаки отличий в единственный поясной мешочек, направились на новые поиски.

На тот раз в голову мою пришла внезапная дума, и я, прихватив с собою и Сяодина, потому как торопиться нам уже стало незачем, пришёл к самому известному в городе старьевщику и показал шпильку ему. Старик долго крутил её в руках и так, и сяк и, наконец, заключил, что…

— Это подделка. Ежли вы оба решили мне её втюхать, то знайте, что я не дам вам за неё и одного ляна.

— Подделка? — переспросил я. Мы с Сяодином обменялись взглядами. — И что ж подделали?

— Сразу видно, что вы невежды деревенские оба. Приходят ко мне такие день за днём…Видишь сову, юноша? Даже и в эпоху Шанрэньфан подобные изображения были редкостью и делались лишь на ритуальных утвари и предметах. Обыкновенно на бронзе. Дух-сова была в древности посредником меж мирами живых и мёртвых, и лишь для этого посредничества и применяли её изображения. И никогда их не делали на женских побрякушках. Тот, кто вам это втюхал, верно, ещё прибрехал, что кость слоновья?

Я нерешительно кивнул, хотя особливо о том не задумывался. Старьевщик самодовольно усмехнулся, показал мне крошечную заделанную трещинку и наговорил ещё многого, прежде чем заключил, что кость баранья иль таковой подобная, шпилька — дешевка и дрянь, и за неё он более нескольких цяней не даст. С почти что искренним возмущением Сяодин воскликнул:

— Да неужто ты и впрямь нас за дурней держишь, папаша?! Мы весь город обошли! Все твердят, что никогда такой не видывали, и даже города б иль деревни не назвали, где такое делают, не говоря уж о мастере!

— Да и что ж с того, что селюк какой зимним вечером это со скуки смастерил?! — завёлся в ответ старьевщик. Они так горячились, что я в самом деле стал опасаться ссоры, тронул младшего товарища за плечо и шепнул, что лучше нам смириться да уйти поскорее. Но тот нарочито громко ответил:

— Ну нет, брат, погоди. Вот я, уважаемый, вижу, что работа эта искусна! Ужель глаза твои совсем перестали видеть? Назови мне хоть одного, кто мог бы так сработать! И откуда мастер узнал про сову, а?

Старьевщик поначалу хотел было возмутиться, затем пробормотал что-то о том, что совы в лесу не диковинка, но стоило Сяодину напомнить о том, что сам старик заподозрил в вещице подделку древности, как тот сжал губы, поглядел ещё раз и сказал, что погорячился, едва ль обычный крестьянин смог бы повторить древние каноны. Разве что видал подлинную древнюю вещь. Помолчав, он согласился дать лян, но мы уж смекнули, что более ничего от него не узнаем, и, делая вид, будто очень оскорблены его речами и теперь станем искать другого покупателя, покинули его лавку. Однако ж в действительности озадачились пуще прежнего.

Уже на улице мы обменялись своими сомнениями да не придумали ничего получше, кроме того, что побрели дальше и обошли прочих старьевщиков и ветошников, но все они говорили нам вещи схожие. Наконец, мы притомились и зашли в гуань перекусить. Поначалу мы ещё пытались говорить, но потом бросили это дело и порешили вначале спокойно потрапезничать. Вот тогда-то до слуха моего долетели обсуждения какого-то ночного происшествия. Прислушавшись, я понял, что случилось ужасное, и нас оно касалось прямо. Кое-как покончив с обедом, я купил бутылку цзю у хозяина, подошёл к говорившим и в обмен на угощение выпытал у них всё, что жаждал вызнать. И знания те были горьки.

Как оказалось, в ночь произошло новое нападение, и вновь жертвами стали женщины, да при том обе молодые. И, что самое поразительное, случилось это где-то промеж набережной Шидаолу, веселого дома и местного ведомственного терема, да при том в необычное время.

Собирать слухи нам с Сяодином совсем не хотелось. К тому ж мы быстро сошлись на том, что в подобном деле следовать совету мастера совершенно бессмысленно, посему вернулись в дом, облачились в свои чиновничьи пао и направились прямиком в ведомственный терем. Там нам до крайности изумились, но поведали всё то, что мы желали знать без излишних расспросов. Впрочем, по большей части мы о том уже и сами знали.

Девицы, ежли верить донесениям городовых стражей, направлялись в веселый дом, где работали. Новость эта поначалу меня озадачила. В Цзыцзине был всего один весенний дом, во всяком случае, законный, и, хотя территория его была невелика, он также был огорожен высоким забором, и просто так девицам из него было запрещено выходить, даже днем. Я успел спросить лишь, отчего стражи были уверены в том, что эти женщины шли именно туда. Чиновник, что нам это говорил, вмиг стушевался и ответил, что лучше нам расспросить того вэньгуаня[3], что вёл это дело, и назвал его имя.

— Когда ж мы сможем с ним потолковать? — спросил я.

— Полагаю, завтра. Он убыл незадолго до вашего прихода. Нынче он, верно, уже не воротится.

Весть эта не пришлась нам по вкусу, но поделать мы ничего не могли, и посему отправились домой. К вечеру погода испортилась, и следующее утро встретило нас уже хмурыми тучами и ливнем. Велико было искушение никуда не ходить, но мы ограничились лишь тем, что дождались, покамест дождь немного ослабнет, и тогда добрались до ведомственного терема. Там мы уж были готовы найти того, кому поручено было дело о ночном нападении, но нас внезапно спросили, не мы ль помощники господина Ванцзу, прибывшие из столицы. Мы переглянулись, но подтвердили. Потому вскоре нам передали запечатанный сверток, пояснив, что наш начальник велел, ежли что прояснится, и мы объявимся, отдать это нам. А мы-то ведь полагали, что он решил сохранять наши связи втайне до самого конца. Или, быть может, тот, кому поручил он это дело, заленился искать нас в доме моего отца.

Мы поблагодарили, отошли в сторону и вскрыли сверток. Внутри оказался лист с перечнем тех, кто, по словам их родичей, пропал за минувшие полгода из окрестных деревень. Впрочем, таковых оказалось лишь двое. Родичи мужчины жили в деревеньке на берегу Лянхуа, выше по течению Шидаолу, а родичи молодой женщины в Даотьяне. Это стало важной зацепкой, и потому мы решили было немедленно разделиться и отправиться в те деревни, но, едва вышли за порог ведомственного терема, как тучи рассекла сиреневая молния, а после раздался оглушительный раскат грома. Приближаться к воде при такой погоде было никак нельзя, да и в Даотьян вряд ли б кто нам помог добраться. Потому не оставалось ничего иного, кроме как вернуться домой и подождать окончания грозы. Но Синфу-ван совсем позабыл о нашей в нём нужде, и гроза бушевала до глубокой ночи.

Утром прошёл дождь с небольшим градом, но после сменился моросью, и потому мы решились всё ж разделиться и отправиться разузнать, не те ли это люди, что оказались принесены в жертву ради воскрешения погребенного в той гробнице. Сяодин направился в пригорья, а я — в Даотьян.

Путь мой по размытой дороге занял заместо обыкновенных четырех часов все пять. Выехав из Цзыцзина в начале часа Змеи, я прибыл в деревню лишь в середине часа Козы, и еле-еле отыскал деревенского чжана, дабы порасспрашивать его. Он, узнав, кто я, отправил внука за родичами пропавшей женщины, а меня принялся угощать чаем с дороги и предложил пообедать вместе с ним. От трапезы я отказался, но чая с ним выпил, и, покамест приходилось ждать, вспомнил о листке с изображением костяной шпильки да решил показать его старосте. Тот взял лист из моих рук, долго вглядывался в изображение и, наконец, заключил:

— Был у нас один старик в деревне, который мастерил подобные вещицы.

— Да? И кто же он?

— Да один наш общинник, часто батрачил на крупных местных землевладельцев, то на одного, то на другого. А как стар стал, начал мастерить разные вещи из того, что под руку попадется. Слухи про него ходили, будто б рылся он где-то да сыскал древний клад. Найденное у него отобрали, само собою. Но он успел поразглядывать свои находки и после стал будто б делать похожие.

— Не продавал ли он их кому?

— Как знать. Быть может, и продавал.

— Где ж?

— Да вестимо, где. В Цзыцзине.

Весть эта меня встревожила и озадачила. Вот я и нащупал искомую нить, да никак не мог распутать весь клубок. Когда ж я спросил, мог бы увидеться с тем стариком и потолковать, чжан усмехнулся в седые усы и ответил:

— Сянь — даос. Должно быть, ему такое под силу. А нам, простым людям, нет. Умер он два года тому назад. Могу могилку показать.

Услышав эту весть, я сжал кулаки и со вздохом покачал головой. Вскорости явились родные пропавшей и с встревоженными лицами стали расспрашивать меня, не известия ли я какие принес об их дочери и сестре. Это обнадежило меня, и я стал их расспрашивать, и показал рисунок шпильки, но чем дольше говорил с ними, тем более убеждался в том, что я и они искали разных людей. Тяжко было мне говорить им о том, и я, умолчав об истине, ушёл, напоследок пообещав им дать знать, коль что-либо узнаю об их родственнице.

В родной город я возвратился поздним вечером уставший, мокрый, грязный и лишенный всяких сил. А там ещё и Сяодин нехотя признался, что едва ль тот, о ком было писано на том листке, и тот, о ком мы хотели узнать, один и тот же мужчина. Ведь пропавший из деревеньки был ещё молод, а на голове у убиенного виднелись седые волосы. А родные пропавшего уверяли, что волосы того черны как безлунная ночь.

Вкус поражения оказался горек, но мы не теряли надежд и наутро, невзирая на дождь, пришли в ведомственный терем вновь и застали, наконец, того вэньгуаня. На вид ему оказалось лет под пятьдесят, хотя и не больше, и глядел он нас воистину разозленным петухом. Когда ж я объяснил, кто мы таковы, и чего хотим, он продолжил прерванное своё занятие, окунув кисть в чернильницу и велел нам уходить и не беспокоить его более.

— Это с чего бы? — возмутился я.

— С того, что не ваше это дело, а моё. И покуда я его веду, разглашать ничего и никому не дозволю.

— Да что ж это такое?! — начал злиться я. — Мы столичные чиновники из тайного шэна, и сюда прибыли не любопытства праздного ради…

— Вы чиновники какого ранга, уважаемые? — не отрывая взора от листа, лежащего на столе, осведомился вэньгуань.

— Восьмого и девятого, ведь мы ж сказали, — опешил я.

— Верно. И сейчас без должного почтения говорите с чиновником шестого. Да так, словно неведомо вам, что убийств таких уж с десяток в городе, и что не по чину вам в это лезть, ибо даже мне, не-столичному, ведомо, что лишь даосу не ниже пятого ранга с помощниками могли б поручить подобное дело.

— Да ведь мы и действуем по поручению чиновника пятого ранга, мастера Ванцзу Даомэня!

— А где ж он сам?

— В столице, — обреченно процедил я.

— Вот явится, тогда и потолкуем. А покамест подите-ка вы прочь, подобру-поздорову.

Это стало для нас словно ударом под ребра, и поделать мы ничего не могли. Я попытался было обратиться к чиновникам рангом повыше, но одни не пожелали даже и говорить со мною, а другие подтвердили, что вэньгуань в своем праве. Так мы осмеянные и беспомощные и удалились. И понуждены были вернуться к задумке мастера Ванцзу. Весь день мы бродили по окутанному дождем и туманом городу, обряженные простолюдинами, и пытались вызнать хоть что-то, что могло б нам помочь. Но узнали лишь о новых жертвах, и возвратились в дом моего отца в усталости и отчаянье.

–

Утром, невзирая на морось, мы вернулись в ведомственный терем и вновь пытались добиться столь важных для нас сведений, а, когда нам вновь было отказано, хотя б справедливости. На этот раз я вознамерился пробиться к самому городскому иню, но нас к нему не допустили, велев, ежли дело наше столь важно, написать донесение для него, и даже дали бумагу, кисть и чернила. Верно, мы настолько им осточертели, что они готовы были уже избавиться от нас даже и такой ценою.

Покамест я писал, пришел какой-то пожилой чиновник в зеленом пао, бросил на меня взор и о чём-то стал шёпотом переговариваться с писарем иня. Когда ж я вручил донесение, и обратился к Сяодину, дабы нам уйти, чиновник вновь взглянул на меня, простился с писарем и пошёл вслед за нами.

Поначалу я подумал, что кто-то велел ему проследить, куда мы пойдем и что станем делать, но стоило ему поравняться со мной, как он спросил:

— Да простит сянь мою навязчивость, но не сын ли вы сяня Мэн Лишуй?

— Да, это так. А откуда вам о том известно? — изумился я. Мой невольный собеседник усмехнулся и тихо ответил:

— Некогда мы с вашим батюшкой вместе учились и служили. В память о нашей дружбе он даже пригласил меня на свадьбу младшей дочери. Едва ль, впрочем, вы меня помните. Я рано ушёл. Но я вас вот приметил и теперь припомнил… Вы здорово переполошили всё наше ведомство.

Я сжал губы. В словах его слышалась насмешка, но он вовсе не издевался надо мною, как я вскоре понял. Добавив, что цзыцзинским чиновникам давно уже потребна была подобная встряска, он прошептал:

— Вы, верно, силитесь всё узнать о жертвах ночных нападений?

— Да, а…

— Вы от него ничего не добьетесь. И от меня тоже. Я лишь по оплошности своей вам оброню, что служанка из дома Пао опознала тех девиц из весеннего дома как свою подругу и приятельницу той. И кто знает…Ох, а вот здесь я вынужден с вами проститься. Приятно было побеседовать, Мэн-гунцзы, и увидеть, как вы возмужали. Заходите как-нибудь.

— И вы… — пробормотал я.

После этого чиновник улыбнулся и ушёл в другую сторону коридором, пересекающим основной. Мы ж Сяодином направились к выходу во двор, а, когда уже шли по городским улицам, младший товарищ кашлянул и неуверенно спросил меня, кто ж это такой был. И тут я смекнул, что сам этого человека не помнил, а имени не спросил.

Когда ж я дома поведал об этом отцу, описал того чиновника и спросил, кто тот таков, отец вначале озадачился, затем задал мне несколько уточняющих вопросов, а после рассмеялся словно безумный. Когда ж я спросил, чему он смеется, отец, силясь сдержаться, спросил:

— И неужто ты не признал его?

— Нет. А кто ж это был?

— Твой третий дядя.

–

Мэн Си Дуньби был третьим младшим братом моего отца и пятым из пятерых, доживших до взрослого возраста, детей моего деда. В то лето ему шёл уж сорок шестой год, хотя я б дал все пятьдесят. Я редко его видывал в отличие от остальных дядьев, и даже в нашей семье за ним закрепилась сомнительная слава легкомысленного безбашенного человека, гуляки и повесы. У него был один сын от законной супруги и ещё шестеро или семеро детей от разных других женщин. Поговаривали, что подобные вольности он себе позволял от того, что редко бывал дома, и многие глядели на это сквозь пальцы.

