Юлия Яковлева

Поэты и джентльмены. Роман-ранобэ

Новое литературное обозрение

Москва

2023

УДК 821.161.1.09

ББК 83.3(2Рос=Рус)6

Я47

Редактор серии – Д. Ларионов

Юлия Яковлева

Поэты и джентльмены: Роман-ранобэ / Юлия Яковлева. – М.: Новое литературное обозрение, 2023.

В разгар Крымской войны вступают в противоборство две группировки писателей: с одной стороны Пушкин, Лермонтов, Гоголь и Чехов, а с другой – Мэри Шелли, Джейн Остин и Анна Радклифф пытаются своими текстами склонить чашу весов в пользу родной державы. В этом романе-ранобэ – разновидности японской манги – Юлия Яковлева создает фантасмагорический мир, в котором литература напрямую связана с исторической реальностью, способна ее менять и переписывать. Динамичный сюжет разворачивается вокруг вполне серьезного вопроса: могут ли авторы совладать с собственными произведениями и насколько они ответственны за дальнейшую судьбу своих творений? Юлия Яковлева – писатель, искусствовед и театральный продюсер, автор книг по истории балета («Создатели и зрители», «Азбука балета»), выходивших в издательстве «НЛО».

В оформлении обложки использован фрагмент гравюры «Вид на берег Невы в Санкт-Петербурге». 1745–1794. Рейксмузеум, Амстердам / Rijksmuseum Amsterdam.

ISBN 978-5-4448-2355-0

© Ю. Яковлева, 2023

© Н. Агапова, дизайн обложки, 2023

© ООО «Новое литературное обозрение», 2023

Ранобэ – это разновидность манги, развлекательный «легкий роман» с большим количеством диалогов.

– Как, разве всё тут? шутите! – Ей-богу.

– Так вот куда октавы нас вели!

К чему ж такую подняли тревогу,

Скликали рать и с похвальбою шли?

Завидную ж вы избрали дорогу!

Ужель иных предметов не нашли?

А. С. Пушкин. Домик в Коломне

I know we shall be happy.

J. Austen. Sense and Sensibility

Глава 1. Горы

Ели двигались, ствол втекал в ствол, оба растворялись друг в друге, и тут же этот новый ствол влипал в следующий или сам принимал в себя – так шарики ртути стягиваются в разрастающуюся лужицу. На его глазах лес становился одним огромным деревом. Одновременно освобождал пространство для…

Он знал, для чего. Что должно было случиться.

Так было каждый раз. Каждый раз он ехал через лес – самый обыденный, прибалтийский, ничем не выдающий того, что сейчас начнется. Топотали по снегу копыта. Ели мелькали мимо в притворном равнодушии. В притворном безмолвии. Но легкая щекотка в загривке возвещала: сейчас. И каждый раз ужас захватывал его врасплох.

Огромный ствол… Нет, два. И не стволы, а ноги: мощные, они раздавались в мощные бедра с жирной треугольной складкой лобка. Кручей вздымался живот. Черные круглые соски тяжких грудей, казалось, глядели на него. Каждый раз он силился разглядеть, есть у нее вообще голова-то… Но в этот раз мир встряхнуло на самом интересном месте:

– Владимир Иванович! Владимир Иванович!

Владимир Иванович резко сел, моргая.

Выдохнул сырой балтийский воздух, пахнущий елями, морем, смолой. Легкие на вдохе обожгло сухим горным холодом, так полезным чахоточным больным. И наконец Владимир Иванович проснулся.

Темнота не сразу проявила очертания палатки. Оранжевый огонь масляной походной лампы показал лицо денщика Яшки – усердное, даже слишком.

– Ох, не суй же прямо в физиономию, – отмахнулся от лампы Даль.

– Вы просили разбудить вас через три часа, господин доктор.

Даль проглотил зевок, удивился ворчливо:

– Уж три часа прошло?

Такая странная эта кампания. Все время хочется спать. Невыносимо. Потер глаза. Раздавил зевок о нёбо.

Краткий сон больше утомил, чем освежил.

Денщик подал меховые сапоги.

Полевой ящик с инструментами Даль уложил перед тем, как рухнуть на походную койку – и кануть в темноту.

Все сам отмыл. Все обернул салфетками, проваренными по методу Пирогова. Все уложил сам. Но затем целых три часа его здесь не было. Лежала только сопящая оболочка на походной койке.

Щелкнул замочками, поднял крышку с фирменным знаком «Шнеттер». Затаил дыхание, чтобы ненароком не впустить в царство асептики какой-нибудь миазм, и приподнял салфетку. Одним взглядом схватил железный блеск инструментов. Верхний ярус: все для трепанации черепа и ранений головы. Господи прости, надеюсь, сегодня не понадобится. Поднял эту доску. Осмотрел второй ярус: всё для ампутаций. Дугообразная пила, винтовой турникет для зажима культи, три ножа, артериальный пинцет, костные щипцы. Всё на месте. Нижний ярус: щипцы для извлечения пуль, зажимы для артерий, иглы, нити. И пустое место – где должна быть плоская бутыль.

Так и думал.

– Асептик? – Даль обернулся на денщика.

Тот всплеснул руками.

– Вчерась всё извели. Столько резали, кромсали. Долью. Один момент.

Яшка метнулся к ящику у стены. Даль сделал вид, что занят шинелью. Поежился от прикосновения выстывшей подкладки. Стал застегивать ледышки форменных пуговиц. Застегивал шинель – а сам прислушивался к звукам за спиной. Клацнул замок. Стукнула поднятая крышка. Звякнула о бутылки бутыль. Тихо.

Даль дорисовал без усилий: томимые жаждой пальцы теребят резиновую пробку.

Даль покачал головой: вот так солдатушки бравы ребятушки и выдули чуть не недельный запас хирургического спирта для обработки инструментов, повязок, ран. А ведь крепость – девяносто шесть процентов. Силен русский человек!

Пробка тихо хлопнула. Бутылка воровато запрокинута. Буль!

Даль ухмыльнулся, предвкушая. И не ошибся.

Яшка закашлялся, матерясь. Рожа красная. Из глаз слезы.

– Что это? – сказал без голоса.

– Яков, – Даль сочувственно похлопал его по спине, – никогда не спешите, когда пьете. Дабы не попало в дыхательное горло.

Забрал бутыль, заткнул резиновой пробкой.

– Помру? – просипел Яков.

Даль уложил бутыль в ящик. Щелкнул замками.

– Не думаю. От чеснока еще никто не помирал. Есть, разумеется, более приятные на вкус антисептики – ромашка, мед…

– Водочка, – подсказал денщик.

– Так мы поди уже и не в России, мой друг, – пожал плечами доктор Даль. – Здесь в нашем распоряжении только чеснок. И тот дикий. Allium ursinum.

Известие сразило. Денщик ответил оловянным взглядом:

– Как же без водочки? Ваше… высока-ародие… Для духа боевого…

Горе было неподдельным. Даль терпеливо объяснил:

– Видите ли, Яков, антисептика в наши дни на положении спиритизма. Научно не доказано. Остается либо верить, либо нет. Я верю. Военное министерство – нет. Поэтому спирта нам больше не выдадут. Все вопросы – к интенданту. Вопросы есть?

Яшка тяжко вздохнул, обдав доктора чесночным амбре.

Вопросов не последовало.

Даль нахлобучил фуражку, закинул на плечо ящик. Вес в полной комплектации – восемь фунтов. Эх, ноги не казенные.

– Идем.

***

Изо рта вырывался пар. Ночь была не русской, сквозистой, а южной, непроницаемой. Все белое в ней казалось синим. Мороз был не русский: сухой и острый. Ледяная крошка звезд в небе образовывала созвездия, каких у нас тоже не увидишь. Трава невысоко поднималась от каменистой земли. Ни деревьев, ни кустов. Но небо все равно казалось низким: горы. В темноте Даль видел синие кресты солдатских портупей. Они бесшумно перемещались. По темным провалам среди крестов угадывались очертания легких пушек.

Пришли на позицию.

Даль разглядел синий плюмаж – Тучков! Подошел.

Тучков смотрел в подзорную трубу, стараясь не прикасаться холодным окуляром к векам. Услышал, что шаги стихли. Покосился, кивнул. Даль ответил легким поклоном. Шагнул, запнулся, больно ударившись голенью о край. Звякнуло. Тучков вскинулся: тс! Даль замер. Послушали. Тихо. Но могло не значить ничего.

– Снаряды? – прошептал Даль, кивая на ящик.

– Владимир Иванович, вы пессимист, – шепнул сквозь улыбку Тучков. – Шампанское.

Даль подумал: шутит. Наклонился к ящику. Увидел пробковые головки «Вдовы Клико». Бутылки стыли, запотев.

– Вы оптимист, – изумился Владимир Иванович.

– Ничуть. – Тучков снова приник к трубе. Но самодовольный тон его говорил: да, и не без причины.

Даль решительно не видел ее.

Тучков передал ему трубу. Даль подстроил под свое зрение, но не разглядел ничего, кроме идеальной бархатистой черноты. Зато звезды – хоть считай.

– Вернулись из разведки пластуны. Против нас выставлены шотландские горные стрелки.

– Это ведь скорее дурная новость, – удивился Даль.

– Полагаете?

– Какие уж в России горы…

– Кавказские, – отрезал Тучков.

Даль не то имел в виду. Но понял, почему Тучков велел остужать шампанское: в полку солдаты и офицеры, закаленные кавказскими кампаниями. Умеют обратить в преимущество горный рельеф. Знают его каверзы. Зададут неприятелю трепку. После отчаянных чеченцев шотландцы будут легким противником. Они-то, в отличие от чеченцев, не на своей земле. Что им, шотландцам, этот Афганистан?

…А нам он зачем?

– Что? – услышал заминку Тучков.

– Не знаю, – отказался отвечать Даль. Врать Тучкову – не хотел.

– Они там. – Тучков сложил трубу. Вынул брегет, щелкнул крышкой.

Даль изумился:

– Я ничего не видел.

Тучков глядел на стрелки.

– Вы здесь новый человек, доктор. А мы их приемчики успели изучить. Ровно в полночь начнется.

Тучков покачал головой, все так же глядя на циферблат:

– Английская нация. Пунктуальность прежде всего. Дур-р-рачье. Тут мы их и примем. Ласково.

Лицо Даля выразило замешательство.

– Сомневаетесь? – усмехнулся Тучков, медленно поднял руку в безмолвном приказе «готовьсь». – Напрасно.

– Вы же сказали, солдаты – шотландские.

– И?..

– Не английские. Шотландия и Англия – это две разные…

– Не будьте таким педантом, – раздраженно перебил Тучков. Стрелки брегета сомкнулись. Тучков яростно отмахнул: пли.

Ночь разорвалась. Земля брызнула. Вспышки и грохот по обе стороны тут же сменились криками, топотом, звоном. Все перекрывал вой волынок. Артиллерия перезаряжала. Рукопашная началась.

Даль с хирургическим ящиком ринулся вперед. Изо всех сил таращил глаза в хрипящую, топочущую, бряцающую темноту. Удар в голову погасил звуки, краски, мысли. Но лишь на несколько мгновений. Даль сплюнул песок и снег. В ушах звенело. Лопались выстрелы. Звенела сталь и брань. Подполз на четвереньках: ящик цел! Увидел подле себя ноги. Ринулся, приложил пальцы к шее.

– Ебаный кот, – простонал солдат. Плечо было мокрым от крови. Рана шотландским палашом.

– Жить будешь, – заверил Даль. – Лежи смирно.

Дунул в свисток. Носилки – сюда! Первое правило: оттаскивать раненых из бучи. Там разберемся. Из темноты вынырнула фигура. Даль успел заметить оскаленный усатый рот. Высокую шапку. Подумать: не наш. Свистнула в замахе сабля. Даль ужаснулся. Но шотландец заметил белую повязку: врач. Хоть и враг. Кивнул. Неписаный кодекс войны. Сделал выпад мимо. Чмокнула плоть. Темнота захрипела: «бля». И Даль бросился к следующему раненому. Но рука схватила его за шиворот.

– Кр-ретин! – заорал в лицо Тучков. – Героя корчишь? В палатку – марш!

Оттолкнул.

– Пшел!

***

Атаки накатывали волнами. Санитары едва успевали утаскивать раненых на позицию, в хирургическую палатку. Даль накладывал жгуты тем, кому мог помочь позже. Давал опий тем, кому уже не мог помочь никто и никогда. Руки его были липкими от чужой крови. Руки тряслись. Колени тряслись. Во рту пересохло. Он чувствовал себя мясной мухой, которая снует от тела к телу. Не соображая, не вникая. Движимая одним инстинктом. Лететь на хрип. На стон. На запах крови. От груды мяса к груде мяса.

Еще носилки. Даля поразили колени. Голые, шишковатые, покрытые рыжим пухом. Он одернул клетчатый подол, скрыл член и волосатые ляжки.

– Яшка! – хохотнул санитар. – Басурмана спьяну притащил. В юбке!

– Выкидывай его отсюда на хрен, – раздался совет с носилок.

Даль возмутился:

– Не басурмана. А раненого.

Лицо шотландца было бело. Бакенбарды обрамляли его, как языки пламени. Глаза вперились в потолок. Обозначились желваки.

– Уважаемый сэр, – заговорил Даль по-английски. – Вы слышите?

Раненый, видимо, переживал то, что называли «болевым аффектом». Даль приложил к шее пальцы. Поразился: кожа была холодна. Большая кровопотеря? Даль задрал ему куртку и рубаху. Казацкая пика прошла сквозь бок. Если задела печень, то бедняга доживает последние мгновения. Тело было бело почти мертвенной бледностью. Значит, все-таки задета печень.

– Опий! – крикнул Даль.

Но на куртке и рубахе крови не было. Не было и на юбке.

«Занятный случай», – подумал Владимир Иванович.

Ибо, как справедливо говорится, кому война, а кому мать родна.

Военным хирургам она уж точно была матерью. Каждая стычка давала опыт: ампутаций, трепанаций, остановки кровопотери, накладывания жгутов, очистки ран. С каждым боем все это ты научался проделывать все лучше, все быстрее. Война закаляла руку. Заостряла глаз. Подкидывала интересные случаи. Заставляла находить новые методы. Искать. Открывать. Двигать медицину вперед.

«Очень, очень занятно».

Владимир Иванович решил повременить с опием. Тем более раненый шотландец не орал, а сносил боль достойно. Возможно, даже удастся спасти.

А раненые все прибывали.

Пальцы едва слушались. Жгут норовил выскользнуть. Он затянул его, отметив: придется пилить по голени. И тут же забыл, что подумал. Воздух вибрировал от стонов, криков, брани. Даль собрал мысль заново.

– Пилить по голени, – повторил вслух. В надежде, что фельдшер или санитар услышит, накорябает записку, не забудет.

Покачнулся. Перед глазами заплясали мушки.

Тела, тела, тела. Еще живые. Или уже неживые. Ему показалось, он услышал свисток снаружи, в отдалении.

Похожий на тот, которым он подзывал носилки.

«Но ведь я – здесь», – тупо удивился. Понял: сознание начало шутить.

Его мутило.

Пахло мясом. Поверх йода, поверх камфары. Нестерпимо пахло мясом. И кишками.

Даль, едва не оборвав полог, выскочил из палатки. Его вырвало желчью на собственные сапоги.

А потом его поразила тишина.

Сперва он подумал, что не заметил ничего, занятый ранеными. Но потом увидел: не только он! Все были растерянны.

Ночная тьма сменилась синей, предрассветной. Солдаты стояли группками или порознь. Таращились. Казаки опирались на пики, недоуменно дергали себя кто за чуб, кто за ус. Офицеры исподтишка оглядывались, прикрикивая без уверенности:

– Спасибо, братцы. Славно дрались. А теперь идемте. Нечего смотреть.

Артиллеристы взобрались на орудия, но и это не проясняло дела.

Как будто невидимая рука просто вырвала страницу с описанием боя.

Неприятеля не было вообще.

Если не считать убитых. Красные куртки шотландских стрелков выделялись на изрытом снегу. Но забрать тела никто не спешил.

Одно слово порхало над всеми, как воробей: опять… опять… опять…

Что ж это за кампания такая?

Полковник Тучков, замызганный и забрызганный кровью, шел к штабной палатке. Увидев, что командир повернул, солдаты и офицеры потянулись к палаткам. На всех лицах сквозь усталость проступало недоумение. Ловко отступить – одно. Чеченцы ускользали в горы тоже внезапно и ловко. Но бросать своих мертвых? Есть же воинская честь.

– Паскуды, – сплюнул ефрейтор в перепачканном мундире. – Нехристи.

Всем остальным тоже это показалось нехорошо и странно.

– Что за курьезная тактика, – задыхаясь, бежали за Тучковым адъютанты, придерживая на боку саблю. – Каждый день одно и то же…. Вот и опять… Ровно в полночь начинать… Зачем? Хотя знают, что мы знаем… Вот и опять… Ровно перед рассветом – опять ни души… Какая цель?

– Возможно, они пришлют парламентеров позже? – крикнул Тучкову Даль. – За телами.

Но никто в его сторону и не глянул.

Тучков кивнул адъютанту:

– Похороним всех своей командой. Отрядите Морозова. Не впервой. Поп всех отпоет. Господь Бог сам разберется, кто чей.

– …И пленных ни одного, – тихо отметил адъютант. – Опять.

– А вот здесь вы изволите ошибаться! – возразил Даль.

На сей раз все обернулись на него сразу же.

– Что?

– Как вы сказали?

– Как-с?

– Что? – прохрипел Тучков. – Где?!

Офицеры поспешили в хирургическую палатку. Обступили раненого. Даль растолкал их, опасаясь, что пленный успел умереть. Тот выглядел ровно так, как Владимир Иванович его оставил: ни кровинки в лице, холоден. Жив. Даль сам не понимал, радоваться этому или нет, – лучше шотландцу тоже не стало.

Господа офицеры молчали. Все они немало повидали раненых. Но этот внушал непонятный тихий ужас, какой лошадям внушают мертвые.

– Он в беспамятстве?

– Он будет жить? – подал голос один из командиров.

– Займитесь же им скорей, доктор! – потребовал Тучков. – Даже если он придет в себя на несколько минут, попробуем его допросить! Как знать, быть может, он разъяснит происходящее.

Владимир Иванович был правдоруб по натуре. И запросто мог бы упереться рогом – хоть бы и перед самим полковником Тучковым: мол, здесь решаю я, кого оперировать в первую очередь. Вернее, не я, а медицинская необходимость.

Но в данном случае честно признал: он сам не понимает, насколько плох шотландец. И потому без споров принялся мыть в тазу руки.

– Да поторопитесь же! – топнул Тучков.

Даль раскрыл ящик с инструментами. Разрезал и снял куртку, рубаху, обнажив грудь, покрытую рыжей шерстью. Тело было таким белым, что казалось голубоватым. Даль невольно содрогнулся, но тут же успокоил себя: «У рыжих это часто». Бледность. Необычная бледность. «Ничего необычного!» Вынул бутыль с антисептиком. Отнял пробку, чтобы не взболтать осадок. И щедро плеснул на рану.

– А-а-а! – заревел шотландец, офицеры невольно отпрянули.

Глаза его широко раскрылись. Члены затряслись. Пальцы дрожали мелкой дрожью. Судорога несколько раз подкинула тело.

Даль схватил его за руку. Но с таким же успехом мог пытаться остановить бьющуюся лошадь.

– Держи! – заорал, чувствуя, что не сладит.

Фельдшер, обычно помогавший держать раненых при ампутациях, – детина с бычьей шеей – тут же навалился отработанным движением, подмял под себя. Даль наклонил над раной бутыль с антисептиком. Опять ударил чесночный запах. Шотландец заревел пуще. Выгнулся. Силач-фельдшер отлетел, отброшенный.

Шотландец вскочил на ноги. Кожа покрылась язвенными пятнами. От них шел сизый дымок. Из глаз, ушей и носа струилась черная вязкая кровь.

Бакенбарды и волосы стояли дыбом.

«Похож на льва», – подумал Даль.

А затем глаза шотландца выкатились из орбит. И лопнули, как перебродившие виноградины.

– Господь всемогущий! – вскрикнул Тучков, хотя обычно поминал Господа исключительно скептически. Шотландец, как был в одной юбке и шерстяных гольфах, ринулся из палатки, выставив вперед руки и давя ногами по лежащим на полу.

– Держи!

– Не дайте ему уйти!

Перепрыгивая через раненых, офицеры выскочили. Даль за ними. И тут же впечатался лицом в спину адъютанта.

Рассветное солнце приподняло край неба, показало нежную розовую, золотую изнанку.

– Господь всемогущий, – просипел Тучков. Его религиозность проделала в эту ночь долгий путь.

Шотландца не было.

Ни больного, ни раненого, никакого. Точнее, ни единого. На поле схватки лежали только трупы в русских мундирах, подставляли солнцу белые кресты портупей.

– Эт-то… – заикаясь, предположил адъютант, цепляясь за разумное объяснение изо всех сил, – я п-п-понял. Рота Морозова, значит, сперва неприятельских солдат похоронила. А потом…

Никто не успел возразить, что рота Морозова проделала это, должно быть, с какой-то нечеловеческой быстротой, – как из-за хирургической палатки – будто нарочно – вывернула эта самая рота. С сержантом Морозовым во главе. Лопаты на плече, во рту цигарки. Следом трусил полковой священник. Кадило в его руках еще не было зажжено. Лопаты блестели. Совершенно сухие.

Увидев искаженное лицо Тучкова, Морозов встал во фрунт, козырнул:

– Виноват.

– Вольно. Доложить, – бросил Тучков.

– Задержались, ваше сиятельство. Виноват, – повторил он. – После ночной вылазки позволил роте передохнуть и покурить, я…

Но Тучков махнул рукой:

– Действуйте согласно ранее данному приказу.

– А где покойные шотландцы? – с невинным любопытством пробасил батюшка.

Даль отошел к отвесной каменной круче. Казалось, сидит атлант: обширная спина, голову втянул в плечи. Каменные ягодицы закруглялись где-то над головой доктора. Чтобы унять в руке меленькую дрожь, Даль приложил ладонь к камню. Влажный холод. Утренняя роса сверкала алмазами. Клочок тумана хотелось сдернуть и обтереть им пылающее лицо. Наверху небо не спеша рассказывало все, что знает о перламутре; выходило много. Даль зажмурился от укола света и опустил взор. В горле першило, в глазах – будто песок, в мозгу тоже. Еще одна бессонная ночь. Еще одна ночь без ответов. Только вопросы. Вопросы, вопросы, вопросы…

– Да твою ж мать налево. – Даль шарахнул по каменной заднице кулаком. Раздался треск, с которым рвут портянку. Не такую, какую положено по уставу. А такую, с которой наварил себе сперва поставщик, потом интендант. Кулак провалился в прореху. По коже царапнули края. Даль задергался, вытащил. Уставился на дело кулака своего. Дыра была неровная, по краям торчали волокна. Сквознячок, что шевелил их, пах неплохими духами. Даль старался не слушать звон в груди. Осторожно приблизил к прорехе лицо. Глаз.

***

Петербургский денек за окном был сереньким, мокреньким – словом, самым обычным. Хозяйка недавно встала. Уже протерла лицо кубиком льда. Но еще не оделась. Так что пытливый взор легко мог удостовериться, что госпожа Жюли Гюлен стройна, как пальма. Ее бюст, ее талия, ах! И все это без ухищрений парижского корсета фасона «наяда». Сквозь пеньюар просвечивала розовая кожа. Рыжевато-золотистые волосы были распущены по плечам. Госпожа Гюлен задумчиво водила по ним щеткой. И поглядывала в зеркало не столько на себя (в своей красоте она была уверена), сколько на господина в кресле.

Он был жалок.

А его предложение – жалким и возмутительным.

– Но Мишель! – Госпожа Гюлен возмущенно подняла брови. Проверила отражение в зеркале. На лбу появилась морщинка, некстати намекавшая, что госпоже Гюлен несколько больше лет, чем она сообщила при заключении контракта с петербургским Французским театром. Поэтому брови пришлось опустить. А гнев, таким образом, сменить если и не на милость (до этого было еще далеко), то на холодное презрение, которое обеспечивало лицу гладкость.

– Дорогая Жюли, я в вашей власти, – лепетал господин. – Какой конфуз… Какое положение… Безвыходное!

Безвыходность заключалась в том, что титул князя Туркестанского Мишель, то есть Михаил Аркадьевич, уже получил, указом его императорского величества. А победу, решительную победу в афганском Туркестане, у англичан все еще не вырвал. Хуже: невозможность этой победы теперь была ясна даже ему, человеку довольно глупому.

– Застрелитесь, – предложила Жюли. Выражение сочувствия обозначило бы морщины у носа, а потому было некстати.

Мишель схватился за волосы: реденький венчик вокруг лысины, прикрытой париком. Сам парик он не трогал, опасаясь сбить.

– И это все, что вы можете мне сказать?! После…

Он хотел добавить многое… После английской коляски?! После оплаченной квартиры на Морской?! После туалетов?! После цветов на каждый спектакль?! После бриллиантов?! После того, как я вырвал для вас у дирекции императорских театров этот сраный контракт с двойным бенефисом?! И это все – в ваши тридцать два года?! Но напомнить Жюли о возрасте значило бы разбить отношения навсегда. И потерять все сделанные инвестиции – коляску, квартиру, бриллианты, взятку директору театра. Поэтому Мишель благоразумно закрыл рот.

Жюли пожала розовым плечиком:

– После так после. Что же я могу сделать?

– Просто придите на этот ужин.

Жюли положила щетку. Вгляделась в зеркало. Морщинка это под глазом? Или еще нет?

Мишель видел, что она задумалась. Сердце его радостно екнуло:

– Уверяю вас, князь Меншиков – ваш давний поклонник.

Жюли не удержалась – брови подпрыгнули сами:

– Князь Меншиков? Который… мой бог… но он же…

«Морской министр!» – вертелось на онемевшем от радости языке. Но Жюли сумела проглотить опасные слова:

– Он же… ему много лет, – находчиво выкрутилась.

– Он в возрасте щедрости и мудрости, – кисло заметил Мишель. – То есть мудро понимает, что в его возрасте за удовольствия приходится платить щедро.

Уступить Жюли другому содержателю – более влиятельному, более богатому – было несколько больно для самолюбия. Но он ведь с самого начала знал, что рано или поздно придется, так? Что ж. Вот этот час и пробил. Час обналичить акции. И увидеть: сделанные инвестиции либо вернутся прибылью, либо сгорят. Только морской министр князь Меншиков мог вызволить князя Туркестанского из афганского тупика. Спасти его титул. Его карьеру. Его репутацию. Это определенно стоило и коляски, и квартиры, и всех уже потраченных на Жюли денег.

Жюли поднялась. Приняла позу графини Амалии из пьесы господина Матье. Плечи развернуты, подбородок вскинут, в глазах – негодование.

– Вы возмутительны. Ваши слова оскорбительны. Неописуемы. Беспримерны.

Выдержала паузу. Воздела руку. И холодно изрекла:

– Я люблю желтые бриллианты и розовое шампанское.

Князь Туркестанский схватил шляпу с плюмажем. Выпрыгнул из кресла так резво, как только позволяла подагра. Едва не сшиб в дверях горничную с корсетом «наяда» в руках.

– Бриллианты – желтые. Шампанское – розовое! – крикнула госпожа Гюлен вслед. – Не перепутайте!

Топот князя Туркестанского стих.

– Редкостный болван, – заметила Жюли и подняла локти, чтобы горничная помогла надеть корсет.

***

Даль отпрянул. Заморгал. Скала. Прореха. Небо. Только в перламутре его теперь преобладал голубой. Даль опомнился. Рванул в палатку. Под полог. Клацнул пастью ящика. Выдернул из гнезда гнутую хирургическую иглу. Руки тряслись. Не сразу вдел нитку. Бросил ящик открытым. Сломя голову понесся обратно. Спотыкаясь на рытвинах и крепче зажимая иглу в пальцах. Не упал, не потерял. Осадил у скалы. Прореха была на месте, сквознячок оттуда пах все теми же духами. Сердце Даля тяжело бухало, от ударов его подскакивал желудок, кишечник свело спазмом. Стараясь не глядеть, не вдыхать, не прислушиваться, Даль вонзил иглу. Потянул нить. Игла норовила ужалить пальцы. Стежки ложились грубо. Ну и к черту. Не лицо ж зашивает.

– Господин Даль!

Рывком затянул нить. Выдернул иглу. Чтобы замаскировать шов, рванул за волосы траву вместе с дерном.

– Что вы делаете? – удивился полковник Тучков. Глаза у него были обведены черными кругами. Черный круг, белый круг, в середине черное «яблочко». Две мишени. Даль прыснул, меленько затрясся. Глаза-мишени Тучкова подернулись туповатым недоумением: обижаться или нет?

– Извините, – заглох Даль.

– Какая-то лекарственная трава? – с уважением, но без интереса спросил Тучков.

Даль посмотрел на свои руки. Между пальцами торчали стебли, торчали корни.

Даль ткнул пучок поверх наложенного шва – спиной оттеснил взор Тучкова:

– Я сперва подумал, что лекарственная. А теперь вижу – обознался. – Он пристроил маскировку получше, утоптал. – Горная флора. Все виды немного отличаются от наших. Легко обознаться.

Посмотрел критически: видно? не видно? Хотелось верить, что нет. Потянул носом. Духами, по крайней мере, больше не пахло.

– Это да, – как-то слишком поспешно согласился Тучков. – Насчет обознаться и отличаются. Я как раз хотел вас спросить как… э-э-э… специалиста…

– Господин полковник… Дружочек, – проглотил зевок, икнул Даль. – Зачем вам ответы?

Тучков заморгал.

Даль воспользовался заминкой в его умственном процессе, проскользнул мимо – и быстро скрылся в палатке.

***

Час спустя эта же горничная, закутанная в клетчатый клок, подошла к подъезду французского посольства и передала швейцару записку для господина посла. Записка была не запечатана. Этого не требовалось. По дороге в лакейскую в нее сунул нос швейцар (агент на жалованье русского Третьего отделения). А по дороге к кабинету посла – и лакей (тоже агент на жалованье Третьего отделения). Вечером того же дня содержание записки было письменно донесено шефу Третьего отделения графу Дубельту. Утром подшито к делу о наблюдении за французским посольством. И забыто.

Ибо содержание ее было самым тривиальным:

«Девица Лансье нижайше просит господина посла о финансовом вспомоществовании для возвращения на родину морским путем».

Жюли Гюлен была уверена, что сумеет вытянуть из русского морского министра военные сведения беспримерной ценности. Так близко к источнику французская разведка еще не подбиралась.

***

Тридцать два года – все-таки великое дело. Плоть, быть может, и теряет упругую свежесть, которую так беззаботно не ценишь, когда тебе шестнадцать (возраст, когда Жюли Гюлен начала карьеру). Но зато приходит опыт. Который, впрочем, в шестнадцать лет тоже не ценишь – просто потому, что не имеешь о нем ни малейшего представления.

Морской министр князь Александр Сергеевич Меншиков сидел на диване в вальяжной позе. Глаза его блестели, на щеках играл румянец. А во всех движениях сквозила та особая, самоуверенная и неторопливая сытость, по которой безошибочно узнаешь, что накануне вечером этот мужчина получил искуснейшую порцию… нет, не то, что вы подумали. А лести.

Был густо обмазан медом комплиментов, осыпан похвалами. И всё под видом разговора о нем самом. О его впечатляющей личности. О его интересном парадоксальном характере. О его уникальных привычках, рисующих яркий ум. О его баснословном опыте. А уж как Жюли хохотала над его шутками! Не забывая, конечно, под столом ласкать пах морского министра ловкой ножкой в шелковом башмачке. Что позволило ей убедиться, что дальше разговоров этим вечером дело не дойдет. Князю Меншикову было за шестьдесят.

Но разговоры с Жюли были лучше всего, что только могла женщина дать мужчине в постели.

– Друг мой, – добродушно призвал Меншиков князя Туркестанского, – изложите же мне все по порядку.

Порядка в облике князя Туркестанского и правда было маловато. Парик сидел криво. Под глазами – мешки. По мундиру хотелось пройтись щеткой.

Зато Меншиков сиял. Ордена на груди министра были похожи на морские звезды, а золотые погоны – на актинии с густыми золотыми щупальцами.

– Коротко и по существу, – предложил морской министр.

Князь Туркестанский думал три секунды и высказался короче некуда:

– Катастрофа!

– Ну-ну, мой друг, – сцепил морской министр руки на животе, выпиравшем из-под мундира. – Выпейте чаю. И расскажите, что стряслось.

Князь Туркестанский торопливо обжег губы чаем. Отставил чашку. И начал:

– Как вы знаете, господин министр, завоевания афганского Туркестана изволил благоугодно пожелать государь. В заботах своих о процветании России государь милостиво и проницательно увидел в Афганистане ворота в Индию. Разумеется, государю известно было о мечтаниях его дражайшего деда омыть сапоги наших казаков в Индийском океане. Но государь проницательно пожелал держать эти ворота на замке. Дабы заведомо пресечь поползновения Британской империи на расширение своей территории вплоть до… – Мишель сглотнул и умолк.