Когда-то он и впрямь служил вместе с моим отцом, но после многих неприятных историй ему дали понять, что подобная должность для него слишком хороша, и вскоре его перевели в ищейки, что большинством почитается за несомненное падение по служебной лестнице. Но дядя, должно быть, так не считал и нашёл, наконец, своё место. Занимаясь, в сущности, тем же, чем и я, разве что тогда, когда преступления совершались обыкновенными людьми, хоть и злодеями, он побывал каким-то загадочным образом в самых разных уголках империи и так дослужился до шестого ранга. Задания ему стали давать лишь в пределах города, но в остальном мало что переменилось.

Я силился припомнить, когда ж видал его в прошлый раз, до свадьбы Байлян, и с изумлением предположил, что это могло быть и лет за пятнадцать до того, тоже на каких-то семейных торжествах. Не мудрено, что я не признал его. И в то же время это облегчило мою душу. Я не сомневался, что его словам можно доверять, ведь желать мне зла он никак не мог, и, при всех изъянах его натуры, не стал бы так шутить.

Посему в тот же вечер я написал управляющему дома Пао и попросил помочь мне допросить слуг их дома. Ответ пришёл лишь утром. Он был краток и полон невысказанного неудовольствия. Однако ж отказать нам То Личи не посмел и попросил прийти в час Змеи.

Тот день запомнился мне очередной утренней грозой, но к назначенному часу всё ещё было спокойно, и даже солнце выглядывало из-за пепельно-серых туч. Когда мы пришли, уже знакомый нам старик-привратник, многократно кланяясь, попросил подождать нас прямо в саду, где усадил на деревянную скамью в беседке.

Поначалу всё было безмятежно и тихо, не считая птичьих переливов в ветвях каштанов, что росли вокруг. Мы молча любовались садом, каждый думая о своём. Но в какой-то миг из-за кустов неподалеку стало звучать какое-то бормотание, бульканье и вздохи. Мы с Сяодином переглянулись и, более не нуждаясь в дополнительных знаках, поднялись со своих мест, подошли к кусту и медленно отогнули его ветви.

За кустарником на корточках сидела та самая маленькая девочка, какую мы встретили при первом своём визите. Это она что-то мурлыкала себе под нос, протыкая и поддевая землю каким-то вытянутым предметом. Сяодин спрятал смешок в рукаве. Я тоже улыбнулся, взглянув на него, но затем вновь обратил взор на девочку и вдруг разглядел предмет в её руке. Это оказалась женская шпилька.

Пот выступил у меня на виске, и бешено, словно птица, пойманная в силки, заколотилось сердце в груди. Я силился вспомнить имя девочки, дабы обратиться к ней, но вместе с тем не испугать её, однако вместо этого наткнулся на непонимающий взгляд младшего товарища. Стоило мне кивнуть в сторону ребенка и жестом показать, что привлекло моё внимание, как он понимающе кивнул и, не спрашивая более ни о чём, крикнул: «Эй, маленькая сестрёнка! Что делаешь?».

Я замер в ужасе. Девочка поначалу — тоже. Она подняла голову и несколько тяжких мгновений таращилась на нас, прежде чем едва слышно ответила: «Копаю. Я ищу червяков».

Сяодин улыбнулся во всю широту своей души и с кивком проговорил: «Земля ещё мокрая. Тебе непременно должно было свезти. Позволишь взглянуть и мне?». Девочка, помедлив, кивнула. Тогда мой младший товарищ пробрался к ней сквозь кусты и, придерживая подол пао, присел рядом. Поначалу он и впрямь делал вид, что ему есть дело до земных обитателей, но после спросил, чем она копает. Я, наконец, сообразил, что мог бы и сам уже приблизиться, и последовал примеру своего младшего, да очень вовремя. Девчушка как раз в сжатом кулаке показала нам свою копалку, но та была слишком велика для её ручки, и даже так мы увидели, что шпилька, несомненно, была костяной, и что в навершии у неё вырезана сова. Сяодин как-то исхитрился выманить вещицу из рук случайной обладательницы и, продолжая ворковать с нею, рассмотрел шпильку.

— Она? — спросил я, хотя и не сомневался особливо в ответе.

— Она, Мэн-гэ.

— Где ты это взяла? — обратился я к девочке. Та растерялась, беззвучно зашевелила губами, затем встала и, будто силясь не разреветься, бросила:

— Нашла. Отдайте!

— Где?

— Здесь, в саду. Играла-играла и нашла. Отдайте.

Девочка вытянула вперед ладошку, стала требовательно сжимать и разжимать пальцы, дуя губки. Глаза её становились всё мокрее. Мы с Сяодином переглянулись, и, должно быть, на лицах наших каждый из нас увидал одно и то же выражение растерянности. Мы знать не знали, как поступить. Шпилька, несомненно, была та самая, и нам следовало забрать её…А вот шум поднимать не следовало совершенно. Девчонка же явно готова была раскричаться, требуя вернуть то, что считала своим теперь. Предчувствуя это, Сяодин вернул ей шпильку и успел лишь спросить, когда это случилось.

«После Сячжи», — пробормотала девочка и, крепко сжав свою находку, убежала. Мы же, успев лишь вернуться в беседку, но не перекинувшись ни единым словом о случившемся, услыхали шаги, а после из-за куста показался сам сянь То. Вид у него был озабоченно-смурной, и поначалу он предложил нам допросить, кого мы хотим, прямо в той же беседке, но по нашим красноречивым взорам смекнул, что о том не может и речи идти. Ветер нагонял всё больше туч, и нам промокнуть вновь в сих негостеприимных владениях иль вблизи их никак не хотелось.

Тогда сянь То вздохнул и позвал нас за собой. На этот раз нас провели в комнату слуг, где управляющий сделал знак всем выйти, задержав лишь девушку лет восемнадцати. На вопрос о том, как её зовут, она с поклоном ответила — «Ду Цзюань», и покосилась на сяня То. Заметив этот взгляд, я попросил его на время покинуть нас, что он нехотя исполнил.

Девушка села на табурет, когда мы ей посоветовали это сделать, но так и не подняла на нас глаз за весь наш разговор, теребя какую-то то ль тряпку, то ль платок, что держала в руках на момент нашего прихода.

— Ты знаешь, о чём мы желаем потолковать с тобой?

— О Сяо Юмао, верно, — прошелестела девушка.

— Сяо Юмао[4]?

Я уже хотел было подумать, что это странное имячко для девицы, потом припомнил, что девица-то ведь из веселого дома, а после, что имени-то и не знал, и что…

— Так её в весеннем доме кликали. Вы, верно, знаете лишь её подлинное имя…Родители отреклись от неё, хоть она пошла туда от нужды, да и то не певичкой, а обычной служанкой. Да ведь для всех это одно и то же…

— Она поэтому могла покидать весенний дом?

— Да.

— А что вторая женщина? Ты её знала?

— Лишь как подругу Сяо Юмао. Её называли Сяо Няо. Нехорошо, когда тебя видят рядом с подобными…девушками. Я старалась пересекаться с нею пореже, хоть Сяо Юмао её жалела и хвалила. Говорила, будто её тоже нужда привела туда. Её мать давно умерла, сестер старших отдали замуж, брат пропал, а отец серьёзно заболел. Он умер недавно. Верно, она уговорила хозяйку отпустить её на похороны и поминки, вот и возвращалась с них.

Что ж, коль так и было, это многое объясняло. Мы с Сяодином задали Ду Цзюань ещё много вопросов, но выяснили донельзя мало. И чем больше слушали её, тем больше думалось мне, что то было простое совпадение: девицы эти никогда даже близко не подходили к дому Пао, своё знакомство с ними служанка ото всех старалась скрыть, да и в тот день и в тот час, не случись ничего необыкновенного, их бы там и не оказалось. Всё выглядело так, словно злодей лишь пытался отвести подозрения…

После получасовой беседы мы вынуждены были отпустить разволновавшуюся девушку и попросить позвать других. Ещё с полчаса мы одного за другим допрашивали оставшихся шестерых слуг. И прежде, чем хлынул ливень, я успел спросить кого-то из них об имени девочки, у которой мы обнаружили шпильку. Её звали Сини Бань, и старик-привратник приходился ей дедом. Других родных у неё не было. Отчего-то эта подробность окончательно убедила меня в необходимости помалкивать, покуда мы окончательно во всём не разберемся. И делать вид, что мы никакой шпильки не видали. Впрочем, это новое обстоятельство требовало новых разъяснений, и дать их мог загадочный ночной сторож. Его-то я и попросил позвать.

В ответ сянь То вдруг замялся и пробормотал, что тот, верно, спит в такой час, и ни к чему его будить. Мне это показалось странным, и посему я ещё настойчивее велел позвать его или ж проводить нас к нему. После уговоров и сопротивлений управляющий имения согласился на второе и проводил нас к двери какого-то странного помещения, расположенного, будто кладовая, ниже уровня пола в одной из пристроек. На стук вначале никто не отвечал, а после недовольный и хриплый голос грубо спросил из-за двери, кто явился и нарушил покой того, кто скрывался за ней. Узнав голос сяня То, Хуан Юе без всякого почтения велел ему уходить, добавив:

— Я ведь говаривал уже не раз, что я болен. Одному сторожить мне ещё по силам, но принимать я никого у себя не стану.

— Да ведь к тебе не гости пришли, негодник, а уважаемые чиновники! И не праздного любопытства ради, а по важному делу! Отворяй немедленно!

Мы с Сяодином переглянулись. Странные ощущения и предчувствия терзали меня, но я никак не мог ухватить их и как следует рассмотреть. Меж тем по ту сторону двери зазвучали тяжелые шаги, словно тому, кто там скрывался, тяжко было ходить, и мы вновь услышали тот голос:

— Коль дело и впрямь отлагательств не терпит, пускай войдут, однако ж держатся подальше. Не то за последствия ручаться не могу. Ведь это закрытая комната, не сад, продуваемый всеми ветрами.

— Погрози мне ещё! — грозно отозвался управляющий, но после виновато взглянул на нас и тихо спросил, желаем ли мы войти.

— А что нам остается?

Сразу после этих моих слов, раздался грохот засова, а дверь приоткрылась. Хозяин комнаты велел нам дождаться, покамест он отойдет дальше и сядет, и лишь после входить. Мы послушались, и, когда оказались в комнате, сразу бросился в глаза царящий в ней полумрак, а в ноздри ударил запах благовоний. Верно, солнечными днями маленькое оконце под самым потолком впускало толику света, но тогда уже вновь бушевала гроза, и сторож принужден был зажечь светильник. Сам он сидел, завернувшись с головой в одеяло, и выглядел, казалось, хуже, нежели прежде.

«Верно, он и впрямь серьёзно болен», — подумалось мне, и я невольно задал ему вопрос о том, какая хворь его терзает, боясь услышать, что его поразила чахотка. Словно догадавшись о моих мыслях, он неприятно усмехнулся и прохрипел:

— Сянь не напрасно тревожится. Ведь у меня нет ни денег, ни времени, дабы обратиться к лекарю. Верно ведь, сянь То?

— Свои первые деньги ты должен был получить от нашего покойного господина, а для остальных выплат ещё срок не наступил. А что до времени, то коль уж ты так просишь…

— Мне не надобны твои одолжения.

От этой дерзости округлились глаза не только у нас с Сяодином, но и у самого управляющего. Издав нечто вроде рыка, он, силясь обуздать свой гнев, сказал, что будет ждать нас на галерее, покинул комнату и будто бы даже мы слышали его шаги. Хуан Юе выглядел так, словно прислушивался. Когда ж шаги стихли, он обратил на нас свои чёрные впалые глаза и шёпотом спросил:

— О чём вы пришли спросить? Только торопитесь. Едва ль он далеко ушёл.

— Отчего ты так думаешь?

— Здесь и теперь этого я вам сказать не могу. И не на каждый ваш вопрос отвечу.

— Не слишком ли ты дерзок? — нахмурился Сяодин. Внезапная вспышка молнии и раскат грома заставили его вздрогнуть, а нашего неприятного собеседника недобро усмехнуться. Я бы даже поверил, что это он наслал грозу, кабы это не казалось мне сущей глупостью. Сяодин же совладал с собою и всем своим видом показал, что ждёт ответа. Но ответ этот его озадачил:

— Ужель я вам когда-либо дерзил, благородные сяни? А то, что я не люблю и презираю эту южную крысу — так на то имеются причины, и немалые.

— И ты нам о них не расскажешь? — уточнил уже я. Вместо ответа хозяин комнаты сжал губы и одними глазами показал нам в сторону двери и коридора, куда удалился управляющий.

— Покамест не пришёл нужный час. Спрашивайте о другом.

— Что ж, будь по-твоему. Известно ль тебе что о новых нападениях?

— Лишь то же, что и всем в этом доме. Разве что, кроме… — Хуан Юе вновь глазами указал в сторону двери.

— Ты всю ночь проводишь в саду?

— Да. Обыкновенно так.

— А не видал ли ты, чтоб сюда приносили паланкин с алыми занавесями?

— Ночь темна. Всяко может быть.

— Но ведь мимо тебя ни одна мышь не должна проскочить.

— Сянь прав.

Мне вновь стало казаться, что он намеренно говорит загадками, словно иначе не может, и надеется лишь на то, что я сам окажусь достаточно догадлив.

— Не появлялась ли здесь девушка, которой прежде ты не видал, незадолго до Сячжи?

— Не припомню такого, — ответил сторож, но сам в этот момент кивнул и приложил палец с грязным ногтем к пересохшим губам. Да что ж тут творится?

— А старика?

И вновь он повторил «Нет», хотя тело его говорило — «Да». Всё это было странно, и наводило на мысль, что вблизи сяня То он говорить не желает ни в какую. Подумав об этом, я спросил:

— Ты надеешься на исцеление?

— Как всякий живой.

— Верно, тебе станет легче говорить и ходить, когда ты выздоровеешь. Я дам тебе денег. Сходи к лекарю.

— Я приму деньги лишь в долг. Куда я мог бы прийти, дабы их вернуть?

— Я сам приду, — ответил я, но наперекор своим словам достал из поясных мешочков лист бумаги да кисть с тушью и написал вначале, как отыскать дом моего отца, а после передумал, и на другом листе начертал название одного гуаня, где можно было занять комнату на час или два.

Лист этот я подал Хуан Юе, и тот его тут же спрятал, а после, силясь изобразить улыбку, сказал:

— Ежли всё пойдет ладно, сяню следует ждать возвращения долга уже завтрашним вечером.

— И тебе не помешает твоя служба?

— Ежли всё пойдет ладно.

— Что ж, тогда мы не станем более искушать судьбу. Да снизойдут на тебя милость Синфу-вана и Чжу-Сюна[5].

Ночной сторож глухо и сдержанно нас поблагодарил, после чего мы встали и ушли. Провожая нас, сянь То всё допытывался, что «этот безродный» наговорил нам, но я лишь отчитал его за то, что не следит за здоровьем слуг, отчего он стал выглядеть ещё смурнее и злее. И подозрения мои против моей же собственной воли лишь укрепились. Я уж более не сомневался, что он что-то важное таит, и как-то причастен и к гибели господина Пао, и ко всей этой скверной истории.

Однако ж поймать его за руку мы не могли, и это ужасно меня досадовало. Да вдобавок мы вновь промокли под дождем, и в тот вечер, полные мрачных предчувствий, более никуда не ходили.

____________________________________________________________________________________________

[1] Яофа (妖法) — колдовство, вредоносная магия.

[2] Ан Вайсин — так называемая Внешняя Оболочка Ан, Изнанка Ди, Земных Слоёв мира. Там обитают Ни Яй и Фу Са, и туда попадают незащищенные ничем души умерших в том случае, если им удается избежать судьбы голодных духов. Что именно там происходит с душами, неизвестно, но последователи гуй цзяо уверены, что ничего хорошего, так как сами души для божеств-Юаньлэй не представляют ценности, зато полезны их энергия и знания.

[3]问官 — термин, которым раньше обозначали судебного следователя.

[4] Вообще имя можно перевести как «Пёрышко», хотя yumaoтакже переводится как «Репутация» и «Птицы». Вот у подруги Сяо Юмао имя куда более говорящее — «Птичка» (小鸟).

[5] Чжу-Сюн — один из богов-предков, покровитель врачей, ученых, магов, а также всех, кто связан с лесом и физическим трудом. По легенде его имя, Бамбуковый Медведь — это прозвище некого рубщика бамбука с юга, жившего в первом веке до Явления и в начале первого после, в период примерно с 39-го до Я.Л. по 18-й после Я.Л. По легенде он открыл в себе способности к оборотничеству и целительству после Явления. Долгое время простолюдины не удостаивались собственного покровителя. И таким покровителем стал Чжу-Сюн.

Глава 20. Зелёная Змея

Следующий день внезапно выдался ясным, сухим и жарким, и, не иначе как этим и воодушевившись, Сяодин предложил нагрянуть в дом Пао и забрать у маленькой Сини Бань её игрушку, но я, подумав, покачал головой и сказал, что так мы б рисковали понапрасну и подвергли б опасности не только самих себя, но и девочку, да и остальных тоже. Коль нам удалось сохранить случившееся в тайне, следовало всё так и оставить, покамест мы не разобрались в происходящем. А на этот счёт переговорили мы немало, но даже и близко не подобрались к разгадке того, на что кивал нам Хуан Юе. Оставалось лишь ожидать встречи с ним, на коей, как мы надеялись, он сам нам всё и разъяснит.

Тем же днем мы направились в гуань, о котором я оставил запись, договорились о комнате на вечер, и, едва солнце зашло за горы на юго-западе, как мы покинули дом моего отца и направились к месту встречи. Там же мы и поужинали, и прождали до самой полуночи, но так ничего и не дождались. Пришлось возвращаться ни с чем. Наутро же до нас долетели туманные, как воздух в округе, слухи о новых жертвах.

На сей раз я сразу же отправил Сяодина бродить по городу, благо небо ещё сохраняло отблески минувшего погожего дня, а сам напрямик отправился к своему третьему дяде. Тот встретил меня вначале оторопью, а после негодованием и попытался было прогнать, но после смилостивился и велел ждать его в гуане, куда он обыкновенно захаживал потрапезничать в обеденное время. Я удалился, молясь богам и предкам, дабы он не надул меня, и, должно быть, они меня услышали, ибо дядя явился своевременно и даже намеками поделился со мною тем немногим, что знал сам. Я ж только и мог что поблагодарить его за всё то, чем он помог мне, а под конец нерешительно признался, что не узнал его при прошлой встрече. Дядька рассмеялся и сказал, что уж и так о том догадался, потому и решился на подобное безрассудство. Помолчав, он шёпотом добавил:

— А допустить вас к этому делу не желают оттого, что некто жаждет продвижения по службе, и ему совсем не надобно, чтоб узнали столичные чиновники о том, что жертв было больше…

— То есть как это так? — почти воскликнул я, отчего дядя зашипел на меня, замахал ладонью, огляделся по сторонам и, лишь убедившись, что никто не поворотил головы в нашу сторону, ещё тише продолжил:

— Ещё до смерти Пао, должно быть, хоть наверняка и не знают, извели жестоко всю семью не то лесничего, не то дровосека, что жил на окраине леса за городом. Его, жену и двоих малых детей. Кто-то забрел к ним по какой-то своей нужде, да чуть там и не преставился от ужаса. Повсюду была кровь, и тела растерзаны, словно зверь какой их разодрал…

Мне и самому от подобных подробностей сделалось дурно, и я жестом прервал его, а сам спросил:

— Отчего ж решил ты, дядя, что та история и другие связаны меж собой?

— От того, — усмехнувшись, ответствовал мне дядька, — что не все они погибли от ран. Зато все остались без единой капли ци. Она-то и стала главной пищей для душегуба. То же случилось и с каким-то бродягой на дороге.

Я долго молчал, а после спросил, как сам он о том узнал, но он покачал головой и ответил, что и без того наболтал достаточно для того, чтоб, ежели не места лишиться, так уж точно покоя, ибо житья ему после такого не дадут мирного, и наживет он себе врагов среди тех, чьи тайны мне выдал. Я пожал плечами и ответил, что огня в бумагу не завернешь. Дядя посмеялся и одним махом опустошил свой чаван. Мне захотелось ещё с ним побеседовать, но, продолжая усмехаться, он встал, велел справиться у отца о том, где находится его, дядькин, новый дом, и, распрощавшись, покинул меня.

Сяодин же, вернувшись, смог поведать мне немногим более. И мы без колебаний вечером направились в тот самый гуань, где нам пообещали вновь придержать комнату. Пришли загодя и вновь велели подать ужин. Когда с трапезой мы покончили, верно, сменилась стража Собаки на стражу Свиньи, и мы попросили ещё и чая. Когда ж иссякать стал и чай, послышался скрип лестницы, а после тяжелые шаги, словно идущему было невыносимо тяжко передвигаться. Мы затаили дыхание, и в следующий миг послышался робкий стук. Я подал голос, и дверь отворилась. На пороге, закутанный в дорожный плащ, стоял Хуан Юе, ночной сторож дома Пао.

Я было собрался позвать мальчика-слугу, дабы тот принес ещё чая, но Хуан Юе плотно закрыл дверь, после чего объявил, что у него не так много времени, и в особых церемониях он не нуждается. Спорить с ним я не стал и жестом предложил сесть на свободный табурет, что он и сделал, не снимая плаща, от которого веяло сыростью и гнилью.

— Отчего ты не снимешь плащ? — спросил я.

— Оттого, сянь, что опасаюсь, что меня могут увидеть и узнать, а этого мне допустить никак нельзя.

— Что ж, пускай. Мы слушаем тебя.

Хуан Юе усмехнулся своей неприятной улыбкой и спросил, известно ль нам что о новых жертвах. Помедлив, мы кивнули. Тогда он сказал, что их будет становиться всё больше и больше, до тех пор, покамест наш тайный враг не достигнет желанной цели.

— И кто же этот враг? — в нетерпении спросил я. — То Личи?

— То Личи — лишь мелкая мошкара. А имени того, кого вы ищете, я не ведаю.

— С чего ж ты тогда решил, что То Личи в чём-то повинен? — дерзко бросил Сяодин. Хотелось цыкнуть на него да сказать, что ему ни ума, ни сноровки не хватает повторять за нашим старшим товарищем, и что он только хуже сделает. Да было поздно, и наш тайный осведомитель уж перевёл на него взор своих чёрных глаз и принялся отвечать:

— Неужто вы не заметили, что он трясется от одного вашего вида и скрывает свои козни? Я вам открою тайну. Этот плут давно в преступной связи со своей хозяйкой.

— Так, стало быть…Это они повинны в гибели сяня Пао?

— Нет. Но ведают куда больше, нежель вам сказали, и имели резон не препятствовать.

Мы с Сяодином переглянулись и крепко задумались. Хуан Юе ж помолчал всего одно мгновение, а потом заговорил, но сам себя оборвал на полуслове:

— Известно мне о безымянной гробнице…

— Откуда?! — изумился я.

— Не пытайте, откуда. Этого я сказать никак вам не могу. Есть то, чего сам я не ведаю, а есть тайны, что мне ведомы, но принадлежат другим. Но, вижу, что и вы побывали в той пещере. Только вот, верно, всё проглядели.

— Что мы проглядели? — проворчал Сяодин.

— В одной из расщелин, третьей от входа в склеп, есть проход. И ведет тот проход в другую гробницу, гораздо старше. Вот там-то и кроются ответы на все ваши вопросы, и все доказательства. Только вот я вам о том говорить не должен был. Потому, коль не хотите на меня навлечь погибель, никому ни слова не произносите о нашем теперешнем разговоре, и особливо о том, что я вам рассказал о второй гробнице. Враг могущественен, и расправится с любым, в ком узрит препятствие на своем пути.

— Так это яодао? Иль цзянши? — после недолгого молчания напрямик вопросил Сяодин, видно, устав от намеков и недомолвок. — И кто ты сам таков, что тебе так многое известно?

— И то, и другое, — глухо отозвался ночной сторож и, показалось мне, что втянул шею. На его лице, впрочем, выглядящем куда живее и здоровее, нежель прежде, угадывалось нежелание продолжать беседу, а последний вопрос сяо-Байху он и вовсе оставил без ответа, будто и не слышал его.

— И что там в той гробнице?

— То, что хотят унести да покамест не могут. Но не только это. Более сказать я не могу.

— Что ж, скажи тогда, побывал ты у лекаря? — спросил уж я.

— Вашими заботами! — обрадовался Хуан Юе и потянулся к поясному мешочку, откуда вытащил и положил на стол передо мной деньги. — Благодарю вас сердечно, сянь, и за заботу, и за то, что теперь дали возможность возвратить вам долг. Теперь же позвольте мне вас покинуть. Более я всё одно ничего сказать вам не могу.

С этими словами он встал и направился к двери. Сяодин же нахмурился и призывно поглядел на меня.

— Быть может, ты пойдешь с нами туда? — спросил я, но по одному лишь выражению лица и черных глаз понял, что сказанул сущий вздор.

— Только ваши слова о лекаре и позволили мне незаметно ускользнуть из дома. Ежли кто из них двоих заметит моё отсутствие, быть беде.

— Скажи правду, ты невольник? — со вздохом вопросил я.

— Нет. Теперь я свободен.

— Значит, был невольником?

— Сянь может думать как пожелает.

— Признайся тогда, ты колдун? Начто понадобился ты в доме Пао ночным сторожем?

Загадочный наш собеседник отвернулся, но я успел заметить его усмешку. Он громко раскашлялся, а после проговорил:

— Какой же я колдун, коль даже собственного тела не могу исцелить без посторонней помощи? Я лишь знаю и вижу более обыкновенных людей. Вот и всё. И в том доме оказался случайно. Когда я освободился, один знатный господин, питавший уважение к моим предкам, попросил за меня и поселил меня временно в дом этого чиновника. Сказал ему, чтоб тот устроил меня тайно и кем угодно, лишь бы как можно меньше людей меня видало, да чтоб никто не задавался ненужными вопросами. Кто ж знал, что всё так обернется?

— Сянь Пао ожидал нападения иль зла от кого?

— Нет. Всё вышло внезапно. Во всяком случае, для него. И для меня.

— Где ж теперь твой покровитель?

— То мне неведомо. Он велел ждать его возвращения, когда всё для меня устроится наилучшим образом. Вот тогда-то я и покину, наконец, этот дом. И никто уже не сумеет мне навредить. И никто не вспомнит о моём позорном прошлом.

— За что тебя наказали?

Хуан Юе тяжко вздохнул, подошёл к двери и уж приготовился её открыть, но в последний миг оборотился и произнес: «За воровство. Сянь был милостив ко мне, так могу ль я просить его быть милостивым до конца и более не бередить ран моего сердца?». Вид у него и впрямь был столь удрученный и скорбный, что я смутился и пообещал, что более не буду его о том расспрашивать. Он сдержанно улыбнулся, поблагодарил меня, и, натянув капюшон на лицо пониже, простился с нами, да и ушёл, скрипя половицами и ступеньками. Мы ж с Сяодином переглянулись, и, дождавшись, когда всё стихнет, он спросил:

— Вы верите ему, Мэн-гэ?

— А ты?

— Я считаю его лжецом. И лжецом искусным.

— Я тоже. Но в чём, думаешь ты, он солгал?

— Во многом. Я думаю, что он сам был с ними заодно, а теперь испугался за свою шкуру оттого, что смекнул, как близко мы подобрались к разгадке, и решил предать своих пособников.

— Но ведь это означает, что сказанное им о другой гробнице — правда. Верно? — отозвался я после тяжкого вздоха, чем немало смутил и озадачил своего младшего товарища. Хмуря брови, тот некоторое время размышлял, а затем неуверенно проговорил:

— Как знать. Зачем-то ж он нам поведал об этом.

— Мы с тобой должны решить главное для себя — желал он лишь себе помочь, а нам навредить, или ж и нам помочь, и себя спасти?

— Кому он наверняка хочет навредить, так это вдове сяня Пао и его управляющему.

— Не бывает дыма без огня. Не проверить ли нам для начала то, что он сказал об их связи?

Сяодин улыбнулся и проговорил:

— Не многомудрый ли сянь Мэн накануне отклонил моё предложение, сказав, что так мы раскроем себя и подвергнем опасности других?

— Какой же ты наглец, сяо-Байху. Что же ты предлагаешь? Ждать возвращения мастера Ванцзу, дабы он за нас принял это важное решение? Сам бы я так и поступил, кабы…

— Кабы не новые жертвы, — поникнув, кивнул Сяодин. — Подлец прав. Каждый день нашего промедления может стоить кому-то жизни.

— Думается мне, он неслучайно нам об этом напомнил, а жаждал поторопить. Но ведь там наверняка таится опасность. Ежли мы погибнем, это никому не поможет.

— Стало быть, мы станем ждать?

— Я не знаю, как поступить. Что сам ты думаешь?

— Я не могу ничего решать. Ведь из нас двоих вы старше, и это ваш город. Каждое новое утро может принести дурные и скорбные вести для вас, каждая ночь может унести жизнь кого-то, кто вам знаком иль даже дорог.

— Как бы ты поступил, окажись ты на моём месте? Ведь я не могу туда пойти один.

— Я не на вашем месте.

— И всё же?

— Ежли вы обо мне печетесь, то напрасно. Я бы, окажись в опасности мои соседи и близкие, рискнул бы, кабы риск этот сулил избавление от беды или хотя б приблизил его. Мы ведь…можем пойти днём?

— Можем, — кивнул я. — Но покамест пойдем-ка домой. Думается мне, я стал догадываться, чего опасался наш неприятный гость.

–

Остаток вечера провели мы, гадая, какие опасности могли подстерегать нас в загадочной гробнице, чего следует опасаться, и как защитить и спасти себя, коль мы с чем-либо из подобного столкнемся.

Увы, но неожиданный осведомитель лишь подтвердил наши прежние догадки о противниках. Где-то таились и цзянши, и тот колдун-яодао, что провел над ним обряд. И, верно, подлые лицемеры То Личи и вдова сяня Пао им и впрямь приходили на подмогу в их злодеяниях. Понятнее только не становилось, в чем подлинный резон у каждого.

Я невольно подумал вновь о словах младшего товарища — не пойти ль к городскому иню, не донести ли хотя бы на вдову и её управляющего? Пускай их возьмут под стражу и пытками вырвут из них все потребные нам признания. Ведь не было никаких сомнений в том, что хотя б проклятый цзянши схоронился где-то в городе, быть может, даже и в самом доме Пао он днем спит в своём гробу…

Эта мысль заставила брови мои сомкнуться, и думы длинной и пышной вереницею, будто кони императорской свиты, сопровождающей государя в пути, стали нестись одна за другою в моей голове. Волей-неволей я стал припоминать всё то, что я ведал о подобной нежити. Что-то тревожило меня в этой истории после всего услышанного.