– Государь бесконечно мудр, – заметил министр.

Мишель снова залепетал:

– Удивительно злосчастная кампания. Мы были уверены в ее успехе. Наши доблестные, испытанные на Кавказе полки были экипированы наилучшим образом. Опытнейшие командиры разрабатывали военные действия. Разведка исправно собрала сведения о силах неприятеля, который выставил против нас шотландских горных стрелков. Наш штаб…

Мишель благоразумно не сказал «я».

– Наш штаб полагал завершить кампанию в три недели. Разбив или обратив в бегство шотландские полки. Но они… Они…

– Так и не появились? – участливо подсказал морской министр.

– Да!.. нет. То есть и да, и нет. Неприятель повел себя крайне необъяснимо. Атаки начинались ровно в полночь. Можно было сверять по брегету. Наша армия всякий раз дралась блистательно и наносила неприятелю страшные потери. Но… но…

Челюсть Мишеля задрожала. Меншиков – весь в сиянии вчерашних ласк – искренне пожалел его:

– Неприятель обладал слишком весомым численным преимуществом?

– Нет.

– Превосходил вооружением?

– Нет.

– Неужели храбрость наших солдат и боевой дух…

– О нет! Все это на надлежащей высоте.

– Так что же? В армии началась эпидемия холеры? – Тон морского министра стал раздраженным.

– Нет.

– Черт вас побери, князь! – воскликнул в сердцах министр. Чашки отозвались тоненьким фарфоровым звоном. – Вытягивать из вас сведения – все равно что вытаскивать экипаж из воронежской грязи!

Мишель закрыл лицо руками. А министр метал громы и молнии:

– Говорите толком, если желаете, чтобы я вам помог. Или выкатывайтесь вон! В отставку! В имение!

При каждом залпе министра Мишель вздрагивал. Потом проговорил из-под ладоней:

– Это неописуемо, Александр Сергеевич. Неприятель нападает среди ночи. А к утру исчезает. Не оставляя ни оружия, ни убитых, ни раненых. Мы не сомневаемся, что в каждом бою наносим неприятелю большие потери. Но черт подери, мы их не видим! Нет даже трупов!

– Хм, – только и сказал Меншиков.

– Такая тактика производит тяжелое впечатление на наших солдат. Вкупе с тяжелыми природными условиями. Вкупе с…

Не стоило добавлять: «воровством интендантов». Груз сведений сломил его самообладание, Мишель отнял от лица руки и взвизгнул:

– Mon dieu!.. Александр Сергеевич, мы вляпались! Этот Афганистан… Мы не кончили кампанию в три месяца. Хуже того. Не кончим и в три года. Возможно, никогда. В ней не победить. В ней можно только завязнуть. Для России это второй Кавказ!

Он посмотрел на министра с надеждой.

Морской министр задумчиво смотрел в свое отражение в лакированной столешнице. Барабанил по нему пальцами.

Вы, наверное, уже вовсю стараетесь припомнить карту и задались вопросом: а где, собственно, в Афганистане – море? Разве оно там вообще есть? Горы – да. Пустыни – да. Но при чем здесь морской министр?

Ни у кого из знавших князя Меншикова и государя Николая Павловича такого вопроса не возникало.

Море тут было ни при чем. Да и князь во флотских делах был ни ухом ни рылом. Карьеру его подпирало другое умение: князь Меншиков умел острить. Причем понятно. Нет, не умение, а дар богов, бесценный дар. Потому что император ненавидел дурные новости, затейливых людей, сложные идеи, серьезных женщин, неудачников и неудачи. Он их всех боялся. Но князь Меншиков обо всем этом умел рассказать так, что бояться было нечего. Все выглядело смешной ненужной дуростью.

Когда господин Клейнмихель предложил проект железных дорог, князь Меншиков в комитетском споре ответил: «Если у нас с Клейнмихелем дойдет до дуэли, я предложу не шпаги и не пистолеты. Мы сядем в вагон поезда. Там увидим, кого убьет!»

Император посмеялся. Но железную дорогу все-таки построили. А Клейнмихель получил баронский титул. Из чего ясно, что тактика князя Меншикова приносила плоды не всегда. Но сам он говорил «почти всегда». Он был из тех, кому стакан всегда наполовину полон, а не наполовину пуст. Что, согласитесь, обычно нравится людям. Доклад его государю об Афганской кампании и состоянии дел в войсках выглядел так:

– …Да, кстати. Князь Туркестанский. Гюленша дала ему отставку.

– Ну! – Оловянный взор императора блеснул интересом.

– Туркестанский, желая оправдать дарованный вашим величеством титул, застрял в афганских горах. Все рыскает с армией в поисках неприятеля. Друг друга пощипывают, и так уже который месяц. Говорят, что…

– Что же мадемуазель Гюлен? – нетерпеливо перебил император. – Еще горюет? Уже нет? Кто новый счастливец?

Князь Меншиков со сдержанным достоинством поклонился. Джентльменская улыбка в усы развеивала последние скабрезные сомнения.

– О, – поудобнее уселся в кресле император. Он ждал подробностей.

– Так вот, Афганская кампания, ваше величество, – искусно напомнил Меншиков.

Император поморщился, замахал рукой, как будто над ухом звенел невский комар, известный своим противным голосом:

– А к черту, к черту Афганистан. Закругляйтесь!.. Так что Гюлен?

На том все и кончилось.

***

Горы нависали темными громадами. Звезды были холодны, как иней. Она поглубже сунула руки в муфту – вынимать их не хотелось. Сквозь расщелину дорога внизу кремнисто блестела, заставляя всякого культурного русского вспомнить строки Лермонтова. Но дама этим языком не владела. А русских здесь не было. Отступили. В этом вся причина… Причина, по которой она мерзнет.

Ступни в козловых ботинках окаменели. Холод забирался под колокол юбки, и по ногам, к самым панталонам, пробегали молнии озноба. Зубы начали выстукивать дробь. Наконец она их увидела! Красные мундиры в темноте казались фиолетовыми. Пышные высокие плюмажи напоминали меховые шапки пехотинцев, но она уже научилась различать их даже в темноте. Блестели дула орудий, стволы винтовок и дудки волынок. Ночь была впереди. Они шагали бодро. Ать-два. Левой-правой. Неутомимые, неуязвимые. Равнодушные к холоду. Она не удержалась от улыбки. Грустной и нежной – почти материнской. Милые создания.

Но пора.

Скоро рассвет. А петухов здесь нет. Вот и приходится все самой, все самой…

Она выпростала из муфты руку. Блеснул между пальцами свисток.

Высокий звук пробил в ночной тишине отверстие с игольное ушко.

Строй остановился. Негромкие команды офицеров тут же сменились бряцанием: затягивали ремни, оправляли палаши. Смирно!

Первыми оттолкнулись от земли солдаты арьергарда. Движение бежало по колонне с конца в начало – точно невидимые пальцы отдирали ленту. Воздух заполнился шуршанием и треском, как от стаи саранчи.

Дама терпеливо разглядывала носки своих башмаков – чтобы опять не увидеть ненароком в небе такого, что оскорбит свойственную ее полу стыдливость, ибо шотландские стрелки (за исключением офицеров) не имели обыкновения носить панталон или «невыразимых».

Выждала достаточно. Подняла подбородок. Черные точки людей в воздушной тьме были едва видны. Помахала небу рукой в перчатке, а потом ею же опустила с полей шляпы на лицо плотную вуаль. Ощутила на губах ее холодное сетчатое прикосновение. Сдула:

– Бр-р-р-р.

Хотелось к огню, к камину, к чаю.

***

Доктора Даля полковник нашел у хирургической повозки. Доктор сидел на перевернутом ведре, в котором обычно выносили ампутированные руки и ноги. Курил трубку. Он так устал, что не вскочил, не поздоровался. Только скосил на Тучкова глаза.

Все они устали. Устали не сегодня. Устали за много недель. Какая странная эта кампания. Ночные бои. А днем тишина, от которой в голове какой-то стеклянный шум. Верно говорят про англичан: все они малость ку-ку. Так и самому спятить можно. Тучков сел рядом с доктором прямо на землю. Едва тело перестало двигаться, его сразу начало клонить в сон.

Отступление как раз было легким. Неприятель не клевал вслед. Тучков даже задумался: а не сделал ли неприятель то же самое? Не отступил ли? Кому она нужна, эта земля: голая, студеная, каменистая… Для всех чужая. Кроме коз и облаченных в халаты бородачей с их окутанными чадрой женами.

Тучков вынул портсигар. Рукава доктора были закатаны до локтей. Кожа на руках шелушилась. Полковник посмотрел на красные шелушащиеся пятна. Они ему страшновато напомнили…

– От частой… – перехватил его взгляд доктор. Он не был уверен, поймет ли Тучков слово «дезинфекция». Не похоже было, поэтому пояснил: – От частого мытья.

– Нашли где блистать чистотой, – криво усмехнулся Тучков, папироса в углу рта. – В афганском Туркестане. Дам здесь нет.

Врач мотнул головой:

– Не для дам. Для асептики.

На сей раз непонятное слово выскользнуло. И Тучков тут же в него уперся:

– Не понял.

Даль вздохнул. Сил не было объяснять, но пришлось:

– Теория эта не доказана. Вернее, мы располагаем только эмпирическими наблюдениями. У врачей, которые моют спиртом, хлором или хотя бы настойками свои руки и инструменты, пациенты и раненые выздоравливают лучше. Почему – никто не знает.

– В жизни много непонятного, – с дальним прицелом заметил Тучков.

Подступить к интересной ему теме он решил осторожно – пробуя на верность каждый шаг. Слишком дикими казались ему собственные мысли. Хотелось с доктором поделиться. Получить, так сказать, научное мнение. Но не хотелось, чтобы доктор потом пустил слух, будто он, Тучков, спятил.

Оба выпустили дым.

– Некоторые болезни, например, – тверже добавил Тучков.

– О да, – с энтузиазмом согласился доктор.

Тучков сделал следующий шаг – не сводя глаз с усталого лица врача:

– Тропические, например.

– О да!

Полковник оживился:

– Вот я так и подумал! Кто его знает. Их то есть. Шотландцев этих. Горные стрелки. То они в Индии. То они в Африке. То в Вест-Индии. Солдат там, куда пошлют, верно? Правь, Британия, морями, как говорится. Верно? Над Британской империей, пишет «Петербургская газета», никогда не заходит солнце. Прикажут – и отправишься дальше чем на три буквы. Верно? В Африку или в Вест-Индию. Бес его знает, что они там за болезни подхватить могли. Шотландцы эти. В тропиках. В джунглях. Верно?

Доктор смотрел ему в лицо и молчал.

«Решил, что я того. Ку-ку. Не надо было с ним про болезни», – пожалел было Тучков. Как вдруг доктор спросил:

– Вы слыхали о вампирах, полковник?

– Виноват? – Тучков слегка обиделся, что доктор столь неучтиво переменил тему.

Взор Даля загорелся.

– Вернее, читали? В английских романах? Люди – и не люди. Выглядят как люди. Вампиры действуют по ночам. Неуязвимы для обычного оружия. Но солнечный свет для них убийственен. Питаются кровью… Вспомните, сколь часто находили мы в горах трупы коз с разорванным горлом. Сначала я думал, волки. Но ведь волков-то мы ни разу не видели. Не слышали воя. Не находили даже волчьих экскрементов… – И прежде, чем Тучков ответит обычное свое «не понял», быстро перевел для него на более понятный русский: – То есть говна.

– Виноват… – Тучков оторопел. На папиросе его нагорал столбик пепла. Потом упал, и тогда полковник опомнился: – Вы хотите сказать, против нас сражаются… сражались… не шотландские горные стрелки, а – вампиры?

– Да, – мотнул головой Даль, – то есть нет, – кивнул. Потряс головой, будто уповая, силясь толчком случая привести мысли в порядок, которого им так не хватало. – В форме шотландских горных стрелков, да. Помните того несчастного? Раненого? Все это сталось с ним после чесночной настойки! А ведь чеснок для вампиров…

– Виноват, – теперь уже раздраженно оборвал Тучков. – Вы сочинитель, господин Даль?..

«…Или врач?» – собрав последние остатки учтивости, не спросил.

Даль покраснел.

– Я пробую… сочинять… – смущенно выдавил доктор, – время от времени… разные… гм… истории. – Выдохнул и выпалил как на духу: —Но у меня нет таланта.

Тучков вскочил. Затушил о каблук и отбросил недокуренную папиросу – пропало желание и курить, и беседовать.

– Оно и видно, господин Даль. Оно и видно.

Он счел излишним уточнять: если тяготы службы в горном Туркестане оказались для вас таковы, что… Это было очевидно: под напором трудностей доктор спятил. Ку-ку.

Даль проводил взглядом спину – даже по осанке видно было, что Тучков возмущен. Не понял, эх, – Даль выпустил клуб дыма. Глядел сквозь сизую завесу, думал.

– …Или я плохо ему объяснил? Я сам-то понимаю? Да, писателишка я скверный. Бесталанный. Ну и пусть. Зато я вижу – почти как настоящий. Что с того, что не могу придать своим прозрениям форму. Что слова мои лишены настоящей силы… Видеть – тоже дар. Я – свидетель. Моего воображения хватает, чтобы допустить: немыслимое – существует. Невозможное – возможно.

– Яшка! – донесся голос Тучкова. – Ты говно вынес?

А Тучков прав. Вернее, «Петербургская газета». Над Британской империей уже и так не заходит солнце – когда ее восточный край погружается в темноту, на западном день только занимается. Она уже и так владычица полумира.

Я бездарен, да. Но кое-что мне все же дано. Дар слышать зов. Воображение. Ровно столько воображения, чтобы вместить одну простую истину: у кого уже есть полмира, тому подай весь.

Есть демоны, которые никогда не сыты. Демоны неутолимого желания.

Здесь и сейчас это не кончилось.

Даль встал. Выколотил трубку о каблук. Сунул в карман.

Он знал, что делать.

– Ну? – гремел в отдалении Тучков. – Пушкин за тебя говно, что ли, выносить будет?

Даль остановился, точно налетел на невидимую стену.

«Пушкин», – прошептал. Пушкин. Вот чей дар… Вот чьи слова… Вот чья сила была бы способна…

Но сперва нужен хороший врач. Который не проболтается. Даль призадумался, поскреб подбородок.

Глава 2. Две вдовы

Берлин. Июль 1904 года

Под вязами тень была такая густая, что доктору Далю казалось, он идет по дну. И чудесным образом дышит зеленой водой. Мелкой рыбешкой мелькали фигуры мужчин. Покачивались медузы: огромные шляпы дам. Оборки на платьях казались ресничками, щупальцами. Даль увертывался от шляп, броском огибал кружевные парасоли, усеянные по краю острыми спицами. Он летел, зажав трость под мышкой. В руке – канотье. Он опаздывал. Хуже – он опаздывал к немецкому профессору. Тот наверняка уже с назидательным злорадством смотрит на часы. А потом щелкнет крышкой – и уйдет. Не станет ждать и четверти минуты.

«Пардон, мадам», – прошипел, обогнул одну, едва не врезался в другую: о-о-о! Дамы не глядели ни под ноги, ни на бульвар. Головы у всех были свернуты набок. Глаза – стеклянные, как под гипнозом в клинике у Шарко, – не отрывались от сверкающих витрин. А в витринах – шляпки, тьфу! Свернув с Курфюрстендамм на боковую улочку, доктор Даль вздохнул было с облегчением. Тротуар теперь принадлежал ему одному. Но тут же обложила июньская жара. Никакой листвой не сдерживаемое солнце молотило по темени. Сновали авто и конные экипажи, волоча за собой запахи: бензиновые, навозные. Легкие горели, но выбора не было, и Даль прибавил ходу. Под мышками чесучовый костюм разбух, намок. Мучила невозможность снять пиджак, жилет.

А вот и двери. Швейцар распахнул так предупредительно, что доктор Даль едва не получил по лбу.

Остановился. Промокнул платком лицо. На всякий случай беглый взгляд на вывеску. Savoy. Все верно. И шагнул внутрь. В прохладу. В полумрак. Глаза его, ослепленные солнцем, не сразу увидели деревянные квадратики панелей, блеск столиков, лоск кожаных кресел – и что в одном из кресел помещалась массивная фигура. Как и полагал Даль, профессор Эвальд держал перед собой часы.

Увидев Даля, он тотчас щелкнул крышечкой. Убрал золотой диск в жилетный кармашек. Приподнял радушно зад, протянул пухлую руку, блеснув золотыми запонками:

– О, дорогой коллега! Рад приветствовать. Прошу.

Рука была сухая, прохладная, чуткая. Привыкшая ощупывать больных дам: деликатно, но властно и по делу. «Рука терапевта», – подумал Даль. У хирургов обычно руки бесцеремонные и точные, как у фортепианных виртуозов. Герр Эвальд щелкнул в воздухе пальцами. Тут же у кресла вырос кельнер, склонил пробор.

– Кофе, – попросил Даль.

– Я думал, вы, русские, предпочитаете чай.

Разговор шел по-немецки.

– Приобрел бессонницу. Давно. Еще в армии. Во время кампании в горах.

Герр Эвальд понимающе кивнул:

– Да, жизнь военного хирурга полна напряжения, которого не ведаем мы, мирные городские терапевты.

Колено Даля под столом затряслось мелкой дрожью. Герр Эвальд уловил вибрацию. Все понял – соединил концы пальцев, устремил черные глаза на собеседника:

– К делу. Он был очень плох.

Пришлось умолкнуть. Кельнер поставил крошечную фарфоровую чашечку на блюдце. Вопросительно глянул. Герр Эвальд смахнул его рукой. Тот исчез.

– Насколько? – воскликнул доктор Даль. – Как он выглядел? Что говорил? На что жаловался? Вы его осмотрели? Каким вы его нашли?

– Осмотр был ни к чему. Напрасная трата их денег и моего времени. Вдобавок нахожу неверным подавать пациентам ложные надежды. Тем более коллеге. Довольно было увидеть препараты на его прикроватном столике. Висмут. Морфий. Опий. Героин.

Каждое слово било, как молоток.

Даль схватился за виски. Уставился вниз в черное кофейное око. «Оч-чи черные, оч-чи страстные, – некстати загремело в голове. – Оч-чи жгуч-чие – и прекр-расные!» Время вдруг понеслось вскачь.

– Они еще здесь?

– В «Савое»? – И герр Эвальд покачал головой. – Съехали в тот же день.

– Куда?

– Может, и не доехали. В таком состоянии везти пациента через всю страну. Ради чего? Чтобы потом себе самой сказать: я боролась? Ради мифической помощи курорта, все достоинство которого в том, что он слывет модным у определенного рода дам, которые…

– Куда?!

Герр Эвальд уставился на русского доктора с недовольным недоумением. В затылок Далю сверлило равное негодование кельнера. Даль поднял за ушко чашку:

– Прошу прощения.

И даже отпил. Кофе был отменный.

– Так куда же они переехали?

***

Только бы пациент не умер. Только бы был еще жив. В вестибюле доктор Даль бросился к стойке. Портье тут же ответил услужливой миной.

– Чем могу услужить? Желаете ном…

– Газету! – выкрикнул Даль.

– Немецкие? Английские? Французские? – Портье принялся перечислять с величавой гордостью винтика большой машины – а «Савой» и впрямь был устроен на славу! – Швейцарские? Русские? Итальянские? Есть шведская…

Даль перегнулся через стойку, схватил ту, что лежала перед самим портье.

– Но дорогой господин!.. – Тот пошел пятнами от такой наглости. Не позвать ли полицейского?

За стеклянной дверью показал озабоченную мину швейцар: выволочь?

Портье ответил гримасой: пока справляюсь. Скандала не хотелось. Постояльцы платят не за это.

Господин уже отмахивал шуршащие полосы. Главные новости. Внутренние новости. Международные! Встряхнул листы. Глаза прыгали по странице. Потом господин расплылся в улыбке.

Портье прибег к обычной мере против хамов, пьяных, сумасшедших, иностранцев – спокойной вежливости:

– Хорошие новости?

Тот просиял в ответ:

– Великолепные! Русский корпус генерала Штакельберга потерпел поражение от японцев при Вафангоу!

На японца господин не был похож – чтобы так ликовать от японской победы. И по-немецки говорил чисто. В этом была какая-то неприятная сложность. Шпион? Портье ограничился вежливо-ледяным кивком:

– Чудесно.

– Чудесно! – засмеялся иностранец. – Именно!

Свернул газету, бросил на стойку. И портье услышал, как тот уже кричит снаружи извозчику:

– На вокзал!

***

Пока еще жив. Но этот пациент мог умереть в любую минуту. Вот в эту самую, например. Чахотка коварна. Даль не выдержал пытку неизвестностью. Скрипнув по вытертой коже сиденья, спросил извозчика:

– Слыхали о такой стране, как Россия?

Болтливые пассажиры извозчику были привычны. Что ж, поболтаем.

– Господин едет в Россию?

Но продолжения не последовало.

Даль с облегчением откинулся на подушку. Итак, новости действительно прекрасны – пока что: Россия существует. О ней знает даже берлинский извозчик.

Значит, пациент еще жив. Еще можно успеть.

Если не успеет, если пациент умрет, пока он трясется на извозчике или в поезде, это, по крайней мере, сразу станет ясно. В миг его смерти история изменится неузнаваемо, в этот самый первый миг России уже не будет. Ни на картах, ни в газетах, ни в башках обывателей.

Извозчик услышал у себя за спиной запоздалый ответ пассажира:

– Нет. В Баденвайлер.

***

Эти горы ему понравились. Обычно горы внушали ему ужас – с той кампании в Афганистане. Но там были бесплодные каменистые кручи. А эти – синие, волнистые. Когда поезд приблизился, Даль увидел, что горы, как мехом, покрыты лесом. Шварцвальд вполне соответствовал своему названию. Городок был низкорослый, опрятный – очень немецкий. Летние сумерки придавали ему таинственность, которой за ним сроду не водилось.

Даль вышел из здания вокзала. И задумался. Где собиралась остановиться русская чета, профессор Эвальд не знал.

– Куда вам, уважаемый господин? – тут же подскочил извозчик.

В Берлине, по крайней мере, они жили в «Савое» – лучшем отеле.

– Отвезите в самый дорогой отель.

Извозчик поклонился почтительно:

– А…

– Багажа не имею.

В руках у путешественника был докторский саквояж. Но поскольку доктора в этом курортном городке были так же привычны, как больные туберкулезом, извозчик тут же выбросил все это из головы.

Лучшей, самой дорогой в Баденвайлере оказалась гостиница «Рёмербад».

– Да, были, – ответил портье. Дородный краснорожий тип с усиками, похожими на двух черных пиявок, приставленных под нос от высокого кровяного давления. Доктора Даля заворожило, как они шевелятся, он почти прослушал объяснение:

– Но господин кашлем беспокоил постояльцев. Мы были вынуждены всепокорнейше просить их съехать.

Даль оторвался от созерцания пиявок:

– Что, простите?

Но ответ уже получил. Пациент выглядел так скверно, что даже этот толстяк все понял. Понял – и испугался.

– Мерзавец! – не сдержался Даль.

Портье выпучил глаза. Пиявки подняли острые хвостики.

– Лучше скажи: испугались, что умрет в вашей гостинице!

Даль стукнул кулаком по стойке так, что подпрыгнули перо, колокольчик, бумаги, а портье моргнул. Вышвырнуть больного… умирающего! Ради чего? Респектабельности? «Рёмербад» был миром, где деньги ограждали от всех бед, включая смерть.

– Куда велено пересылать письма? Ну?

Портье, может, и заспорил бы. В иной ситуации. Но незнакомец слишком хорошо говорил по-немецки. Был слишком хорошо одет. И в светлых глазах его была решимость. Портье, сам бывший драгун, сразу узнал своего, армейского – офицера. А бывших офицеров не бывает. Каблуки щелкнули:

– Пансионат «Фредерике».

Пансионат был миленький, но классом, конечно, ниже. Зато сама фрау Фредерике, которая выплыла на бешеный звон колокольчика, выглядела в точности как портье отеля «Рёмербад». Только в чепце. Да еще налившиеся кровью глянцевитые пиявки у нее были не под носом, а над глазами – служили парочкой бровей. Еще у нее была большая выпуклая грудь. Часики лежали на ней плоско, как на полке. Даль поднял взгляд от часиков – в черные глазки.

– О, – холодно округлила губы фрау Фредерике, – кашель бедного господина так беспокоил постояльцев…

– …что вы всепокорнейше попросили их съехать! – яростно договорил за нее незнакомец. – Куда?!

Та окатила его холодным негодованием оскорбленного достоинства:

– За кого вы меня принимаете? Я не просила их съезжать. Я лишь обратила их внимание, что в гостинице «Зоммер» они найдут более подходящий стол и более привлекательный вид из окна.

Впрочем, про стол и вид она поведала уже двери, в которую доктор Даль выскочил сразу после слов «гостиница „Зоммер“».

Ночь спустилась мгновенно, как на юге. Без долгих сумеречных экивоков (хоть и странно было думать о Германии: юг). Небо стало бархатным, высыпало показать все свои алмазы: купите. Курортная жизнь бурлила, сразу же убедился Даль, выскочив в унизанную фонарями тьму.

Доносились обрывки музыки, говора, смеха. Пахло дамскими духами и едой. Здоровые испытывали собственную прочность. Кто приехал сюда умирать, напоследок глотал земные наслаждения не жуя. Извозчика было не сыскать.

И Даль, привычно зажав локтем трость и шляпу, припустил бегом.

Сердце билось в висках. Съеденный днем на ходу bratwurst постреливал кислой отрыжкой. Приходилось то и дело останавливаться. Вертеть головой. Направо? Или налево? В темноте все выглядело иначе.

Он чуть не вскрикнул, когда увидел над темной лиственной массой электрические огни: Sommer. Искать дорожку не рискнул – время убывало. Ринулся напролом, треща ветками. Упал, больно ударив колено и вымазав зеленью брюки. И только когда под ногами заскрипел гравий, пошел шагом. Ему было страшно, бьющееся сердце подгоняло его.

Гостиница, вопреки его худшим опасениям, оказалась вполне респектабельной. Она напоминала свадебный торт, голубоватая зелень стен в дневном свете была, несомненно, бежевой. Из окон лился желтый свет. Даль скептически оглядел испорченные брюки. Обнаружил прореху на пиджаке. Никто не орет на хорошо одетого человека. Теперь он этого преимущества был лишен.

Но верил в удачу. Больше ему все равно ничего не оставалось.

По его расчетам, выселить больного управляющий «Зоммером» пока не успел. Насколько он плох, здесь поняли еще не все.

Даль поставил саквояж на стриженную бобриком траву. Щелкнул замочками. Вынул бинокль. Навел на вестибюль. Портье за стойкой, оттопырив зад, что-то записывал в гроссбухе. Позади портье был шкафчик для почты. На каждой ячейке в бронзовую рамку-карман вложена картонка с фамилией постояльца. Есть! Даль убрал бинокль.

Стараясь не попасть в прямоугольник света, обошел здание. Черный ход был не заперт. Даль проскользнул внутрь. Человек без униформы в хозяйственных помещениях вызвал бы мгновенно подозрения. Он поскорее шмыгнул в жилой коридор. Взлетел по лестнице.

Красная ковровая дорожка уходила в обе стороны. На бронзовых кронштейнах горели газовые лампы. Тихо и пусто. То, что надо.

Он быстро шел, исподтишка, но внимательно поглядывая на цифры на дверях. Быстро, но спокойно, в своем праве. Постоялец спешит к себе в номер. А что штаны грязные – так потому и спешит! Заветный номер был следующим. Сердце его забилось. Но тут из-за угла показалась горничная в кружевном переднике и наколке. Пришлось идти дальше. Горничная запнулась, склонила голову набок, лягнула юбку: книксен. Заспешила дальше. Даже в лицо ему не взглянула. Он подождал, пока она скроется за следующим углом. Быстро вернулся к нужной двери. Стучало в висках. Он не мог понять, слышит что-то за дверью или нет.

Тихо выкрутил круглую ручку. Проскользнул внутрь. Приник щекой к стене, оклеенной обоями. Обратился в слух.

Женский голос на последней грани терпения допытывался: «Лед?.. Лед?..»

Сердце грохотало, но Даль расслышал безразличный шелест больного в ответ: «На пустое сердце лед не кладут».

Сердце подпрыгнуло: жив! Успел.

«Надо делать, как доктор велит!» – прорвалось ее раздражение.

Дамское платье зашуршало совсем рядом. Вслед затопотали шаги. В номере кто-то еще? Сюрприз. Даль кинулся к вешалке. Нырнул между рукавами. Замер. Двое были за стенкой. Такой тоненькой, будто картонной. Даль слышал каждое их слово, уже убедившись: с ней был не тот, кто ему нужен.

Она бормотала: «…Я так измученна, так устала… капля утешения… передышка среди тревоги и волнений…» Он виновато бубнил, ясно слышалось только «…уважение к гению…».

Даля охватила досада. Он одернул себя, напомнив, что пришел не судить.

Ее бормотание стало требовательным. Его хрипловатый бубнеж – покорным. Все это покрыл шорох одежды. Потом ритмично заскрипели толчки. Даль высунул нос из висевших на вешалке одежд.

Вдруг в спальне раздался харкающий кашель – как будто кто-то рвал мокрую тряпку. Толчки оборвались. Даль нырнул обратно. Оставил только щель для глаза.

Женские туфли протопали из гостиной в спальню. Послышался вскрик, зажатый ладонью. Туфли выскочили, залопотали. Даль в щель между рукавами увидел даму, голова ее была, как бабочками, усажена бумажными папильотками. Из гостиной ей навстречу выскочил юноша в криво расстегнутом студенческом мундире. Одной рукой он застегивал штаны. Другой успел схватить даму за руку. Челюсть его дрожала, глаза были бессмысленными, как у щенка. Он ждал приказаний. Дама завопила

– Бегите к швейцару! Ах, ему стало дурно… Началось! Принесите льда! Льда!

Студент отпрянул. Ринулся исполнять.

Лицо дамы было перекошено паникой.

– Доктор Швёрер! Позовите Швёрера!

От ужаса она забыла, что в номере есть колокольчик для вызова горничной. Забыла про свои папильотки. А может, просто боялась остаться с умирающим один на один. Тоже выскочила в коридор.

– Доктор Швёрер! – удалялось к лестнице. – Позовите Швёрера!

Теперь медлить было нельзя.

Даль предусмотрительно повернул и вынул ключ. Поможет выиграть несколько минут. Ни студент, ни будущая вдова не соображали, что делали: решат, что сами в панике заперли дверь.

Больше не таясь, Даль прошел в спальню.

Пациент был там. Лунный свет сделал его лицо зеленоватым. Даль понял, что имел в виду профессор Эвальд, когда вышел от больного без консультации. Под одеялом почти не проступало тело. Лицо говорило все. Щеки ввалились. Рот сжался в нитку. Нос был острым, как у трупа. Веки сомкнуты. Одеяло на груди почернело – кровь пахла железом. Последний приступ чахотки. Кровь была и на бородке. Блестели на столике пузырьки. Даль осмотрел этикетки. Висмут. Морфий. Опий. Героин.

Когда он поставил обратно бутылочку с героином, пациент открыл глаза.

– Врач? – просипел по-немецки с сильным русским акцентом.

Даль кивнул.

Щель рта изогнулась в улыбке, зубы были перемазаны кровью. Лицо повернулось в сторону, взгляд остановился.

– Налейте.

Даль проследил за взглядом больного. Увидел серебряное ведерко, в салфетке почивала запотевшая бутыль.

Пациент пояснил:

– Ich sterbe.

«Я умираю». Кодекс чести врача перед умирающим врачом: поднести коллеге последний бокал. Даль отставил ведерко подальше.

Засуетился. Поднял и взбил подушку, помог больному сесть. Тот закашлялся, обрызгав Даля кровяной пылью. В груди его звуки клокотали так, будто она была пустым ящиком. Даль невозмутимо вытер свое лицо, рукав пиджака, той же салфеткой отер пациенту кровь с бородки.

– Ich sterbe, – несколько капризно повторил тот.

Даль и ухом не повел. Пациента это, видимо, слегка задело. Он посмотрел Далю в лицо:

– Вы не Швёрер.

– Нет, – ответил Даль по-русски. – Я не он.

Пациент кивнул:

– Вы галлюцинация, – умиротворенно заключил, откидываясь на подушке. – С такого-то компота. – Он покосился на аптечные пузырьки и закрыл глаза.

Даль со вздохом взял из ведерка тяжелую холодную бутылку. Глянул на этикетку: «Вдова Клико». Недурно. Стал теребить пробку:

– Как изволите. А только у меня к вам вопрос.

Глаза не открылись.

– Вы умеете оперировать контузию бедра?

Хлопнула пробка, Даль придержал ее ладонью. Положил на прикроватный столик. Подставил под шипящую струю бокал. Пациент никак не мог справиться с удивлением:

– Умею ли я? Контузию бедра? Гм. Смотря по случаю, – наконец вымолвил.