Это верно, что цзянши обыкновенно появляются либо после обрядов нечестивых колдунов, либо из-за нарушений при погребении, и требуется для оживления умерших сто лет, и никак не меньше. Но ведь безымянной гробнице едва ль столько. И всё же, коль предположить, что именно погребенный в ней и обратился в чудовище, то в первое время без посторонней помощи он бы никак не обошелся.

Изничтожить едва народившегося подобного мертвеца совсем несложно. Достаточно показать ему собственное отражение в зеркале или ж пронзить персиковым колышком. А даже, ежли он поднимется, то поначалу передвигаться сумеет одними лишь прыжками, ибо все конечности его окоченели и остались недвижимы. И обыкновенно в прежние времена именно таких цзянши и встречали, и даосы без труда с ними расправлялись. Главное было вызнать имя, дабы провести обряд запечатывания и воспрепятствовать появлению е-лин, злого духа, способного вселиться в новое тело.

Однако из старых учительских свитков мне было ведомо, что, коль цзянши успеет каким-то образом напитаться ци, кровью и плотью живых, хотя бы пятерых, то относительная подвижность его телу возвратится. Ежели число его жертв дойдет до десяти, то в ночи он сумеет принимать облик обыкновенного живого человека, но днем всё ж не посмеет выйти из своего укрытия и должен возвращаться в свой гроб. Ежли ж количество его жертв достигнет двадцати, то цзянши сумеет и в пасмурные дни бодрствовать и поддерживать свой облик живого, и телу его вернется прежняя гибкость.

Когда он заберет ци тридцати человек, то сумеет менять облик, как пожелает, после сорока он сумеет наводить мороки, гасить дуновением огни и противостоять зеркалам, после пятидесяти станет способен убивать на расстоянии одного чи, создавать себе слугу-мертвеца и поддерживать его в течение одного часа; после получения ци шестидесяти жертв — уже сумеет держать подле себя одного слугу целый день или двоих, но всего час, а высасывать ци уж с одного бу.

Семьдесят жертв дадут ему недельную власть над одним, и всенощную над двумя, а то и тремя, а убивать позволят на расстоянии целого чжана. Ци восьмидесяти несчастных усилят власть цзянши над мертвыми, и он будет способен целый месяц поддерживать одного слугу-мертвеца, и неделю двух, а то и трех, и на час уже сумеет поднять четверых-пятерых, а ци сумеет украсть на расстоянии трех-четырех чжанов. И ни колышком, ни многими другими средствами его уж не одолеть.

Девяносто жертв позволят ему удерживать целый год одного подчиненного, и, по меньшей мере, месяц-два двух-трех других, а на более короткие сроки поднимать для своих нужд целый хо. Дыхание его способно станет обращаться смертоносным ветром и убивать на расстоянии пяти-шести чжанов.

Ежели цзянши не остановить, и он сумеет поглотить ци сотни человек, то обратится в фэйсин е-ча, он же фэйсинъемо, летающего ночного демона, способного взмахом руки двигать предметы, летать подобно птице иль ночной мыши, а днем передвигаться даже при солнечном свете. Его многочисленные мёртвые слуги станут способны неделями, а то и месяцами по ночам выбираться из своих укрытий и нападать на живых, по приказу своего властелина иль повинуясь собственным устремлениям, причем, коль они были обращены укусом, им даже гробы не потребны. Уверенным в их уничтожении можно быть лишь, ежли изничтожен окажется породивший их фэйсинъемо, но изничтожить его задача посильная лишь для великого мага-даоса, обладающего зачарованным оружием…

— Мэн-гэ…Мэн-гэ! О чём вы так призадумались, что уж и меня не слышите?

— А?

Голос Сяодина вырвал меня из плена страшных образов, навеянных воспоминаниями о прочитанном мною в старинных свитках моего наставника. Я знать не знал, можно ли верить написанному в них, но не верить казалось мне куда как опаснее.

— Сяо-Байху, — подперев ладонью подбородок, обратился я к младшему товарищу, — а что, ежли то ловушка, и нас там поджидает цзянши? И именно та тайная гробница его подлинная могила. Иль коли их два, а вовсе не один?

— Ежли их и два, то они все в городе… Неужто вы полагаете?..

— Я уж и не знаю, чему верить. Ведомо тебе, как меняются такие существа, поглощая ци?

Сяодин кивнул, чем немало подивил меня. Я-то думал о нём как о сущем несмышленыше. А он взял да озвучил мне всё то, о чем размышлял и я сам перед тем, как он окликнул меня. Сказав же всё это, он заключил:

— Но коль их два, то они ещё очень слабы, и не станут нас преследовать. А ежли и станут, мы легко их одолеем. Ежли ж он всё ж один, то жертв пока лишь…

— С десяток уже наберется. К тому ж ему подсобляет этот загадочный колдун.

— С десяток, но не два и тем паче не три. Думается мне, что это тот самый господин, что привел Хуан Юе в дом Пао, и есть яодао.

— Всё быть может. Но начто ему это потребовалось?

— Тут мне нечего сказать. Я б решил, что этот лжец Хуан Юе и есть цзянши, кабы мы днем с ним не говорили. Или что сам он и есть колдун-яодао, но я могу ошибиться, а ошибок допускать теперь никак нельзя. Одно только я знаю наверняка. Остановить этих чудовищ надобно поскорее. Покамест вы не спросили, я и не думал о том. А теперь смекнул, чего они добиваются — того, чтоб этот цзянши превратился в ночного летающего демона. И тогда лишь боги нас, верно, спасут. Думается мне, что он всё ж один. Давайте обратимся к иню. Пускай запретит по ночам выходить из домов, а утром на весь день запрут врата, покуда мы не вернемся.

— Разумный совет. Но ежли он откажет?

— Не откажет, коль мы будем убедительны. Мэн-гэ, ежли он согласится, не попросить ли заодно взять под стражу госпожу Пао, Хуан Юе и То Личи?

— А ежли Хуан Юе нам наврал? Пао — семейство старинное и в Цзыцзине уважаемое. Вдруг он лишь решил их оговорить из каких своих побуждений? К тому ж, ежли инь согласится, за день они из города никуда не денутся. И мы лишь зря выкурим их из дома, где всегда сумеем их сыскать в том случае, ежли наша вылазка останется в тайне, а сами мы сыщем подтверждения их вины, хоть какие. Коль окажется, что он говорил правду, мы его выдадим и подвергнем опасности. Да и себя самих тоже, и многих других.

Сяодин крепко задумался, но принужден был согласиться с моими доводами, и мы вернулись к тому, с чего начали — что станем делать, коли в гробнице таится колдун иль цзянши, иль оба они. Подумали мы и о том, что может там не оказаться ни того, ни другого, зато гробница полнится иными гуями, призраками усопших иль духами-хранителями, а то и иными какими духами. Ну или даже опасной живностью, людьми…

О многом мы переговорили, полночи напролет предполагая то то, то иное, многое обдумали и решили, что брать с собой никого не станем, дабы случайные люди не пострадали. Воинов-то нам всё равно никто не даст. Едва рассветет, встанем, позавтракаем и направимся к иню с тем, чтоб он срочно нас принял, и попытаемся добиться от него нам потребного. Коль удастся, то соберем своё снаряжение и тут же отправимся в путь. На том и порешили, да отправились спать.

–

И утром казалось, что Синфу-ван благоволит нам. Рассвет пылал словно перья Чжу-Цюэ, и хоть за время утренней трапезы солнце и стали заволакивать тучи, лучи его то и дело прорывались сквозь их пепельную дымку.

Моему отцу мы шепотом, но всё ж со всей откровенностью поведали о задуманном. Вначале он нас отговаривал от подобного рискованного шага, советовал взять с собой хоть слуг, хоть третьего дядю, но, выслушав мои доводы, вынужден был смириться и прекратить споры, а ещё пообещал приготовить для нас всё необходимое, покуда мы будем у иня. Я сердечно поблагодарил его, и мы поспешили с младшим товарищем к градоначальнику.

Поначалу он отказывался нас принять, но мне кое-как удалось передать ему донесение, а полчаса спустя он и сам велел нам войти к нему, и расспрашивал обо всём, о чем мы решились ему доложить. О многом мы, разумеется, умолчали, прекрасно понимая, какими большими могут быть уши у стен ведомственного терема. К тому ж мы так и не знали, под чьим именем скрывается подлый яодао, и им вполне мог оказаться какой-нибудь знатный ши, даже и чиновник высокого ранга. Хотелось мне надеяться, что он прятался не под личиною цзыцзинского градоначальника, иначе б всё дело наше пошло прахом, да и мы сами им бы обратились.

За время нашей нелегкой беседы я присматривался к нему и так, и сяк, и почти успокоился. Инь охотно согласился издать указ о запрете покидать дома ночью, верно, решив, что теперь ему есть, на кого свалить ответственность за подобную меру, но ни в какую не соглашался ни просить вана о сопровождающих для нас, ни запирать ворота на целый день.

После тяжкого и длительного спора, когда я уж хотел плюнуть и уйти, сочтя, что мы лишь зря теряем драгоценное время, он согласился под каким-нибудь предлогом сразу ж после нашего ухода отдать приказ запереть городские врата на четыре часа. Пришлось согласиться хотя б на это, ибо это давало нам хоть немного времени, а потому и преимущества перед нашими затаившимися врагами.

Так мы воротились в дом моего отца, где для нас уж были готовы бодрые и сытые лошади, а ещё котомки со всем, о чем мы попросили. От себя отец прибавил два диковинных светильника, сказав, что прикупил их у одного знакомого и надежного лавочника, торгующего всякими полезными редкостями. Светильники эти представляли собою сосуды то ли из хрусталя, то ли даже из иноземного стекла, и были наполнены какими-то кристаллами и насекомыми. Приглядевшись, я вдруг с удивлением смекнул, что то светлячки. Отец почти с гордостью сказал, что это дорогие вещицы, и, несомненно, крайне полезные, ибо свет их не погаснет ни от ветра, ни от заклятий, ни от того, что в нем больше нечему гореть.

Что ж, я не был уверен в полной неуязвимости этого предмета, но счёл доводы справедливыми и искренне поблагодарил. Сяодин так и вовсе пришёл в такой восторг, что отец пообещал ему этот фонарь подарить, ежли они нам ощутимо подсобят и не разочаруют. После этого батюшка мой проводил нас до ворот, теперь уж с серьёзным видом наказал быть предельно внимательными и осторожными, и, коль хоть что-то покажется опасным иль подозрительным, немедля уходить. Я невольно улыбнулся, подумав, что он в тот миг поразительно напомнил мне мастера Ванцзу. Мы с Сяодином оба пообещали так и поступить, простились с моим родителем и поспешили в путь. Времени было слишком мало, и мы ещё не ведали, как непростительно много его упустили.

–

В пути нас застигла морось, и, хотя более с неба не упало ни капли, тучи окончательно затянули небо, что предвещало раннее наступление сумерек. А мы и без того добрались до храма Кэн-вана, где решили оставить лошадей, лишь к часу Козы.

Верховному жрецу мы честно поведали о цели своего прибытия и попросили, ежли к темноте мы не воротимся, непременно послать гонца в Цзыцзин с посланием, которое мы ему оставили. А коли среди них есть сильный даос, то хорошо было б отправить его к той пещере с тем, чтоб он хотя б позвал нас, хоть рисковать своей жизнью мы ни от кого и не требуем. Жрец пообещал всё исполнить, и мы пешком, с котомками наперевес, отправились к тому месту, куда прежде привел нас мастер Ванцзу. Увы, но найти ту самую тропу оказалось непросто, и ещё с треть часа мы проплутали по склонам впустую, прежде чем отыскали её и быстрым шагом двинулись в сторону искомой скалы.

Пещера в ней встретила нас знакомой пугающей темнотой. Я остановился перед её пастью с дурными предчувствиями и невольно взглянул на младшего товарища. Тот достал из котомки светильники и протянул один из них мне, невольно поймав мой взгляд. Несколько мгновений мы глядели друг другу в глаза, и мне хотелось спросить, не дрожат ли его колени, и не стучит ли его сердце у самого подбородка, но я счёл, что подобные вопросы прозвучат насмешкой, и спросил лишь, не передумал ли он.

«Уже поздно о том спрашивать, Мэн-гэ, — серьёзно ответил Сяодин. — Мы сделали свой выбор. Кости брошены на дно панциря». Я вздохнул и принял светильник из его рук. Тогда мы вошли под своды пещеры, и, казалось, что её мрак ожил и принял нас в свои объятия. А потом замерцали огоньки внутри светильников, и стало возможно двигаться вперед.

Мы шли плечо к плечу в полном молчании, оглядываясь по сторонам и прислушиваясь к каждому шороху, и так и не встретив никакой опасности, добрались до большой пещеры с естественным световым окном. Едва мы дошли до её середины, Сяодин кивнул в сторону прохода в безымянную гробницу и спросил, зайдём ли мы туда. Я подумал и покачал головой, шёпотом добавив, что нам не следует попусту тратить время и оттягивать своё возвращение. Он кивнул, и мы принялись искать нужное отверстие в скальном полу.

Третье слева, как и сказал нам Хуан Юе, оно отыскалось без всякого труда и представляло собой довольно узкую шахту, уходящую вниз практически вертикально. Мы пытались туда посветить, но ничего толком не выходило. Что ни говори, а чудо-светильники, хоть и не гасли, свет давали тусклый. Постояв некоторое время в сомнениях, мы решили, что надобно привязать веревку к одному из камней, обвязаться и спуститься.

— Я пойду первым, — заявил Сяодин, когда мы привязали веревку.

— Это ещё с чего вдруг? И что я буду делать, коли тебя там что или кто схватит?

— Спасёте меня?

Я вгляделся в его лицо — серьёзен он или издевается надо мной? Сяодин хоть и улыбался, но улыбка его была грустной и глаза совершенно не задевала.

— Будет лучше, коль я первым пойду, — возразил я. — Раз уж ты так веришь в моё могущество.

— Мэн-гэ, не серчайте, но, хоть вы и опытнее, соображаю в неясных обстоятельствах я скорее.

— Ну и крыса же ты наглая[1], — покачал я головой.

— Ну тогда давайте цян бросим.

Я засомневался и вначале подумывал отказаться, но Сяодин сказал, что иначе мы потратим ещё не один дянь на пустые споры, и я согласился. Он выиграл и полез в шахту первым. Спустился он на удивление быстро, а потом громко сообщил, что там не так глубоко, как казалось вначале, и что далее вниз уводит своего рода коридор. Осмелев, я спустился следом, и увидал всё то, о чём он мне говорил. Мы вновь переглянулись, и Сяодин было пошёл вперед, но я схватил его за рукав и велел остановиться.

— В чём дело? Вы что-то приметили?

— Нет. Я вспомнил, о чём мы с тобой не подумали.

— О чём же?

— Тут могут быть ловушки.

Сяодин призадумался, но потом убедил меня в том, что это наверняка тайный коридор, и до того, как мы придем к главному, ловушек не будет. Я счёл его доводы разумными, и мы медленно побрели вперед навстречу тьме. Кроме неё, поначалу ничего странного или опасного нам не повстречалось. Разве что иногда попадались грубые ступени, которые кто-то там сработал.