– Случай опишу. Огнестрел в нижний отдел брюшины. – Даль с энергичной деловитостью показал на себе. – Вот сюда. Большая кровопотеря. Около сорока процентов. Первую помощь оказал… гм… акушер.

Пациент смотрел круглыми глазами. «Продолжайте», – прочел в его взгляде Даль.

– Переломы крестцовой и подвздошной кости…

– То есть раненый парализован ниже пояса?

– Нет. – Теперь настал черед Даля удивиться. – А должен был?

Но коллега уже перехватил вожжи:

– Анальное недержание? Непроизвольное мочеиспускание?

– Нет.

Пациент фыркнул, но успел прижать к губам салфетку. Отнял с кровавым пятном:

– Тогда крестец не переломан.

– Хм. Выходит, нет, – растерянно согласился Даль.

– Врач, я гляжу, вы тот еще… Ну? Что еще?

– Пульс сто двадцать. Вздут живот.

– Перитонит.

– Перебита бедренная вена!

На этот раз больной фыркнул, не успев прижать салфетку. Кровь веером обдала одеяло.

– Так он помер на месте!

– Вовсе нет! Нет. Его перевезли домой.

– Значит, бедренная не перебита, вы остолоп! Кровотечение из бедренной вены убивает в считаные секунды. Где вы учились медицине?

Даль был ошеломлен. Выходит, он ошибся? И Арендт, Спасский, Андреевский тоже? Все они ошиблись?

– В Дерптском университете, – пробормотал. Бокал нагревался в его руке.

– Шампанское, – напомнил пациент.

– Ах, простите!

Даль подал ему бокал:

– Так что же делать?

Тот пожал костлявыми плечами, с которых чахотка согнала плоть:

– Положить раненого под эфир. Нижний серединный разрез. Вынуть выпот и кровь. Иссечь поврежденную кишку, восстановить непрерывность кишечной трубки. Рассечь раневой канал. Извлечь пулю и осколки костей, кусочки ткани. Санировать и дренировать брюшную полость. Все.

– Он выживет?

Теперь пациент и сам забыл про бокал, который держал в руке:

– Сколько пациенту лет?

– Тридцать семь… С половиной.

– Физическое состояние? Анамнез? Имеющиеся болезни?

– Отличное. Великолепный. Никаких.

– Может, да. Может, нет. Уповать на антисептику и собственные силы организма. С кишками никогда не угадаешь. Бактерии, знаете, пресволочные создания.

За дверью в коридоре послышались голоса. Театрально взволнованный женский. Хриплый юношеский. Дородный мужской – очевидно, найденный доктор Швёрер. Время истекло!

– Но вы взялись бы?

– Оперировать?

– Спасти!

Ручку двери тряхнули. Потом сильно ударили ладонью в дверь. «Антон Павлович! Антон Павлович!»

– Ну? – схватил его Даль за острое плечо. – Взялись бы или нет?

– Взгляните на меня, – вяло отвел его руку Чехов. – Я сам почти труп.

– Пустяки! Я все вам объясню по дороге!

Черты лица сразу обмякли. Он снова закрыл глаза. Бокал в руке опасно накренился.

– Взялись бы или нет?

За дверью бушевало. Женщина: «Антон Павлович! Антон Павлович!» Мужчина: «Коридорный! Ключи! Принесите ключи!» Женщина: «Ломайте же! Ах!» Несколько раз бухнуло – видимо, доктор или студент боднул дверь плечом.

Даль в панике обернулся на дверь. На Чехова. На лице у того проступило легкое отвращение человека, которого никак не оставят в покое:

– Голубчик. Я умираю.

Даль ждать не мог:

– А если я вам скажу имя… этого пациента…

Даль в отчаянии прильнул к самому его уху, придерживая слова ладонями по обе стороны. Отпрянул:

– …вам решать! А ежели хотите дальше умирать, так вперед!

Чехов поднял бокал, посмотрел на пузырьки, тоненькими ниточками взбегавшие к поверхности:

– Давно не пил шампанского.

Пригубил, его губы оставили на хрустале кровавый полумесяц. Скривился:

– Теплое… говно.

Но по глазам его Даль прочел все. Теперь следовало спешить. Он щелкнул замочками саквояжа, окунул в его нутро обе руки, когда Чехов опять заговорил капризным тоном тяжелого пациента:

– Но только я хочу похороны.

– Что за ребячество.

– Я все для них уже придумал!

Времени спорить не было. Времени вообще не было.

– Как скажете.

Даль со вздохом покачал головой и покрепче схватился в саквояже за…

Петербург. Июль 1904 года

Пахло дегтем, углем, дымом – короче говоря, вокзалом. Под крышей порхали чумазые воробьи. Оркестр выдувал что-то медное. Встречал генерала Келлера – прямиком с театра военных действий в Маньчжурии. Гавкали команды. К запруженному перрону подползал, работая железным локтем, паровоз, как бы дотягивая вагоны из последних сил. Первый класс, второй.

Толпе на генерала было наплевать – толпа отхлынула к третьему классу.

Дамы начали смахивать слезы, одной рукой прижимая букетики. Студенты сняли фуражки. Все тянули шеи, подбородки. Студенческий староста торопливо взобрался на принесенный ради этого ящик. Вынул из-за пазухи листки. Начал речь:

– Россия встречает прах своего великого сына…

Его не слушали.

Наконец подполз последний вагон.

Траурных лент на нем не было. Не было ни венков, ни еловых лап.

Он был строг и опрятен. Как полагается рефрижератору. Крупно читалась деловитая надпись:

«СВЕЖИЕ УСТРИЦЫ».

Толпа ахнула. Дамы всхлипывали, закусив платочек. «Какая пошлость! О, какая страшная пошлость!» «Тому, кто всю жизнь клеймил пошлость!..» Юноши, сдвинув брови, переглядывались. Оратор маячил над толпой, забыв про листки в руке.

Сначала вынесли ящики со свежими устрицами – ибо товар был нежный, скоропортящийся, петербургские рестораторы не могли ждать. Тут же подскочили бравые молодцы в фартуках – грузчики. И еще более бравые – приказчики с накладными в сиреневых печатях. Этим устрицам предстояло быть съеденными сегодня и завтра. В основном сегодня, потому что по средам в Мариинском театре давали балет, а после балета все ехали ужинать, прихватив танцовщиц кордебалета, у которых после физических упражнений разыгрывался чудовищный аппетит.

Потом вынесли гроб. На него тут же упала маленькая черноглазая женщина в траурном платье и задорной черной шляпке с вуалеткой в мушках. Всхлипнула. Но не забыла быстро и ловко расправить ленты на венке, приколоченном к крышке. Теперь была видна надпись. «Чехову – от МХТ». Дама убедилась, что видна хорошо. Сжатое деловое выражение на ее лице мгновенно сменилось грустным, горестным. Она показала его толпе. Но лицо все равно напоминало мордочку ласки. Седовласый чернобровый господин поддерживал даму за локоть.

«Вдова! Вдова! А с ней сам Станиславский», – шептались в толпе. «Платье – от Пакэна», – заметила одна дама другой.

Даль покачал головой.

– Что, смешно? – раздался над его плечом голос.

– Идемте, – ответил Даль, не встречаясь глазами. Зашагал в сторону вокзала.

– Вам не понравилась даже моя шутка с устрицами? – не отставал Чехов.

– Вы попросили устроить похороны по своему замыслу, вот они.

– Дальше будет лучше! – весело любовался Чехов процессией. – Мой бедный прах упокоится подле праха некой мадам Кухареткиной.

Даль покачал головой.

– Вам не смешно? – удивился Чехов.

– Я не циник.

Тот прошептал – но Даль расслышал:

– Верно, вы болван в футляре.

Даль остановился, обернулся. Говорил он серьезно и мягко:

– Вам нет необходимости меня оскорблять, Антон Павлович, я все равно не обижусь.

Без известных всей России пенсне, бородки, пышно зачесанных наверх волос Чехова было не узнать, с облегчением отметил Даль. Но посоветовал:

– Наденьте все же шляпу. Гроб могли встречать ваши хорошие знакомые. Дамы особенно бывают наблюдательны.

– Вы святой? – поддел тот, но послушался: шляпу надел. Надвинул на глаза.

– Вовсе нет. Я давно смирился с тем, что самый высокий, чистый гений иной раз осеняет крайне, гм, сомнительную земную оболочку.

Чехова это развеселило еще больше.

– Забавный чудак! Как же вы себе это объясняете, позвольте узнать?

– Извозчик! – крикнул Даль, вскинув руку в перчатке.

Но от разговора не отделался.

– Нет, в самом деле, как? Вселенской несправедливостью? Игрой случая? Шуткой эволюции? – всё допытывался Чехов.

Извозчик лихо осадил рыжего конька. Экипаж блестел на июльском солнце медной дребеденью.

– Мойка, двенадцать, – приказал Даль.

Извозчик кивнул, и его «прошу» подоспело, когда Даль уже шмякнул саквояж на сиденье. Сели. Утвердили трости между колен. Одинаковым жестом положили руки в перчатках на набалдашники. Только перчатки различались цветом: у Даля бежевые, Чехов выбрал желтые. Извозчик чмокнул. Лошадь легко и плавно втянула экипаж в поток других.

– Вы не ответили, – опять завел Чехов. – Так что такое, по-вашему, гений в негодной оболочке? Вроде красоты в глупой женщине? Или миллионного приданого невесты-дурнушки?

Даль разглядывал изменившиеся дома – с надстроенными сверху этажами. Проспект остался на месте. Город рос вверх. Вширь, наверное, тоже…

– Нет, мне правда любопытно ваше мнение.

Далю пришлось обернуться.

– Вроде того, как радиоволне все равно, через какой телеграфный аппарат войти, лишь бы он чисто принимал и передавал, – терпеливо объяснил он. – …Если вас интересует мое мнение по какому-нибудь еще вопросу, спрашивайте, пока едем. На месте будет не до того.

Чехов откинулся на кожаную подушку. Губы его шевельнулись. Даль ясно прочел по их движению: «Дурак и есть». Немного задетый, уточнил:

– Что вы сказали?

Чехов безмятежно глядел по сторонам.

– Я сказал: пива бы сейчас. Холодного.

Даль в который раз лишь покачал головой. Отогнул полу пиджака, вынул из внутреннего кармана и нацепил синие очки. Передал вторую пару Чехову. Веско заметил:

– Не шутите.

Чехов надулся было, но послушался – нехотя. Надел очки, надвинул канотье на лоб. Лицо его теперь было в густой синей тени.

Окна и витрины отбивали друг другу подачи солнечными зайчиками. Единственные тени были образованы парасолями дам. Собаки трусили, вывалив розовые языки. Даже обычный ветерок с Невы и рек не охлаждал, а только взметал по мостовой жгуты пыли, коричневой от рассохшегося навоза. Остаток пути ехали в молчании.

Извозчик натянул вожжи у розовато-серого дома на набережной.

– Приехали, господа филеры! – обернулся. Рожа наиугодливейшая. – Охранка!

По плутоватому взгляду видно было: доволен своей догадливостью.

– Что? – возмущенно привстал Чехов. – В охранное отделение?!

Даль толчком усадил его обратно.

– Благодарю, – заткнул все расспросы извозчика свернутой пополам ассигнацией. Чехов не мог поверить, а потому и пошевелиться.

– Но вы…

Словно чтобы развеять последние сомнения Чехова, из парадной вышел жандарм. Прищурился. Блики, плясавшие по воде за оградой, больно жалили глаза. Вынул папиросу, закурил в кулак. И тут же про нее забыл. Так не понравились ему двое в дрянных, подозрительных очочках, замешкавшиеся в коляске. Саквояж привел его в ужас. Даль прочел в его волчьих зрачках: «Сука, бомбисты…» Оставалось полсекунды до того, как он поднимет тревогу. Даль быстро перегнулся через костлявые ноги Чехова, распахнул дверцу, прикрикнул:

– Вылезай!

И не сильно, но чувствительно ткнул между лопаток. Как он и ожидал, Чехов огрызнулся, а вся сцена сразу приобрела естественность. Жандарм сунул папиросу в рот. И даже кивнул сквозь дым – в ответ на кивок господина в синих очках, ибо тоже принял его за агента.

В дверях Даль еще раз дал Чехову тычка. Просто потому, что понравилось. И за прошлого «дурака», конечно, тоже.

– Я привел, как обещал! – подчеркнул шепотом.

В прохладном полумраке сняли и убрали очки, постояли, то ли привыкая к сумраку, то ли трепеща при мысли о том, что им предстоит. От самых их носков гулко восходила широкая лестница, крытая красным административным ковром. Со второго этажа доносились звонки, голоса, треньканье «ремингтонов». Чехов недоумевал. Даль слушал: не лопочут ли вниз шаги. Не стукнет ли дверь. Убедился: тихо. Сел над саквояжем. Быстро вынул два черных шелковистых свертка. Две черные шелковистые тарелки. Дал тумака одной. С хлопком раскрылась черная труба. Подал цилиндр-шапокляк Чехову. Тот вернул Далю канотье. Даль зашвырнул под лестницу: больше не понадобится. Свою шляпу отправил следом. Тоже надвинул цилиндр. Черными крыльями хлопнули по воздуху плащи. Оба закутались, покрыв летние костюмы. Прежними остались только трости. И саквояж. Даль стал подниматься по лестнице.

– Но… – зашептал вслед Чехов. Он был похож на пса, который напрасно старается забежать по ступеням впереди хозяина – суется то слева, то справа. – Как мы войдем?

Даль не повернулся:

– Так же как вышли из гостиницы «Зоммер».

– Но… то есть…

– То есть через дверь.

Он остановился. Чехов едва не налетел на него. В охристой стене, прямо на середине лестницы, была маленькая дверь, выкрашенная той же краской. Чехову пришлось бы сильно наклониться, чтобы в нее войти.

– Для прислуги, – пояснил Даль.

– Здесь же нет прислуги!

– Там есть.

Он взялся было за ручку, но Чехов заступил, закрыв дверь собой. На лице смятение.

– Нет! Куда ведет эта дверь? Я должен знать.

– В чулан, – спокойно ответил Даль, – оттуда в буфетную. Далее в комнаты… вела. Ведет. Неважно.

От последнего слова Чехов сузил глаза:

– Неважно? Очень даже важно. Это охранное отделение.

– Оно, – подтвердил Даль. Уточнил: – Сейчас… Пустите уже! – Терпение его иссякло.

– Так это все-таки охранка! – вскрикнул Чехов, будто до сих пор сомневался или надеялся на иное. – Какого черта!

– Нет никакого сейчас. Я же объяснил!

В лестничный пролет пролился свист. Залопотали вниз сапоги. Оба задрали головы. По перилам порхала вниз пухлая рука с перстнем на мизинце – как бабочка: присядет, перепрыгнет, присядет, перепрыгнет. Жандарм был в чудесном настроении и размахивал папкой – мелькала надпись «ДЕЛО».

– Ему теперь объясните! – зашипел Чехов. – Его – тоже нет?

Свист оборвался. Голова высунулась в пролет – щеки, усики, лакированный пробор:

– Эй!

Цепкий взгляд оценил двух субъектов в штатском, крайне подозрительно топтавшихся на лестнице. Жандарм гаркнул:

– Еремеев! Сюда! – и побежал вниз, прыгая через ступени.

Даль оттолкнул Чехова. Скользнул в дверь, втащил того за собой. Они оказались в темноте. Чехов потер ушибленный лоб. Слабо пахло солеными огурцами. Даль потянул было Чехова дальше. Но тот вжался в угол. Затаил дыхание.

– Шагов не слышно, – прошелестел Чехов. Глаза его блестели. Даль покачал головой. Теперь взор различал черенки лопат и метелок. Бочонок из-под огурцов с треснувшим ободом.

– Идемте! – позвал Даль.

Чехов вжался еще больше. Зашептал:

– Почему не слышно шагов жандарма на лестнице? Он мимо прошел?

Но жандарм, конечно же, не прошел мимо. Более того, сразу понял, что странные личности (цилиндры, боливары, уместные для смокинга, – но кто в таком виде разгуливает днем?) скрылись за маленькой дверцей. Когда в этом доме еще были квартиры, такие дверцы устраивали для прислуги. Жандарм наклонился к самой ручке, потянул носом из замочной скважины. Снизу топотал ротмистр Еремеев – в усах его еще стоял табачный дым от недокуренной папиросы.

– Что-с? – спросил он.

Жандарм распрямился. Тихо облапил пальцами ручку. Тихо повернул. Резко распахнул. Проем был заложен кирпичами. Серыми лохмами висела паутина.

Ротмистр Еремеев встал рядом:

– Чего звал-то?

– Извини. От работы по ночам скоро спячу совсем, – пожаловался жандарм. – Мне эсеры-бомбисты уже на лестницах у нас мерещатся.

– Лучше перебздеть, чем недобздеть, – утешил ротмистр. – Недобздишь – раскидает кусками по всей Мойке. Как Герасимова.

Похлопал по плечу. Поднял и подал оброненную папку.

Дверь закрылась.

А Чехов все не верил: почему же тихо? Ни шагов, ни голосов. Как так?

– Ну? Долго стоять здесь намерены? Идемте уже, – сердито дернул за рукав Даль. Чехов поплелся за ним.

В буфетной свет на миг ослепил их. Стояла масляная лампа. Стены были оклеены голубыми обоями. Остро пахло камфарой и каломелью. Запах болезни. За дверями кабинета позвякивало: отмеряли капли в стакан.

Рядом с лампой белела записка. Даль взял, одновременно скидывая плащ. Чехов заглянул через плечо:

«Напиши одно слово: лучше или хуже».

– Князь Одоевский изволили вам оставить, – раздался хрипловатый голос. Слуга мигал. Старался не глазеть на незнакомца, которого привел с собой доктор: высокого, с босым лицом и ссадиной на лбу. На доктора не похож. Бритый. «Актеришка?» – подумал с осуждением. И устыдился: неправильно это как-то – в такой момент и осуждать. Поспешил нырнуть обратно, в грусть, к беде – подумал о четверых детишках: а батюшка одной ногой в могиле. Помогло. Стало плохо, зато правильно: тоскливо, хоть вой.

Даль скомкал записку в кулаке.

– Лучше ему? – спросил.

Слуга всхлипнул:

– Хуже.

Даль подал слуге свой цилиндр. Шагнул к дверям в господские комнаты. И Чехову:

– Будьте любезны подождать здесь.

Тот кивнул. Цилиндр свой он держал в руках. Взгляд плавал по голубеньким обоям. Сел. Встал. Прошелся туда и обратно. Сердце колотилось, под мышками щекотало, зудело в мочевом пузыре.

Дверь приотворилась. Уже известный ему слуга.

– Скажите, любезный…

Тот строго глянул на «актеришку». Поставил поднос.

– Прошу.

И пятясь бесшумно, закрыл за собой дверь. На подносе стояла рюмка с водкой.

– …Где здесь уборная, – все же закончил фразу Чехов. Нетерпение превратилось в щекотку. Щекотка стала режущей. Она щипала, она колола. – Не беспокойтесь… Понимаю. Всем сейчас не до того… Черт возьми. Я сейчас лопну.

Он распахнул дверцы буфета. Стопки тарелок. Стаи чашек. Фаянсовая супница привлекла его жадное внимание. Он бережно вытянул ее за ручки. Зашуршал плащ. Чехов просунул супницу под полу. Зазвенела струя. На лице его проступило самозабвенное блаженство.

Но теперь возникла другая проблема. Он перевел ее в слова, и уши его заалели. Какой стыд! Вот так положение. Но краем сознания отметил: а смешно! Какой ужасный – или счастливый! – дар ему достался: везде он успевал заметить смешное. Даже здесь, сейчас. Идея родилась мгновенно. Она была ужасна. Но тоже смешна, и спасение от позора того стоило. Схватил супницу за ручки. Содержимое ходило ходуном. Следовало торопиться и двигаться плавно. Стараясь не расплескать, Чехов ногой отворил дверь в чулан. В желтеньком свете из буфетной блеснула медная ручка.

Он вспомнил пояснения доктора. Про сейчас, которого нет.

Либо получится, либо все это неправда.

Мизинцем оттянул ручку. И, от ужаса не глядя, выплеснул содержимое на лестницу охранного отделения. Захлопнул, точно жидкость могла кинуться обратно. Он понадеялся, что все рассказанное доктором правда. Проверять не хотелось. Сердце билось в горле, в висках, под языком. Поставил супницу на сломанный бочонок. Слуги разберутся. Проскользнул снова в голубенькую буфетную.

Его не хватились. Рюмка успела запотеть. Но кое-что добавилось: пахло табачным дымом. Облегчение после совершенной проказы катило по телу жаркими волнами. Придало любопытству храбрости. Чехов на цыпочках подошел к дверям, что вели в квартиру. Надавил на ручку, задержал. Ладонь вспотела. Он тихонько толкнул дверь. Не дыша, приник щекой к щели. Увидел изразцовую печь. А потом – женщину.

Она сидела на желтой кушетке, наклонив выбившиеся пряди к расставленным коленям, между которыми натянулось серое платье. И жадно, некрасиво курила.

Лицо ее опухло, губы обметало, глаза и нос были красны, под глазами набрякли мешки. Остановившийся взгляд смотрел в какое-то страшное никуда. Окурок обжег ей пальцы. Она дернулась всем телом, но не вскрикнула. А торопливо перехватила окурок. Другой рукой выщелкнула из портсигара новую папиросу. Сунула в рот, приставила тлеющий окурок к концу: скосив глаза к носу, несколько раз пыхнула. Убедилась, что занялось. Пульнула окурок в печь. И, вскинув подбородок, выпустила сизое щупальце дыма.

Дым рассеялся.

Взгляд дамы побелел. Она увидела щель, щеку и глаз – незнакомца.

– Бюллетень вывесят! – взвизгнула, как будто к ней прикоснулся не взгляд, а горячая кочерга. – Прекратите уже ходить!

И с пушечным звуком захлопнула дверь.

Чехов отпрянул.

Мысли его взметнулись. А выше всех, как пыль, – самая ничтожная. Впервые за много-много лет незнакомая женщина не улыбнулась ему. Не задержала повлажневший взгляд. Не кинулась за автографом – на книжке, на салфетке, на веере, на собственной ладони. Он вообще ее не заинтересовал. Это было так странно, так ново, так… Он шагнул к буфету, хлопнул водку одним глотком. Скривился: перестояла – теплая.

– Дерьмо.

Стукнул рюмку обратно.

Женщина вздрогнула и подняла голову.

Но не от маленького круглого звука из буфетной. Глаза ее были устремлены на дверь, за которой был кабинет. Странное чувство ударило, как ледяной кулак под дых. Что-то происходит. Неодолимое, неотвратимое. То, что навеки разделит ее жизнь на «до» и «после». «Умирает», – она переломила папиросу, не заметив, что обожгла пальцы. Шурша платьем, кинулась к дверям. Ворвалась, пиная коленями подол, и замерла на середине комнаты. Доктор Даль обернулся. Он стоял у дивана. Темный сюртук почти растворялся на фоне темных книжных полок. Лицо без кровинки.

Испуганное.

– Он будет жив! – крикнула она сдавленно. – Ему лучше!

Даль наклонился к лежащему:

– Что, Александр Сергеевич? Что?

Прошелестело:

– Скажи ей, Даль. Все.

Доктор Даль растерялся. Глянул беспомощно. На него. На нее. Снова на него:

– Но…

Губы ее затряслись. Озноб молниями пробегал по телу.

С дивана донеслось тихо:

– Я от жены ничего не скрываю.

В ушах ее загудел звон. Ничего не слышу. Что он говорит? Я ничего не слышу! Замолчите! Прошу вас. Уйдите. Зачем доктор? Не надо доктора. Ему же лучше! Лучше! Лучше! В висках бухало, сотрясая потолок, полки, диван, мир.

Доктор Даль робко глянул на лежавшего. Кашлянул в кулак:

– Но… я… Хорошо. Гм.

Повернулся:

– Наталья Николаевна… Ой!

Он метнулся – но женщина уже опала, как снежная лавина. Гулко стукнула об пол голова. Даль рухнул рядом на колени, сунул ладонь ей под затылок. Она была в глубоком обмороке. Приподнять ей голову Даль не успел. Тело ее вдруг вытянулось. Одеревенело. Потом выгнулось мостом. И вдруг изогнулось дугой, так что ноги коснулись растрепанного узла волос на затылке.

– Соли! Воды! Помогите! – закричал доктор.

Чехов выскочил из буфетной.

Из гостиной – слуга.

Втроем они хватали ее за руки. Поднимали ей голову. Старались удержать. Напрасно. Кое-как перенесли в спальню. Уложили на кровать. Тело бедной женщины сотрясали истерические конвульсии, которые – как и беспамятство – не прекращались еще несколько дней, после чего зубы ее, такие белые и ровные, остались навсегда расшатанными – так сильно она стискивала челюсти.

Глубокой ночью гроб, обернутый рогожей, вынесли.

У парадной стояли дроги с крепкой мохнатой почтовой лошадкой под дугой. Колокольчик был осмотрительно подвязан: глух и нем. Окна слепы. На набережную глядели только звезды. Снег пухло лежал на тумбах.

Гроб, кряхтя втроем, уложили на дроги, вдвинули. Навалили сверху солому.

Слуга привалился рядом, обнял сверху. Зарыдал.

Подождали, выказав уважение его скорби.

– Полно, Никита, – тронула его за плечо рука в перчатке. – Вдова больна. За ней уход нужен. А за домом – присмотр.

Подействовало.

Тот, хлюпая носом, сполз. Встал нетвердо на ноги, дрожа от горя и мороза. Лицо закрыл локтем – не в силах видеть гроб того, кого нянчил еще малюткой.

Два укутанных господина в шапках до самого носа сели позади гроба. Вожжи хлопнули. Полозья взвизгнули. Дроги полетели по пустынной набережной.

Глава 3. Перстень с изумрудом

Даль сидел в кресле и делал то, что ненавидел больше всего, но умел, кажется, лучше многих. Лучше всех них! Ждал. Привычные мысли зудели.

Может, поэтому написанное им никогда не было по-настоящему хорошо? – подумал в который раз. Вот и сейчас. Ну почему никак не может успокоиться. Не думать. Все оборачивается, все прощупывает, все скоблит ногтем, все принюхивается: все ли я сделал? Все ли я сделал – правильно?

Этот фат Чехов, поди, никогда себя не спрашивает, правильно ли сделал. Просто делает.

Хотелось вскочить. Подойти к двери. Заглянуть. Убедиться. Все ли правильно там делает этот фат.

Но Даль знал: нельзя, теперь только ждать. И лишь потел, ерзал на стуле и крутил на указательном пальце перстень с большим квадратным изумрудом.

«Перстень, – подумал. – Перстень придется вернуть».

Петербург. 1837 год

Даль тихо поклонился:

– Николай Федорович.

Лейб-медик Арендт поприветствовал удивленно:

– Владимир Иванович.

Неудовольствия или ревности на полном румяном лице лейб-медика не было. Ревность – это для неудачников. А Николай Федорович Арендт был баловнем: науки, судьбы, сильных мира сего. Его не убило ни под Аустерлицем, ни под Бородином. К пятидесяти годам у него были дом на Миллионной, Владимир в петлице, Анна на шее, должность личного врача императора Николая Павловича и почти тысяча успешных операций.

Но вот удивление на его лице сейчас появилось, да.

– Зачем вы здесь, дорогой Владимир Иванович?

В Петербурге Даль был известен операциями на глазах, а также тем, что великолепно резал и левой рукой, и правой.

– Офтальмологическая помощь этому раненому точно не требуется, – заговорил Арендт по-немецки. – Ранение в живот. Перебиты крестцовые и подвздошные кости. Началось воспаление кишок.

– Понимаю. Много ли крови потерял?

– Повязку наложили только дома.

– Много ли крови он потерял?

– Изрядно.

– Сколько именно?

– После ранения от самой Черной речки везли.

– Сколько?! Крови?!

Арендт вздрогнул. Несколько мгновений глядел Далю в лицо. Подумал с состраданием: «Это не грубость, это горе». Молвил, впрочем, сухо:

– Около сорока процентов.

– Благодарю.

Даль сделал шаг вперед. Арендт заметил саквояж в его руке. Преградил путь:

– Боюсь, никакая помощь уже не требуется. Не мне вам напоминать. Живот, грудь и голова – полости, куда скальпелю хирурга ход заказан. Все, что мы можем, – это облегчить ему предсмертные страдания.

Даль сделал шаг в обход.

– Я…

Арендт опять преградил дорогу:

– Этим уже занимаются. Облегчают… предсмертные страдания.

Даль нахмурился:

– Вы позволите мне его осмотреть?

Нахмурился и Арендт:

– Не могу вам запретить.

Даль взялся за ручку двери.

– Владимир Иванович! – окликнул Арендт.

Даль остановился.

– Владимир Иванович. Я знаю вас…

– Знаете? Меня? – у Даля вырвался нервный смешок. «О, если бы вы в самом деле знали».

– Знаю ваше доброе сердце. …Он сам попросил меня сказать откровенно, каким я нахожу его положение.

– И вы…

– Я откровенно сказал, что не имею надежды к его выздоровлению. Он просил меня деликатно, но безотлагательно и откровенно изложить положение дел госпоже Пушкиной. Она ждет меня в столовой. Прошу меня извинить.

Даль и с места не двинулся. Холодно:

– Благодарю, что дали мне знать ваше мнение.

Арендт насупился:

– И вам не советую подавать раненому ложных надежд.

Даль вошел в кабинет.

Быстро повернул в замке ключ. Поставил саквояж на стол. Благоговейно подумал: вот стол, за которым писаны… Смахнул эти мысли. К делу!

Раненый на диване дрожал мелкой дрожью. Лоб его был в испарине. Даль стоял у изголовья, с нежной жалостью смотрел в такое знакомое лицо. На сомкнутые веки. На посеревшие губы. Потрогал лоб. «Озноб».

Веки раненого дрогнули.

– А, Даль, – прошелестел. – Арендт был только что. Надежды нет.

– Смотря на что, – заметил доктор.

Голубоватые губы изогнулись в подобии улыбки.

– Оставь, мой друг. Простимся, пока я в памяти.

– Я пришел не прощаться.

– Не согласен с Арендтом?

– Согласен.

– Не лечить же.

– Нет. …Убить.

Голубые глаза уставились на него. Изумление было сильнее боли, сильнее жара, сильнее накатывающего беспамятства. Хотя что-либо сильнее боли при воспалении кишок Далю трудно было представить. Он наклонил лицо к лицу раненого – глаза в глаза:

– Нет, Александр Сергеич. Тебе не послышалось.

Зрачки раненого были менее булавочной головки.

И по мере того, как Даль углублялся в пояснение, они расширялись, расширялись, пока почти не слились с радужкой.

Пушкин отвел взгляд. Вперил в спинку дивана, закрытую простыней.

Даль ждал. Несколько мгновений раненый молчал.

Потом заговорил по-французски. Что Даля не удивило: в моменты сильного потрясения, при родах, при смерти мы все говорим на том языке, который выучили первым.

– Если я не откажусь от вашего предложения… – сказал Пушкин дивану. Нехотя поправил сам себя: – …от вашего… дара, мне придется покинуть жену, детей…

Французское «вы», впрочем, было таким же интимным, как русское «ты».

Даль кивнул – тоже по-французски добавил:

– И славу. Первая же напечатанная поэтическая строка выдаст вас.

Пушкин опять умолк. Заговорил с трудом – и опять с диваном:

– Если я откажусь от вашего предложения, то это будет прямым самоубийством.

Он повернулся всем телом:

– На самом деле вы не оставляете мне выбора.

Даль печально согласился:

– На самом деле – нет. Не оставляю.

– Что же мне останется?!

Даль пожал плечами – перешел на русский:

– Муза.

Пушкин фыркнул. Даль раскрыл саквояж. Опустил в него обе руки:

– И компания, которую ты, возможно, сочтешь заманчивой.

Он бережно извлек и поставил на стол стеклянную банку. Черные запятые присосались к стенкам. Пушкина невольно передернуло от отвращения.

– Пиявки?!

– Арендт оценил твою кровопотерю в сорок процентов. Ему я верю. Крови он повидал немало.

Даль задрал рукав. Сунул руку в воду. Ловко схватил первое тельце. Холодное, будто резиновое. Вынул. Пиявка извивалась, крутя острым хвостиком.

– Изволь поднять рубаху. Сорок процентов – слишком мало.

Пушкин повиновался. Даль заставил себя не отвернуться. Смотреть. Видеть перед собой не друга, с которым столько пережили в той поездке по Уралу, не гения, перед чудом которого преклонялся, а пациента. Просто пациента. Наклонился. Изучил.

Рана была страшна. Живот вспух, кожа отливала синевой, густо воняло гноем. Даль сглотнул. Арендт прав. Сейчас надежды нет. Спасибо хоть, что и самого сейчас – тоже нет.

– Что? – невесело усмехнулся Пушкин. – Хорош?

Даль приставил пиявку. Пушкин вздрогнул. Даль поднес следующую, с хвостика капало, оставляя на рубахе раненого пятна, похожие на пятна от слез.

– Вы все это знали сами, – взволнованно заговорил по-французски Даль, русские слова казались ему в эту минуту какими-то слишком настоящими. – Вы знали это, когда писали «нет, весь я не умру». Иногда мы знаем больше, чем… думаем, что знаем.

Пушкин резко остановил его руку. Даль опустил глаза. На руку Пушкина, на изумруд в его перстне. Камень глядел в ответ, как твердое бдительное око. На самом дне его горела кошачья искра.

– Потерпите. Сорок процентов – слишком мало, – мягко пояснил Даль. – Нужно довести хотя бы до семидесяти. Лучше – больше.

Голубые глаза глядели требовательно.

– Скажи все моей жене. Я от нее ничего не скрываю. Слышишь?

Оба ощутили, что их связывает новая близость.

– Помоги. – Даль подвинул банку. – У нас мало времени.

Пушкин нырнул рукой в банку. Стукнул перстнем о стекло. Выловил пиявку. Сам приставил. Даль еще одну. Работали в четыре руки. Первые пиявки уже раздулись, стали похожи на черные блестящие сливы. Пушкин стал бел как бумага. Даже глаза как будто потеряли цвет – из голубых сделались ледяными. Веки порхали. Держать их открытыми было все труднее. Он терял сознание.

– Даль. – Шепот иссякал, усыхал. – Обещай. Скажи все моей… – оборвался.

Даль приставил двух последних пиявок. Сердце бешено стучало. Посмотрел на пустую банку. На свои мокрые руки. С них капало. Он вытер их о простыню, которой был покрыт диван. И стал ждать.

***

…В следующий раз он увидел эту квартиру… когда же это было? В тот день ударила оттепель. У парадной стояла вереница ломовых саней. Под ногами хлюпало. С неба капало. Небо было мокреньким и низким. Ветер с Невы – теплым. Даль то и дело придерживал на голове цилиндр. И это петербургская зима? Черт ее подери. Из парадной грузчики в фартуках выносили закутанную в чехлы мебель. Торжественно выплыл кожаный диван-исполин. Тот, что раньше стоял в кабинете покойного хозяина. Даль посторонился. С отвращением, как человека, который знает ваш секрет, проводил диван взглядом. Молодцы, бранясь и крякая, сгрузили, принялись вязать его веревками. Диван топырил ножки.

– Здравствуйте, Владимир Иванович.

Он спохватился, обернулся, приподнял цилиндр за мокрый край.

– Мое почтение, Наталья Николаевна.

– Благодарю вас, что пришли.

И умолкла. Она тоже смотрела, как вяжут диван. Под дождем перья на траурной шляпе медленно тяжелели, обвисали. Даль глядел на гагатовую сережку вдоль белой щеки, белой шеи. Черная слеза, которая все срывается, срывается, да не сорвется. Почувствовал, что краснеет. Даже в трауре госпожа Пушкина была ослепительно, немыслимо хороша.

– Мы не можем себе позволить эту квартиру, – произнесла. – Теперь.

– Куда же едете, позвольте узнать?

– Пока в Полотняный Завод.

Из подъезда выплыло зеркало. Пробежали в скошенной плоскости облака, набережная. Амальгаму стали усеивать капли. Пушкина равнодушно глядела на рябую поверхность, которую нерадивые грузчики забыли упрятать в чехол.

Даль почувствовал слабый запах табака: от ее волос, ее накидки.

– Но говорят…

– Что говорят? – быстро и недобро перебила она, обдав запахом табака изо рта. Даль смутился.

– Император будто бы недоволен, что вы…

Прелестные глаза сузились от злости.

– Почему вы думаете, что меня беспокоит, будет ли император доволен? Всех это почему-то интересует. Вы все почему-то думаете, что хорошо меня знаете.

– Извините, – пробормотал Даль. Уши его рдели. С перьев госпожи Пушкиной капало.

– Извините, – повторил.

Нежные брови разомкнулись. А морщинка на лбу – осталась. Выражение лица снова стало бесконечно печальным.

– И вы меня извините, – пробормотала вниз.

Подняла локоть, на котором висел черный ридикюль. Щелкнула замочком. «Не курите на улице», – хотелось попросить Далю: люди осуждают все. Только потому, что это – вы. Но он не имел права ее о чем-либо просить.

Да и вынула она не портсигар. Протянула:

– Вы были так…

«Я вовсе не добр», – хотел возразить Даль. Но она не договорила фразу. Он опустил взгляд на ее пальцы в черной перчатке. Зеленое око тут же вперилось в ответ. Взгляд Даля отпрянул. Госпожа Пушкина глядела куда-то мимо – то ли в лоб, то ли в висок:

– Он всегда надевал его, когда работал. Для вдохновения. Он хотел подарить его вам, когда… Возьмите… Ведь вы – тоже писатель.

– Нет-нет, – запротестовал Даль.

«Вот сейчас – сейчас ей и рассказать. Все».

Она решительно ткнула руку вперед:

– Нет! Владимир Иванович. Пусть это будет вам на память.

Даль принял перстень.

Ну же, скажи ей всё. Скажи… Он же просил. Он требовал!..

Госпожа Пушкина ждала. Он стащил перчатку, попробовал на большой палец, как носил Пушкин. Перстень застрял на суставе. Перевел на указательный. Перстень сел. Сразу стало неудобно, хотелось крутить, теребить. Перстень мешал.

– Очень хорошо, – сказала Пушкина. – Впору.

– Спасибо, – сказал Даль, с болью понимая, что врет ей. И ему, получается, тоже. Врет, врет, врет. Врет каждым словом, каждым взглядом, каждым вздохом. Может ли он ей хоть что-то сказать, что не будет ложью?

– И извините. Вы, конечно же, правы.

Она перевела на него свой правдивый косящий взгляд. Всегда как бы в глаза, но как бы и мимо.

– В чем же, Владимир Иванович?

– На самом деле я не знаю вас совсем.

Госпожа Пушкина дернулась мимо него, вскрикнув, как раненый заяц:

– Осторожнее! Ради бога!

Грузчики, бранясь и стукая углами, выносили пианино.

– Прощайте, – бросила на бегу. Ветер тут же разорвал, раскидал слово.

Даль перчаткой вытер лицо, на которое пригоршней упали холодные капли с ее марабу. Натянул мокрую перчатку. Лайка мягко лопнула на внезапно потолстевшем пальце – и сквозь дыру на Даля уставился изумрудный глаз.

***

Решительное «Входите!» из-за закрытой двери пробудило его от раздумий.

Даль крутанул перстень на пальце, отвернул зеленый камень внутрь ладони. Сжал кулак. Встал. Кашлянул. Одернул сюртук.

И вошел в гулкую кафельную комнату.

Взгляд его тут же метнулся к бледному лицу с закрытыми выпуклыми веками. Оно было все еще бледно. И потому страшно напомнило Далю гипсовую маску, которую снял литейщик Балин в тот же день, когда публике объявили о смерти поэта, и как противно суетился квохчущей курицей Жуковский: заказал сразу пятнадцать копий – горе горем, а все подсчитал: кому полагается, кому нет, кто друг, а кто так… Был рад решать за Пушкина, с кем ему следовало водить дружбу. Далю вот маску на память даже не предложил. Но не в этом дело.

Тело стояло вертикально в стеклянной капсуле. Тускло блестели рычаги.

Зашипела в углу вода. Звук звонко отдавался от кафельных пола и стен. Даль обернулся. Чехов деловито тер щеткой руки, лезла розовая пена, пахнущая мылом и железом.

Даль снова уставился на Пушкина. Нервно проверил, как молодая мать у новорожденного: руки-ноги на месте, соска – два, пальцев везде пять. Наклонился: яичка тоже два…

– Вы бы хоть прикрыли… – запоздало возмутился Даль. – Из уважения!

Чехов хмыкнул, не оборачиваясь:

– Там ничего такого, чего нет у вас или у меня.

Стукнул щетку в раковину. Выкрутил кран. Подошел с полотенцем, промокая руки. Довольно прошелся взглядом по сделанному.

– Хороший шов, – сообщил, не дождавшись от коллеги похвал.

Даль цапнул у него полотенце. Повесил на железный рычаг, из уважения к гению прикрывая то, что сам поэт в юности беспечно назвал «надменный член». Поправил.

Чехов шагнул. Сорвал и бросил полотенце на пол:

– Оставьте вы это мещанство. В природе прекрасно все.

Дернул рычаг вниз. Капсула начала медленно наклоняться.

Теперь Пушкин лежал как бы в хрустальном гробу из собственной поэмы. Чехов щелкнул замком, отпирая. От этого звука Пушкин открыл глаза.

И увидел над собой склоненное лицо незнакомца в пенсне.

***

Был один из тех обычных дней, когда вспоминаешь, что все это построено на болоте. В сени из сада запрыгивали лягушки. В углах комнат и шкафов расцветала плесень. Кисейные оборки платья мокро обвисали. Между деревьями сада стелился болотный туман, и стоило сделать шаг в сторону с дорожки, как башмачок проваливался в чмокающую влагу. На небе пухли черные подушки. Ветер пронизывал. Лизанька ощутила на сердце внезапную пустоту, в висках зашумело, всю ее охватил полуобморок, будто должно было вот-вот случиться что-то страшное или хотя бы страшно необычное – точно рядом с ней проскользнуло привидение. Или кто-то где-то сейчас прошел по ее будущей могиле – некстати вспомнилась присказка свекрови.

Сучок поодаль хрустнул, и Лизанька чуть ли не взвилась, но в бородатом человеке, который смотрел на нее поверх кустов, узнала их соседа по даче.

– Ах, Владимир Иванович, – прижала руку к вздымающейся груди. – Это вы. Фух.

– Я вас напугал?

– Вы меня напугали, – проговорили они хором, Лизанька любезно засмеялась, но вышло так нервно, что она тут же кинулась припоминать: уж не по психическим ли болезням специализируется этот милый доктор Даль? Как бы не упек в желтый дом. Врачи – существа опасные. Чего это он, в самом деле, по кустам прячется? Будто высматривает что. Или кого. На лице доктора Даля она заметила тревогу. Решила прикинуться милой дурочкой, наполнила голос кокетливым почтением:

– Никак высматриваете здесь какой-нибудь редкий вид птицы?

Доктор Даль с большим усилием перевел встревоженный взор на нее. Точно сама она была не более чем птицей, причем самой обычной. Воробьем.

– Елизавета Арсеньевна, вы давно тут прогуливаетесь?

Вопрос вызвал недоумение. Лизанька выбрала дипломатичный ответ:

– Не очень.

– Не видали ли вы, не проходил ли здесь один господин?

– Господин?

– Офицер. Невысокий. Брюнет. Усики вот такие. – Доктор чиркнул пальцем у себя над губой.

Лизанька сама не отказалась бы от офицера-брюнета в кустах к ее услугам. Но, будучи натурой честной, покачала головой:

– Нет. Боюсь, увы, здесь никто не проходил.

– Вы уверены?

Настойчивость доктора Даля слегка напугала ее.

– Д-да. Думаю, да.

Доктор Даль вздохнул, как усталая лошадь. «Черт его подери… Куда ж он мог ускользнуть?»

– Пожалуйста, если вы его заметите…

– Передам, что вы его искали, дорогой Владимир Иванович. – К Лизаньке вернулось светское самообладание с долей кокетства.

– Ах, нет, нет! – встрепенулся, замахал руками доктор: – Не передавайте ничего! Не говорите с ним! Не приближайтесь к нему! Напротив! Держитесь от него подальше!

– Ах, никакого беспокойства. Я прекрасно умею ставить на место, – заверила смешного доктора Лизанька. «Трогательный, – подумала. – Мужчины часто воображают нас какими-то невинными, хрупкими цветами».

– Вы не представляете себе… – Доктор осекся. – Поверьте мне, он опасен.

Наивный доктор совершенно не понимал, что добился противоположного результата. В Лизаньке взыграло Евино любопытство.

– Вы так хорошо знаете этого брюнета? Он ваш гость? Родственник? – Она понизила голос до шепота: – Пациент?

Доктор ответил ей полоумным взглядом и исчез в кустах.

Лизанька усмехнулась.

«С усиками, – подумала она. – Надо же». Мысли ее невольно окрасились в мечтательные перламутровые тона. Что ни говори, а штатский и военный, офицер…

– Ах! – Лизанька выдернула ногу. Увы. Розовый шелк башмака промок и сделался лиловым.

Дождь, который выжидал весь день, тут же воспользовался моментом и принялся усеивать жертву крупными холодными каплями. Она передернула плечами под косынкой. Невыносимо! Лизанька оглянулась. За деревьями, за кустами сирени мокро белела беседка. Там можно было сесть, снять мокрый башмак. Переждать дождик. Хотя всем своим видом он и говорил: я не перестану.

Лизанька, с отвращением слушая чавканье мокрого башмака и стараясь не ступать им в полную силу, поскакала к беседке. Но у куста сирени замерла. Отпрянула, так что с веток посыпались холодные капли. Осторожно выглянула. Нет, ей не показалось! Две головы! Белокурые локоны Катеньки были наклонены. А над ней, приблизив усы к самой шейке… Он был офицером и брюнетом. Совпадение? Лизанька так не думала. О, не может быть! Губы Катеньки были приоткрыты, глаза полузакрыты – в томлении, которое Лизанька, уже лет двенадцать как замужем, нашла весьма опасным: Катенька замужем не была. Лизанька громко кашлянула за кустами. Подождала, сколько советовали приличия. И уже не таясь пошла к беседке. Нарочно наступая мокрым башмаком, который теперь не хлюпал, а пошло чавкал, одна лента лопнула и волочилась по траве, грязная и непристойная.

Военный расчет ее оправдался. Когда она подошла к беседке, локоны Катеньки были склонены демонстративно прилежно. Брюнет с усиками исчез. На коленях Катеньки лежала раскрытая книга.

– Лизанька! – удивилась она. «Боже, как натурально прикидывается», – ужаснулась замужняя кузина.

– Ах, какой дождь! – воскликнула она небесам, стараясь, чтобы голос звучал весело и бодро. – Что вы читаете, милая? Нового Тургенева?

Та качнула локонами. Показала обложку. «Герой нашего времени».

– Лермонтова? – снисходительно удивилась Лизанька, которая и модного Тургенева не читала. Предпочитала Эжена Сю. Всех книг не прочитать, а Сю хотя бы нравился императору.

Про Лермонтова же, когда известие о пятигорской дуэли достигло столицы, император сказал: «Собаке собачья смерть».

– Он премило пишет, – сообщила Катенька.

Лизанька строго сдвинула котиковые брови:

– Но, милая моя, разве это не старо?

– Ах, милая кузина! – воскликнула та с беспечной жестокостью юности. – Книги – не люди… Он пишет премило! Я всех вижу, будто они живые. Будто я сама там. Вместе с господином Лермонтовым. Вот, извольте, убедитесь сами. Сядьте со мной. Будем читать вместе!

Читать Лизаньке не хотелось. Ей хотелось в дом. Горячего чаю. Переобуть башмаки. Поесть простокваши с черным хлебом. Но она вспомнила, что на дачу приехала погостить свекровь – старуха с жесткими усами, еще более жестким нравом, но двумя домами на Невском и тремя сотнями тысяч капиталу в швейцарском банке.

– Ох, Катенька, – покачала головой она.

Катенька подоткнула подол под зад, освободив скамью. Лизанька подсела. Просунула локоть под локоть кузине, окунула глаза, и вместе они стали спускаться по тропинке в книгу:

«…Солнце закатилось, и ночь последовала за днем без промежутка, как это обыкновенно бывает на юге; но благодаря отливу снегов мы легко могли различать дорогу, которая все еще шла в гору, хотя уже не так круто…»

Обе дамы озябли.

«…Густой туман, нахлынувший волнами из ущелий, покрывал ее совершенно, ни единый звук не долетал уже оттуда до нашего слуха. Осетины шумно обступили меня и требовали на водку».

– Милая моя, это же грубо, – прошептала Лизанька.

– Ш-ш-ш-ш, – снова убаюкала ее кузина, сама погружаясь в грёзу. Беседка, мокрый сад снова растворились в темноте. Петергофское небо снова стало кавказским.

Господин в усиках выступил из темноты. Бледное лицо его будто чуть светилось. Глаза были странно прозрачными. Он жадно вбирал в себя чувство добычи: теперь их было две. Предвкушение пира распускалось в его груди, отдавало в пах. Головы их почти соприкасались, и голубое свечение слилось в одно облако. Губы господина приоткрылись, он облизнул их. Как он любил эти мгновения… Мгновения перед окончательной близостью. Желая продлить наслаждение, он провел губами в полувершке от нежной девичьей шеи. Потом точно так же ощутил женщину. Та была старше. Но долгие годы унылого брака сделали ее воображение только лучше: оно стало горючим, как сухая степь. Господин чуть улыбнулся. О эти жены скучных мужей… Он чувствовал тепло крови. Такой живой, такой близкой. Он приоткрыл рот – и принялся тянуть в себя голубое сияние, что окружало склоненные головы.

Глаза его стали наливаться цветом. Сперва стали янтарными. Потом – совсем почернели.

***

– Ну вот. – Больше Даль не знал, что и сказать. – Теперь все в сборе.

Все четверо внимательно рассматривали собственные туфли. Представлять надобно было только Чехова. Остальные трое были знакомы друг с другом еще по… Можно сказать, «тем временам», если время не может быть ни этим, ни тем?

Чтобы никого не обидеть, деликатный доктор кивнул каждому, представил всех – в том порядке, как они сидели перед ним на стульях, обитых полосатым атласом:

– Господин Лермонтов. Господин Гоголь. Господин Пушкин. Господин Чехов… Поверьте, тоже прекрасный. – Здесь Даль слегка слукавил, но очень уж хотелось сразу посеять мир.

Ему ответило пунцовое одеревенелое молчание.

Он развел руками:

– Прошу любить и жаловать.

Смущенное молчание затянулось. Чехов с пылающими ушами припоминал свои ранние сатирические фельетоны: про Пушкина – точно ничего дурного. А про Гоголя – было? А про Лермонтова? Вроде да. Но, может, и нет. В багровом жаре стыда воспоминания слиплись в комок. От этой неясности стало еще хуже.

– Что вы сказали? – Даль сделал стойку, как пойнтер на утку.

Но Гоголь только тряхнул волосами, они еще больше упали ему на склоненное лицо – торчал только длинный нос. В сторону Пушкина.

– Я сказал… – От вздоха прядь волос взлетела и снова опала. – Мне пришлось сказать, что сюжет «Мертвых душ» дали тоже вы. Вас знали все! А я… я был… никто. Малоросс, учителишка, я…

Никто не был готов к этой встрече. У каждого было что скрывать, вернее, в чем повиниться перед ушедшими, которые вдруг вернулись. Вязкий момент обоюдной неловкости следовало проскочить как можно скорее. И Даль решил не мешкать:

– Итак, зачем мы здесь собрались, господа.

Все четверо теперь смотрели на него. Он оттянул и отпустил край занавеса. Тот взмыл, накручиваясь на рейку. Открыл белую стену. Даль отошел к проекционному аппарату. И выключил лампу. Но темнота не спасла.

– Кто нас собрал? – тут же подал голос Пушкин.

Остальные поддержали заинтересованным молчанием, слегка окрашенным зловредностью: мол, ну-ну.

– Ну, – замялся Даль. – Вы же сами написали об этом чудесные стихи.

Он сделал выразительную паузу, прочел наизусть:

– Кто меня верховной властью из ничтожества воззвал?

Душу мне наполнил страстью?

Ум…

Даль осекся. Заметался. Забыл: та-та, та-дам, взволновал. Несчастьем? Ненастьем?

Выкрутился – сердито:

– …В общем, взволновал. Вот его и спрашивайте! А не меня.

Молчание.

Все трое вспоминали улизнувшую из памяти строку. И только сам ее автор, нахмурившись, думал по существу вопроса: кто же?

Даль зажег газовую лампу в проекторе. Конус света из аппарата ударил в белую стену. Четыре пары глаз тут же вскинулись на пустой световой круг.

– Так вот: зачем мы здесь собрались, – опять начал Даль, чувствуя себя в колеблющейся темноте призрачным, никем. А потому особенно сильным.

И вставил в аппарат первую стеклянную пластину.

***

Петергоф. 1853 год

Ветер, налетавший с Финского залива, нежно перебирал листочки, солнце высекало искры из хрустальных бокалов. Кружевная тень двигалась по скатерти. Сливочное масло и сыр на тарелках исходили слезой. Под икрой в серебряной чаше со льдом уже натекла лужа. Мужчины сдвинули шляпы на затылок. Дамы поглядывали поверх трепещущих вееров друг на друга, и каждая обмирала за себя: а у меня тоже пудра сбилась комками? – но вынуть зеркальце и проверить не было никакой возможности. Все лежали или сидели прямо на траве. Поодаль, за деревьями, маячили лакеи и кучера, пахло лошадьми, там стояли экипажи. На пикник приехали в трех колясках. Одна – под посуду, приборы, провизию, бутылки.

День был дивный. Из тех, когда Петербург так невыносим. А Петергоф так божественно хорош. В сизой дымке таяла линия морского горизонта. Обсуждали Гюлен.

Обсуждали мужчины. Дамы попрятались за веерами, раздираемые дилеммой: остаться милой, воздушной, нежной – или сказать все?

– Поразительно, – делились господа. – Она так хороша, что совсем не думаешь, сколько ей лет: много, мало. Неважно! Видишь женщину!

Стерпеть это было уже нельзя.

Первой не выдержала княгиня Черносельская.

– Но господа, ей-богу, не пойму, чем же она так хороша?

Князь Туркестанский побоялся, что к нему сейчас обратятся за подробностями. Поднялся, хрустнув коленями:

– Дивный морской вид. Возьму из коляски подзорную трубу.

Его проводили злорадно-сочувственными взглядами.

– Бедняжка! Разбитое сердце!

– Зато цел кошелек.

– Ах, на такую женщину не жаль ничего!

Господа дружно закивали. Княгиня Черносельская приняла роль полководца:

– Вы, мужчины, гоняетесь за иллюзиями.

– Что ж дурного в иллюзиях, княгиня?

– Что они – неправда, – устремилась на подмогу графиня фон Раух.

Граф Котов перекатился на бок, звеня золотыми брелоками на цепочке:

– Иногда, графиня, правдой так объешься, что хочется утолить жажду чем-то… чем-то… – Он осушил бокал шампанского, поглядел на дам сквозь пустой бокал и нашел слова: – Легким, бодрящим, игривым.

Графиня Котова – серьезная дама с чопорным висячим носом – позеленела. Но сдержалась. Княгиня Черносельская заметила это. Но она тоже была замужем, а потому сладко обернулась к господину Котову:

– О, я согласна с госпожой фон Раух. Иллюзия лопается рано или поздно.

– Ну и пусть, – легкомысленно отмахнулся граф Котов. Все знали, что на бенефис он поднес Гюлен бриллиантовые серьги.

Княгиня Черносельская успела остановить графиню Котову предостерегающим взглядом. Обвела мужчин наивно-удивленным:

– Но господа… А парик?

– А что парик? – спросил помощник министра Громов.

Князь Туркестанский теперь отошел к самой воде и там щелкал, раздвигая треногу, выдвигая кольчатые детали: устанавливал подзорную трубу.

Княгиня Черносельская тонко улыбнулась:

– Мы все здесь люди семейные. Поэтому можно отбросить экивоки. Рано или поздно означает – «в будуаре». Так вот в будуаре она сначала снимает парик или откалывает шиньон.

Дамы поняли план предводительницы. Глаза заблестели. Мысли засверкали. Реплики зажужжали, как стрелы, опережая друг друга.

– Потом вынимает ватные накладки из декольте!

– Отклеивает ресницы!

– Снимает корсет!

– Вынимает вставной зуб!

– Смывает румяна и пудру!

– Смывает краску с губ и бровей!

Мужчины неуютно ежились от каждого выстрела. На лицах проступило отвращение, как от несвежей устрицы. Забывшись, дамы развенчивали все тайны своего пола. Но именно сейчас, в пылу удачной атаки, не думали о последствиях.

– Господа! – позвал от воды князь Туркестанский. Отнял око от трубы, выпрямился: – Господа! Сюда! Взгляните!

На его призыв ответили с преувеличенным энтузиазмом. Господин фон Раух даже потерял шляпу.

Все по очереди наклонялись к трубе. Припадали глазом. Присвистывали. И молча уступали место следующему. Дамы переглянулись. Не плескается же там эта стерва Гюлен в костюме Евы? Или?.. Шурша шелками и поскрипывая корсетами, поспешили к мужчинам.

Первой приникла к окуляру княгиня Черносельская. Море смеялось. Сизыми громадами высились вдалеке корабли. Много кораблей. Голой Гюлен не было. Одетой тоже. Княгиня недоуменно распрямила стан. Оглянулась на спутников:

– Что ж такого любопытного?

– Корабли, – недоуменно ответил Котов.

– Боевые, – подтвердил фон Раух. – Между нами и Кронштадтом.

– Наверняка маневры нашего флота, – пожала кружевным плечом княгиня Черносельская.

Князь Туркестанский, единственный военный жук среди штатских мух и бабочек, был бледен.

– Господа, но это не парусники. На них паровые колеса и трубы. Это… английские корабли.

В этот миг с моря и ударил первый снаряд.

***

Доктор Даль менял, стукая, стеклянные пластины. Белый круг уступал место очередной картине:

– Английский флот взял Кронштадт и бомбит Петербург…

Щелк, стук.

– …разрушен Исаакиевский собор…

Щелк, стук.

– …сровнен с землей Зимний дворец…

Щелк, стук.

– …и Александрийский столп…

Падая, колонна из цельного гранита раскололась на несколько неровных тумб, усыпала все вокруг пылью и крошкой. Вид разрушенной Дворцовой заставил Пушкина вздрогнуть. Чехов заметил, наклонился, не поворачивая лица, прошептал:

– Я памятник себе воздвиг нерукотворный, м…?

И тут же отклонился.

– Петербург пал, – сообщил Даль, хотя все и так уже это поняли.

Щелк, стук. Появилось опухшее желтое лицо с выпуклыми водянистыми глазами. Лысый обрюзгший старик. Величественного в нем ничего не осталось.

– Императорская фамилия заточена на острове Святой Елены. Благо локация и постройки остались от предыдущего… гм, постояльца.

Щелк, стук. Теперь появилась карта – Даль подошел, на карту лег его темный силуэт. Показал границы так и не зажженной трубкой:

– Империя разделена на три зоны протектората. Вот это – турецкая… Это французская. Здесь английская.

Вернулся к аппарату.

– А Петербург? – глухо спросил Пушкин.

Даль перебирал стеклянные пластины. Его не торопили. Щелк, стук. Конус света оборвался. Все повернулись к экрану. Пейзаж был знаком и незнаком.

Над болотом нависало низкое серое небо. Руины заволокло мхом, затоптало деревцами. Топкий берег сползал в широкую реку, которая только одна такая была. Над водой косо висели чайки. Не было даже угрюмого пасынка природы с его утлым челном – здесь Пушкин не угадал. Было видно, какое это гиблое место. Люди сюда больше не вернулись. Зачем?

– Балетную труппу по послевоенному договору получил Париж. Эрмитажные картины и скульптуры – Лондон.

Даль вынул пластину из аппарата. В конусе света медленно клубился дым. Все остальные в комнате оцепенели.

Даль заложил пальцы за лацканы сюртука:

– Так вот. Отвечая на ваш вопрос. Зачем. Мы… То есть вы, господа, здесь – чтобы этого не случилось.

Молчание стало ватным. Даль невозмутимо продолжал:

– А так как просто не случиться не может… Так как из чего-то не может быть – ничего. Из чего-то может быть только что-то другое!.. То мы… То есть вы, господа, здесь, чтобы создать это вот: другое. То, что должно случиться.

Он вернулся к аппарату и вставил последний слайд. От стука пластинки все вздрогнули.

Экран показывал яхтенные гонки на Неве. Трепетали на ветру вымпелы и флаги. Набережная, как кашей, была покрыта нарядными толпами. Зимний напыщенно возвышался на одном берегу, с другого стройно отвечала Биржа.

Даль включил свет. Изображение стало бледным, как сон.

– Какие будут идеи?

Лермонтов встал. Все с удивленной надеждой посмотрели на него.

Он в поклоне уронил на грудь подбородок, показал гладкий пробор. Вскинул:

– Счастливо оставаться, господа. Всего хорошего!

– Вы опять уходите? – жалко промямлил доктор Даль.

– Я ухожу, – отчеканил тот.

– Вы не можете уйти!

Презрительная улыбка приподняла гусарские усики. – Остановите меня.

– Что вы собираетесь делать? – ахнул Даль.

– Почему? – тихо спросил Пушкин.

Лермонтов приподнял и опустил погон:

– У меня нет причин любить этого императора. У меня нет причин любить эту немытую страну. Этих рабов. Этих господ. Я не видал от нее ничего, кроме деспотии и холопства, низости и невежества. Пусть сгинет, мне не жаль… Так что, господин Даль, я собираюсь насладиться своим новым бытием. Повидать, например, родственников. Вас устроит такой ответ? Честь имею.

Ступая кривыми ногами в гусарских рейтузах, он пересек гостиную. Взялся за ручку двери.

– Идите! – крикнул доктор Даль. – Продолжайте снимать сливки с читающих дамочек и барышень. Вы же за этим сейчас идете? Вперед, мой друг! Я не успел только сказать, что в течение полутораста лет затем – а для вас это миг – русский язык скукожится до мертвого языка. Изучать его будут пара профессоров да горстка студентов-славистов, которым почему-то не хватило баллов пройти на более престижное отделение латыни и древнегреческого. Вот и все ваши читатели. Как вы писали, Александр Сергеевич? Нет, весь я не умру? Пока в подлунном мире жив будет хоть один пиит. Ха!.. Долго же вы – вы все! – протянете на этой диете. Идите! Идите вы все!.. Я никого не держу.

Лермонтов вышел.

Чехов снял пенсне – стал протирать его платком:

– Но мы же не полководцы. Не стратеги.

– Мы даже не военные! – крикнул со своего стула Гоголь.

– Лермонтов служил в конной гвардии, – тихо заметил Пушкин.

Даль согласился:

– Нет. Не генералы. Вы лучше, чем генералы. Вы – поэты.

Чехов возмущенно покраснел:

– Сочинять патриотические песенки?! Вы взяли не того. Вам нужен господин Курочкин!

Даль поднял руки. Добился тишины. Заговорил, глядя себе под ноги. Он чувствовал себя так, будто рассказывал о поцелуях, сам за всю жизнь не дав и не сорвав ни одного. Но что поделать – и он рассказывал:

– Есть странная связь между словом и реальностью, если слово преображено гением. Я лишен таланта, увы. Но в вашей власти словами создать иную реальность.

Он посмотрел на них.

– Колдовство? – вдруг спросил голос Лермонтова за спиной.

Даль нервно подпрыгнул, обернулся.

Всем хватило деликатности никак не комментировать его возвращение.

Лермонтов прошел, сел на прежнее место.

– Колдовство… – заговорил он точно сам с собой.

Лицо его, некрасивое, неправильное лицо, стало почти прекрасным. Даль затрепетал.

– Ведь вы меня поняли, господин Лермонтов?

Черные глаза мрачно просияли.

– Мне всегда хотелось попробовать настоящее колдовство. Отведать полную, абсолютную власть над временем. Сжимать его. Растягивать. Завязывать петлей. Гулять в нем свободно. В любую сторону.

Обернулся на остальных, погруженных в глубокий скепсис:

– Мой предок, чернокнижник Фома Лермонт, получил свой дар от самой феи Мелюзины…

Далю пришлось перебить:

– Нет. Колдовать вы не будете. Никто не будет.

– Но…

Даль строго напомнил:

– Ни в коем случае! Магия внезапна и нелогична. Она разрывает ткань бытия. Поэтому на всем протяжении человеческой истории магия преследовалась, а ведьм и колдунов сжигали на кострах.

Возмутился Чехов:

– Невежество и суеверия! С обеих сторон. Сжигали – инквизиторы. И сжигали – невиновных!

Даль терпеливо подождал, не последует ли чего еще. Не последовало. И он продолжил свою мысль:

– …Никаких манипуляций со временем. Ваша работа не должна быть видна. Потому что хорошая история… Хорошая история легка, естественна. Она как дыхание девы…

Он увидел, что Чехов закатил глаза, скрестил на груди руки. И поспешно добавил, обернувшись к Лермонтову:

– Хотя то, что вы будете делать, ближе всего к магии. Верно. Можно и так сказать.

Но и Лермонтов скрестил руки на груди. Вжал подбородок в шею. Оживление покинуло его черты. Красота тоже. Он опять стал большеголовым уродцем с кривыми ногами.

Гоголь преданно смотрел на Пушкина.

Пушкин думал. Поднял голову:

– Я, кажется, понял.

Теперь на него смотрели все.

– Мы должны сочинить из плохой истории – хорошую историю.