Так мы, в конце концов, набрели на ещё один скальный коридор, спустившись в него вот как раз по довольно высокой лестнице. Начало его и конец терялись во тьме, а на стенах высечены были примитивные узоры.

«Так, и куда же нам?» — пробормотал Сяодин. Меня терзал тот же вопрос. Посовещавшись и обменявшись мнениями, мы пришли к выводу, что вход в гробницу должен был располагаться так же со стороны дороги и реки, следовательно…Я достал компас, и заключил, что нам следует двигаться на северо-запад, то есть вправо, поскольку шахта вела нас вниз под острым углом на запад, а последняя лестница имела небольшой заворот, дабы привести нас к главному проходу. Сяодин молча кивнул, и мы побрели с ним туда, куда я и сказал.

Пол был гладко обтесан, равно как и стены, на которых на расстоянии чжана друг от друга располагались давным-давно потухшие светильники, а грубые и простые узоры стали сменяться всё более сложными по мере нашего продвижения. Сяодин рассматривал их с огромным любопытством, поначалу молча, а потом указал мне на одно из наскальных изображений и прошептал:

— А ведь это изображение змеи, верно?

— Да, похоже на то, — согласился я, приглядевшись.

— А что, ежли это гробница легендарной Люй Шэ?

Мы переглянулись. Я был удивлен уж тем, что ему ведома оказалась эта легенда. Мне думалось, что знали её лишь уроженцы Цзыцзина. Она гласила, что примерно во времена императора Бэй Баовэя или его сына[2], когда моему родному городу ещё не исполнилось и ста лет, некий юноша-торговец отправился на юг и, торгуя в деревнях, что встречались на его пути, намеревался достичь крупного поселения на месте Пубучана.

В одной деревне он задержался и услышал россказни о несметных богатствах, сокрытых в одной из пещер в окрестностях того селения, куда он пришёл, которые будто бы никто не мог оттуда унести из-за обитающего там чудовища. Юноша был очень любопытен и к тому ж мечтал однажды разбогатеть и больше не гнуть спину под своим коробом да не стаптывать ноги на диких тропах.

Потому наутро он поднялся к той пещере и с удивлением обнаружил, что она завалена огромным валуном, оставалась лишь узкая щель, через которую он и протиснулся, а за ней обнаружился длинный коридор, который увел его вначале в малую пещеру, где через узкую щель сверху струился вниз солнечный свет, а после — в большую, где разлилось пещерное озерцо. Богатств он никаких там не заметил и вернулся в прежнюю пещерку, поменьше, и там-то наткнулся на необыкновенно красивую обнаженную девушку с зелеными волосами и большими зелеными глазами. Те, кто рассказывали мне эту легенду, в один глас твердили, что она походила скорее на индраджцев, нежели на синцев, разве что кожа её была необычайно бледна для наших южных соседей.

Подробности того, что произошло дальше, разнятся. Одни говорят, будто дева стала соблазнять юношу богатствами, другие — что собственным телом. Я ж чаще слышал первое. Но юноша будто бы так был очарован девушкой, что позабыл о богатствах, стал расспрашивать о ней самой, а после даже покормил её припасами. И так провел с ней несколько часов, прежде чем она предложила вывести её из пещеры, куда её будто бы заточил злой колдун, чье дело продолжает его сын или уже внук.

От этих слов юноша насторожился и стал присматриваться к девушке внимательнее, и смекнул тогда, что перед ним не человек. Но тем не менее не подал вида и пообещал прийти на другой день. И сдержал своё обещание, чем поразил обитательницу пещеры. И так приходил к ней день за днем, влюбляясь всё сильнее, покуда и она не прониклась к нему любовью и не открыла ему, кто она такова на самом деле, и за что её заточили в пещеру, и тогда попросила торговца, коль он любит её, украсть магический посох того даоса, что вслед за отцом и дедом удерживал её там вот уж сотню лет, и снять защиту с прохода. Юноша понимал, что может быть обманут, но всё ж доверился своей возлюбленной и взял с неё лишь одно обещание — более никогда не вредить людям, ни из мести, ни от голода, ни как-либо иначе, которое та неохотно дала, а в обмен в таком случае попросила привести к ней вола.

Юноша пообещал всё исполнить. О его похождениях уже пошли слухи, и потому даос сам завёл с ним речь об этом, и сказал, что в пещере его предки заперли нагу, которая выползла откуда-то из неведомых глубин Пояса Юга и стала пожирать скот и людей. А в той пещере обосновалась на ночлег, и дед даоса однажды запер её там, создав защитную черту с помощью своих заклятий, а камнем преградив ход, дабы никто туда не вошёл по глупости своей. Но позже стали ходить слухи, что, коль принести дар духу пещеры, тот исполнит любое желание. И люди стали приходить туда, приносить богатые дары, но мало кто возвращался. И так пещера Зеленой Змеи стала обрастать всё новыми слухами, домыслами и легендами, и полниться всамделищными богатствами и людскими костями. И заточенная нага не раз пыталась выбраться, то силой, то посулами, то угрозами, то обманом, но всё было тщетно.

Молодой торговец всё выслушал и заверил, что вовсе и не в пещеры ходил с едой, а на прогулки потехи ради, а после и вовсе уехал в будущий Пубучан, усыпив бдительность стража-даоса. Вернулся он спустя неделю иль две тайно, привезя с собой вещи, потребные его возлюбленной после освобождения — одежду, обувь, ленты, гребень и вола. Хитростью иль как иначе, но он похитил посох и сумел снять магическое заграждение, и выпустил заточенную девушку на волю. Та радовалась свободе, а потом поглядела на освободителя так, что тому дурно сделалось, и спросила, желает ли он увидеть её истинный облик. Когда ж он согласился, решив, что без доверия и начинать это дело не стоило, то девушка упала наземь и обернулась огромной, в несколько джанов, зеленой змеей, кинулась на вола и пожрала его. Пораженный юноша едва успел отвернуться, дабы не видеть ужасной трапезы. Когда ж пришёл в себя, то перед ним вновь была его возлюбленная, испачканная кровью.

«Ты и теперь будешь меня любить и желаешь оставаться со мною до конца своих дней?» — спросила она. И юноша ответил ей — «Да», и оттого сердце её дрогнуло, и она призналась, что хотела убить и его, но теперь уж точно на это не решится, и останется с ним, ибо он доказал ей и свою любовь, и своё доверие, и свою преданность, и за то она сделает его богатым и счастливым, и наделит долгой жизнью.

После этого она омылась в ручье, оделась, по настоянию любимого изменила цвет своих волос на чёрный, а потом ушла в пещеру и вернулась с мешком, полным сокровищ. Посох они оставили у пещеры и, не сомневаясь в том, что даос станет их преследовать ради страшной мести, отправились к Шидаолу, где в одной из соседних деревень, заняли место на джонке и прибыли в Цзыцзин, да там и поселились.

Торговец купил большой дом, открыл лавку, накупил дорогих товаров и женился на любимой, которую все стали называть госпожой Люй Шэ, ибо так она сама представилась. Вместе они вели дела, дали жизнь нескольким детям и прожили в любви и согласии долгих семьдесят лет. О том, что было дальше, слухи также разнятся. Одни говорят, будто после смерти супруга, Люй Шэ удалилась в пещеры вокруг Цзыцзина и превратилась в духа-защитника города, другие — что так велико было её горе, что она умерла сразу после мужа, и их похоронили вместе, третьи ж утверждают, что она прожила ещё тридцать лет, но всё равно умерла и была с почестями погребена местными жрецами, догадавшимися о её сущности, в пещерной гробнице, спрятанной где-то в горах. Некоторые уверяли, что именно в окрестностях храма Кэн-вана, хоть другие это и оспаривали, называя таким местом Драконью Гору.

— С чего ты решил, что это может оказаться гробницей Люй Шэ? — спросил я, прервав слишком затянувшееся меж нами молчание.

— Просто подумалось. Ведь говорят же, что место это где-то близ храма Кэн-вана.

— Говорят и многое другое. Вдруг в действительности это гробница какого-нибудь знатного сановника времен Шанрэнфан?

— Всяко может быть, — гулко отозвался Сяодин, перешагнул через трещину и, помолчав, спросил: — А что, ежли она тогда не умерла, а погрузилась в долгий сон?

— И ты страшишься, что на нас нападет огромная зеленая змея?

Сяодин ничего не ответил, и некоторое время мы шли молча, и шаги наши отдавались эхом, а в воздухе стал ощущаться странный запах, походящий одновременно на тот, что исходит от ядреного рисового цзю, и на тот, что источают столетние яйца. Потом он пропал, и я, продолжая разматывать моток веревки, задумался невольно о том, как глубоко мы ушли под гору, не встретятся ли нам ловушки, и не грозит ли нам какая иная опасность. Я спросил Сяодина о горных водах, но тот лишь отмахнулся, заверяя меня, что подобного нам боятся незачем. Я ж всё равно против воли стал прислушиваться и вдруг с бешеным биением сердца остановился — вокруг раздавался едва различимый шёпот.

— Что стряслось, Мэн-гэ?

— Слышишь?

— Нет. А что ж я должен слышать?

— Шёпот. Повсюду.

Сяодин поглядел на меня с сомнением, прислушался, но ответил, что слышит какой-то треск, но едва ль он походит на шёпот, однако ж посоветовал мне достать шепотку порошка, отгоняющего духов, что я и поспешил сделать. Липкий страх проник в меня и не отпускал. Я продолжал вслушиваться во всё нарастающий шёпот, не особо примечая, что вновь появился тот резкий неприятный запах, и краем глаза стал замечать какие-то чёрные тени, скользящие по стенам, словно преследуя нас. Когда мне почудилось, что они превратились в густую блестящую массу, расползающуюся по стенам, я резко остановился и обернулся. Сяодин вновь меня окликнул и спросил, что приключилось. И я знать не знал, что ему ответить, ибо страх не пускал меня, но ничего опасного я не видел.

— Думается мне, Сяодин, что здесь таятся полчища обозленных духов и ждут, когда представится подходящий случай напасть на нас.

— Я подобного не чую, зато чую всё нарастающее зловоние, от которого уж голова начинает болеть. Мне вот думается, что впереди, в самой усыпальнице, нас ожидает что-то навроде того, на что наткнулись мы в безымянной гробнице. Вот и вся страшная тайна.

Мы переглянулись. Мне казалось, что мой младший товарищ тоже начал нервничать, но сдерживался и не показывал мне того. Всё ж мне удалось убедить его тоже достать и приготовить и порошок, и персиковый колышек. Я ж достал зеркало и полоску ткани с нанесенными на неё защитными заклятьями. Покуда мы всё это делали, я припомнил слова отца и мастера Ванцзу, и нерешительно предложил повернуть назад. Сяодин задумчиво поглядел вначале на меня, потом мне за спину и с кивком сказал: «Да, верно, идти-то недалеко. Вон уж и фрески на стенах появились. Ежли через сотню шагов не обнаружим ничего эдакого, повернем вспять».

Я оборотился и впрямь увидал фреску, о которой он говорил. Она явно была нанесена за много веков до нашего, и краски её потускнели. Мой младший товарищ долго вглядывался в изображение, и, наконец, сказал: «Говорю вам, Мэн-гэ. Это гробница Люй Шэ». Он указал мне на какую-то сцену, заверяя, что там изображена женщина с зелеными волосами и в зеленом одеянии, но я ничего подобного не разглядел. Не желая спорить, я лишь поторопил его, и мы зашагали дальше.

Мои тревога и ощущение неправильности и опасности происходящего всё усиливались, хотя Сяодин был прав — окромя зловония ничего подозрительного вокруг будто бы не было. Да и скверный запах вскоре поутих. Лишь эхо всё громче и больнее отдавалось в ушах, и начинала кружиться голова, а в глазах мелькать золотистые мушки. Я прикрыл нос рукавом, и мне стало легче. Сяодин сделал то же самое, и вдруг проговорил:

— Знаете, думается мне, я догадался, о чем говорил этот скользкий Хуан Юе.

— О чём же?

— Здесь нет цзянши. Его и вправду создал колдун из того, кто был погребен в безымянной гробнице, хоть вы и правы, ей нет необходимой для того сотни лет. Зато есть этой. Кто-то намеренно выбрал это место, зная о ней, дабы использовать накопленные здесь ци и ан, необходимые для успешного ритуала.

Поразмыслив над его словами, я уж готов был воскликнуть, что он прав, когда он издал какой-то неопределенный возглас и прошептал: «Вот мы и пришли».

Прямо перед нами в каменном обрамлении и в окружении фресок чернел прямоугольный проход в склеп, который в самом деле сторожили изваяния змееподобных драконов, принявших угрожающую стойку, а над самим входом изображены были в виде полунагов, полулюдей, сцепившихся хвостами, Ни-Яй и Фу-Са, владыки Юга и стихии Земли, одни из повелителей смерти.

Я подумал, что нам не надобно туда идти, и эти слова едва не сорвались с моих губ, но, прежде чем это случилось, Сяодин взглянул на меня и предложил попытаться войти одновременно. Я счёл предложение разумным, и, едва раздалось «три», эхом отскакивая от скальных стен, как мы протиснулись в погребальную камеру, и в тусклом свете наших фонарей пред нами предстало странное и жуткое зрелище.

Склеп имел форму прямоугольную в плане, и, должно быть площадь его достигала целого фэня[3]. Дальний край гробницы терялся во тьме, и лишь интуитивно я угадывал, что там тоже проход в соседнее помещение. Два других смутно виднелись в боковых стенах, украшенных фресками. Впереди ж вырисовывался чёрной глыбой большой саркофаг из камня, крышка которого немного напоминала крышу дома. Но самым примечательным оказался пол из какого-то чёрного блестящего материала, кругляши которого были приложены один к другому и скреплены незнакомым мне раствором того ж почти цвета. Даже тусклый свет при падении на этот пол создавал иллюзию того, что пред нами лежит заледеневшее озеро с чёрными водами.

Мне невольно вспомнились те блестящие следы, что я приметил на стенах погребального коридора, а после — страшная легенда, рассказанная одним из наших спутников в Ганхандэ, о Госпоже Озера, исполняющей желания в обмен на кровавую жертву. Ужас охватил меня, и я лишь успел пробормотать — «Нам лучше немедля уйти отсюда, Сяодин…». Мой спутник ж едва успел спросить, почему, и встретиться со мною взором, прежде чем вновь обратил его вперед и шепнул с тревогой: «Глядите, что это?».

Блестящий пол прямо перед саркофагом зазеленился и наполнился призрачным светом, а сама поверхность вздыбилась, и что-то стало медленно подниматься из неё. Следовало нам бежать без оглядки, но, казалось, что мы вросли в поверхность под нашими ногами и не сумели, даже отчётливо видя теперь опасность, сделать хоть шаг назад, и так и глядели, пораскрывав широко рты и глаза, на то, как из пола поднималась женская фигура в темном одеянии. Безумные образы стали проноситься перед моими глазами, и в чувство возвратил меня лишь голос Сяодина: «Это Люй Шэ!».

Приглядевшись, я понял, что по пояс в камне пред нами стояла совсем молодая женщина с причудливой прической из зеленых волос, походящей на капюшон ядовитой змеи, стройный стан обтягивало одеяние, какие носили в эпоху Обновлений, из темно-серого и бирюзового шёлка, а в руках она держала зеленый туаньшань[4]. Поначалу веки её были сомкнуты, но стоило моему младшему товарищу издать тот возглас, как она раскрыла глаза, и они оказались подобны двум изумрудам. Миг спустя она поднялась уже в полный рост, смахнула пыль с юбки и вновь взглянула на нас. Губы её тронула улыбка, которую она тотчас же прикрыла круглым веером и спросила:

— Кто вы такие?