Даль расцвел. Плечи его облегченно поникли.

– С плохим началом, да, – радостно подтвердил он. – Заново расставить персонажей. Переплести иначе линии сюжета. Изменить кульминацию. И финал.

Коль скоро разговор зашел о ремесле, вести его сразу стало легче. Полетели вопросы – от всех четверых сразу:

– Про финал понятно, но где завязка?.. Каковы персонажи?.. Кто они?

Даль на каждый лишь пожимал плечами.

– Вы хоть что-нибудь знаете? – пырнул Чехов.

Даль мягко, извиняясь, пояснил:

– Я лишен литературного таланта, увы.

Пушкин тут же перебил:

– Ну уж нет.

От этого на сердце у Даля распустился теплый цветок. Вот он, гений, всегда ободрит, всегда поддержит – пусть вам и не по пути: ему в вечность, тебе в Лету. Даль ответил Пушкину лучистым благодарным взглядом. И крепнувшим голосом доложил остальным:

– Могу сообщить только то, что доступно посредственностям: факты.

Чехов проворчал:

– Хорошо. Дайте факты.

– Что вас интересует?

– Например… – пробормотал собственным коленям Гоголь.

– Например, кто разбомбил Питер? – встрял Лермонтов.

Остальные закивали.

– Да. Хороший вопрос.

У Даля отлегло от сердца. Этот ответ он знал. Подошел к столу, на котором стоял аппарат, от него пахло разогретым железом, разогретым стеклом:

– Соединенный англо-французский флот под командованием адмирала Непира.

– Как-как?

– Как вы сказали?

– Непир? Мы что-нибудь о нем знаем?

Даль опирался на стол растопыренными пальцами. Память у него всегда была отличная. И факты сыпались, как горох из полного мешка:

– Чарльз Непир. Герой сражения на Мартинике, войн с Наполеоном, победитель Ибрагим-паши. Неоднократно ранен, но ничего серьезного. Контр-адмирал. Морской адъютант королевы Виктории. Кавалер ордена Бани, ордена Башни и Меча, ордена Красного орла, австрийского ордена Марии Терезии и даже нашего Святого Георгия. Граф Сан-Висенти – тоже за боевые заслуги.

Даль отнял пальцы от столешницы. Но не взял очередную пластину. Он выключил прибор. Надел шляпу. Повесил на локоть макинтош. Прикоснулся пальцем к полям, поклонился – всем и каждому:

– Господа… Удачи.

Его уход так изумил всех, что окликнули его только у самой двери.

– Когда же вы вернетесь?

Даль узнал голос Гоголя. Обернулся. Четыре пары глаз глядели на него с разным выражением. Даль попробовал улыбнуться. Вышло криво и неуверенно. Этого ответа он не знал.

– Когда меня к вам направят. Может, завтра. Может, больше никогда. Ключи в прихожей. Там же звонок, чтобы вызвать экономку. По хозяйству. Да! Ее зовут госпожа Петрова. А… Прости, Александр Сергеевич, я хотел… Я не смог!

И выскочил, пока не спросили еще что-нибудь.

– Кольцо забыли! – крикнул вслед дальнозоркий Лермонтов. – Проклятье, доктор!..

На столике у зеркала остался лежать перстень с изумрудом. Взгляд Пушкина задержался на нем дольше остальных.

– Александр Сергеевич!

– Да?

– Каково ваше мнение?

– Простите. О чем?

Несколько мгновений все четверо смотрели друг на друга. Но так, чтобы не в глаза. Потому что вопрос в них стоял один и тот же: что делать?

Чехов попробовал пошутить:

– Давайте вызовем госпожу Петрову. Вдруг хорошенькая.

Три угрюмых взгляда. Он кашлянул:

– Но надо же с чего-то начать.

С этим спорить не стали.

– Здесь кофейник, – обратил внимание Лермонтов. Все подошли к кофейнику. Разобрались, где, что, как. Зарядили. Зажгли спиртовку. Стало немного легче. Появилась иллюзия, что хоть что-то под контролем.

– Мне покрепче.

– Вам с сахаром?

– Сливки?

Передавали чашки. Гоголь освоился – закинул ногу на ногу. Вытянул губы к кофе. Глотнул. Облизнул, довольно зажмурился.

Лермонтов вынул из чашки ложечку:

– Убьем императора. Смерть одного спасет тысячи жизней.

– Он не виноват, – тихо заметил Пушкин. – Его слишком мало любили и слишком много колотили. В детстве.

– Ну и что? Он же вырос, – не понял Лермонтов.

– Поверьте. Битые дети не вырастают, – со странной горечью заметил Чехов.

Пушкин метнул на него проницательный взгляд. Лермонтов скривил уголок рта:

– Не понимаю, какая…

Но в голосе Чехова уже окреп прежний сарказм.

– Раз не понимаете, скажите за это спасибо маме и папе.

– Меня воспитала бабушка, – надменно поправил Лермонтов.

– Бабушке скажите, – небрежно бросил Чехов.

– Тогда сделайте с ним что-нибудь – в детстве! – затряс головой Гоголь. – Терпеть не могу детей. Дети гадость. От них все неприятности.

– Мы не можем изменить ничье детство, – глухо напомнил Лермонтов. – Драгоценный доктор Даль запретил магию… и манипуляции… временем.

– Что это вы вдруг такой законопослушный? – подозрительно покосился Чехов. – Еще пять минут назад вы поднимали мятеж.

Лермонтов не удостоил его ответом.

Пушкин задумчиво дрейфовал по гостиной. Остановился у зеркала. Тускло блестело отражение перстня. Пушкин в замешательстве коснулся пальцем зеленого камня, блеснула знакомая кошачья искра на дне. Брови сошлись. «Может ли быть два совершенно одинаковых перстня?» Лермонтов тем временем перебирал оставленные доктором стеклянные пластины.

– Александр Сергеевич, – пригласил Чехов. – А вам со сливками?

Пушкин сунул руку с перстнем в карман. Отошел от зеркала, словно нехотя расставшись с его серебристыми глубинами:

– Благодарю.

Внезапно всех окликнул Лермонтов:

– Вот он! Сюда, господа!

Лермонтов поднял пластину против света газовой лампы. Остальные грохнули стульями. Подошли. Голова придвинулась к голове, чтобы разглядеть изображение на стекле, крошечное, но чрезвычайно подробное, словно бы написанное одним волоском. Лермонтов постучал пальцем по стеклу:

– Вот он, наш обидчик.

Палец Лермонтова съехал в угол. Опрятный почерк доктора Даля читался легко, а не как у докторов обычно:

– Адмирал Чарльз Непир.

Это был портрет немолодого господина. Толстыми золотыми червями свисали эполеты. На изображении они вышли светло-серыми. Лермонтов опустил пластинку. Все четверо посмотрели друг на друга.

– Кофе стынет, – потянул носом Гоголь.

Вернулись к столику. Но настроение пропало.

– Если доктор не набрехал, вражеский флот сейчас приближается к Кронштадту, – прикрывая тревогу легкомыслием, заметил Чехов.

Пушкин строго поправил:

– Доктор Даль – честнейший человек из всех, кого я знаю.

Хотя именно сейчас был уверен в этом не полностью: «Я не смог» – что же Даль не смог?..

– Александр Сергеевич! – опять позвали его.

– Да. Простите. Что?

– Я к тому, – смутился Чехов, – что английские корабли идут сюда, нужен быстрый ход.

– Быстрый – и ужасный! – уточнил Лермонтов.

Взгляды плавали по комнате. Взгляды скрещивались. Четыре чашки повисли в воздухе.

– Карты? – первым предложил Пушкин. – Ничто не способно так быстро и полно разрушить жизнь, чем проигрыш в фараон.

– Женщина, – подал голос Чехов.

– Пьянство, – возразил Лермонтов. – Так, как нажираются флотские, конной гвардии и не снилось. Это никого не удивит. Что плюс. Доктор Даль сказал, что логичность…

– Столько алкоголя, чтобы свалить английского флотского офицера, не вместит человеческий желудок – есть еще и законы анатомии! Я как врач…

– Черт возьми, он прежде всего англичанин. И хуже – английский моряк.

И только Гоголь не сказал ни слова. Сцепив руки на животе, он весь как-то согнулся, точно желая сквозь землю провалиться. Нервно тряслась на весу ступня в лакированном башмаке. Мелко подпрыгивающий блик отвлек внимание Пушкина. Следом уставился Лермонтов. Как под гипнозом, припал взглядом и Чехов. Гоголь смутился. Оборвал эту трясучку, твердо стукнул ступней в пол – рядом с другой. Трое посмотрели на него, как будто только что проснулись от глубокого сна. Не совсем узнавая.

Гоголь поднял руку, как полагалось в нежинской гимназии, когда думаешь, что знаешь правильный ответ. Гимназия была его первым и последним опытом взаимодействия со множеством людей сразу. Он ужаснул его навсегда. С тех пор он людей избегал.

Гоголь тянул бледную слабую руку и старался никому не смотреть в глаза.

Пушкин учился в императорском лицее в первые, лучшие годы, а потом люди нравились ему в целом. Он ласково кивнул воздетой руке:

– Говорите, Николай Васильевич. Что?

***

Петербургский ветер бил кулаком в стекла. Оранжевый свет уютно обливал стол под сукном, которое вместо зеленого казалось скорее коричневым. Трое, коротая вечер, играли в карты при свечах, как им было привычнее. Лермонтов метал:

– Берете?

– Пас, – отозвался Пушкин.

Взгляд Чехова задержался на его руках: холеных, с овальными ногтями. Большой палец окован изумрудным перстнем. Пушкин поймал взгляд, отвернул перстень камнем внутрь. Чехов перевел взгляд в свои карты. На анилиновую улыбку дамы, на веревочные усики короля. Но никак не мог подсчитать, сколько же выходит очков.

Всем троим было неспокойно. Все трое старательно не смотрели на двойную дверь, что вела в кабинет.

– Посмотрим, как он… – начал Чехов, но таким тоном, что Пушкин быстро повторил:

– Посмотрим! – И Чехов, хмыкнув, не стал продолжать.

– Еще? – кивнул ему Лермонтов, взвешивая в руке колоду.

Ответить Чехов не успел. Крик раздался из кабинета. Все трое обернулись.

Двойные двери распахнулись. Гоголь был страшен. Глаза превратились в черные дыры над щелью рта.

– Кто это сделал, господа?! – с порога завопил он.

Все невольно опустили карты, забыв посмотреть, что у кого. Кто выиграл, кто проиграл.

– Что с вами?

– Николай Васильевич?

– Кто это сделал?! Вы? – наскочил он на Пушкина. – Вам все еще досадно, что я сказал всем, будто сюжет «Мертвых душ» подсказали вы. Поэтому? Мстите? Мне?

Развернулся на Лермонтова:

– Или вы?

Тот невольно попятился. Но, на его счастье, Гоголь уже переключился на следующего.

– А, – потянул и уставился на Чехова с проницательностью безумца в припадке. – Это сделали вы!

– Да что? Что я сделал? – искренне не понял тот.

Гоголь сложил руки крестом на груди:

– Украли мою повесть!

– Ваша рукопись исчезла? – тихо спросил Пушкин.

– Вся до последнего слова!

– Слова?

Гоголь вскинул подбородок, так что прядь волос взметнулась:

– Так знайте. Я отказываюсь есть. Пока вы не вернете мое произведение.

Чехов был искренне задет.

– Я ничего не брал! Я никогда не брал чужого.

– Все случается в первый раз! – взвизгнул Гоголь.

– Николай Васильевич, – позвал Пушкин.

Но того трясло.

– Один из вас! Это сделал! Здесь больше никого нет!

Пушкин поспешил согласиться:

– Вы правы. Кроме нас, здесь больше никого нет.

Лицо Гоголя сразу смягчилось. Но он все еще напоминал взъерошенную ворону.

– Зачем вы меня обижаете? – воскликнул с обидой.

Это была цитата из знаменитой гоголевской «Шинели». Узнав ее, Лермонтов и Чехов переглянулись, оба закатили глаза: о господи – о нет. Нельзя же давить на ту же педаль опять и опять…

– Как мы вас обидели, дорогой Николай Васильевич? – терпеливо выяснял Пушкин.

Тот встрепенулся:

– Идемте!

Ринулся обратно в кабинет.

– Идемте за ним, – велел остальным Пушкин.

В кабинете на столе видны были неопрятные свидетельства недавнего пира духа. Пятна чернил. Песок. Изломанные перья. Искусанные карандаши. Комки бумаги.

– Вот! – крикнул Гоголь и простер руку над пустой столешницей.

Никто толком не знал, какого ответа он ждет, предпочли промолчать.

– Я ничего не вижу, – первым признался Пушкин.

– Стол, – постарался сказать что-нибудь по существу, но нейтральное, Чехов. Он машинально взял один из бумажных комков, стал разворачивать.

Лермонтов кусал губу. Гоголь метнул в него взгляд, полный жгучего подозрения:

– Так все-таки вы?!

Лермонтов облизнул губы, придал физиономии равнодушный, замкнутый вид:

– Я – что?

– Украли мою повесть. Я только что начал том второй. Своей повести. В ней…

– Я не крал, – отрезал Лермонтов. – Мне даже не нравится, как вы пишете. Довольны?

Гоголь зашипел, как кот, которого окатили водой.

– Погодите, господа, – на этот раз вмешался Чехов. Передал мятый лист Пушкину. Тот – Лермонтову. Тот глянул. Глаза его потемнели. Ткнул перед Гоголем:

– Эту повесть?

На листе ничего не было.

Лицо Гоголя стало жалким.

Лермонтов усмехнулся зло.

– Я писал, – сник Гоголь. Упал в кресло и закрыл лицо руками.

– Как странно, – только и произнес Пушкин. – Здесь нет никого, кроме нас. И бумага действительно пуста.

– Что вы хотите этим сказать?

– Я не знаю.

Но все поглядели на Пушкина так, будто уж он-то должен знать наверняка.

Тот взял у Лермонтова чистый лист.

– Никто не сминает бумагу, на которой ничего нет. Господа, мы же все знаем, как это бывает. Мы все пишем… писали.

Замечание их озадачило.

– Справедливо.

Чехов и Лермонтов стали развертывать другие смятые листы. Показывали друг другу. Недоумение их росло. Все листы были пусты. Спрашивать Гоголя было бессмысленно: он замер в кресле, как упал.

Глаза Лермонтова сощурились.

– Сочините экспромт, – хрипло попросил он.

– Что?

– Александр Сергеевич. – Лермонтов сам толком не мог объяснить, о чем догадался. – Скажите стишок. Пусть самый глупый. Какой придет на ум. Хоть с рифмой на «розы» и «морозы».

Пушкин пожал плечами, обвел глазами стол:

– Как проехала линейка,

Засвистела канарейка.

Сначала было тихо. Потом за окнами зацокали копыта, затарахтели по мостовой деревянные колеса. Все бросились к окну. Но ничего не увидели. Мостовая была пуста.

Гоголь отнял ладони от лица. И вскрикнул.

На него обернулись. И оторопели.

Перед самым лицом Гоголя висела клетка. В ней прыгала с жердочки на жердочку желтая птичка.

Клетку тихо обступили. Осмотрели. Все подробности. И серые чешуйки на тоненьких лапках, и глаза-бусинки. Канарейка склонила голову набок, раскрыла клюв, выдала трель. И лопнула. Все вздрогнули, едва успев зажмуриться. Ощутили на лице невесомую пыль, как от мыльного пузыря.

Пушкин утер лицо платком. Лермонтов слизнул влагу. Чехов протянул руку сквозь оставленную пустоту.

Не было ни клетки, ни канарейки.

– И линейки не было, – еле слышно выдавил Чехов.

– Как это понимать? – подал голос из кресла Гоголь. Теперь в нем не было безумия. Была тревога.

Обескуражены были и остальные.

Пушкин сложил и убрал платок.

– Потому что стишок дрянь, – объяснил он.

– Вы хотите сказать…

– А был бы не дрянь, канарейка бы осталась. И клетка. И линейка.

– Полагаю, господин Даль… – Лермонтов умолк.

Всех охватила необъяснимая грусть.

– Грустить нечего, – печально заметил Пушкин. – Теперь мы знаем чуть больше. О том, как все устроено. Как все это работает. Или не работает. Мы знаем, что хозяйство ведет госпожа Петрова. И что от наших сочинений меняется материя жизни, история, но не останется литературы.

Чехов хмуро уточнил:

– Но меняется, только если то, что мы сочиним, проникнуто – как выразился бы наш пошляк доктор – истинным вдохновением и достойно гения. Иначе…

Он сжал губы и, округлив, изобразил звук лопнувшего пузыря.

Лермонтов нервно хохотнул.

– Вы рады? – ужаснулся из кресла Гоголь.

Пушкин смотрел на свою руку. На перстень. Мысль опять впилась в него. Отчего таким виноватым выглядел его давний друг? «Я не смог…» – бросил, убегая, Даль. Что? Не смог – писать?

Пушкин поднял голову и спросил:

– Что же было в вашей повести, Николай Васильевич? В той, что вы начали?

***

«Контр-адмирал Непир проснулся довольно рано и сделал губами: „брр…“ – что всегда он делал, когда просыпался, хотя сам не мог растолковать, по какой причине. Непир потянулся, приказал себе подать небольшое, стоявшее на столе зеркало. Он хотел взглянуть на прыщик, который вчерашнего вечера вскочил у него на носу; но, к величайшему изумлению, увидел, что у него вместо носа совершенно гладкое место! Испугавшись, Непир велел подать воды и протер полотенцем глаза: точно, нет носа! Он начал щупать рукою, чтобы узнать: не спит ли он? Кажется, не спит. Контр-адмирал вскочил с кровати, встряхнулся: нет носа!.. Он велел тотчас подать себе одеться и…»

Понял, что сегодня из каюты выйти ему не придется.

Он не мог. Не мог показаться кому-либо в таком… виде.

От ужаса и стыда адмирал закрыл пустое место в середине лица обеими руками.

– Сэр?

Слуга принес одежду. Шершаво поблескивало шитье на мундире. Чугунными пароходными трубами стояли начищенные сапоги.

Перспектива одеться и выйти навстречу дню казалась немыслимой.

– Джонс, – проговорил адмирал из-под ладоней. – Будьте любезны вызвать ко мне старшего офицера Стерна.

– Очень хорошо, сэр, – последовало невозмутимое. Мундир был передоверен спинке кресла, ножки которого были прибиты к полу на случай сильной качки.

Старший офицер Стерн (будущий лорд Боу) явился незамедлительно. И доложил, что флот готов выступать:

– Видимость превосходная. Кронштадт как на ладони. Смею заметить, мы к обеду набьем русских как перепелок.

– Могу ли я положиться на вашу невозмутимость? – ответил адмирал Непир вместо приветствия.

Стерн не позволил себе нахмуриться. Но вступление встревожило его не на шутку.

– Разумеется, сэр.

На борту холера? Сгнил провиант? Команда затевает мятеж? Русские перекрыли проход минами? Что?

Адмирал отнял руки от своего бедного лица. Он был благодарен Стерну за то, что тот и бровью не шевельнул. Непир коротко описал случившееся. Стерн наклонился к лицу адмирала. Изучил. На коже не было ни шрама, ни язвы, ни провала, ни ссадины, ни красноты. Лицо адмирала там было глаже и белее бильярдного шара из индийской слоновой кости.

– Хм. Сэр. В самом деле. Сэр.

И невольно почесал кончик собственного носа – длинный и острый, служивший родовой приметой лордов Боу в последние четыреста лет. Этот жест привел адмирала в отчаяние.

– Сегодняшняя бомбардировка Кронштадта, Стерн. Ее успех откроет нам наступление на Петербург.

– Именно так. Сэр.

– Стерн, я не могу отсиживаться в каюте.

– Безусловно, нет. Сэр.

И опять коснулся собственного носа. «Прекратите уже!» – хотелось взреветь адмиралу, но он понимал, что Стерн и так старается.

– Скажите, что у вас сифилис. Сэр. Пустяки. С кем не бывает.

– Но Стерн. Каждому станет ясно, что это – не сифилис. Здесь… здесь… это просто пустое место!

Стерн покачал головой. И чтобы опять не ухватиться за собственный нос, сложил руки замком перед собой.

Непир в отчаянии ударил себя по пустому месту на лице:

– Как я могу командовать бомбардировкой… всем нашим флотом… без носа?!

– Но дорогой сэр, – попробовал ободрить старший офицер. – Не уверен, что вполне вас понимаю…

Здесь Стерн, конечно же, слукавил: понял он командира очень хорошо. Но все же сказал:

– Ваша сила – в вашем уме, вашем опыте, вашем боевом духе. А не в… гм. Сэр.

Адмирал Непир позволил своему отчаянию облечься в слова:

– О, Стерн! Ладно бы нога. Или глаз. Адмирал Нельсон блестяще воевал без того и другого. Но нос… нос… Нос.

Стерн склонил голову с идеальным пробором. И позволил себе ответное сердечное движение:

– Понимаю, сэр. Лишиться носа – это как лишиться самой сущности того, что значит быть джентльменом. Только еще хуже. Лишиться этой сущности публично. На всеобщее обозрение.

Каждое слово падало на голову адмирала раскаленной каплей. Потому что было правдой.

– О, Стерн! Какое безумное, фантастическое несчастье.

Старший офицер вскинул на командира глаза. В них блеснуло озарение. Непир заметил это. Приказал:

– Говорите, Стерн.

– Сэр. Гм. Возможно, у меня появилась одна мысль.

Заперев за старшим офицером дверь каюты, адмирал задернул занавеску на окне и повалился на койку. В жгучей надежде еще раз пощупал себя между глазами. Пальцы схватили пустоту. Темное тяжелое отчаяние наполнило его сердце. Минуты, пока старший офицер отсутствовал, показались вечностью. Старший офицер не поделился этой своей «одной мыслью». Адмирал мог только гадать: вылепить восковой муляж? В Лондоне у семейства Тюссо вон целая галерея восковых персон, весьма правдоподобных на вид. Но тогда вопрос: как потом прикрепить? Ремнем? Веревкой – с петлей на каждое ухо? Дужками – на манер очков? Клейстером? Что же делать с Кронштадтом, если?.. А с Петербургом? О, о, о!.. Деликатный стук в дверь прервал эти несносные размышления.

– Джонс! Я не вполне здоров! – рявкнул адмирал.

– Сэр.

Сердце кувыркнулось радостно.

– Стерн!

Адмирал Непир сорвался с койки. Отпер. Одной рукой он стыдливо прикрывал пустое место на лице. Надежда во взгляде сменилась обескураженностью. Руки Стерна были пусты. Тот мялся на пороге каюты. Лицо старшего офицера было особенно твердым, так что непонятно – то ли пришел с хорошими вестями, то ли чтобы сказать: мужайтесь. И подать пистолет.

– Стерн, – вопросительно повторил адмирал, – что же вы не заходите?

– Сэр. Я привел ту, которая вам поможет.

Непир стыдливо отскочил от двери, точно был не одет.

– Ту? Это – она? Дама?! Мой бог! Стерн!

– Сэр.

– Показать ЭТО – даме? О нет. Ни за что.

Непир попробовал захлопнуть дверь. Но старший офицер быстро и неучтиво поставил за порог ногу, дверь уперлась.

– Сэр, – тон его был настойчив, – этой даме можно показать все. Ее послал сам лорд Палмерстон.

Зашуршало платье. Нога в атласном башмачке перенеслась через порог – офицер Стерн заботливо распахнул дверь шире, чтобы дама втащила кринолин. Лицо ее покрывала густая вуаль. Адмирал Непир с рукой на лице дрожал от стыда. Глаза зажмурил. Какой позор. Эта битва. Эта кампания. Карьера. Честь. Все потеряно.

– Сэр, – робко, как-то по-домашнему позвал его голос Стерна.

– Дорогой сэр. – Мягкий голос дамы дышал сочувствием. Таким унизительным! Адмирал вжался в угол, вскрикнул фальцетом:

– Ах, прошу вас! Уйдите!

Дама подняла вуаль. Заколола ее край длинной булавкой. Стерн уронил подбородок на грудь, щелкнул каблуками. Голос старшего офицера окоченел от почтения:

– Позвольте, сэр, представить вас госпоже Мэри Шелли.

Глава 4. Нос

Она закончила свой рассказ и умолкла.

Молчание, которым обе ей ответили, было столь потрясенным, что несколько мгновений двигался только пар из их чашек, замерших на полпути к губам. Дамы в своих пышных платьях сами казались предметами мебели, что окружала их. Вся она была укутана в чехлы, подернутые пылью, а люстра свисала, как серый кокон. Молчание было таким выразительным и долгим, что можно было подумать, что сидевшие дамы тоже успели подернуться пылью. Одна была в палевом, другая в голубом. Платья их, как и подобает одежде леди, были сдержанных оттенков и, чтобы никто не мог приписать даме вульгарность, «новые деньги» или дурной вкус, несколько отставали от моды. Лет на десять.

– Нос? – наконец холодно выказала недоумение дама в голубом.

После чего обе ожили. Опустили верхнюю губу в чай. Потом отставили чашки. Ни одна не шевельнула бровью. Не сжала губ. Не ахнула. Обе умели сохранять самообладание, как и она сама; как подобает леди. Но не значит, что не умели глубоко чувствовать. Нос!

– У контр-адмирала не осталось даже ссадины. Ничего. Пустое гладкое место, – подтвердила прибывшая. Она отколола густую вуаль и теперь трясла головой, стараясь отстегнуть шляпку, но никак не могла нащупать и выудить конец булавки из шиньона. Прическа ее пришла в беспорядок. Дама в палевом отставила чашку и поднялась с дивана:

– Позвольте вам помочь, дорогая.

Дама склонила шляпку к ней и стояла как лошадь, которую взнуздывают. Ловкие пальцы дамы в палевом шарили в ее волосах. Всякий раз попадалась очередная шпилька, но не булавка! Между бровями легла морщинка.

Дама со склоненной головой пропыхтела:

– Мой бог, единственное, по чему я скучаю по-настоящему, – это опытная горничная, пускай бы одна на троих.

– Готово! – выудила и показала стальное жало дама в палевом.

Взлохмаченная дама освободилась от злополучной шляпки. И теперь приводила в порядок прическу.

Зеркала во всем особняке были занавешены. Она погляделась в оконное стекло. Отражение было тусклым, а потому лестным. Шторы были давно сняты, а само окно так покрылось пылью, что сквозь него с трудом можно было разобрать вывеску на противоположной стороне улицы внизу: Baker Dale. А дальше незнакомыми буквами, но дама догадалась, что то же самое или почти: Дейл, булочник. Золотистый калач развеивал лингвистические сомнения.

– Дорогая, не подходите к окну близко. Вас могут заметить.

Это было справедливо. Дама поспешно вернулась к столу. Но прежде чем сесть в свободное кресло, провела по нему пальцем. Кончик припудрило светло-серым.

– Это самая чистая комната, – постаралась подбодрить ее дама в палевом.

Дама расправила клетчатый подол и села, сжав колени.

– Зато мы нашли в буфетной чай. Чашки. И даже сумели разжечь спиртовку, не спалив при этом сам особняк, – весело заметила дама в палевом.

Дама в голубом бросила на нее неодобрительный взгляд, пропавший втуне. Отчеканила:

– Наш посол лорд Сеймур был вынужден покинуть этот особняк в спешке. Сразу после разрыва дипломатических отношений между британской и русской коронами.

Дама в палевом пожала плечами:

– Я не имела в виду упрекнуть лорда Сеймура за неразбериху в хозяйстве. Я желала лишь воздать скромную хвалу нашей ловкости.

– О, Джейн, – мягко выдохнула прибывшая, принимая у нее чашку. А взгляд сказал: «Не беси зря эту стерву».

Она поспешно вернула собеседниц к теме:

– Что же вы думаете о происшествии, дорогая Анна?

– Нос?

Анна, которую две другие мысленно называли «стервой» и облик которой ничуть не смягчал голубой цвет платья, наоборот, придавал нечто замороженное, кивнула, вставила меду двумя глотками:

– Глупо!

– Глупо, – согласилась Джейн, дама в палевом. – Но это сработало.

– Именно, – подтвердила Мэри Шелли, поправив клетчатый подол. – Наш доблестный флот не вышел на атакующий рубеж к Кронштадту, и господин Стерн выразил озабоченность, что эта заминка позволит неприятелю выиграть время, чтобы засеять Финский залив донными минами господина Нобеля, как газон маргаритками.

Новое имя заставило Анну и Джейн переглянуться:

– Нобель? Кто это?

– Мы что-нибудь знаем про господина Нобеля?

Мэри покачала головой:

– Мы должны вернуть в строй контр-адмирала.

– Нос, – повторила Анна с холодным отвращением. – Такой пустяк остановил флот? Я не понимаю.

Джейн улыбнулась уголком рта:

– Джентльмены, дорогая Анна, склонны придавать не вполне понятное нам, а потому несколько комичное значение своим… м-м-м… носам.

– Да, – согласилась Мэри. – Подобная мысль посетила и меня. Тот, кто это сделал, безусловно, понимал, что делает.

Две другие дамы забыли про чай, про пыль, про то, как неудобно без горничной. И уставились на нее во все глаза:

– Что вы имеете в виду, Мэри?

– Нос не может исчезнуть сам по себе.

– Джентльмены иной раз теряют носы…

– Это не сифилис.

Их неопределенная догадка быстро отвердела до уверенной – и ударила как обухом по голове:

– Нам кто-то мешает?!

– Нам кто-то противодействует!

– Кто?

– Кто же?

Анна веско и мрачно изрекла:

– Боюсь, от того, найдем ли мы ответ, зависит исход этой войны.

Мэри хладнокровно подняла блюдце, взяла чашку за ушко. Глотнула. Поставила чашку на стол. Потянулась к блюду с треугольными сэндвичами. Выбрала с огурцом. Откусила. Прожевала, посмотрела на сэндвич скептически. Все же проглотила. И только потом смилостивилась над своими оторопевшими подругами. Она предпочла смотреть не в глаза, а куда-то над бровями дамы в голубом:

– О, дорогая Анна! Найти ответ было весьма просто. Мотив сбежавшего носа обнаружен в повести одного их писателя по фамилии Гоголь. Благодаря леди Сеймур, которая пристально следила за местными новинками за все время их посольской миссии. А отыскать самого господина Гоголя оказалось еще проще.

– О, дорогая! – не сдержала радости Джейн. – Что же? Прошу вас.

Мэри опять поднесла сэндвич ко рту.

Анна подпрыгнула, как от укола булавкой. Не выдержала:

– Дорогая, умеренность в пище хорошо сказывается на цвете лица.

– Где же он? – Джейн позволила волнению охватить себя. – Этот господин?

Мэри Шелли опустила надкусанный треугольник:

– Милая Джейн. Господин Гоголь, согласно надписи на камне, да и книги регистрации могил это подтвердили, похоронен на кладбище монастыря Святого Даниила в Москве.

Выроненная чашка ахнула о пол, чай обрызгал подолы.

Самообладание их треснуло, как фарфоровое блюдце. Радклиф вскочила, зашумев платьем, прижала пальцы ко рту. Остин сделалась серьезной:

– То есть… Значит ли это… – размышляя, нет, надеясь, что не права, выговорила она.

Но Шелли твердо кивнула, держа свою чашку на весу:

– Да. Милая Джейн. Нет причин полагать иное. Он такой же, как мы.

***

Нос… О, как все они не правы! Нос, именно нос – величайшая драгоценность человека. Чудесный орган, способный доставить большее и сильнейшее наслаждение, чем глаза, чем уши, чем язык и, уж конечно же, чем… Ай, молчу, молчу! Гоголь зажмурил глаза. Он охотно зажмурил бы и уши, но их природная конструкция несчастливо не предусматривала запирающий механизм, а потому в них вольно вливался треск телег по мостовой, плеск груженных товарами лодок с Мойки, говор рынка, брань грузчиков, крики продавцов. Был торговый день.

Гоголь потянул носом. И шумный назойливый мир исчез. Остался один – благоухающий и сложный: мир запахов. Запахи сплетались, образовывали аккорды, контрапункты, гармонии. Мясо парное, соленое, копченое, вареное. Ветчина и колбасы. Окорока и вырезка. Куры и утки. Яйца свежие, яйца печеные. Калачи и булки. Бублики и ржаной хлеб. Икра, балыки, сушеная корюшка. Сметана, молоко, творог и мед. Пастила и варенья. Соленые грибы и кислая капуста. Квашеная брусника и моченые яблоки, для свежих фруктов и овощей еще не сезон, но чу!.. Он, не открывая глаз, медленно потянулся за ниточкой запаха. Даже на цыпочки поднялся. И пошел на запах легкой походкой влюбленного.

У этой оркестровой симфонии было скучное название: Круглый рынок. Который на самом деле архитектор Кваренги построил треугольным, вписав в клин между Мойкой и Конюшенным мостом. Но петербуржцев не переспорить: они все равно называли его Круглым.

Крепнущий запах чуть отдавал торфом – стало быть, плоды выросли в теплице. Нос рассказал и остальное: плоды были обтерты мягкой тряпицей, придающей блеск, и сложены в пирамиду. Нос рассказал о тугих боках, о восковой гладкости кожицы. О красной мякоти. Такой влажной, такой сочной, такой… Бум!

– Ах!

Пришлось открыть глаза.

«Дама», – скривился в испуганном отвращении он.

Дама беспомощно клонила скованный корсетом стан: перегнуться через собственный обширный, задрапированный голубым шелком кринолин и дотянуться до пола она все равно бы не смогла. Очевидно, от удара выронила парасоль, ридикюль, веер, платочек или еще какую чепуху. И была в отчаянии:

– О!

В мозгу его пронеслось: беги! Но взгляд уже упал. И решил дело. Отвращение на лице Гоголя сменилось нежностью: у подножия дамы лежал красный помидор.

Она только-только взяла его с прилавка, из пирамиды – когда Гоголь врезался в упругую клетку ее кринолина.

Оставить в беде помидор – спелый, сочный, прекрасный в соусе для макарон и сам по себе, если посыпать солью и съесть вместе с белым итальянским сыром и свежим оливковым маслом, – оставить его в беде Гоголь не мог.

Гибко присел. Обхватил пальцами пухлые щечки. Выпрямился. Лицо дамы расплывалось белым пятном где-то на периферии зрения. Подал на ладони. Осторожно метнул из-под ресниц взгляд-разведчик. Отлегло. Дама глядела только на помидор.

– О, бедный малыш, – протянула по-итальянски. Ладонью Гоголь ощутил ее теплый вздох.

Встревоженно глянул – и правда! – плод был ранен. Кожица на боку треснула. А оттуда… оттуда… пахло так… так… Дама наклонила к его ладони нос. Гоголю показалось даже, что и не наклонила вовсе, а сам нос ее как-то удлинился, стал гибким, самостоятельным. Она провела им вдоль алой влажной щели. Вдохнула. Простонала:

– Божественно.

И лизнула ее розовым языком.

Сердце Гоголя запнулось. Ухнуло. А когда забилось снова, он сам не понимал, что с ним отныне было не так, как прежде.

Длинный, хрящеватый, с просторными чуткими ноздрями, нос дамы отвернулся к прилавку. Словно уже забыл о своем спасителе, нервно вертевшем тросточкой. Нос бродил вверх и вниз вдоль душистой пирамиды, над которой равнодушно маячила брадатая физиономия продавца.

Нос был любознательный, слегка присыпанный веснушками.

Гоголь пристроил свой нос рядом.

– Возьмите этот, – посоветовал по-итальянски, он выучил язык еще в Риме.

Нос в веснушках обернулся:

– Вы так считаете?

Нос Гоголя кивнул. Нос в веснушках обследовал избранный им плод. Потом рука в перчатке указала. И продавец тут же цапнул помидор волосатой лапой.

Нос в веснушках опять затрепетал. Нос Гоголя галантно поспешил на помощь.

Взаимный танец двух носов продолжался около получаса, в течение которых они назначили и согласились с дюжиной помидоров.

– Прикажете завернуть? – гаркнул продавец, несколько утомленный этими маневрами.

«Неучтивое рыло», – а вслух Гоголь по-русски сказал:

– Изволь.

Дама приняла шуршащий пакет. Слуги при ней не было. Без слуг по петербургским улицам разгуливали только два типа дам. «Блядь», – хмыкнул про себя продавец. «Иностранка?» – поразился Гоголь.

Нос в веснушках отвернулся от прилавка. Сейчас уйдет! Расставаться с ним не хотелось. Но Гоголь не знал, что делается в таких случаях. Что?! Вдохновение окрылило его. Все силы гения собрались в одной сияющей точке. И высекли искру:

– Позвольте вам помочь и отнести пакет. Помидор – это совсем не то, что картофель.

Нос в веснушках благосклонно кивнул.

Носы вместе покинули овощные ряды. Вместе проплыли сквозь молочные. Исследовали масло. Вдумчиво ознакомились со сметаной и сливками. Поводили по сторонам среди солений. Нос Гоголя напропалую врал что-то про дивный, несусветный соус для макарон («Когда я жил в Риме…»). Они вместе покинули храм запахов и вышли на Аптекарскую площадь.

Нос Гоголя молодецки раздвигал рыхлый влажноватый воздух, чуть подернутый гнильцой от стока поблизости. Он чувствовал себя смелым, сильным, способным на все.

Нос в веснушках поймал солнечный луч. Чихнул. Оглядел вокруг широко распахнутыми ноздрями. Поэтически окунулся в бумажный пакет:

– Какая прелесть… Как вы проницательны. Какой тонкий выбор слов. Какая чуткость.

Нос Гоголя смущенно засуетился.

– Что вы… Я… Вы… Я никто.

– О, нет-нет, – грациозно запротестовал нос в веснушках.

Но именно поэтому не хотелось ему лгать.

– Да! Я никто. Поверьте. Жалкий ученик.

– Вы? О нет. Не может быть. Столько фантазии. Такая свобода. Смелость…

Сердце его начало раздуваться. Это было невыносимо.

– Да! Я! – перебил он, взвизгнув: – Я никто. Наше все – это Пушкин!

– Pushkin? – переспросил нос в веснушках. Не грациозно. Озадаченно.

Стало досадно.

– Вот и вам он нравится больше.

К его огорчению, нос в веснушках не запротестовал. А сделался каким-то отстраненным. Погрузился в свои мысли (а именно: «Пушкин… Но кто это? Мой бог, я такого даже не знаю… Пушкин?»).

– Нравится? – настырно удлинился нос Гоголя.

– А. Нет. Простите, – рассеянно отвернулся нос в веснушках. – Я не в том смысле.

Нос Гоголя за ним:

– А в каком?

– Да, – механически отозвался нос в веснушках.

– Да?

– То есть нет.

– Нет?!

В смятении он не понимал ничего. Так да? Или нет?!

Нос в веснушках вдруг обернулся:

– Простите, правильно ли я расслышала: вы сказали, его имя – Пушкин?

Удар пробил насквозь.

Пушкин! Всем им только Пушкина подавай! Ревность обдала его изнутри. Гоголь вновь обрел остальное тело, облаченное в панталоны и сюртук. Кулек с помидорами ухнул вниз. В нем смачно треснуло. Бумага прорвалась.

Он взмахнул тростью:

– Вы все свихнулись на этом Пушкине! Вы хоть что-то другое читать пробовали? Попробуйте! Может, кое-кто и не хуже!

– Постойте! – крикнула дама в голубом.

Но Гоголь с развевающимися фалдами уже взбежал на Конюшенный мост. На крик, впрочем, остановился, обернулся.

– А соус для макарон? – донеслось. Голубое платье четко обрисовывалось на фоне желтых стен типично петербургского административного оттенка.

Он обнаружил, что сердце его тяжело стукается о грудную кость, что удары отдаются слабостью в коленях, как при начинающейся лихорадке, и что, в отличие от лихорадки, это скорее приятно, чем нет. Ощущение его ужаснуло.

Он вжал голову в плечи и ринулся прочь.

***

Дама в голубом поставила на стол надорванный бумажный сверток с пятнами сока. Рядом хлопнула книжку. Две другие дамы поспешно обступили покупки.

Сквозь пыльные окна заброшенного особняка английского посольства сочился серенький свет, делавший лица всех трех бледнее и старше, чем они были в действительности.

Зашуршала бумага. Остин вынула из пакета ушибленный помидор.

Две пары глаз поднялись на Радклиф с равным недоумением:

– Дорогая Анна, на ужин – жареные помидоры? Ради этого вы потратили целый день?

Та толкнула к ним книжку:

– Ради этого.

– Это книжка того самого Гоголя?

– Забудьте Гоголя… Это Джордж Борроу. «Тартум, или Метрическое переложение с тридцати языков и наречий». Смотрите! «Черная шаль» и «Песня Земфиры». Все сочинения господина Пушкина, что есть в переводе на английский!

Книжонка была не разрезана. За много лет она так и не успела заинтересовать ни одного читателя.

Зато теперь в нее впились сразу трое.

– Pushkin? – переспросила Джейн, протягивая руку к книжке. – Никогда про такого не слышала.

– А стоило бы, – сузила глаза Анна, утаив тот факт, что она о Пушкине до сих пор тоже не слышала. – Наш главный враг. Это их вожак. Он всем у них заправляет.

Мэри Шелли тревожно уточнила:

– Так это – он? Он за всем стоит?

Анна, извинившись, дернула за ленты и скинула пыльные, измучившие ее за день туфли. Нервно сдернула шляпку:

– Не помешала бы чашка чаю.

***

Чай еще не остыл, как два коротких стишка господина Пушкина, единственные переведенные на английский, были изучены ими вдоль и поперек.

– Жидковато, – сказала Остин то ли про чай, то ли про стишки.

– Да, – кивнула Шелли. – Негусто.

– Нам необходим четкий план, – вернула обеих на грешную землю Радклиф.

– Но что мы о них знаем?

– О них?

– Их по меньшей мере двое. Одного зовут Гоголь. Другого Пушкин, и он всем руководит. Это то, что мы знаем точно.

– То бишь почти ничего!

Джейн перевернула страницы:

– Что ж, я не могу с вами согласиться, дорогая Мэри. Кое-что мы все-таки знаем. Их А пишется как наше А. Их М – как наше М. О – тоже как наше О. Но вот их И – это любопытно! – пишется как наше N, только зеркально. Их В – это наше В. Их У – это наш Y. А все остальное вообще не понять без помощи господина Борроу.

– Вас, Джейн, это как будто бы веселит, – с неодобрением заметила Анна. – Знаем ли мы что-либо по существу? Их метод? Их книги?

– Они, несомненно, дурны, – заключила Шелли.

– Я бы не спешила с выводами, дорогая Мэри, – заметила дама в голубом.

– Госпожа Радклиф права, мы не знаем о них ничего, – поддержала ее Джейн. Она углубилась в раскрытую книжку.

Лицо Шелли заострил скепсис.

– Отчего же. Логика подсказывает остальное. Хорошие писатели, о которых не знает Европа? Такого не может быть. В наш век скоростей слава разрастается мгновенно. Своего «Франкенштейна» я опубликовала в Лондоне в восемнадцатом году, через год он уже был в театрах, через четыре – в Париже, а потом…

Остин постучала пальцем по странице:

– Про господина Пушкина написано, что он «ученик Байрона».

– О, Джейн, вы читаете… предисловия? – вскинула брови Радклиф.

Шелли взяла протянутую книгу. Склонила над ней локоны.

– Я всегда читаю и предисловия, и посвящения, и заключения, и сноски, – быстро и едко парировала Джейн. – А вы?

– «Ученик Байрона», пф! – сменила тему Радклиф. – И этот «ученик Байрона» считается у них лучшим. Полагаю, все ясно.

– Вы так уверены?

– Еще одна наша отдаленная колония, только литературная.

Мэри фыркнула и опустила книгу на колени:

– Я вынуждена согласиться с госпожой Радклиф.

Остин нахмурилась:

– Мы вас не убедили, дорогая Джейн?

Та задумчиво смотрела на свое отражение в столешнице:

– Не люблю недооценивать. Видите ли, именно про опасность предвзятых суждений я написала «Гордость и предубеждение».

Обе дамы переглянулись и на миг закатили глаза. Что не помешало даме в голубом фальшиво просиять:

– …И написать прекрасно! Но дорогая Джейн, давайте вернемся к актуальному.

Шелли протянула через стол раскрытую книгу:

– Прочтите хоть вот это.

Остин взяла книгу. Прочла сначала про себя. Потом, с трагическим завыванием, вслух:

– Старый муж, грозный муж,

Режь меня. Жги меня.

Оглядела двух других с мрачным надутым видом. Не выдержала роли, прыснула. Захохотала и Шелли. А Радклиф сначала поставила на стол блюдце с чашкой, чтобы случайно не пролить, и только после этого отдалась смеху.

– Простите… – Остин промокнула платочком слезы смеха в уголках глаз. – Это должно было называться не «тартум», а «тантрум».

– Это так глупо, что… что… – Но остроты никогда не были сильной стороной Анны Радклиф, и она просто призналась: – Даже не знаю, что сказать!

Мэри Шелли от хохота вытянулась на диване, проверещала:

– Старый муж! Грозный муж!

– Режь меня! – вопила Остин, вытаращившись и делая вид, что сейчас разорвет себе на груди платье.

– Жги меня! – провыла Радклиф, закатывая глаза.

Наконец истерика смеха иссякла. Все три, красные, распаренные, поправили прически, расправили подолы, снова подняли чашки к губам:

– Итак, за дело, дамы. Что нам дано. Дано море. Предположим их следующие действия. Что бы сделал господин Байрон, только на три четверти разбавленный водой, и даже не морской?

Джейн Остин не успела отпить:

– Не смотрите на меня. Не я провела с Байроном лето на вилле в Швейцарии.

Обе они посмотрели на Мэри Шелли. Та поспешно опустила взгляд в чашку:

– Одно лето еще не делает меня экспертом.

Анна Радклиф поджала губы и покачала головой:

– Как я вас понимаю, дорогая… Мой бог. Не могу поверить. Мы в самом деле этим сейчас будем заниматься? Предугадывать, что изобретут подражатели… ладно бы Чосера. Или Поупа. Мильтона! Блейка! Или Шекспира! Но – Байрона, – с омерзением выговорила она.

– Дорогая, закройте глаза и думайте об Англии.

Анна Радклиф несколько глотков обдумывала этот совет. А может, не его, а свое недавнее знакомство с господином Гоголем. Что-то не давало ей покоя. Она тихо пробормотала, споря сама с собой:

– Но… нос! Как глупо. Очень глупо. Да.

Подняла голову от чая:

– Кстати, дорогая Мэри.

Шелли тотчас ответила любезным взглядом: слушаю. Анна чуть покраснела, тут же наклонила лицо вниз, якобы спешно ставя чашку на стол, снова ее взяла и понадеялась, что этого никто не заметил:

– Что вы в итоге сделали с его носом? Вернее, с пустым местом вместо носа? – Она поспешила добавить: – Я имею в виду нашего дорогого контр-адмирала, мистера Непира.

Шелли ответила только:

– О!

Таким тоном, что остальные две сочли за лучшее пить далее чай в молчании.

***

Молнии ломаными линиями прочерчивали небо сверху вниз. Грохочущий шлейф падал следом. Ветер выл и бился плечом в стекла иллюминаторов. Погода днем была прекрасная – в самый раз для атаки паровыми судами: крепость Кронштадта была видна ясно, а штиль не позволил бы устаревшим вражеским парусникам пуститься в погоню или контратаковать. Но Мэри решила, что для операции непогода будет лучше: в деле выздоровления очень многое значит настрой самого пациента. Не только искусство исцеляющего, тем более что в своем искусстве Мэри была уверена. Беспокоил ее моральный дух контр-адмирала. Мистер Непир все это время так и просидел, вжавшись в угол. Флот был парализован вместе с ним. Адмирал не выходил из каюты. Не показывался никому. Глаза его отчаянно блестели над ладонями, которые контр-адмирал плотно прижимал к… вернее, к тому месту, где носа больше не было.

Не задавал вопросов. Не глядел на кушетку, покрытую прорезиненной простыней. Не подходил к приборам. Слава богу, конечно. Так как единственное назначение приборов было в том, чтобы выглядеть внушительно. Ибо своими кнопками, колесами, проводами, рычагами они могли убедить любого джентльмена больше, чем словесное искусство.

– Ложитесь, – сухо велела Мэри Шелли.

Контр-адмирал боком, как краб, приблизился. Отнял одну руку от лица, чтобы помочь себе вскарабкаться и улечься на ложе науки. Вытянулся. Затих. Носки его башмаков смотрели друг на друга. Рука по-прежнему прикрывала середину лица. Эфир отпадал – как он подействует на человека, лишенного столь важного для дыхания органа, было не предугадать. Мэри вынула из ридикюля и поднесла к устам контр-адмирала бутылочку с лауданумом. Тот раскрыл рот. Сентиментально подумала: как он похож на малыша, которого кормит мать. Менее чем через две минуты веки адмирала опали. А рука безвольно соскользнула с лица и повисла. Мэри взяла неподвижную тяжелую кисть, пристроила вдоль тела. И только после этого наклонила лицо к тому месту, где когда-то был нос. Смотрела несколько долгих секунд. Кожа была гладкой, белой. «Абсолютное ничто». Мэри нахмурилась:

– Мой бог.

Она сидела в тесном, неудобном кресле, едва не раздавившем ей кринолин. Размышляла о таинственном значении, которое джентльмены склонны придавать своим… м-м-м-м… носам. Поможет ли это? Что, если она ошиблась? Что, если ошиблись они все? Поглядывала на трепещущие веки адмирала, за которыми ходили туда-сюда глазные яблоки, – адмирал должен был вот-вот очнуться, когда в дверь каюты деликатно постучали.

Беспокоить контр-адмирала было дозволено только одному человеку, и Мэри негромко отозвалась:

– Прошу вас, мистер Стерн.

Дверь приоткрылась. Впорхнул деликатный, сомневающийся кашель старшего офицера. Следом никто не вошел. Мэри явственно слышала на пороге каюты два дыхания. Одно – с лоснистым скрипом корсета. Поэтому пригласила настойчивее:

– Будьте добры, входите. Скорее же. Закройте дверь.

Она вполне понимала сомнения мистера Стерна, офицера и джентльмена. Вошедшая следом за ним не была леди.

Девица, дебелая и красная, опасливо, исподтишка оглядывалась. Сжимала и разжимала руки, облаченные по такому случаю в перчатки, натянутые так высоко на полные руки, что лайковая кожа лопнула. Волновалась. От нее пахло свежим потом. Мэри невольно засмотрелась – с любопытством, которое такие женщины всегда вызывают. Корабли стояли в море далеко от берега, но старший офицер Стерн привел… м-м-м-м… гостью так скоро, что можно было подумать, он сам обладал некоторым талантом преображения реальности и только что соткал… м-м-м… гостью из горстки слов. Разумеется, нет. Но Мэри не стала задавать вопросов. Есть вопросы, ответы на которые неприлично знать леди. Особенно что касается флотского быта. И госпожа Шелли лишь протянула руку в сторону другого кресла:

– Прошу.

Девица окинула его хлипкие узкие формы. Мотнула головой – «нет»:

– Danke.

Взяли ее на борт в Ростоке – одновременно с пополнением запасов провианта и пресной воды. Это и был ответ, которого госпожа Шелли не хотела – и не узнала. Потому что вышла из каюты до того, как контр-адмирал очнулся. Увидел Эльзу (ее звали Эльза). Вышел, козырнув, и мистер Стерн. Эльза стянула перчатки, выпустив облачка талька. Пухлые умелые руки сдернули с контр-адмирала форменные брюки, совлекли вниз шелковые невыразимые.

– О майн гот, – невольно попятилась Эльза, хотя до того повидала многое.

Ибо госпожа Мэри Шелли не поскупилась ни на размер, ни на электрическую гальванизацию, однажды придуманные ею для романа «Франкенштейн». Шов был груб и крив (госпожа Шелли не смогла его толком описать, ибо никогда не училась домоводству и рукоделию – отец ее был прогрессивных взглядов журналистом и не считал, что дамский мозг отличается от мозга джентльмена). Но был почти незаметен. Вернее, на него никто и внимания не обращал. Как и на то, что не все в лице контр-адмирала было обычным. Так поразительны были величина, крепость и стать нового органа.

Юбки Эльзы взлетели и раздулись, как парус, поднимать который кинулись всей командой.

***

– О, – спохватившись, сказала Остин, когда Шелли завершила отчет. Подробности Мэри выпустила, по привычке учитывая, что Джейн никогда не была замужем. Необходимости учитывать это больше не было – теперь перед воображением Джейн распахнулось все. Но есть привычки, которые с нами навсегда.

– О, – сказала Радклиф. Именно потому, что замужем побывала.

Но Мэри ни одно «о» не утешило.

Она расстроенно махнула рукой:

– Это спасло его самолюбие. Но не карьеру! Наш флот отошел от Кронштадта, не сделав… Не добившись… Не…

Дамы деликатно помолчали, дав ей время справиться с жестокой досадой. Переглянулись, спрашивая друг друга: пора или нет? Радклиф решила, что довольно:

– Полагаю, нам всем не помешает чашечка чаю.

Некоторое время над столом порхали приличествующие реплики:

– Передайте, пожалуйста, сахар.

– Дорогая, сливки?

– Какой дивный сэндвич.

– Я бы охотно выпила еще чашку.

– Ну что ж, – сказала Радклиф, когда показалось фарфоровое донце второй. – Полагаю, ничья.

– Проклятье!.. – Шелли с досадой шмякнула на пол сэндвич. – У этих огурцов какой-то… странный вкус!

Стало ясно, что ей понадобится больше времени, чтобы заглушить горечь поражения.

– Дорогая, – без обычного яда отозвалась Радклиф. Нос ее поник. – Это не огурцы. Это рыба.

Остин с тревогой посмотрела на обеих. Мэри и Анна глядели на ошметки сэндвича, как будто созерцали развалины Помпей. Со всем философским спектром, каковой сопровождает подобные размышления.

– Местное население называет ее korjushka.

Джейн покачала головой. Убедившись, что она единственная, кому удалось сохранить самообладание, отпила еще чаю, поставила чашку на стол и завладела всеобщим вниманием:

– Что ж. Полагаю, ничья нас не устроит.

Мэри топнула башмаком на упавший сэндвич. Анна понадеялась, что ей это помогло. Воззрилась через стол:

– Что вы хотите этим сказать, дорогая Джейн?

– Нам следует приняться за дело принципиально иначе.

– Вкладываете ли вы, дорогая, какое-нибудь конкретное значение в слово «иначе»? – саркастически поинтересовалась Радклиф.

Шелли салфеткой счищала с подошвы korjushka. Остин просияла, подняла чашку так, будто в ней был не брошенный при отступлении чай, а праздничный пунш:

– Разумеется, дорогая. Рядом с вами лежит газета. Взгляните сами.

Радклиф взяла сложенный вчетверо лист. И отгородилась им от Остин.

Газета выходила в русской столице на французском и называлась «Журналь дю Петербург». Глаза Анны прыгали по заголовкам. Выхватывали имена, названия городов. Но ничего, что могло бы подсказать, как именно им следовало бы приняться за дело.

Шелли закончила с башмаком и тоже уставилась в газету.

Наконец Остин сжалилась над обеими:

– Испытание аппаратов Макмиллана на Адмиралтейском лугу.

Газетный лист опал.

– Что именно вы предлагаете, Джейн?

– Дорогие дамы. Наш флот уже давно на паровом ходу. Машины ткут нам шерсть. Машины печатают нам газеты. Передают сообщения. Бурят, копают, вращают колеса. Развозят людей по железным дорогам на земле и под землей. Скоро и вовсе полетят, вот увидите! Одних лишь готических фантазий теперь недостаточно. Сила Англии – в техническом прогрессе. Но он… он мчится вперед так стремительно, что за ним трудно поспеть.

Она умоляюще посмотрела на собеседниц. Но не увидела в их глазах ответного блеска. Только ожидание и непонимание: что ей от нас надо? Они грозили перерасти в раздражение. Джейн начала краснеть, заговорила торопливо:

– Видите ли, человеку это может быть не по силам. Естественная ограниченность, узость взглядов свойственна каждому. Поэтому… Но может быть… Возможно, единственное, что мы можем противопоставить бегу времени, – это широта взгляда. Понимаете, если сложить один узкий взгляд с другим, потом с другим, то это уже кое-что. Уже рамки раздвигаются пошире. Понимаете? Особенно если эти люди разные. Те, чьи взгляды мы складываем один с другим. Чем больше разных взглядов, тем лучше…

– Простите, милочка, я не совсем поняла, при чем здесь технический прогресс.

– Ах, я хочу сказать, когда прогресс так мчится вперед, то это сужает обзор, поэтому следует не мчаться следом, а думать, наоборот, вширь.

– Дорогая, к чему вы ведете? Вы хотите прокатиться на аппарате Макмиллана? – осторожно предположила Радклиф.

– Я бы не отказалась! – легкомысленно тряхнула локонами Шелли.

– О, милая, вы всегда были впереди морали своего времени, – осадила ее Радклиф. – Но я не уверена, что наша милая Джейн предлагает забросить чепцы за мельницу. Никак не возьму в толк, что же именно она предлагает.

– Нет-нет, – поспешила Остин. – Я лишь хочу сказать, что мы с вами думаем слишком одинаково. При всех различиях характеров, натур, темпераментов у нас слишком много общего.

– Разве дурно быть похожими?

– Нет, но… Но из-за этого мы упускаем интересные возможности и даже не понимаем, что мы их упускаем.

Радклиф и Шелли обменялись взглядами, Анна издала нервный смешок.

– Милая Джейн, я понимаю, что вы нас с Мэри к чему-то готовите, но решительно не понимаю, к чему.

– Говорите же, Джейн! Вы нас уже извели. Мы не знаем, что и думать!

Остин набрала в грудь воздух, закусила губу и решилась:

– Похоже, нашему дружному дамскому кружку необходим…

Это слово было запретным, немыслимым, возмутительным. Это слово рождало слишком много воспоминаний, и не все они были светлыми. Это слово беспокоило, баламутило, возмущало покой. Это слово было табу. Она произнесла его одними губами:

– …джентльмен.

***

Гоголь пронесся через гостиную так стремительно, что остальные трое подняли глаза от карт, Чехов едва успел крикнуть:

– А помидоры где?

Слова его врезались в дверь, хлопнувшую так, что с потолка упало облачко штукатурки. Потом еще один хлопок – более отдаленный. Чехов и Пушкин тревожно спросили друг друга глазами.

– Его обычные фокусы, – прокомментировал Лермонтов.

Пушкин положил карты рубашкой вверх и поднялся. Вышел в кабинет. Скоро донесся его голос: «Николай Васильевич? Николай Васильевич?» Дверь, судя по тишине, ему не открыли.

– Заходите! – нетерпеливо напомнил Лермонтов.

– Боюсь, болвана кто-нибудь узнал, – пробормотал Чехов.

– Сомневаюсь.

– У него характерная внешность.

Чехов не выдержал. Протянул руку через стол и посмотрел, что за карты у Пушкина.

– Блефовал. Я так и подумал.

Смешал его и свои карты с колодой. Стал нервно тасовать. Лермонтов отдал ему свои.

– Поверьте мне. Он невидим. Всеобщее равнодушие для него как плащ-невидимка. Мужчинам наплевать на всех, кроме себя. А женщин он никогда не интересовал. Точнее, ими не интересовался. Этого они не прощают.

– И все же Антон Павлович прав. – Пушкин затворил за собой дверь. Покачал головой на их вопросительные взгляды: не открыл. Добавил: – Шутка с носом лишь выиграла для нас время.

Чехов озадаченно округлил глаза:

– Про нос я ничего не говорил. С чем именно вы согласны, Александр Сергеевич?

– С тем, что нам всем следует быть осторожными. Это всего лишь пятьдесят четвертый год. Там. Здесь. Еще могут встретиться…

Он на полмига запнулся – слово «любили» было слишком откровенным, он выбрал прохладное:

– …люди, которые нас знали.

– Я еще не родился, – напомнил Чехов. – Меня не узнает даже моя собственная мамаша.

Голубые глаза Пушкина задумчиво остановились на нем: «любимец Аполлона, но… не джентльмен». Вслух он ничего такого говорить не собирался, ибо сам джентльменом, разумеется, был безупречным.

– В таком случае будем посылать в лавку вас, – ужалил Лермонтов. – У меня, например, кончился табак.

Чехов лягнул его ногой под столом.

– Дело не в помидорах. А в носе. Шутка с носом выиграла нам отсрочку – но не войну. Неделя, самое большее две, и английский флот снова окажется у Кронштадта.

– Мы можем…

– Мы не можем бесконечно черпать вдохновение в своих давнишних поэтических испражнениях и глядеть на стены. Не можем искать сюжет в фактах, – он подцепил пальцем с дивана газетный лист, весь в оконцах на том месте, где ножницами было выхвачено нечто, стоившее внимания, – почерпнутых из газет.

Уронил шуршащий лист.

– Нужны новые приемы, новые ходы, новые мысли. Новые мысли родятся только от новых впечатлений и людей. А новые впечатления может дать только сама действительность. Мы не можем ее изменить, если будем безвылазно сидеть дома.

Помолчали.

– Вам придется сбрить ваши гусарские усики, – обернувшись к Лермонтову, обрадовался Чехов. – Наконец-то. С ними вы выглядите пошлым фатом.

Рука Лермонтова взлетела к верхней губе:

– Какие еще новые впечатления? Законы жизни всегда одни и те же. Люди неизменны. Ими движут те же страсти, что и тысячу лет назад.

– Жизнь меняется. Меняются и люди, – возразил Пушкин.

– Меняются только фасоны дамских платьев!

– Меняются мнения, взгляды, общественные настроения. Меняются побуждения, меняется мораль, меняются представления о приличиях и идеалах, меняется…

– Я не хочу сбривать усы.

– Отпустите бороду, – предложил Чехов. – Вам пойдет.

Последнее было добавлено столь ехидным тоном, что в голосе Лермонтова появились умоляющие нотки:

– Господа. Я готов поставить сто рублей на то, что пройду Невский взад-вперед и останусь неузнанным.

– А раз меняются они, то должны измениться и мы. – Пушкин вышел, оставив реплику Лермонтова без ответа.

– Ста рублей не жалко? – осведомился Чехов.

Лермонтов покраснел от злости:

– Люди видят только то, что ожидают увидеть. Никто не ожидает встретить меня. Давно убитого и похороненного. Знакомый труп, – с мрачной издевкой процитировал он собственную давнюю строку.

Чехов молчал. Тень пробежала по его лицу.

– Я прав, – торжествующе откинулся на спинку стула Лермонтов.

– Вы неглупы… для гусарского офицера.

Глаза Лермонтова сверкнули. Но в этот момент на стол между ними стукнула чашка – в ней покачнулась толстая короткая кисть из бобрового волоса.

Оба подняли глаза от нее на Пушкина. Встретили твердый голубой взгляд. Поняли, что спорить бессмысленно.

– А Гоголь? – пискнул Лермонтов. – Пусть он тоже что-нибудь себе сбреет! Господа, это нечестно.

***

До самого Адмиралтейского луга шли в молчании. Как по болоту, когда можешь провалиться в любой миг. Все четверо старались шагать непринужденно и смотреть перед собой – не пялясь на поразительные дамские платья, не удивляясь новым вывескам, не встречаясь взглядом с прохожими, поток которых постепенно креп и сгущался. Отцы семейств с женами и выводком, молодые купеческие холостяки, студенты, лавочники, чиновники, мастеровые. Все двигались в одном и том же направлении. И хотя накрапывал дождик, обещавший разойтись как следует и испортить дамских шляпок тысяч на десять рублей, всем было любопытно поглазеть на новые аппараты, о которых писали и «Петербургская газета», и «Санкт-Петербургские ведомости», и «Пчела», которую правильнее было бы назвать навозной мухой – так поразительна была ее способность разносить заразу.

На углу Невского проспекта с Адмиралтейским все четверо почувствовали себя спокойнее. Никто их не окликнул. Никто на них не обернулся. Никто на них вообще не глядел.

Впрочем, все четверо, надо признать, сильно изменились.

Пушкин старался не дотрагиваться до щек, непривычно голых. Бакенбарды достались Гоголю, в их пышном обрамлении самый нос его казался короче.

У вертушки на входе на бульвар несли караул трое. Солдаты чиркали взглядом по каждому входящему. Видели лица, а не толпу. Первым прошел Чехов. Солдаты и ухом не повели.

За ним толкнул перед собой вертушку Лермонтов. Чехов по другую сторону приветствовал его жизнерадостным:

– Sic transit gloria mundi!

Лермонтов гордо смотрел перед собой ледяным взглядом.

– Без «мудей» пап-рашу! – рявкнул на Чехова караульный. – Дитяти и дамы здесь гуляють.

– Выпил – веди себя прилично, – проворчал другой.

На Пушкина они внимания не обратили. Бакенбарды Гоголя стали черными как смоль, так он побледнел. Вертушка боднула его в спину.

– Вас тоже не узнали! – подвел итог Чехов.

Очевидное пришлось признать всем: слава, эта «глория мунди», не прошла – она никогда и не была народной.

Чехов сверился с вырезанной заметкой.

На бульваре дождик стрекотал по листьям лип. Из киосков пахло кофе. Маслянистый запах пирожков дразнил желудок.

– Вот они, – радостно показал свернутым зонтом Чехов на поблескивающих чудищ. – Велосипеды Макмиллана.

Они были похожи на железных пауков. Лермонтов, Гоголь и Пушкин остановились, толпа обтекала их, как река. Ничего подобного видеть им не доводилось. Самого мистера Макмиллана при сем не было. Новинку представлял инженер Пряжкин. Но облаченный в короткие клетчатые штаны и клетчатый сюртук. Он прохаживался у сверкающих колес, стреноженных штативом. Приглашал желающих попробовать новинку. Смелость ее заключалась в педалях, которыми приводились в движение колеса. Петербуржцы глазели, косились, шушукались, посмеивались.