— Мы… — начал было Сяодин, но я вдруг ощутил прилив сил, словно оцепенение спало с меня, и крикнул ему:

— Назад!

Он вздрогнул, а я выхватил щепотку порошка, приблизился и метнул его прямо в зеленоглазую женщину. Магический порошок словно снег покрыл её волосы и одеяние, но…ничего не произошло. Она лишь опустила веер, и улыбка сошла с её лица. Я в ужасе сделал несколько шагов назад, наблюдая за тем, как она стряхивает порошок на пол. Сделав это, она с ледяной яростью взглянула на меня и пробормотала — «Ну уж коли так…».

Раньше, чем я успел приказать Сяодину бежать, женщина-дух рухнула наземь, а поднялась уже в облике огромной зеленой змеи и кинулась в мою сторону. Не помня себя и здравого смысла от охватившего меня ужаса, я швырнул в неё зеркалом и будто бы даже угодил в голову. Однако ж не успел я выхватить меч, как услышал окрик «Берегись!», и краем глаза заметил, как что-то стремительно летело в мою сторону. Непроизвольно я сделал шаг назад. Раздался металлический звон, и я упал, и вскоре всё расплылось пред глазами, а разум мой погрузился во тьму.

_____________________________________________________________________________________________

[1] На самом деле это отсылка к легенде о Зодиаке и к тому, почему именно крыса открывает зодиакальный год. Так что Мэн Байфэн имеет в виду именно то, о чём говорит — что Сяодин ведет себя как выскочка.

[2] Бэй Баовэй, четвертый правитель Син, правил с 333 по 369 годы от Я.Л., а его сын, Баоцзюньчжэ Гуанли, в годы правления которого, вероятно, и произошла та история, с 369 по 393-й. Цзыцзин был основан в 304-м году от Я.Л.

[3] Около 66м2, т. е. это помещение примерно одиннадцать на шесть метров.

[4] Нескладной веер с ручкой из дерева, слоновой кости и другого материала, обтянутый тканью. Часто были круглой формы, но могли иметь и другую — прямоугольную, в виде цветка и т. д. В реальном Китае появились ещё во времена Восточной Хань (25-220 н. э.), но особенно популярны стали в эпохи Тан и Сун.

Глава 21. Тайное убежище

«Как же ж ты мог поверить в это? Как дозволил обмануть себя? Поднимайся и уходи прочь, не то даже я не сумею спасти тебя…» — услышал я сквозь туман беспамятства. И женский голос, что шептал мне эти слова, был мне смутно знаком. Где ж я уже слышал его?.. Внезапное осознание словно бичом ударило меня — то был голос богини, некогда явившейся мне во сне…Через силу я разомкнул веки.

Тусклый свет исходил от лежащего подле меня светильника. Я, как сумел, осмотрелся. Напавшего на нас духа нигде не было видно. Зато в меркнущем свете другого фонаря я разглядел фигуру мужчины в чёрном пао, склонившегося над чем-то.

«Сяодин!» — попытался было я позвать, но вырвался лишь хрип, и я впервые ощутил боль, жгущую мои глаза и нутро, от рта и носа до самых легких.

Меж тем мужчина поднялся, и сердце моё будто оторвалось и упало, а в груди разлился холод, ибо я увидал, что мой младший товарищ лежит, не шевелясь, и это над ним склонялся загадочный незнакомец. Когда ж он обернулся, лишь бессилие помешало мне вскрикнуть. Заметив, что я гляжу на него, он медленно приблизился ко мне, держа в руках какой-то светящийся кристалл, и опустился предо мною на колени. Я разглядел и его желтое одеяние под пао, и желтую же повязку, выглядывающую из-под наспех повязанного путоу, и бледно-сероватое лицо со злобными черными глазами в обрамлении тёмных кругов, и вдруг понял всё… Я вновь ошибся. И на этот раз ошибка стала роковой. Даже без обманных чар я узнал в уродливом ожившем мертвеце того, кто назвался Хуан Юе. Того, кто заманил нас в гробницу единственно для того, чтоб погубить…

Цзянши усмехнулся тонкими бескровными губами и уже было склонился надо мной, дабы, верно, выпить из меня ци, но внезапно отпрянул, затем встал и несколько мгновений задумчиво глядел на меня, прежде чем вытащил из-за пояса старинный меч, поднес к моей шее…и перерезал шнур, на котором висел амулет, данный мне госпожою Шэн. Оберег он поддел кончиком оружия и отбросил подальше, после чего вновь уставился в мою сторону. Я ожидал, что теперь придёт мой конец, но цзянши заглянул мне в лицо, и, обдавая меня запахом гнили, хрипло произнес: «Великая Змея и старая лисица, стало быть…Что ж, досадно. Но ничего не поделать. Проведаю тебя позже. Всё одно тебе недолго осталось».

С этими словами он поднялся и удалился прочь в сторону коридора, которым мы с Сяодином пришли. Когда ж стихли его шаги, я вновь позвал своего младшего товарища, но он не откликался. Слёзы застлали мне глаза. Я с великим трудом дышал и едва мог пошевелиться. Лишь мысль о том, что должен быть какой-то выход даже из столь плачевного положения, ещё удерживала меня от отчаяния. Я почувствовал чьё-то присутствие, потом, казалось, услышал возглас и вспомнил о словах, что слышал, прежде чем сознание вернулось ко мне.

«Великая Ни Яй, ведь ты же дала мне обещание, исполни ж его теперь и спаси меня и моего друга!» — мысленно взмолился я. А мгновение спустя ощутил, что разум мой проясняется, дышать стало чуть легче, и что я могу пошевелиться.

«Поторопись», — услыхал я неясный голос в своей голове. Медлить в самом деле было никак нельзя, посему я оперся на руку и кое-как сел. Голова закружилась, и вновь пред глазами залетали золотые и чёрные мушки, но я переждал эти тяжкие мгновения, ползком двинулся в сторону, нащупал случайно амулет и, бездумно схватив его, кое-как подобрался к Сяодину.

Он лежал навзничь, почти полностью вытянувшись на блестящем полу, и лицо его было подобно утренней луне в своей белизне. Я встал на колени подле него, потряс его и…не решился прощупать сердечный ритм на шее, лишь поднес ладонь к лицу и, казалось, почувствовал легкое дуновение. Отметил я и то, что от него исходило едва ощутимое тепло, и сказал себе, что должен, не теряя времени понапрасну, вытащить товарища наверх. Много мыслей сражалось меж собой в моей голове, и одна из них настойчиво повторяла, что должно же быть какое-то средство, что могло бы поддержать жизнь в нас обоих и позволить нам выбраться живыми из этих пещер…Внезапно меня озарило.

Дрожащими пальцами я раскрыл поясной мешочек, запустил туда ладонь, нашарил искомое и вытащил спасительный шарик, который немедля проглотил сам, а второй кое-как протиснул в рот Сяодину и добился того, чтоб снадобье проскользнуло дальше. Ежли аптекарь не солгал, это было началом спасения для нас обоих. Немного успокоившись, я спрятал амулет в тот же мешочек и забрал свой оброненный светильник. Теперь предстояло решить, как быть дальше…

Колебаться было некогда, потому веревочку одного светильника я сжал зубами, а другую надел на руку, дабы ничто не мешалось мне в руках, а сам кое-как подхватил Сяодина и потащил к выходу из склепа. Благо враг не догадался, убежденный в нашей скорейшей погибели, ни придумать какую-либо ловушку для нас, ни даже забрать веревку, служившую путеводною нитью для меня. Без неё пришлось бы нам туго, ибо свет в наших чудесных светильниках отчего-то становился всё тусклее.

И всё ж я ощутил ещё больший прилив сил, покуда продвигался по коридору, и почти не чувствовал ни тяжести, ни удушья, ни головокружения, даже сгущавшийся мрак меня не особливо тревожил. Лишь чьи-то женские голоса без конца шептали мне — «Скорее, скорее». Однако ж, добравшись до лестницы, ведущей наверх, я осознал, что не помнил, как добрался до неё, и конечности у меня словно одеревенели, и ком подкатил к горлу.

Я опустил свою ношу на гладкий камень коридора, вытащил изо рта и положил рядом фонарь, да отошёл ненадолго, дабы облегчить желудок. И вновь будто кто-то влил в меня живительную влагу. С новыми силами я вернулся к своему товарищу, поднял и светильник, и его, и продолжил путь.

Проклятый Хуан Юе, верно, подумал, что веревка была потребна лишь для того, чтоб спуститься и позже подняться, и обрезал её, но не догадался забрать. Разум мой стремительно покрывался туманом, и я помнил впоследствии лишь о том, что закинул петлю наверх в надежде на то, что она зацепится. Как выбирался из шахты, как брёл по пещере, а позже по тропе, как достиг храма — ничего этого я потом вспомнить не сумел, и о том, что случилось дальше, знал лишь из чужих рассказов.

–

Чьё-то рыдание доносилось до моего слуха. Повторяя моё имя, плакала женщина. Поначалу подумалось мне, что то голос моей матушки, но, вслушавшись, я понял, что это не так. Голос принадлежал молодой женщине. Но он тоже казался до боли мне знакомым… Хотелось спросить, кто это, но вместо того я вновь провалился в мрак беспамятства.

Когда ж я, наконец, очнулся и разомкнул веки, в глаза, обжигая их, ударил солнечный свет, и откуда-то издалека доносились переливы и воркование птиц, шум листвы на ветру.

«Неужто ты, наконец, очнулся? Хвала Небу», — услышал я, пересилил себя и вновь открыл глаза.

Место было мне незнакомо. В просторной комнате стояли несколько лежанок, на одной из них кто-то спал, я пытался было приглядеться, дабы понять, не младший ли то мой товарищ, но меня снова отвлек голос мужчины, бывшего где-то рядом со мной. Обратившись в его сторону, я с изумлением узнал мастера Ванцзу, сидевшего с мрачным видом подле моей постели.

— Вы давно возвратились, мастер? — прошептал я.

— Позавчера, — мрачно ответствовал мой начальник и добавил: — Аккурат в то утро, когда вас привезли в город.

— Утро?.. Какой ж нынче день?

— Шестой день шестого месяца.

Я прикрыл глаза и мысленно высчитал, что миновало, стало быть, уж больше дня с того часа, когда мы добрались до проклятой пещеры…

— Что вам сказали? И кто?

— Много кто и разное. Начто вы потащились туда, глупцы? Я ль не велел вам дуростей безрассудных не делать и не лезть в пасть к тигру?

— Мы сошлись на том, что иначе было никак нельзя… — слабо возразил я и кратко поведал о том злополучном разговоре с обманщиком Хуан Юе, и о том, что так тот и заманил нас в ловушку, опуская, впрочем, подробности. Из последних сил я произнес: — А новые жертвы?..

— Вы и есть новые жертвы, дурак.

Я вздохнул и подумал, что, верно, это означало, что более никто от лап цзянши не погиб, и собирался уж поделиться с мастером и всем прочим, что мы разведали, но вперед спросил о другом:

— Что ж это за место?

— Ваша городская лечебница. Прежде всего вас сюда доставили из храма Кэн-вана, а, когда пришли твои родители, лекари не пожелали тебя отправить в их дом, ибо жизнь твоя висела на тонком волоске.

— Вот оно как. Не приходили ль мои сёстры?

— Я о таком не слыхал.

— А где Сяодин? — спросил я, наконец.

— Здесь, — помедлив, ответил мастер. Но на человека, лежавшего неподалеку, не кивнул.

— Хвала Небесам…Он очнулся? Как он?

— Нет. Он не очнулся.

— Вот как. Быть может, вы попросите дать мне знать, когда это случится?

— Он не очнется.

— Почему? — прошептал я, ощутив, как сердце ёкнуло.

— Давай поговорим об этом позже, Байфэн, — замялся мастер Ванцзу, старательно пряча от меня глаза.

— Вы же сказали, что он здесь…

— Он здесь. В этом же здании. В подвале. У него ведь не было ни жены, ни детей, потому мы не можем просто отправить его в столицу, в родительский дом. Я уж провёл первые необходимые ритуалы и написал его родным. Когда получу ответ, станет ясно, как быть дальше…

Я закрыл глаза, дабы спрятать слёзы. Неужто всё было напрасно?.. Как я мог это допустить? Что скажу теперь его родителям?..

— Если хочешь, я сейчас уйду, — донесся до меня сдавленный голос мастера.

— Да, мастер. Поговорим позже. Завтра.

— Прости, что сказал тебе теперь, а не выждал ещё немного.

На это я ничего не сумел ответить, ибо горло моё оказалось сжато, словно рукою душителя. Раздался скрип, затем сильная ладонь потрепала моё плечо и, не говоря более ни слова, мастер Ванцзу покинул меня. Я успел заметить лишь его широкую спину, прежде чем повернулся на бок и, убедившись, что теперь никто не увидит моей слабости, дал волю слезам. Прошел не один час, прежде чем я выплакал всё, что мог, но, увы, облегчения так и не испытал.

–

На следующий день вновь явились мои родители и стали упрашивать лекарей отпустить меня в отчий дом, где мне сумеют обеспечить и дальнейшее лечение, и надлежащий уход. Узнав, что случилось с Сяодином, я и сам не особливо хотел покидать то здание, но ближе к вечеру явились мои отец и братья да объявили, что забирают меня. Ходить я мог ещё с великим трудом, но этого оказалось достаточно, дабы добраться до паланкина, а от него до дома. Там уж слуги дотащили меня до моей комнаты и уложили в постель. А наутро явился лекарь, который долгие годы лечил членов нашей семьи.

Целитель меня внимательно осмотрел и ощупал, а после объявил, что жизнь моя вне опасности, и что мне несказанно повезло. Мало того, что я остался жив, так ещё бодро иду на поправку, и дня через три смогу уж более не отлеживаться в постели, хотя он всё равно ещё некоторое время будет приходить и приглядывать за мною. На мой вопрос о том, что со мной случилось, он озадаченно поглядел вначале на меня, затем на моих родных, и, убедившись, что те мне так ничего и не открыли, объявил, что всему виною ядовитые пары, которыми я надышался. Захотелось волком выть и биться головою об стену. Сдержался я единственно потому, что опасался того, что меня запрут дома ещё на неделю, а то и поболее того, и посему скрыл свои горе, отчаяние, боль и гнев на себя самого.

Вечером явился мастер Ванцзу, и, когда я сказал ему о причине своего плачевного состояния, и спросил, то же ли говорили городские целители, он мрачно кивнул. С великим трудом я удержал слёзы, и лишь спрятал лицо в ладонях. Всё мне стало ясно. И от чего, становилось мне всё дурнее в том проходе, и от чего исходил тот запах, и по какой причине магический порошок не нанес «духу» никакого урона. Мы предусмотрели многое, почти всё. Кроме этого.

— От этого погиб Сяодин? — дрожащим голосом, через силу, но я всё ж сумел произнести эти тяжкие слова.

— Нет. Ведомо мне, о чём ты думаешь, но ты не сумел бы его спасти. Он лишился своего дыхания вместе с ци ещё до того, как ты вытащил его из пещеры.

— Лекари сказали?

— И они тоже. Я сам его осматривал и проводил ритуалы, я ведь говорил. Цзянши его убил.

Перед глазами у меня встал тот ужасный миг, когда я увидел спину восставшего из мертвых Хуан Юе, облаченного в чёрный пао. Сяодин лежал ближе ко входу в гробницу, верно, поэтому подлый кровопийца и начал с него. А я?.. Что же меня спасло?

Я невольно коснулся шеи, потом опустил ладонь к груди и хотел было спросить, где мой амулет, но передумал. Оберег в первый раз отпугнул чудовище, но спас меня вовсе не он. Мастер, должно быть, догадался, что я ищу, и прямо спросил меня, а после моего кивка, сказал, что амулет так и лежит в поясном мешочке.

— Подать тебе его?

— Не нужно.

— Это благодаря ему ты спасся?

— Нет. У цзянши был с собой меч, и от амулета он избавил меня в мгновение ока, но тронуть не решился из-за покровительства Ни Яй.

Мастер казался удивленным и попросил, коль есть у меня на то силы, изложить всё от начала и до конца. Тогда я напомнил ему о нашем посещении храма в Индрайе, а после поведал про свой загадочный сон, и уж после того рассказал всё, как было, о том, что приключилось с нами после его отбытия в столицу. Мой старший товарищ слушал, насупившись, и с каждым новым витком моего повествования становился всё мрачнее. Когда ж я спросил его о том, удалось ли выследить цзянши и допросить госпожу Пао и То Личи, он замялся и предложил рассказать мне обо всем поутру, мол, рассказ его долог, а час уж поздний, и нам обоим пора бы отдохнуть, да и не всё он ещё разузнал.

Я заколебался, и спросил поначалу лишь, не было ль новых жертв. Мастер Ванцзу успокоил меня тем, что никого цзянши более не тронул, и уже не тронет. Уточнение это удивило меня и подняло во мне сомнения и подозрения. Но дабы начальник не ускользнул от ответов на мои вопросы, я начал издали:

— Узнали ль вы имя его? Ведь без всяких сомнений он не назвал нам подлинного своего имени, когда назвался Хуан Юе.

— Узнал. Но не так уж сильно он вам солгал, как тебе думается. Ещё когда я посетил твоего наставника, тот напомнил мне одну историю. А позже и сам я нашёл в хранилище за семью печатями её подробное изложение. Я малым совсем был, когда всё это приключилось.

— Так как же его звали, кем он был, как и когда умер, и отчего так был погребен?

— Хуан Пао. Так его ещё при жизни прозвали. Подлинное ж его имя было Шэнси, а фамилия — как второе слово в прозвище.

— Да неужто?..

Мастер Ванцзу мрачно кивнул и продолжил свой рассказ. Хуан Пао был довольно знаменитым магом при дворе императора Хуан Цзилина. Там, очевидно, и протекла большая часть его жизни. Предполагали даже, что его отцом мог быть сам император, а матерью — наложница из рода Пао. Впрочем, подробных сведений о том, когда он родился и от кого, мастер так и не сыскал, а стало быть, доказательств никаких высокого происхождения злодея не имелось.

И, верно, было этому знатоку магии около сорока-сорока пяти лет отроду, когда он умер, и на свет он появился не ранее второго года правления государя Хуан Цзилина и не позже двадцать шестого, а казнён был в самом начале третьего года правления императора Чжу Мао, а не как ранее предполагалось — за двенадцать лет до того[1]. Тогда он лишь попал в опалу и был сослан в Цзыцзин, а на восемьдесят второй год эпохи Волнений был взят под стражу, подвергнут дознанию с пытками и после длительных разбирательств приговорен к смерти и забвению.

Был он, как говорилось даже в немногочисленных найденных записях, сведущ в различной магии и колдовстве настолько, что мог свободно перемещаться разумом из мира живых в мир мёртвых и обратно, и даже при жизни прослыл искусным гадателем, способным вызывать духов умерших и создавать нежить. Долгое время, должно быть, всё это было лишь слухами, покуда кто-то не донёс на него, сообщив, что тот не только способен на подобное, но и не раз прибегал к запретным деяниям, в угоду и себе, и другим влиятельным людям. Вместе с ним казнено было ещё шесть человек, и ещё семнадцать получили другие наказания за пособничество или сокрытие, однако только его велено было личным императорским приказом предать забвению.

— О погребении, как думает твой учитель, хлопотала его мать, госпожа Пао. Но кто надоумил её выбрать именно то место, остается лишь гадать. Равно как и о том, кто мог научить её сына запретной магии.

— Пао Цзяньдань был его потомок?

— Вот это мне неведомо. Но, думается мне, что нет. Хотя в родстве они наверняка состояли. Коль желаешь, можем выяснить.

— Нет. Впрочем, мы могли б спросить о том моих родных. Ведь не весь же род Пао оказался предан забвению. Лучше скажите мне, мастер, отчего уверены, что более он никого не тронет.

— Давай-ка утром расскажу. Там всё так непросто и неладно вышло, — замялся мастер, но я стоял на своём, и он понужден был махнуть рукой и во всем мне признаться.

Господин Тан, узнав, в чём дело, навязал ему в помощники двоих провожатых — сяня Шэ и ещё одного. Помощь того, второго, мастер Ванцзу отверг из-за его неопытности и попросил отправить с ним старого приятеля, сяня Йе, на что начальник с неохотой согласился. Добавил ещё, что дал бы ему в помощники Амо Сэмэя, но тот в отъезде по другому делу, пообещал, однако, послать его, как только так сразу. Дожидаться мой старший, само собою, его не стал и, будто предчувствовал беду, едва выяснил всё, что требовалось, поспешил обратно в Цзыцзин.

Уже на месте он узнал ужасную весть о гибели моего младшего товарища, и о том, что сам я пребываю в беспамятстве. Первым делом он пошёл к вану и иню города, добился закрытия ворот, либо до того, как я приду в себя, либо до истечения трех дней, а сам направился в дом чиновника Пао, допросил и управляющего, и слуг. Вот тут-то и выяснилось, что один из них исчез без следа, да не кто-нибудь, а сам Хуан Юе. Уже тогда мастер заподозрил, в чём тут дело, а после моих слов в тот же день без труда добился ареста То Личи и госпожи Пао. Последняя даже и без пыток созналась в любовной связи с управляющим покойного мужа, но потому как тот уже умер, спрашивать с неё было некому, и потому вскоре её отпустили и оставили в покое.

А вот То Личи поведал и помимо этого немало любопытного. Например, о том, что приворовывал у своего господина. И ещё о том, что видел его ночных гостей тогда, когда в их доме появился загадочный ночной сторож, но не посмел расспрашивать о них хозяина. Впрочем, как ни старались мастера дознания, описания спутника Хуан Пао бывший управляющий так и не дал, ссылаясь на то, что тот скрыл своё лицо. Поскольку он сам во всём этом сознался, то суд над ним прошёл быстро на следующий же день и приговорил его к порке и каторге.

Госпожа Пао отделалась испугом и позором, ибо о её задержании и обыске в доме вскоре известно стало всем соседям, а там уж и о прочих её прегрешениях поползли слухи. В ходе обыска мастер Ванцзу и сянь Йе обнаружили в той самой комнате лоскуты кожи, краски с кистями и благовония, а ещё место, где мог быть запрятан небольшой деревянный гроб, но самого его нигде не нашлось. Вторую шпильку у девочки они тоже забрали, как доказательство. А ещё счетные книги управляющего, но просмотреть их не успели;

На следующий же день после обыска, благо погода установилась ясная, мастер Ванцзу, добившись от вана Цзыцзина того, чтоб их сопровождал вооруженный хо конных лучников, вместе с помощниками отправился к храму Кэн-вана. Там сянь Шэ беседовал со жрецами, а сам мастер с приятелем поспешили к той роковой пещере. Его предположения о том, что пещера там не одна, оправдались. Но далее приключилось нечто странное.

Другая пещера оказалась сквозной, и проход привел моих старших товарищей на небольшой луг, со всех сторон плотно окруженный горами. Там они обнаружили землянку, в крыше которой виднелось большое отверстие. Поначалу мастер Ванцзу, с его слов, подумал было, что это дымовое отверстие, но, когда ж они вошли внутрь, то, к великому своему изумлению, обнаружили внутри деревянный гроб, заполненный прахом, прямо под той пробоиной в крыше землянки.

— И вы убеждены, что то был гроб Хуан Пао, и его прах лежал внутри? — не веруя ушам своим, спросил я. Должно быть, мастер Ванцзу и сам сознавал, сколь безумно звучит его рассказ, потому как пожал плечами и ответил:

— И поныне такого убеждения у меня нет, друг мой. Но что ещё думать, коль гроб по размеру подошел к саркофагу из безымянной гробницы, а нападения прекратились? Я сделал всё, как положено, дабы окончательно уничтожить нежить, провёл все ритуалы, используя подлинное имя. Ежли только оно подлинное. А то ведь, знаешь, поговаривали, будто истинный Хуан Пао и впрямь в ссылке в тот же год затосковал да умер, и будто бы место его занял самозванец. Но что есть то есть. Прах я собрал в кувшин и поместил под надзор. Остальные приглядывают за ним посменно — Шэ, старина Йе и вот Амо…

— Сяо-Амо? — поразился я. — Откуда ж он взялся?

— Ох, не спрашивай. Ещё одно странное и скверное обстоятельство. Явился под вечер, буквально за полчаса до того, как я из ведомственного терема уходить собрался. Сказал, что, едва воротился со своего задания, как вот сянь Тан отправил его в Цзыцзин.

— Лихо.

— И не говори.

— Так что ж мы теперь будем делать?

— Спать. Я и так много времени потратил, решив любопытство твоё уважить. Теперь отдыхай и не думай ни о чем.

Легко ему было говорить. Впрочем, я поблагодарил его за то, что всем со мною поделился, и задерживать более не стал. Он отечески потрепал меня по плечу и покинул, а утром принес мне хозяйственные книги То Личи, ссылаясь на то, что ему ещё надлежит кое-что разузнать и кое с кем переговорить, а я вот всё одно в постели день проведу. Слова его меня раздосадовали, но я не посмел его упрекнуть, ибо в действительности он был прав.

Так я и провёл весь день, читая скучные домовые записи лживого управляющего, и в какой-то момент прочитал странное. Так уж вышло, что мы с Сяодином выяснили имена всех девятерых слуг дома Пао, и никого среди них по фамилии Чу не было. А меж тем на протяжении нескольких месяцев, ещё и до смерти Пао Цзяньданя То Личи предписывал выдавать этому человеку жалование. Так мы и приблизились к разгадке одной из главных тайн этой ужасной истории. Жаль только, что главное тогда вызнать так и не удалось.

________________________________________________________________________________________________

[1] Т. е. Хуан Пао родился между 647 и 671-м годами от Я.Л., сослан был в 697-м, попал под следствие в 708-м, а казнен и похоронен был в 709-м.

Глава 22. Ещё три разгадки

Когда мастер Ванцзу вечером воротился и зашёл ко мне справиться о самочувствии и о том, как я провёл день, я показал ему те записи в книге и посоветовал допросить слуг дома Пао сызнова, коли То Личи уже подвергли наказанию и выслали. А ежли нет, то и его самого. Поспрашивав меня ещё немного, мастер согласился со мной, похвалил и ушёл.

Утром, покамест я спал, он переговорил со всеми, кто сумел бы разъяснить то, на что я обратил внимание. Днем ко мне вновь пришёл лекарь и объявил, что меня можно счесть выздоровевшим, но всё ж предписал мне ещё с месяц принимать какие-то пилюли и настои да побольше времени проводить на свежем воздухе. Я мог лишь горько усмехнуться.

А под вечер пришла Байлян, крепко обняла меня и, утирая слёзы пёстрым рукавом, объявила, что лишь минувшим днём узнала о случившемся, и вот только теперь сумела меня навестить. Я утешал её и гладил по плечам, про себя ж невольно отметив, что, стало быть, не её плач слышал сквозь туман беспамятства. Подумав об этом, я спросил, не приходили ль ранее ко мне мои старшие сёстры. Байлян ответила, что не знает, а затем спросила — «Ты хочешь их увидеть? Я передам родителям. Нам всем надлежит пойти в храмы и вознести благодарственные молитвы богам и предкам за то, что сохранили тебя». Я хотел было возразить ей, но её было уже не остановить. Она потрепала меня по щеке и умчалась прочь, а её место занял мой начальник.

Он тоже справился о моём здоровье, а, когда я прямо спросил, что он вызнал, то сел и рассказал мне о том, что выяснить, кто таков этот Чу, оказалось совсем нетрудно. То был прежний слуга покойного сяня Пао, который в числе прочего сторожил его двор ночами, и которого тот прогнал за пьянство и нерачительность, примерно за месяц до гибели хозяина. И даже удалось прознать, где этот человек жил и с кем.

— И с кем же? — бросил я.

— С дочерью. Жили вдвоем. Других родичей у них не было тут.

— Так, быть может?..

— Я завтра туда наведаюсь.

— И я с вами.

— Да будет тебе. Отдыхай, покамест отдыхается.

— Я уже наотдыхался, — мрачно ответствовал я.

Так мы спорили некоторое время, покуда мастер не махнул рукой и не согласился взять с собою именно меня. Я ж посоветовал ему прочим помощникам поручить разобраться с тем вэньгуанем, что не пожелал поведать нам с Сяодином о прочих нападениях. Старший мой заинтересовался этой историей и, в конце концов, согласился со мной.

–

После нескольких солнечных дней именно в то утро, когда, наконец, я вышел из дому, небо вновь оказалось затянуто плотными тёмными тучами. Кто-то обронил, что ночью до середины часа Тигра шумел ливень. И наутро улицы были покрыты лужами, которые приходилось старательно обходить, и, ежли поначалу, в центральных районах города, нам это удавалось, то стоило заявиться в бедняцкие кварталы, как делать это стало почти невозможно — порою целые грязные озера перекрывали нам путь. Мастер Ванцзу, задирая полы своего юаньлинпао до середины бедер, дабы не испачкать служебное одеяние брызгами, клял и вражин, и мой родной город, и этого Чу на чём свет стоит. От того на душе у меня становилось ещё гаже.

Наконец, мы достигли крошечного домишки с обвалившейся черепицей и покосившимся забором. Как и ожидалось, никто нам не отворил. Тогда мы постучали в дверь соседнего дома, и дверь ту пред нами приоткрыла беззубая старуха в неопрятном жуцуне, подвязанном под грудью, как ещё носили женщины в годы моего детства. Смерив нас злобным недоверчивым взглядом, она, с небрежным поклоном и таким же приветствием, спросила, кто мы и что нам угодно. Мастер Ванцзу спросил про её соседа.

— Пьяница Чу? Да уж давно его не видала, почтенный сянь.

— Куда ж он подевался?

— Да начто мне ведать сие, сянь? Пропал — туда и дорога ему.

— А что ж его дочь?