Но шли мимо. К качелям и балаганам.

– Прошу, господа, – напрасно гулил инженер.

Дамам новинка не предназначалась.

– С такой дуры хлопнуться – мало не будет, – изрек купеческий молодец. И вместе с дружками устремился далее.

– Сядь, как же. Он тебя сейчас же как липку обдерет, – заметил, проплывая с выводком, отец семейства. – Знаем.

И повел стайку к пирожкам и лимонаду.

– Экое колесо, – свистнул Гоголь. Заметку из «Петербургской газеты» вырезал он.

– Не желаете?

– Выставить себя на посмешище? Благодарю, – пробормотал Лермонтов.

Пушкин схватил Чехова за локоть – взгляд его был прикован к аппаратам:

– Я должен это испытать.

Инженер Пряжкин заметил пристальный голубой взгляд – весь подался, замахал рукой:

– Прошу! Извольте попробовать. Педальный привод. Новый подход.

– Новый подход! Господа! – обернулся Пушкин к остальным. – Жизнь ушла вперед. Нам надобно ее нагнать! Нырнуть в ее поток! Смелей!

– Стойте! – воззвал Гоголь. – Вы же не знаете…

Пушкин решительно выбрался из толпы. Инженер Пряжкин услышал только хвост фразы, рекламно просиял:

– На аппарате Макмиллана вы догоните что угодно! Вплоть до легких дрог. Прошу, сударь, – и за рога выдернул велосипед.

Освободившись из штатива, тот сразу стал каким-то особенно вихляющим и валким.

Клетчатый инженер никак не мог его укротить. Чехов сунул зонт под мышку, схватился за переднее колесо. Лермонтов, пачкая пылью перчатки, укротил заднее. Гоголь держал седло, формой напоминавшее кепи инженера.

По легкой лесенке Пушкин взобрался поверх железного паука. Вся конструкция немедленно начала крениться. Помощники ответили напряжением мускулов.

– Педали, – пропыхтел инженер. – Извольте поставить ноги на педали. Машина приводится в движение круговыми движениями ног.

Пушкин вдел носки туфель в кожаные петли. Ладони, сжимавшие руль, взмокли в перчатках.

– На счет «три» пускай, братцы! – завопил инженер. – Раз, два… три!

И дал толчок – одновременно все разжали руки.

Машина вильнула: качнулась, раз, другой – вызвав в наблюдателях несколько ложных бросков: помочь? – обошлось! Выровнялась.

– Ёшкин… кот. – Инженер восторженно сдвинул кепи на вспотевший затылок. – Первый раз запускаю эту заразу.

– Как первый? – встрепенулся Гоголь. – Вы хоть знаете, кто…

Но локоть Чехова вовремя дал ему под дых.

Пушкин с колотящимся сердцем высоко плыл над песочной дорожкой. Металлические ободья с хрустом давили песок. Мелькали спицы. Ноги крутили педали. Ему были видны плеши, лысины, шляпные булавки. Липы казались не такими высокими. Аллея просматривалась далеко вперед.

Отчего тянуло куда-то еще дальше. Совсем далеко. «Ведь я никогда не был… Да нигде! Лондон, чугунные дороги, паровые корабли, английские журналы или парижские театры и бордели… спросишь с милою улыбкой: где ж мой поэт? в нем дарование приметно – услышишь, милая, в ответ: он удрал в Париж». От этой мысли улыбка расцвела на его лице: «Почему, в самом деле, нет? Когда, если не теперь!»

Гуляющие удивленно провожали взглядом конструкцию, дамы, шурша, запоздало бросались к обочине.

Работая педалями, он думал как-то проворнее. Точно механизм Макмиллана приводил в движение и ум. Думал Пушкин привычно по-французски:

«Мой бог, технический процесс и в самом деле пришел на смену романтическим небылицам. Перед чудесами техники ныне тускнеют готические фантазии госпожи Радклиф и все эти небылицы британской музы, что ошеломляли полвека назад. …Но поэзия? Неужели поэзия тоже превратилась в пыльные лохмотья? А литература? Какой она будет? И будет ли? Музы – такие же девы, они взрослеют, стареют, а потом сходят со сцены, и другие приходят им на смену. Что придет на смену поэзии? Скорей бы увидеть лицо этой новой музы!» – в том, что и она его полюбит так же, как Эвтерпа, муза поэзии, он не сомневался. «Любимец Аполлона» – не зря его называли так даже те, кто терпеть не мог; эта любовь вошла у него в привычку.

Три дамы с подвязанными кринолинами преграждали ему дорогу. Никогда не бывав за границей, он не признал в них англичанок. Оттопырил два пальца и сжал резиновую грушу. От гудка все три встрепенулись, обернулись, бросились к обочине, проводили его взглядом. Одна в голубом, другая в палевом, третья в клетчатом. Лиц он не рассмотрел.

Поток жизни нес его вперед.

Глава 5. Два Александра

– Графиня!.. – воскликнул виконт…

«Побледнев? Покраснев? Сверкнув глазами?» – не успел решить: стук подъехавшего экипажа отвлек его внимание. Пушкин подошел к окну. Пальцем отклонил тяжелую штору с толстым шнуром. Приблизил лицо к самому стеклу. Увидел квадратную крышу коляски. Быстро покачиваясь, проплыла в дом круглая дамская шляпа. «Дамы… всегда дамы», – не то посочувствовал, не то позавидовал хозяину особняка он. Зелень за окном была южная. Вспомнил собственную строку: «Там, на севере, в Париже…» Париж разочаровал. Воображаемый, тогда, в Михайловском, выезжать из которого было запрещено, Париж был намного лучше.

Деликатный кашель заставил Пушкина опустить палец, штора скользнула на место. Стеклышки круглых очков ждали.

Пушкин покрутил на пальце перстень с изумрудом, как делал всегда в минуты свидания с музой, ибо не писать он не мог, как не мог не дышать:

– …Воскликнул виконт, – повторил Пушкин. – Побледнев.

Стеклышки тут же склонились над столом, голова показала идеальную ниточку пробора в завитых волосах. Пушкин возобновил диктовку:

– Догадка, как молния, поразила его… Черное платье устремилось прочь…

Человек чести, Пушкин со всей серьезностью воспринял предупреждение доктора Даля: первая же опубликованная строка могла его выдать. Но эти – он был уверен – выдать его не могли. И до сих пор не выдали, одаривая, впрочем, всеми хлопотами и радостями вдохновения, без которых он не мог жить.

Не говоря о деньгах. Оплата была построчной. Три франка за строку.

Это вдохновляло на обильные диалоги. Простое «да» или «нет» – и три франка в кармане.

Перо танцевало мелкими шажками, поклевывало в чернильнице. Бумага быстро покрывалась чернильными грядками. Завтра все это выйдет в газете. «Продолжение следует». Не изменит ничьей жизни – но и ничьей не погубит. Вот что было для него важнее даже денег. Беллетристика! Какое милое, стрекозиное слово. Веселая, ветреная любовница. Не лишит сна. Не отяготит совесть. Не будет ждать от тебя не пойми чего. Встречи с ней жадно ждут каждый день. А прочтя, выбросят вместе с газетой – и на следующий день забудут. Чтобы ждать опять. Наслаждение!..

И Пушкин энергично принялся дальше – под скрип усердного секретарского пера (ему, чернорабочему, платили поденно):

– Виконт бросился в погоню.

Но события за стеной отвлекали его ум от виконта. Пушкин был человеком чести и джентльменом. А значит, не мог сделать то, чего ему так сейчас хотелось: подкрасться на цыпочках к двери и припасть ухом к замочной скважине.

Тем более в присутствии стенографиста.

А послушать стоило. Ибо в сопредельный кабинет вошел камердинер, сделал на всякий случай постное лицо и доложил:

– Господин Дюма, к вам дама.

Толстяк повернулся в кресле так живо, что оно под ним пискнуло:

– Актриса?

– Вряд ли. Ее туалет показался мне, мягко говоря, старомодным. Ни одна парижанка не даст себя так изуродовать. Тем более актриса.

– Не парижанка? – страшно удивился Дюма. – А кто?

– Весьма настойчивая особа.

– Американская журналистка, – решил загадку Дюма.

Камердинер пожал плечами:

– Для американки больно манерная.

– Хорошенькая хотя бы?

– Под вуалью.

– Хм. Франсуа, – толстяк постучал себя по лбу, – много ума не надо, чтобы сообразить. Ответ простой. Она аристократка! Графиня? Может, герцогиня. Все они привыкли командовать и строят из себя недотрог. Это ничего не значит. Ну что же ты стоишь? Зови ее, зови!

Камердинер почтительно согнул стан и вышел.

Дюма оживился. Под вуалью! Он был заинтригован. Зачем бы женщине скрывать лицо? Страшна, как нильский крокодил? Вздор. Все его поклонницы прекрасны – ведь они ЕГО поклонницы.

Он застегнул на жилете пуговку (пузо тут же расстегнуло ее и вывалилось). Огладил ладонью войлочные кудри, доставшиеся от чернокожей прабабки (они тут же встали опять гривой). Закинул в рот мятный леденец и занес перо над чистым листом бумаги, чтобы мизансцена была понятна с первого взгляда даже из-за плотной вуали: великий Дюма за работой. Он уставился в пространство. Погружен в чистые воды фантазии, унесен воображением прочь, в мир приключений.

В воздухе запахло лавандой. Дама вошла.

«Что это она молчит?» – растерялся Дюма. Ибо привык, что дамы не мешкали с комплиментами. Да и с панталонами тоже. А корсеты он сам расстегивал им так ловко, что никакая горничная не сравнится.

Джейн, по правде сказать, тоже растерялась. Нет, она, разумеется, знала, что популярность идет рука об руку с достатком. Но. Кабинет поразил ее. Он сочился роскошью гуще, чем она могла вынести. Все говорило об аппетите к жизни, вульгарном и жадном. Все подтверждало, что этому аппетиту соответствовал просторный желудок, где всегда найдется место для еще ломтя, еще ложечки, еще глотка, еще кусочка, да непременно обмакнутого в жирный соус. Каждое кресло, каждая панель, каждая лампа, канделябр, подушка кричали: смотри на меня! Остин передернуло, как будто за шиворот ей опустили лягушку. Платье ее зашелестело. Толстяк поднял кудлатую голову. Обернулся. Расплылся:

– Дорогая мадам.

Он был под стать кабинету. «Совершенно точно не джентльмен».

Плоть, созданная, чтобы всасывать, впитывать, откусывать, смаковать, глотать. Толстые губы, толстые красные щеки, выпуклые глаза, огромный живот, мощный зад. От всей его фигуры, как от печи, пыхало жаром.

Остин на миг опустила глаза. Вульгарен, но… Но его истории! Какие огненные повороты, какое тонкое лукавство линий, какое увлечение! Вот в чем беда.

Она решила последовать совету, который выручал многих леди в положениях и похуже этого: закрыть глаза и думать об Англии.

***

Пушкин услышал, что бурный разговор за дверями в смежном кабинете стих. Непринужденно, будто занятый мыслями, отошел опять к окну, продолжая диктовать:

– В самом деле, монсеньор? То есть виконт… …воскликнула маркиза… простите, то есть графиня…

Палец Пушкина замер, удерживая штору. Увиденное озадачило его. Внизу круглая шляпа впорхнула под квадратную крышу экипажа. Вуаль, как дым из трубы, летела следом. Дверца хлопнула с пушечным звуком, прищемив край вуали. Лошади сорвались сразу в галоп.

«Мой бог… Что произошло?» – Пушкин попытался заглянуть дальше, но нос уперся в прохладное стекло.

Дверь позади него распахнулась. Толстяк на пороге тяжело дышал, как в преддверии апоплексического удара. Жесткие курчавые волосы стояли дыбом. Молодой человек понятливо вскочил, стащил очки, отложил перо. Вытек из комнаты, как призрак. Неслышно затворил дверь с другой стороны.

Толстяк упал в нагретое стенографистом кресло.

– Осторожнее… – не успел предупредить Пушкин.

– А, черт возьми! – Дюма, пыхтя, приподнял массивную ляжку, вытянул из-под задницы раздавленные очки. Они были похожи на смятого комара. Бросил их на стол:

– Прошу прощения.

– Ради бога. Они все равно не мои. А стенографиста.

– О, Александр! – И Дюма выдохнул с бегемотьим звуком.

Всякий раз, когда два Александра сходились в одной комнате, сходство бросалось в глаза. При всем их различии. Один был толст. Другой тонок. Один был высок. Другой – скорее нет. Один был шумен, другой – сдержан. Один неряшлив, другой опрятен. Тем не менее, когда они, как сейчас, глядели друг на друга, в лице каждого отчетливее проступали черты, которыми каждый был обязан далекому жаркому континенту своих предков.

Дюма кивнул на поломанные очки, что лежали на столе:

– Вообразите, весь Париж считает этих молодых людей моими неграми.

– Неграми?

Пушкин оперся задом на стол. И в свою очередь извлек из-под зада очки стенографиста – теперь уже сплющенные окончательно.

– Ха! Единственные негры в нашем предприятии – это вы да я. Меня один болван, кстати, в клубе вчера попытался поддеть. Мол, правда ли моя бабка была черной с Гаити. Всех это почему-то до сих пор будоражит. Они думают, я скрываю. Стыжусь! Что меня это смутит!

– Что же вы ответили?

– Разумеется, правду. Моя бабка была черной. А прадеды, добавил я, обезьянами. Таким образом, сказал я ему, моя родословная началась там, где ваша – завершилась.

Дюма захохотал так, что жирные щеки затряслись. Похлопал себя по круглому колену. Смех был не заразительный, а истерический.

Пушкин не улыбнулся:

– Да, всех здесь это почему-то будоражит.

Цвет кожи… В России на него не обращали внимания: ну смуглый, ну и что? Деталь, и только. Она не делала человека ни лучше, ни хуже.

– А ваша бабка…

– Прадед, – поправил Пушкин.

– С Гаити?

– Абиссиния.

Дюма опять с шумом выпустил воздух – казалось, он одновременно идет из ушей тоже.

– Сама судьба свела нас. – И с чувством хлопнул по подлокотникам.

Пушкин понял намек. Подошел к стене, на которой висел швейцарский пейзаж. Косо повернул картину. За ней была дверца сейфа. Дюма демонстративно отвернулся. Пушкин набрал шифр. Вынул конверт, передал:

– За «Могикан Парижа».

– Благодарю.

Дюма сунул конверт в карман сюртука – не взглянув на сумму. «Значит, не в деньгах дело». И Пушкин с чуткостью давнего соратника встревоженно спросил:

– Но ведь не сплетни насчет литературных негров вас огорчили? И не жалкие остроты на тему африканских предков? Что случилось, мой дорогой друг?

Дюма обмяк в кресле. Закрыл лицо пухлыми ладонями:

– Что и всегда.

– Еще один внебрачный ребенок?

Тот отнял руки:

– Меня опять держат за дурака, милый Александр. Но почему? Только потому, что мои… наши… ваши, – поправился он, – книги развлекают людей? Дарят им минуты радостного забвения? Отвлекают от неурядиц? Вы тоже считаете меня круглым болваном?

– О, нет-нет. Я вами восхищаюсь. Вашей хваткой. Вашей энергичностью. Вашей…

Но никакие похвалы не могли в этот миг залепить кровоточащую рану, нанесенную, очевидно, дамой под вуалью. Дюма затряс брылями:

– Вот и я не понимаю – почему? Разве дурак сумел бы сколотить такое состояние? Разве дурак наладил бы такое производство? Подобрал бы таких сотрудников? Сумел бы сохранить вашу анонимность, как вы хотели, – и это в наш век телеграфа и газет! Разве кретин смог бы издавать газету? А построить этот особняк? – развел он руками. – А содержать всех своих внебрачных детей? Ведь я ни от единого не отказался! Лишь бы был вправду мой.

– Он не ваш? – прервал тираду Пушкин. – Я имею в виду ребенок. Этой дамы.

– А, – отмахнулся Дюма, – эту даму я впервые увидел сегодня. Но какая наглость… Она требовала, чтобы я бросил все! Париж. Особняк. Театры. Рестораны. Рынок. Любовь публики. Своих актрис. Своих детей. Все вот это. И ради чего!

Но у Пушкина не было ни малейшей гипотезы.

– Теперь вы меня по-настоящему заинтриговали. Что же она вам предложила? Жениться на ней?..

Дюма вытаращил глаза:

– О, ее предложение было куда безумнее, милый Александр. Скажу вам так: ее предложение настолько дико, что мы просто обязаны как-то использовать эту идею в нашем ближайшем романе.

И он поведал вкратце, но исчерпывающе о визите английской дамы.

– Вот такой бред. – Дюма фыркнул, обозначив не восклицательный знак, не вопросительный, а такой, какого не было в орфографии. – Вы не поверите, мой милый Александр!..

Но милый Александр поверил.

– Она сказала… – смятенно повторил он, – она сказала, ее зовут… мадам Остин?

Толстяк затряс головой – потом замотал:

– Джейн Остин… И не мадам! А мадемуазель! Но вот две другие – мадам. И они втроем…

Но Пушкин уже зажал его сочный рот своей узкой сильной ладонью.

Настрого приказав Александру-бис не болтать о происшествии под страхом увольнения, Александр Пушкин ринулся в Петербург – сообщить раскаленную новость остальным. Он не мог доверить ее ни письму, ни телеграфу.

То ли руки его, закаленные тяжелой тростью и не дрожавшие никогда, даже сжимая дуэльный пистолет, от волнения тряслись. То ли сработала та же таинственная сила, которая взрывает фонарь от обычного прикосновения рукой. А только в Дерпте дверь заело. Пришлось, как всем, сесть на пароход. Но даже и под угрозой привлечь чужое праздное внимание он не сумел вернуть себе самообладание. Бешеная – как он сам говорил, «африканская» – кровь шумела в голове. Пушкин нервно расхаживал по палубе. Сторонился других пассажиров, приветствий, вопросов. В жестокую качку не уходил к себе в каюту. Не мог сидеть, не мог спать, не мог есть. Бродил вдоль борта, как тигр вдоль прутьев клетки. Его речь сочли бы бессвязной, безумной. Но слышали ее только балтийские чайки да соленые брызги:

– Женщины?! Против нас?.. Борются?.. Три – английские – леди?!

Пароход причалил в Кронштадте.

На борт стали подниматься таможенные чиновники.

– Готовьте паспорта… Проверка паспортов… Багаж… Готовьте багаж… Проверка багажа…

Пушкин заметил, что иностранцы проворно и не таясь закладывали в паспорт между страницами ассигнацию. Как бы отмечая для чиновника воодушевляющее описание природы или мудрую цитату. Пушкин понял, что перед ним феномен, который он сам когда-то назвал «народной тропой», и сделал то же самое.

На борт парохода поднялся паспортный чиновник. Равнодушно скользнул по стопке документов. Сунул руки за спину, посмотрел на палубные доски и молвил им:

– Международная обстановка сейчас сложная. Возможно, пребывая в открытом море, вы не имели счастья получать самые свежие газеты и таким образом охватить взглядом полную картину международных отношений. Позвольте мне немного ввести вас в курс дела и подготовить, прежде чем вы сойдете на берег. Разумеется, пока война не объявлена, российская сторона ни в коем случае не смотрит на Англию и Францию как на врагов, чтобы полностью запретить их гражданам въезд в империю… Простите, господа, отлучусь на минутку. Кажется, меня окликнули снизу.

Он потопал вниз.

Граждане Англии и Франции понятливо бросились к своим паспортам и укрепили компанию синенькой ассигнации еще одной такой же.

Пушкин сделал то же самое.

Отдуваясь, чиновник вернулся. Не глядя взял стопку паспортов, теперь топорщившуюся новыми закладками.

– Простите, да, господа. Так о чем бишь я… Да! Прошу любезно подождать в общем салоне, пока ваш багаж досматривают. Ваши паспорта, чтобы не обременять вас лишними хлопотами, после проверки вернут вам у трапа.

Багажа у Пушкина не было. Ему не нужно было опасаться ни за книги на иностранном языке. Ни за кружева. Ни за сигары. Ни за шелковые чулки, ни за голландские сорочки. Он отвернулся в иллюминатор.

– Думаете, война начнется? – старались не тревожиться позади него другие пассажиры.

– Полагаю, войны не будет. Она слишком невыгодна торговле, банкам, капиталу.

– О, владельцы оружейных заводов и судостроительных доков с вами не вполне согласятся.

– Возможно ли еще уладить дело миром?

– Считаете, войну объявит Англия? Или Россия?

– По мнению лорда Палмерстона…

Всех попросили к трапу. Пушкин занял место в тщательно сохраняющей самообладание очереди.

– Господин Дюма, – чиновник протянул ему паспорт, не глядя в лицо. Ассигнаций в паспорте, разумеется, уже не было, – добро пожаловать в Петербург.

Легкие пироскафы, шипя по невским волнам и плюясь угольной пылью, доставили пассажиров в столицу.

Близость возможной войны никак не сказалась на оживленности городских улиц.

Пушкин взял извозчика и примерно через полчаса энергичной брани, которой его возница осыпал всех остальных (а они – его), был на Морской.

Его рассказ выслушали в потрясенном молчании.

Но в его природе он несколько ошибся.

– Дюма?! – взволновало Чехова совершенно не то, что следует. – Так он – ваш «негр»… простите… Все это время Дюма были вы?

Он схватился за виски. Потом с отвращением вспомнил, что так делала жена – на сцене МХТ. Уронил руки.

– Забудьте Дюма… – перебил Пушкин. – Он просто нанятый статист с хорошим аппетитом и склонностью к актрисам. Он ничего о вас… нас не знает.

Чехов глядел круглыми глазами:

– Но… Это ужасно… И «Три мушкетера» – тоже?

Пушкин, поморщившись, отвернулся.

Ни Лермонтову, ни Гоголю имя Дюма или «Три мушкетера» не говорили ничего – предприятие возникло уже после того, как оба приняли приглашение доктора Даля. Пушкин обратился к младшему:

– Что скажешь, Лермонтов?

Его невозмутимость обнадеживала.

– Английские сочинительницы? – презрительно уточнил Лермонтов. – Разве такие были?

Пушкин сделал гримасу: мол, да вот, оказывается. Стал загибать пальцы:

– Одна – Мэри Шелли.

– Шелли? – удивился Лермонтов. – Поэту сестра?

– Жена, – закатил глаза Пушкин. Мысль о том, что и Наталья Николаевна пописывала бы что-нибудь, да еще под его фамилией… Бр-р-р.

– Погодите, Александр Сергеевич, – все не унимался Чехов. – Простите, я должен вас прямо спросить: как давно вы этим занимаетесь? У всех за спиной.

– Я всегда писал для улыбок прекрасного пола, а печатался – для денег, – сухо отрезал Пушкин. – Никогда не утверждал иного.

Пушкин обернулся к Гоголю:

– Николай Васильевич.

Но Гоголь грыз ногти – и так уже обгрызенные до мяса. Судороги сжимали его тело.

– Дамы! – взвизгнул он: дамы и здесь не желали оставить его в покое.

– Николай Васильевич, вы читали Шелли?

Гоголь нырнул лицом в ладони.

– Николай Васильевич?.. Шелли?

Гоголь загнанно растопырил пальцы, за ними блеснули глаза. Во взгляде был темный ужас. Пушкин оставил его в покое, обернулся к Лермонтову.

– Не знал, что у Шелли была жена, – оскорбленно бормотал тот. – Как он мог?

«Обабиться! Надеть халат!» – передернуло Лермонтова. Жену и детей он прощал только Пушкину.

Чехов все не мог сойти с рельс:

– Александр Сергеевич, простите мою назойливость, ради бога, но… Хорошо, печатались всегда для денег. Это я понял. Но зачем вам деньги – теперь?

– А вы Шелли – читали? – парировал Пушкин. – Нет? Я так и полагал. Вторая, – загнул еще палец он, – Джейн Остин.

– Остин… Поэмы? – пробормотал Чехов. – Конечно, читал… Давно. Ничего толком уже не помню. – Перевел удар: – А вы, Михаил Юрьевич?

Лермонтов покачал головой:

– Остин? Но ведь это какие-то дамские романы. Зачем мне – дамские романы?

– То есть тоже не читали, – понял Пушкин. – Николай Васильевич?

Тот безмолвно корчился в кресле. Разве не это условие стало для него решающим, когда он принял приглашение доктора Даля: больше никаких дам. И вот. Ай! Ай! Дамы… Если хотя бы одна дама…

– А, – вскрикнул он скрипуче, как чайка.

– Александр Сергеевич, – опять завелся Чехов. – Неужели и «Монте-Кристо» сочинили вы?!

Пушкин осадил его взглядом.

– Полагаю, я уже ответил.

Обратился к двум другим:

– Хорошо. И наконец, третья: Радклиф. Анна Радклиф. Михаил Юрьевич, уж Радклиф вы читали наверняка.

Гоголя била дрожь. Холодный пот струился по спине. На звук знакомого имени дернулся всем телом:

– Как-как вы сказали? Радклиф? Анна Радклиф?

Пушкин ободряюще просиял:

– Вы читали! Николай Васильевич! Что ж думаете о ее сочинениях?

Но тот в столбняке прошептал:

– Анна. Радклиф.

– Анна Радклиф, – недоуменно подтвердил Пушкин.

Гоголь пружиной выскочил из кресла. Он был бледен. Глаза пылали. Волосы падали черным клином.

– Анна. Радклиф. О, Анна Радклиф. Она… Я знаю… – Он с лукаво-жуткой улыбочкой погрозил в пространство пальцем. – Я много чего могу о ней рассказать…

– Та-а-а-ак, – протянул Лермонтов, но иронически не получилось.

– Николай Васильевич. Что вы о ней знаете?

Гоголь обвел всех троих безумным взором. Объявил:

– Анна Радклиф покупает провизию на Круглом рынке.

Лица товарищей показались ему уморительными. Он зашелся торжествующим клекотом. Выдавил:

– Господа… Господа… Она покупает там… – он сделал эффектную паузу, ибо всегда слыл мастером читать вслух, – помидоры.

Пушкин нахмурился:

– Вы хотите сказать, она – в Петербурге? Анна Радклиф сейчас – в Петербурге? Николай Васильевич, она в Петербурге? Вы уверены?

Гоголь остановившимся взглядом смотрел в сторону. Пушкин поборол искушение протянуть руку, чтобы встряхнуть его за плечо.

Чехов усмехнулся:

– Оставьте его, Александр… Сергеевич… Дюма.

– Мне неприятна ваша острота, и я нахожу ее плоской, – быстро парировал Пушкин.

«Господи, как он бывает… невыносим, – вдруг подумал Чехов, – чуть что, сразу в драку. А интересно было бы поболтать об этом с Дантесом», – прожужжала непрошеная мысль. Он прогнал ее, как навозную муху. Остальные увидели только взмах его руки.

– Не видите разве… Помните? У алжирского бея под носом шишка. Николай Васильевич просто изъясняется в стиле своих «Записок сумасшедшего».

– Я не сумасшедший! – взвизгнул Гоголь.

– Своих великих «Записок сумасшедшего», – поправился Чехов примирительно.

Пушкин кивнул:

– Хорошо. Что ж. Диспозиция ясна. Их книжек никто из вас не читал. В лавку!

***

Запах в комнате меняется, когда в нее вносят разом много книг. Желтый, рыхлый, пыльный. Почесать бы нос. Но руки Чехову оттягивала колонна из книг, верхнюю он прижимал подбородком. Вся стопка так и клонилась, ерзая, то вправо, то влево. Походка его из-за этого сделалась несколько вальсирующей. Он задницей пнул дверь, сделал пол-оборота, закрыл дверь ногой. Наморщил нос. Не помогло. Казалось, в самые назальные пазухи продвигалось какое-то шершавое настойчивое насекомое. Чехов почесал нос о верхнюю книгу. Ошибка!

Грохочущий шуршащий оползень, сопровождаемый проклятиями Чехова, остановился только у самых носков лакированных туфель. Пушкин наклонился. Поднял книгу. «Таинства Черной башни», – прочел на титуле. Перелистнул первые страницы. Удивился:

– Издано в Орле?

Чехов с кларнетным звуком прочистил нос в широкий платок. Запихал его в карман пиджака. Сел на корточки. Стал собирать рассыпавшиеся книги.

– Вынес у книгопродавца все, что было… Ну и вылупился же он! Старье это у него который год только место зря занимало. Думал уже все лавочникам на Апрашке по весу продать.

Пушкин, нахмурившись, подал ему пойманную:

– Что вы ему сказали?

– Что буду рвать страницы и семечки жареные заворачивать.

Пушкин не улыбнулся. Чехов тоже помрачнел, взяв книгу и присоединил к остальным:

– Что вы, Александр Сергеевич. Разумеется, я наплел про престарелую тетушку, которая сломала ногу и теперь обречена лежать в креслах, поэтому запросила книг времен своей молодости.

Пушкин позвал в сторону:

– Михаил Юрьевич!

Лермонтов, как кот, считающий ниже своего достоинства бежать на зов, не сразу показался. Прислонился к дверному косяку, скрестил руки, с обычным своим мрачным видом наблюдал. С тех пор как он лишился усов, мрачность эта утратила метафизический оттенок: казалось, будто он вчера вечером переналег на коньяк.

Чехов проворно разбирал книги на три стопки.

– Я взял только русские переводы. – И несколько лицемерно пояснил: – Из-за Гоголя. Он по-английски все равно не волочет.

По-английски не умел и он сам, но этот факт предпочел не выпячивать. Пихнул на стол высоченную башню, успев подхватить и выправить ее опасный крен:

– Радклиф.

Стукнул рядом скромной стопой из четырех-пяти книг:

– Остин.

Яростно бахнул о стол одним-единственным томом:

– Шелли.

Все уставились на красноречивое неравенство. Кто у противника главный, было в буквальном смысле слова очевидно.

– Радклиф, – показал Пушкин. – Начнем с нее.

Лермонтов отлепил себя от косяка. Подошел. Снял верхний том из стопки Радклиф. Перелистал. Удивило его то же, что и Пушкина.

– Издано в Орле? – вполоборота спросил он.

– Да, странно.

– Коммерция, – успокоил Чехов. – В провинции типография дешевле…

Затем его голос окрасился язвительностью:

– Вы, Александр Сергеевич, наверное, и сами печатаетесь не в столице, а в каком-нибудь Лионе или Авиньоне.

– Что ж, – пресек эту тему Пушкин, – читайте вдумчиво. Мы должны изучить ее метод. Ее сильные стороны. Ее слабые, уязвимые места. Поймем, как она пишет, – поймем, как она думает. А поняв, как она думает, сумеем предугадать их следующий ход.

– Не лучше ли нанести удар? Первыми. Самим, – подал голос Лермонтов. – Не дожидаясь.

– Возможно. Но врага надо знать.

Пушкин быстро поклевал пальцем вдоль стопки сверху вниз. Потом снизу вверх отсчитал половину. Разделил. Верхнюю стукнул перед Чеховым. Нижнюю двинул к Лермонтову. Затем раскидал между ними романы Остин. Поровну не вышло. Поэтому книжку Шелли пустил по столу к Лермонтову. Отошел.

– А вы? – окликнул Чехов. – Вы разве читать не будете?..

Пушкин взял трость, шляпу.

– А, понимаю. Парижский издатель торопит с продолжением приключений графа Монте-Кристо.

– Прошу прощения? – обернулся Пушкин.

Но на сей раз Чехов получил подкрепление.

– Вы вроде бы сказали «мы», Александр Сергеевич, – проворчал Лермонтов. – Я думал, тут всем хватит что читать.

– Я все это давно читал, – надменно крутанул трость Пушкин, – по-французски.

– И так-таки все с тех пор помните? – улыбнулся Чехов.

Но Пушкин ответил без улыбки:

– Если пожелаете меня экзаменовать, я к вашим услугам.

В глубине души Чехов был огорчен: «Почему именно со мной он напускает на себя этот… тон? Почему не откликнется простотой… дружеской шуткой?..» Пушкин воспользовался его заминкой, прикоснулся к краю шляпы:

– Хорошего дня, господа.

Лермонтов заметил огорчение на лице Чехова. Пояснил:

– Шестисотлетнее дворянство.

– При чем здесь это? – возмутился Чехов. – Я же не делю людей на сословия и классы!

Хотя думал именно об этом: «Я, кажется, начинаю понимать, почему Пушкина… ненавидели», – как ни стыдно было самому себе в этом сознаться.

– Не делите, – беззлобно заметил Лермонтов. – Потому что за вами нет шестисотлетней родословной.

Он листал книгу Радклиф, скользя по ней тяжелым взглядом человека с похмелья.

«Нет, – печально согласился Чехов, он все смотрел и смотрел на дверь, за которой скрылся Пушкин. – Я никогда не знал и не узнаю, что такое – родиться независимым. Всю жизнь я только и делал, что по капле выдавливал из себя раба…»

Занятый этими невеселыми, но привычными мыслями, он не видел, как глаза Лермонтова над книгой Радклиф вспыхнули, потом воровато метнулись в спину Чехову, на странице распласталась, замерла пятерня. Тихо выдрав поразившую его страницу, Лермонтов скомкал ее и сунул себе в карман. Но и тогда Чехов не обернулся.