— Дочь? Чжи Чжи? Так ведь…В паланкине с красными занавесями забрал её какой-то господин уж как бы не с месяц назад. Дождалась девка-то своего счастья. Жалко её было. Такая красавица да с таким отцом беспутным. Кто б её в жёны-то взял, бесприданницу? А тут пускай в наложницы да не абы к кому…

Мы с мастером Ванцзу переглянулись. Оба мы, верно, поняли тогда, что после стольких блужданий кругами нашли ту ниточку, что силились сыскать. А уж последнее сказанное болтливой старухой и вовсе заставило сердце биться чаще. Впрочем, надежда наша растаяла скорее, чем снег, случайно выпавший на юге. На вопрос, что за господин забрал девушку, старуха ничего толком ответить не сумела. Мой старший показал ей шпильку, но она её не признала. Более мы ничего от неё не добились. Велели только самой сходить иль послать кого к квартальному иню, либо тану, а лучше — за обоими, дабы при них взломать дверь и войти в дом Чу. Старуха помрачнела и принялась было доискиваться, что случилось, но начальник мой отмахнулся, и мы пошли допрашивать прочих соседей.

Так провели мы целый час, прежде чем явился квартальный инь, и при нем мы вошли в дом. От других соседей удалось узнать не более, чем от старухи, и так бы оставались мы в неведении, кабы случайно квартальный не заметил идущим на работу и не привел бы нам какого-то плешивого старика, который, как оказалось, был не прочь попьянствовать со стариной Чу. От него-то и выведали мы, что в наложницы забрал девушку не кто иной, как сам Пао Цзяньдань. Да только, как позже оказалось, не для себя, а для какого-то знатного господина, который, вдобавок, искал себе работника непритязательного, и бывший хозяин предложил старика Чу. С месяц как забрали девушку, а потом и отец её закрыл дом да ушёл. И с тех пор более никто их не видал, да и не тревожился о том.

Вот только, что за загадочный ши принял их у себя, никто ничего вразумительного так и не сказал. Только лишь, что владел он обширными полями, и ему требовалось много работников. Шпильку тоже никто так и не признал, зато по всем прочим приметам без сомнений выходило, что пропавший старик и его дочь и оказались теми несчастными, чьи мёртвые тела нашли мы в гробнице Хуан Пао. И из всего выходило, что убитый им чиновник был в сговоре с загадочным яодао.

Мы с мастером Ванцзу возвращались обратно в дом моего отца, оба погруженные в свои мысли, а, воротившись, заперлись в моей комнате и, силясь согреться чаем, после того как под новым дождем промокли до исподнего, шепотом обменялись итогами своих дум.

— Вы всё ещё полагаете, что есть кто-то ещё, а не сам Пао Цзяньдань был тем яодао?

— Да. Не то многое не сходится. Уж скорее я поверю в то, что кто-то желал, чтоб мы обманулись и поверили в то, что ты предполагаешь. Да и кто-то ж помог ему выбраться за городскую стену. Не ночью ж он ушёл. На стражей ведь никто не нападал.

— Вам то наверняка ведомо?

— Да. Дождемся того, что остальные скажут.

— А что ж с останками Хуан Пао?

— Ничего. Видно, то и впрямь был он. Тогда следует воротить его пепел в гробницу, замуровать её и забыть всё словно дурной сон.

От этих слов я вспомнил невольно, как Сяодин предлагал нам зайти тогда в ту погребальную камеру. А что, кабы я согласился? Быть может, мы застали б Хуан Пао врасплох? Уж слишком быстро он явился…

— О чём ты задумался, мой юный друг?

— Ни о чём, мастер. Завтра мои родные хотят пойти и вознести благодарственные молитвы богам за моё спасение. Не помолиться ль нам и за то, чтоб бедняга Сяодин благополучно достиг Запредельного Града?

— Да. Это можно. И пора б о погребении подумать. Коли завтра ж не придет письма от его родных, то оставим всё на остальных, а сами с его телом вернемся в Цзиньгуаньди. Всё равно своё дело мы уже сделали.

Я кивнул, и мы поначалу молчали, а потом явилась служанка и позвала нас обедать. Более до самого вечера мы с ним не обсуждали ничего, что касалось данного нам поручения, и провели всё время до самого вечера вместе с моими родичами.

Письмо ж от родичей Сяодина пришло утром. В нём они писали, что даосы сказали, что лучшими днями для погребения станут девятый и десятый после гибели, но потому как в столь краткий срок мы достичь столицы не сумеем, а позволить захоронить сына в Цзыцзине они никак не могут, надлежит нам доставить им гроб с телом к семнадцатому дню месяца.

Это можно было исполнить, потому днем мы посетили храмы, принесли положенные жертвы и договорились о местах на джонке. И, когда запылал погребальным костром рассвет, на четырнадцатый день шестого месяца[1] мы с мастером Ванцзу простились с моими близкими и взошли на борт судна. Перед тем я всё ж успел спросить старших сестер, не приходили ль они ко мне до минувшего дня, но они озадаченно переглянулись и ответили, что узнали о произошедшем лишь после того, как меня позволили забрать домой. Мне ж не оставалось ничего иного, кроме как заверить их в том, что я просто так спросил, и поспешить скрыться с их глаз долой. Позже, глядя на горы, покрытые туманом и зеленью, мимо которых мы плыли, я достал из поясного мешочка амулет, взглянул на него и со вздохом убрал обратно.

–

Мы достигли пристани близ Цзиньгуанди ранним утром аккурат на семнадцатый день месяца, и, сойдя на берег, тотчас же отправили гонцов в дом Байху. Как оказалось, у них уже всё было давно готово, посему полчаса спустя нас встретили многочисленные родичи нашего погибшего младшего товарища со слугами, облаченные в грубые белые одеяния, и, со слезами на глазах поблагодарив нас за заботу, погрузили временный гроб на телегу. Я и сам с трудом сдерживал рыдания и был бесконечно признателен мастеру Ванцзу за то, что он и поведал обо всём родителям Сяодина, не подчеркивая никак моей роли в случившемся, и рассказал о том, что уже успел сам сделать, и выспросил, когда нам прийти, чтоб проститься с почившим.

Те сказали, что уж получили всё, что им причиталось из казны, и всё подготовили, потому вынос гроба и погребение необходимо провести тем же днем, и нам было велено явиться к полудню.

Мы успели посетить ведомственный терем, где доложили обо всем сяню Тан, а после разошлись по домам и привели себя в надлежащий вид, прежде чем встретились у дома семьи Байху. Народу собралось не так уж много, но всё ж шествие растянулось на добрых тройку-четверку иней[2] во главе со служителем храма Кэн-вана и его помощниками, несущими огромные траурные фонари, плакальщицами и музыкантами, бьющими в ритуальные барабаны. Вслед за носильщиками, несущими новый, покрытый лаком и резьбой гроб, плелись родичи и друзья бедняги Сяодина, а после уж сослуживцы, среди которых затерялись и мы с мастером Ванцзу. При этом я невольно приметил, что сяня Тан средь прибывших видно не было, но мысль моя немедля упорхнула, и под тяжестью других, куда более важных и тяжких для меня в те мгновения, я прикрыл лицо рукавом и некоторое время шагал так. Опасаясь, что я упаду, мой старший товарищ, не произнося ни слова, подхватил меня под руку и почти волок за собой, покуда я не сумел совладать с собственными душой и телом.

Так мы прошли через весь город, миновали мост через Цзиньхэ и свернули к храму Кэн-вана, а позже, что я уж помнил так плохо, словно разум мой окутал туман, прошли на кладбище к семейным владениям семьи Байху, где и состоялось погребение, и насыпан был достойный преданного служителя империи погребальный холм. Памятную стелу родичи намеревались возвести не позже праздника голодных духов. Потом вся процессия повернула вспять. Мы с мастером Ванцзу дошли со всеми до дома Байху, но там я шепнул ему, что никак не могу остаться на поминальную трапезу. Начальник мой насупился и попытался было уговорить меня, но я был непреклонен. Тогда он вздохнул и велел мне на следующий день оставаться дома, пообещав, что обо всём позаботится. Я поблагодарил его и, простившись с родителями Сяодина, коим так и не посмел взглянуть в глаза, побрел в дом своего наставника.

Видно, он уж обо всём знал, потому, не спрашивая меня ни о чем, пригласил потрапезничать с ним и до самого вечера мы вдвоем молча пили крепкое цзю. Как и когда ушёл я спать, вспомнить после я так и не сумел. Лишь тьму, дождь и слёзы сохранила моя память. И на этот раз то плакал я сам.

Лишь перед самым рассветом ясность вернулась в мой разум, и я нашёл себя сидящим в ночном саду, где ветер шумел ветвями деревьев, и туман клубился меж цветов, и веяло летней предрассветной прохладой. Рукав мой был мокрым, словно после ливня, и капли всё ещё бежали по щекам. Вдруг послышался шорох, а после чьи-то руки обвили мои плечи, и теплом обдало спину. Сердце моё дрогнуло, но тут же я ощутил знакомый запах шерсти, мороза и хвои, а мгновение спустя та, что явилась ко мне, провела нежно по непокрытым моим волосам, лишив меня всякого желания сопротивляться ей. Я закрыл глаза и всецело отдался её согревающим объятиям.

Так мы и сидели рядом, не говоря ни слова, покуда я не почуял приближение утренней зари и своего пробуждения. Тогда я всё так же молча убрал её руки, встал и хотел было уйти без прощаний, но вместо этого, силясь прогнать ком в горле, произнес:

— Спасибо, что спасла меня.

— Не нужно, Байфэн. Тебя спасла Ни Яй, а не я. Лучше поблагодари её, как должно.

Невольно я обернулся и взглянул на неё. Она сидела, крепко сцепив ладони на коленях, покрытых алым шёлком, и взгляд её блуждал по земле. Я не знал, что ей сказать, ведь лгать она не могла, лишь верить в то, что говорила. Это правда, что во многом я обязан был своим спасением великой богине. Но такая же правда, как и то, что я прекрасно ведал, кто ещё влил в меня свою живительную силу, без которой я бы даже подняться тогда не сумел. Такая же правда, как то, что в утро своего отплытия из Цзыцзина я окончательно уверился в том, чьи рыдания слышал…

— Ты дозволишь мне вновь приходить к тебе? Хотя б иногда. Я не стану докучать тебе.

— Для того, чтоб однажды я позвал тебя по имени, призывая возвратиться?

— Нет. Больше в том нет нужды. Мне нет пути назад.

Я отвёл взор и вздохнул, не зная, что ответить ей. Птичьи трели стали настойчиво щекотать мой слух, и нам оставались считанные мгновения для обмена словами.

— Да будет так. Я более не стану чинить тебе препон. Приходи, ежли таково твоё желание.

— Ты простил меня?

— Нет.

— За то, что…

Я сжал губы и прикрыл глаза, силясь сдержать вновь подступившие к векам слёзы.

— Кабы я могла отдать свою жизнь, дабы возвратить к ней его, я бы так и поступила. Но даже и свою подлинную жизнь я утратила давным-давно.

— У каждого своя судьба.

— Надеюсь, и ты сам вскоре поверишь в это.

Я не ответил ей. Тогда она встала, подошла ко мне вплотную и, коснувшись моей щеки, прошептала:

— Я никому не желала зла с тех пор, как узнала тебя. Моё сердце вовсе не ледяное…

— Я знаю.

Быть может, она и жаждала сказать мне что-то ещё, но я коснулся её ладони, дабы отвести от своего лица, открыл глаза, и мир расплылся пред ними, и лицо Юньсюэ потускнело и исчезло, а сам я пробудился в своей постели. И хоть сон и охватил меня полчаса спустя, более ни сновидений я не видал, не являлся мне никто. А, пробудившись окончательно, я почувствовал, как внутри разливается притупляющий чувства покой.

–

Пять дней спустя пришло донесение из Цзыцзина. Того вэньгуаня предали суду за препятствование следствию чиновников тайного шэна, лишили должности и назначили крупный штраф в пользу казны, однако ж даже его спина никак не пострадала.

Кроме того, удалось выяснить, как проклятый цзянши выбрался из города. Как оказалось, он нанял возницу и двоих носильщиков, дабы те ещё перед рассветом загрузили гроб, в котором он сокрылся, на телегу и доставили его к нужному месту. Где было то место, теперь уж сказать было невозможно. Телегу и лишенные ци трупы нашли в нескольких ли от пещеры. Окончательно подтвержденным сочли и то, что в жертву для воскрешения Хуан Пао были принесены старик Чу и его дочь. Но более ничего нашим сотоварищам разведать так и не удалось, потому сянь Тан приказал им возвращаться в столицу. На двадцать пятый день месяца они в самом деле воротились и отчитались перед главой, что мы сделали ещё неделей ранее.

Серьёзной работы нам в ту пору более не задавали, да и вскорости стало не до того. В конце месяца до столицы долетели вести о прекращении боёв и об окончательной победе наших войск, а вскоре после того в Цзиньгуанди явились и правитель маньчжаней с военачальниками, дабы подписать мирный договор с нашим государем.

Так в первый день седьмого месяца война закончилась, и по такому случаю в городе несколько дней проводили шумные празднества и гуляния. По тому договору маньчжани признавали себя поддаными синского императора, и их владения входили в состав нашей империи. А для закрепления этого союза решено было выдать за вдового принца Цинь Цао дочь одного из военачальников и родича маньчжанского владыки, ибо у того будто бы дочерей не было. Девочке, однако ж, не исполнилось на момент того соглашения и тринадцати, посему саму свадьбу было решено отложить на пять лет.

Покамест ж все обсуждали этот возможный брак, я подумал о своём и написал письмо вначале Маранчех, затем её родичам. Письмо от моей возлюбленной пришло относительно скоро. В нём она выражала сочувствие моему горю и надежду на то, что вскорости время вылечит мои раны. Я наивно надеялся, что она, как лекарь, предложит мне приехать иль сама приедет, дабы убедиться в том, что моё здоровье серьёзно не пошатнулось, но этого не случилось. Писать ей о том, что я собирался свататься, покуда не получу ответа от её отца, я так и не решился, и переписка наша угасла месяца на два. Послания ж от Бучхи пришлось ждать долго, и я никого в это дело не посвятил. И уж само собою помыслить не мог о том, что кого-то ещё оно заботит. А ведь оказалось это совсем не так. Хотя узнал я о том много позже и долго размышлять на этот счёт мне не пришлось, ибо случившееся в дальнейшем захватило меня целиком и полностью на несколько тяжких месяцев.

___________________

[1] На деле это 3 августа 757-го года

[2]Т. е. метров на сто-сто сорок

Больше книг на сайте — Knigoed.net

Content

Xenon de Fer
Тусклый Свет Фонарей. Том 2

Глава 1. Опала преданных

Глава 2. Путешествие на юго-запад

Глава 3. Потерянный оазис

Глава 4. Вой в ночи

Глава 5. Червь пустыни Ганхандэ

Глава 6. Воющее ущелье

Глава 7. Западные Врата и Многоликая Баху

Глава 8. Освобожденный Тайян

Глава 9. Обмен посланиями и дарами

Глава 10. Сон в белом тереме

Глава 11. Любовные письма благородной девушки

Глава 12. В поисках приворотных чар

Глава 13. Спрятавшиеся среди туманов и дождей

Глава 14. Жертвы часа Крысы

Глава 15. Целебные шарики

Глава 16. Нарушение правил фэн-шуй

Глава 17. Безымянная гробница

Глава 18. Иероглифы, преданные забвению

Глава 19. Состязания обманщиков

Глава 20. Зелёная Змея

Глава 21. Тайное убежище

Глава 22. Ещё три разгадки