Мысли его были грустны. «…Выдавливал, выдавливал раба, а когда наконец выдавил полностью, то увидел, что ничего там больше не осталось. Пустота. На пустое сердце лед не кладут. А эта дура, жена, даже не поняла, о чем я ей толкую».

Все так же глядя на дверь, Чехов ответил:

– Я, Михаил Юрьевич, просто хочу знать, куда он уходит каждый день. Больше ничего. Почему у него от нас тайны?

– Заведите свои – станет легче.

Ему не терпелось остаться с вырванной страницей наедине.

Чехов отмахнулся:

– Я не хочу больше тайн. Я хочу доверия. Я имею право знать. Мы все имеем. Мы же в одной, гм, лодке. Разве я слишком многого хочу? Да что вы вцепились в эту книгу? Что-нибудь интересное?

Лермонтов спохватился и поспешно захлопнул ее, скрыв то место, откуда выдрал страницу. Бросил на стол:

– Чепуха. Дамское рукоделие… Это вы вцепились: дался вам Пушкин. Ушел – значит, придет.

– Он от нас опять что-то скрывает!

Лермонтов остановил на нем равнодушно-насмешливый взгляд, который одинаково действовал на кавказских прапорщиков и светских дам:

– Как интересно. Вас он задевает до глубины души.

Подействовал и на мещанина.

– Меня? Да ничуть! С чего?

– Тогда скажите, где Николай Васильевич.

Чехов беспомощно оглянулся.

– В ванной. В уборной. В кабинете. Тут где-то. Где же еще.

Лермонтов ухмыльнулся улыбкой, которую считал демонической:

– Не знаете. Потому что вас он не интересует. А Пушкин – очень даже. Если позволите, вас на нем заклинило. Самое время вам спросить себя: почему? Что он вам? Трудновато глядеть на солнце, не так ли? И не глядеть невозможно. Оно всюду. Начинаешь его за это почти ненавидеть. Любить – и ненавидеть.

– Да идите к черту!

Лермонтов приподнял уголок рта (курортных барышень от этой улыбочки так бросало в пот, что таял тальк, которым они предусмотрительно припудривали подмышки) и неслышно, как кот, вышел.

То ли от улыбочки, то ли от траурного взгляда, то ли от походки хромого, кривоногого Чехова вдруг пробрал озноб: «Господи, он точно и правда к черту отправился».

– А вы-то куда? – крикнул он почти беспомощно.

Прислушался. Сначала слышал только стук собственного сердца. Потом в отдалении хлопнула дверь. «В нужник», – понял Чехов, но спокойнее от этого прозаического объяснения ему почему-то не стало. Наоборот, тревога расправилась, как проснувшаяся кошка, и принялась точить когти о его душу.

***

Он делал это не раз. Лермонтов затворил дверь, задвинул латунный засов – такой массивный, будто запирал не нужник, а пороховой склад. Ручка изображала голову льва. Видимо, намек, что не стоит пренебрегать важностью свершаемых здесь оправлений.

Кто бы спорил.

Не снимая штанов, Лермонтов сел на край высокой толстостенной фаянсовой вазы. Вынул карандаш. Вынул страницу с рваным краем. Перечел пассаж из книжки Радклиф, который так его заинтересовал.

«…Амалия увидела себя окруженной тьмой и тишиной ночи, в странном месте, далеко от друзей. Блестела в лунном свете дорога. Ее блеску вторил блеск озерной глади. Шторм, который так долго угрожал, быстро приближался; она слышала грохот грома в горах; и темные пары, которые тяжело катились по их бокам, усиливали их ужасную возвышенность. Грохот грома сотряс землю до основания и отразился громким эхом от скал, нависавших над ее головой».

Прочел еще раз. И еще.

– Как это похоже на Кавказ, – пробормотал он. – Мыслимо ли, чтобы…

Нахмурился. Но не закончил вопроса. Глаза устремились как бы сквозь бумагу. Потом карандаш быстро зашуршал поверх строк. Вычеркивая. Надписывая. Переставляя на другое место.

– Лермонтов! – доносилось откуда-то из глубин квартиры. В голосе Чехова было что-то тонущее.

– Потом! – чертыхнулся Лермонтов.

Нигде не скрыться, нигде не обрести покой… Он усилием воли отрешился от шорохов и звуков извне. Оглядел написанное. Попробовал голосом. Еле слышно. Закончил читать, затаил дыхание. Ничего не случилось.

– Лермонтов! Вы где? – донеслось опять из мягкого нутра жилых комнат.

– Твою мать!..

Лермонтов сердито скомкал листок. Потом обозлился на собственный гнев. Расправил бумагу. С треском нанизал на штырь – к аккуратным квадратикам, которые еженедельно нарезала для этих целей всегда невидимая госпожа Петрова. Как правило, из газет. Так как считала рыхловатую мягкость их бумаги наиболее подходящей.

Схватился за голову и уткнул лицо в колени:

– Думай… думай…

– Михаил Юрьевич! – не унимался голос.

Лермонтов встрепенулся. Сорвался с нужника. Стукнул задвижкой. Опомнился. Надо было замести следы. Дернул за толстый шнур с толстой кистью на конце. С ревом понеслась, заклокотала в фаянсовой вазе вода.

– Иду! Ну же! Иду! – Он выскочил в длинный полутемный коридор, столь типичный для петербургской квартиры. Раздражение его закипало. – По нужде уже нельзя отлучиться? Что ж, теперь я во всем должен давать вам отчет?

У приоткрытой двери в ванную он остановился, замер. Задержал дыхание. В дверном проеме, как в раме, увидел Гоголя: тот стоял на коленях, выставив вверх туго обтянутый штанами зад, и заглядывал ванне между бронзовыми кривыми ножками. Бакенбарды касались кафеля. Вдруг спина Гоголя замерла: почувствовала взгляд. Гоголь обернулся нервно, ударился теменем о край ванны, издав гулкий чугунный звук, схватился ладонью.

– Ах, это всего лишь вы, – фальшиво обрадовался.

«А кого вы ожидали, Николай Васильевич? Кого вы там искали?» – хотелось спросить. Но Лермонтову стало не по себе от возможного ответа. И еще – не хотелось признавать: неужели я стал таким же, как этот Чехов? Прилипчивый, нервный, докучный, над которым он сам совсем недавно насмехался. Неужто мы все дуреем потихоньку в этой странной квартире?

Он сказал просто:

– Это всего лишь я.

И закрыл дверь ванной.

***

– Тоже мне… Фат. Провинциальный демон, – бормотал Чехов. Сорвал пенсне, вырвал из кармана платок, принялся тереть стеклышки. Но чувствовал, что игла, вонзенная «провинциальным демоном», не только попала в цель, а засела и от нее по крови расходится несмертельный, но едкий яд.

Я завидую? Я ненавижу? Люблю – да. А правда ли люблю?

Он потряс головой, точно желая вытряхнуть колючий сор этих мыслей.

Но одна непрошеная опять просунула ногу в дверь: в самом деле, а где Гоголь?

Он пнул по этой ноге, захлопнул дверь: нет, нет и нет. «Да нет мне никакого дела до чужих секретов». Не больно-то интересно!

– Какая чушь! Всё! От первого до последнего слова.

Но самовнушение не помогло. Желание знать свербело, как похоть. Он сдался ему. Возвысил голос:

– Николай Васильевич! Где вы?

Прислушался, перестав тереть стекла.

– Вы дома?

Но никакого Николая Васильевича не было.

***

Гоголь бежал. Шляпа была зажата под мышкой – иначе бы слетела. Бакенбарды распушились от невского ветра, усиленного его собственной иноходью.

– Пушкин… – бормотал он. – Пушкин… ха!

Другой рукой он прижимал к груди бумажный сверток. Но прижимал не слишком: он не хотел раздавить нежные красные плоды, поломать хрупкую солому макарон. Карманы его распирали перламутровые головки чеснока и рыжие луковые.

Он свернул на Галерную. Ветер сразу стих. Но бакенбарды все равно топорщились, точно их поднимало телесное электричество. Нос осторожно пощупал воздух, точно так же, как глаза всматриваются. Гоголь припустил дальше. У нужной парадной остановился. Она была заперта. Он обежал бывший британский посольский особняк кругом. Все так же бормоча:

– «Ревизор», значит, подсказал Пушкин… «Мертвые души» – тоже Пушкин… «Нос» публиковал – Пушкин. Лавочнику платить – Пушкин… Придумать план – Пушкин… Все, что есть лучшего на свете, все достается камер-юнкерам. Найдешь себе бедное богатство, думаешь достать его рукою – срывает у тебя камер-юнкер! Ведь через то, что камер-юнкер, не прибавится третий глаз на лбу. Ведь у него же нос не из золота сделан, а так же, как и у меня, как и у всякого; ведь он им нюхает, а не ест, чихает, а не кашляет… Чтобы я встал перед ним? – никогда!

Однако ж у черного хода был вынужден остановиться. Тронул дверную ручку. Дверь поддалась.

– Я не он! Я вам всем докажу… Покажу…

Он взлетел по лестнице стремглав. В отличие от обычных петербургских, сполна оправдывающих название «черная» (а некоторые оправдывали его с такой лихвой, что к горлу подступала рвота и нос, этот драгоценный, великолепный орган, приходилось зажимать двумя пальцами), эта была чиста, пахла паутиной, пылью, запустением. Но не только, и в этом «не только» было столько всего, что… ай! ай! ай! ничего, ничего… молчание.

Он локтем вдавил медную пуговку звонка.

– Who is that? – раздалось за дверью.

Ай, ай, ай! Какой голос! Канарейка, право, канарейка!

Он не ответил – он знал, что отвечать не требуется, так как она… так как в двери была замочная скважина, через нее проскользнул завиток запаха, поднялся, нежно клубясь, достиг ее ноздрей – и все ей сказал. Дверь тут же распахнулась. Гоголь шагнул внутрь, поскользнулся на проклятом паркете и чуть-чуть не расклеил носа, однако ж удержался и даже не выронил ни макарон, ни помидоров; шляпу, правда, выронил.

– Tu! Che sorpresa… – Нос в веснушках потупился, а восторженный румянец сказал то, что не сказали слова: – Но… как вы меня нашли?

– Сударыня, как я мог вас НЕ найти? – Нос Гоголя молодецки раздул ноздри и потянул ее запах, как тянут за уголок платок.

Святые, какой платок! Тончайший, батистовый – амбра, совершенная амбра!

***

Радклиф показала им, как это делается.

Намотала на вилку. Сунула в рот. Округлила на вдохе глаза. Хлюпнув, втянула свисавшие изо рта щупальца спагетти. Мелкие красные брызги соуса так и полетели во все стороны. После чего промокнула рот салфеткой.

Две ее подруги остались сидеть, остолбенев: в одной руке вилка, в другой – ложка, перед собой – дымящаяся тарелка. Нетронутая.

«Боюсь, я не совсем уверена, дорогая Анна, что это блюдо идеально подходит для приема гостей. Я бы даже осторожно предположила, что наилучшим эстетическим решением было бы вкушать его в одиночестве», – подумала одна.

«Дорогая Анна похожа на спрута. Гм. С окровавленной добычей», – думала другая. Ничем из этого нельзя было поделиться вслух, понимала каждая, поэтому молчание затянулось.

– Скажите же что-нибудь, – весело взмолилась Радклиф. – Я убила на это целый день.

Остин бросила осторожный взгляд на Шелли.

– Вы выбрали для ужина довольно неожиданное блюдо.

Радклиф улыбнулась.

– Иногда нужно быть спонтанной, – выпорхнул смешок. Затем она опять принялась энергически наматывать спагетти на вилку, как показывал господин Гоголь.

Обе воззрились на нее с изумлением. А потом друг на друга: что это с ней?

Радклиф ощутила превосходство. Ничто так не разбивает союз, как тайна, о которой знает только один, а другие нет.

Джейн кашлянула в салфетку, отняла ее от губ:

– Очень хорошо. Итак. Я попробовала взглянуть на проблему под другим углом.

…И ничто, как тайна, так не объединяет тех, кто в нее посвящен. Глаза Анны затуманились. Странно было думать, что теперь этот русский господин… Ах, в его идее чудовища, которое видит то, что не видит никто, что-то есть; о нет, она против всяких там сверхъестественных вещей, в книгах они всегда только мешают, но дело в том, что в той его истории можно было истолковать события так, что бедному герою все это только привиделось со страху, спьяну, с…

– Анна! – взвизгнула Шелли, голос ее наконец пробился сквозь толщу мыслей, Радклиф моргнула, точно только что проснулась.

– Что?

– Мы выслушали Джейн. А что думаете вы?

– О чем?

Радклиф растерянно обернулась на Шелли. Но та опустила в тарелку и взгляд, и вилку, и ложку и возила ими, причесывая макароны то так, то эдак, но не решаясь поднять ко рту.

– Я вас не убедила? – Остин отодвинула тарелку.

Радклиф начала наматывать в ложке новый клубок. Две другие напряженно глядели на маневр, ибо брызги соуса так и летели во все стороны: долетят до них? Или нет? – занимало каждую. Радклиф воздела на вилке капающие соусом спагетти и ловко ответила:

– Милочка. Попробуйте еще раз. Я готова быть убежденной, но только если признаю доводы вескими.

Спагетти начали, разваливаясь, сползать с вилки, и ей пришлось заткнуть себе рот. Она втянула макароны с тем же хлюпающим звуком, от которого у двух других дам пробежали мурашки.

– Благодарю вас за здравый смысл. Хорошо. Я попытаюсь. Тогда что вы скажете, если мы пригласим господина Жюля Верна? – предложила нового кандидата Остин. – Его научно-фантастические романы…

«Ах, она опять о джентльменах».

– Я против, – ответила Радклиф.

– Я тоже, – вдруг поддержала ее Шелли.

Остин чуть порозовела:

– Потому что он француз?

– Милочка, потому что ни одному джентльмену нельзя доверить секрет. Вам ли не знать. Они не умеют хранить тайн и всё выбалтывают.

– Но…

– Хватит с нас этого толстяка Дюма. Кстати, тоже француза.

– Но…

– Вы подвергли нас такому риску… Этот господин Дюма уже наверняка разболтал все газетчикам или вставил все это в свою очередную стряпню.

– Кто ему поверит? Он слишком толст, слишком вульгарен и сочиняет слишком много приключений.

– Кто-то поверит наверняка.

– Но дорогая Анна…

– Но дорогая Джейн!

Шелли ласково накрыла своей рукой руку Остин, как бы гася возражение:

– Дорогая Джейн, дело не в том, разболтает господин Дюма или нет, поверят ему или нет. Дело в том, что вы встретились с ним за нашей спиной.

Анна торжествующе кивнула. Они с Мэри обменялись взглядами, которые Джейн предпочла не заметить. А напрасно.

Она вытянула свою руку из-под руки Мэри, тем самым давая понять, что не сдается:

– Хорошо. Тогда мистер Герберт Уэллс. Его научно-фантастические романы…

– Милая! – взвизгнула Радклиф, Остин подпрыгнула, как если бы та ножом скрипнула по тарелке. – Джентльмены всегда вносят ненужное беспокойство.

– Но что же нам тогда делать? – упорствовала Остин. – На одних вампирах мы уже не продержимся. Вампиры – это прекрасно. Но вампиры – не для века паровых двигателей и электричества.

Радклиф гордо возвестила:

– В моих романах никогда не было вампиров.

Руки Остин гневно сжали ложку и вилку.

– Хорошо. Призраки… Скелеты… Привидения… Заброшенные замки… Таинственные монастыри… Мрачные леса… Где сейчас можно найти лес, который нельзя было бы проехать насквозь в карете, не встретив человеческого жилья или пастбища? Таких не осталось! Все пронизано железными дорогами и линиями дилижансов. С любой станции можно отправить телеграмму. Тьма развеяна газовыми лампами. Сражаются теперь не столько люди, сколько их техника. Побеждает тот, у кого совершеннее двигатели, лучше ружья, мощнее пушки, чувствительнее мины. Дорогие дамы, эта война будет войной изобретателей! Инженеров! И дальше будет только хуже. Друг с другом будут сражаться одни машины! Милая Мэри, ведь вы из всех нас…

Она хотела напомнить той о ее утопическом романе о гибели человечества. Неудачном в целом, однако ж… Как вдруг заметила, что милая Мэри ест.

Жует, хлюпает, всасывает, наматывает еще, промокает губы салфеткой. И уже давно – судя по тому, что тарелка ее показала дно.

– Мэри! – вскрикнула Остин, потрясенная изменой.

Но Мэри лишь трясла головой, макаронами, свисавшими изо рта. Да приговаривала:

– Очень мило… дорогая Анна… Мне нравится ваша идея. Нахожу ее исключительно удачной.

– О, Мэри… Неужели ты тоже…

Та украдкой бросила виноватый взгляд, но:

– У этого соуса дивный вкус…

Зябкое одиночество прихватило Остин, как октябрьский утренний холодок. Руки между высокими перчатками и короткими рукавами покрылись гусиной кожей.

– Мэри!.. Неужели она вас убедила отказаться от наших амбиций? Неужели внушила вам свои мысли?

Та еще больше опустила локоны:

– Видите ли, милая Джейн… Эти мысли – мои собственные. Вы же знаете… У меня… было… четверо детей. Госпожа Радклиф не испытала счастья быть матерью. Так что мысли эти не ее. Вы не можете упрекнуть меня в плагиате. Да…

– Я не упрекала вас! Тем более в плагиате. Я только…

– Они мои собственные!.. Милая Джейн… Вы знаете, как высоко я вас ценю… Но… Джентльмены… Они… Они так глупы, так жестоки. Впрочем, глупость и жестокость – это одно и то же… Так вот. Они так легко бросают на свои войны людей! Тысячи людей. Десятки тысяч. А ведь эти люди – чьи-то дети!

Мэри вскинула пылающее лицо, прислонила вилку и ложку к тарелке, выудила из ридикюля флакончик. Лицо ее горело, пальцы теребили резиновую пробку.

– Попробовали бы они сами выносить, родить, выкормить, вырастить и воспитать хотя бы одного человека! Попробовали бы, чего это стоит! Я вот! Я родила четверых! И скажу вам…

Она быстро поднесла флакончик к носу. Вдохнула. Убрала флакон в сумочку. Щелкнула замочком. Взяла вилку, ложку. И принялась – теперь уже ловко и быстро – наматывать спагетти.

Весь вид ее говорил, что продолжения не последует.

Остин захотелось схватить с ее коленей ридикюль и шлепнуть им госпожу Шелли по мятежной голове, тщательно расчесанной на пробор. Но она сумела вернуть себе самообладание и терпеливо напомнила:

– Так что же вы скажете, Мэри?

Та прожевала. Проглотила. Не спеша промокнула губы салфеткой в красных пятнах. Кивнула Радклиф:

– Я согласна с Анной. Я тоже предлагаю попробовать заключить мир.

Кивок стал последней каплей в чаше терпения госпожи Остин.

Но давняя привычка серой мышкой сидеть в уголке гостиной и наблюдать за гостями на сей раз не подвела Джейн. Она заметила, что на дне глаз Анны мерцало что-то еще.

– Вы уже что-то для этого предприняли? – ахнула Остин. – За моей спиной?

Радклиф скрестила вилку и ложку в пустой тарелке. Потом скрестила на груди руки:

– Так же как и вы за нашими спинами встретились с господином Дюма. Один – один. Ничья, дорогая Джейн. Поэтому предлагаю этот счет закрыть. И отныне действовать сообща, как прежде. Мэри и я согласны. Довольно вражды, от нее не прибавляется ничего, кроме смертей. Мы должны заключить мир.

У носа Остин пролегли две морщины.

– Неужели вы готовы сдаться при первых же трудностях?! Только потому, что с нами борются мужчины?! О… как это… по-женски, – презрительно отчеканила последнее слово она.

– Кто говорит, что заключить мир – значит сдаться? Посмотрите на нашего дорогого лорда Палмерстона. Он никогда не пренебрегает дипломатией.

– Танцы, – радостно сказала над тарелкой Мэри Шелли. – Как давно я не танцевала! Мне хочется надеть платье фасона «креветка».

– Мэри, вы в своем уме? – откровенно рассердилась Остин. – Какие танцы? При чем здесь какая-то креветка?

Госпожа Радклиф позволила себе тонкую улыбку:

– Милая Джейн… Съешьте же хоть ложечку. Подкрепитесь. Томная бледность и бледная слабость вышли из моды вместе с вампирами. С этим-то вы, надеюсь, спорить не будете? Думаю, нет. Ведь вы только что горячо ратовали за прогресс. А силы вам понадобятся. Вы же не собираетесь весь вечер просидеть у стены, пока все танцуют?

Обе сойти с ума не могли. Поэтому Остин нахмурилась:

– Вы меня разыгрываете.

Радклиф остановила у рта вилку со спагетти:

– О нет, дорогая.

– Или сошли с ума! О каких танцах вы толкуете?

– Не сошли.

– Мы – и вы – приглашены на небольшой камерный раут.

– С танцами, – уточнила Шелли.

Остин растерялась:

– Но к кому? Даже лорд Сеймур покинул Петербург…

Лицо Радклиф просияло зловещей радостью:

– Речь не о лорде Сеймуре, моя дорогая Джейн.

– Но тогда я не понимаю…

– Душенька, поешьте. Соус того стоит. Господин Гоголь был вынужден снять сюртук, так рьяно взялся за помидоры.

Джейн сжала губы и распахнула глаза.

«Эффектно, – невольно подумала Шелли при взгляде на нее. – Белое лицо, белая скатерть – и красный соус».

Остин метнула негодующий взгляд через стол. Бросила салфетку.

***

Вальс бренчал.

Мебель из большой залы была предусмотрительно вынесена в другие комнаты, а которой не хватило там места – сдвинута к стенам. Всегда невидимая госпожа Петрова особенно усердно отполировала ее по торжественному случаю. Пахло теплым воском от множества свечей.

Часы начали бить десять.

– Англичане никогда не опаздывают, – заверил Пушкин.

Лермонтов тревожно ощупывал запонки. Гоголь был белее собственной манишки и казалось, вот-вот хлопнется на пол, от бакенбард его неистово несло пачулями. «Неужели он на что-то сегодня все же рассчитывает?» – поразился Чехов. Впервые ему пришла в голову мысль, как мало все они знают друг о друге. На сердце от нее стало грустно, нежно, и захотелось дернуть водки.

Лермонтов в сотый раз поправил галстук между твердыми створками воротника. Гоголь в сотый раз распушил свои душистые бакенбарды. Даже Пушкин покручивал на пальце под перчаткой изумрудный перстень.

Чехова это растрогало.

– Во фраке я чувствую себя официантом, – попробовал он шуткой подбодрить остальных. Но ответил ему только Пушкин. И только строгим взглядом. Двое других не сводили взгляда с двери.

– М-да, – пробормотал Чехов. – Разумеется. С дамами обещаю не шутить. Эти шутки глупы и неприличны.

– Наденьте перчатки, – уголком рта напомнил Пушкин. Чехов спохватился, стал пихать пальцы в лайковые отростки.

С десятым ударом часов двери распахнулись. Впустили шуршание шелка. Голые плечи выступали из декольте. Как убедился Гоголь, ровно настолько, чтобы нанести погибель. Зажмурился, будто мог напороться на взгляд Вия, а не декольте дамы средних лет. Получил в бок локтем. Открыл глаза. Тут же захотелось провалиться этажом ниже – голова начала наливаться горячей лавой смущения. На запястьях дам покачивались сложенные веера.

Все семеро засияли навстречу друг другу фальшивыми улыбками, с трудом скрывая взаимное напряженное любопытство. Все говорило о том, что сломать этот лед будет непросто. Так и вышло. Первый вальс говорили о погоде.

– Прошу прощения. – Пушкин, когда музыка смолкла, подвел свою даму к креслу, поклонился. – Хочу убедиться, что стол с напитками в полном порядке. В этом доме нет хозяйки, – улыбнулся он.

У большой чаши с пуншем он остановился. Повел носом. Покачал головой… И успел спрятать опорожненную бутылку под стол за миг до того, как все начали оборачиваться: где же Пушкин?

Затренькал следующий вальс.

Второй тур проговорили о том, что дождливому лету в Петербурге обычно соответствует снежная зима. И наоборот. «Эдак мы с места вовек не сдвинемся», – нахмурился Лермонтов, глядя поверх плеча своей партнерши – госпожи Радклиф.

– Прошу прощения, – так же в пространство за ней молвил он. – Не будете ли вы любезны позволить мне подвести вас к креслам? Я забыл отдать распоряжение, которое не требует отлагательств.

Она, разумеется, позволила. И не успела принять томный облик бабочки, едва присевшей на цветок, как ее кавалер уже возник рядом, уронил подбородок на грудь, показав лакированный пробор, и снова подал ей руку. Радклиф показалось, что на манжетах его расплылись несколько капель и пахнут они спиртом, но проверить себя она не успела – и капли, и запах уже улетучились. А Радклиф не была в ладах с химией настолько, чтобы знать: именно так со спиртом и бывает. Это чрезвычайно летучая жидкость.

Третий вальс радовались тому, как славно было, когда выдалось несколько солнечных деньков. Но теперь в глазах Пушкина и Лермонтова сверкала нетерпеливая надежда узника, чей срок близок к концу.

Первые танцы Гоголь просидел на стуле, нервно скрючившись над собственными острыми коленями. И изучал игру бликов на собственных туфлях.

Затренькал четвертый вальс.

– Вы сегодня не танцуете? – раздалось над его теменем.

Пришлось поднять лицо. Нос в веснушках радостно клевал, приветствуя. Гоголь торопливо вскочил. Шаркнул. «Нет, простите», – твердо решил поставить ее на место. И… вдруг пошел врать такие комплименты, которых сам не мог бы вспоминать потом без горячей лавы стыда, но только вот правда вообще не смог потом вспомнить, что он ей в тот вечер говорил.

Ноги его сами выделывали на паркете рассыпчатые коленца. Стан грациозно клонился при каждом обороте. Платье его дамы так и летало, норовя смахнуть фарфоровые безделушки, которые всегда невидимая госпожа Петрова особенно тщательно промыла с уксусом к сегодняшнему вечеру.

«Боже мой, что он делает», – тихо ужасался Пушкин, когда очередной поворот вальса открывал ему обзор на младшего классика. Одна рука госпожи Остин лежала на его плече. Другую он держал на отлете, не слишком сжимая, но и без той вялости, которая так раздражает дам. Госпожа Остин лукаво перехватила его взгляд.

– Господин Гоголь – большой энтузиаст танцевального искусства, – заметила она.

– Оно не всегда платит ему взаимностью, – признал Пушкин.

Взгляд госпожи Остин впервые коснулся его лица – и впервые окрасился интересом. Она ценила в джентльменах правдивость.

Лермонтов вел госпожу Шелли, как буксир – двойную баржу: его колени то и дело упруго стукались о каркас ее старомодного кринолина. Более удобный фасон «креветка» был, к сожалению, забракован остальными дамами как слишком модный («О, он великолепен, дорогая! Вы собираетесь играть на сцене?»). Госпожа Шелли изо всех сил затевала легкий бальный разговор.

– У вас чудесные рифмы.

Но с дамами у Лермонтова были свои приемы, и он решил твердо придерживаться их весь вечер. А потому спросил поверх ее плеча – в никуда:

– Вы находите?

– О да! Даже не зная языка, я слышу звучание.

Но он со скучающим видом заметил:

– Обычно так хвалят дурнушку. Говорят, что у нее, например, красивые брови.

Мрачные черные глаза остановились где-то над ее бровями.

Госпожа Шелли попробовала все же еще:

– Над чем вы работаете сейчас?

Но он едва не зевнул:

– Так… Один стих…

– О.

А что еще она могла сказать?

– How wonderful.

Черные глаза глянули в самое ее дно. Отчего ее пробрал холод. «Какой… странный господин».

– Да, – подтвердил он. И крепче сжал ее руку.

Горячая волна прошлась в госпоже Шелли от кисти до макушки.

Чехов, оставшись без пары, слонялся у стола с большой серебряной чашей. От этого он и впрямь почувствовал себя официантом. Чехов заглянул в чашу с розоватым напитком. Плавали яблочные дольки и звездочки гвоздики. Раскрыл дверцы под сервировочным столом, но там были только две пустые бутылки. «Где же водка? Где коньяк?» – удивился он. Рассердился: «Госпожа Петрова опять выставила всё на стол – но так, чтобы никто ничего не нашел». Глаза шарили поверх батареи бутылок в поисках граненой пробки. Занятый поисками, он не видел, что смерч, устроенный Гоголем, приближается позади. Вибрация паркета под его ногами нарастала, но и на нее он не обратил внимания. Так как пришлось встать на цыпочки, чтобы достать пузатый графин с водкой, который госпожа Петрова осуждающе задвинула подальше – за лимонады, за зельтерскую, за клюквенный морс. Чехов вытянул графин за горлышко. Ему показалось, что пахнет из чаши несколько крепче, чем он ожидал. «Кажется», – отбросил сомнения он: пунш готовила госпожа Петрова, не одобрявшая алкоголь. Вынул граненую пробку. В водке нет вкуса, но ее запах… Запах плебейский. Именно в этот вечер Чехов особенно боялся вульгарности. Именно в этот вечер особенно хотелось быть непринужденно элегантным. Как будто за плечами – шесть сотен дворянских лет. Он наклонил горлышко – чуть-чуть… Стопка – не больше. Только чтобы помочь всем сломать лед. И в этот миг пенистая шелковая волна в повороте накрыла его с головой.

Обдала сложным запахом вербеновых духов, пачулей, пота, страха, ожиданий. Чуть не сбила с ног. Накренила. Отхлынула, шурша. Гоголь повлек ее дальше – госпожа Радклиф еле успевала перебирать ногами.

Чехов с ужасом увидел, что графин в его руках…

– Зачем вы принесли пустой графин? – быстрым и злым шепотом потребовал по-русски за его плечом Лермонтов. – Уберите! Пунш сервируют в чаше!

Музыка вдруг стихла.

Огоньки свечей перестало трепать сквознячком танцующих – они встали вертикально. Все старались унять дыхание. Дамы прятали вздымающуюся грудь за веерами.

Чехов, протянувшись во весь свой высокий рост, гибко задвинул графин обратно. Повернулся с гостеприимной улыбкой.

Увы. Танцы не развеяли напряжения. Напротив, оно, казалось, сгустилось еще больше. Ибо тема погоды, даже такой капризной, как петербургская, за три вальса была осушена до дна.

– Дамы! Господа! Прошу… – любезно пригласил всех Пушкин, открывая в улыбке слишком много зубов, чтобы ей можно было верить. – Пунш!

Он сам взялся за серебряный половник. Сам зачерпнул. Сам налил первую чашу. И подал ее госпоже Остин, с которой провел последний тур. Следующую чашу протянул госпоже Шелли. Оделил госпожу Радклиф. Мужчины помогли себе сами. При свечах в зале быстро стало душно, танцы разгорячили, жажда просила бокалов, поэтому первый тур пунша промелькнул молниеносно.

Похвалы напитку позволили заполнить тишину, пока Чехов разливал второй. При этом ухо его предательски запылало. Пунш вышел крепковат. Даже на опытный вкус.

Осушили и второй.

Только на третьем раунде глотки стали реже, а паузы длиннее. И их опять пришлось бы чем-то заполнять. Но, к счастью для всех, опять затренькал вальс.

– Ваш музыкант не знает усталости! – как-то слишком громко и звучно удивилась госпожа Остин, взмахнув чашей так энергично, что подняла в ней небольшую бурю.

Независимый наблюдатель отметил бы, что и щеки ее слишком красны, а глаза – слишком блестят. Но все присутствующие достигли равной кондиции одновременно. Поэтому восторг госпожи Остин всем показался естественным, а замечание – толковым. Дамы присоединились к нему единодушно.

Разъяснить гостьям, в чем дело, хозяева тоже бросились все разом. Причем Гоголь и Чехов заговорили по-английски ужасно бегло и бойко, хотя английского раньше не знали. Перебивая друг друга, они принялись добросовестно объяснять дамам принцип устройства прибора. Пушкин оживлял пояснение энергическими восклицаниями:

– Совсем новая штука! Нужно всё испытать!.. Технический прогресс не стоит на месте! Наш мир – мир машин, мир пара и электричества!

Лермонтов несколько раз хватался за нож, чтобы на подтаявшем прямоугольнике масла начертать несколько формул, все окончательно проясняющих.

Всей гурьбой подвели дам к пианино. Остин стало жутко при виде клавиш. Они утопали и прыгали сами по себе, как будто по ним перескакивал призрак.

– Ведь восхитительно? Скажите, восхитительно? – заглядывал ей в декольте Лермонтов.

– Это превосходит все готические фантазии, – признала она.

– Послушайте! – вскочив на стул, сверкал глазами Пушкин. – И скажите, разве можно отличить музыку машины от игры живого музыканта?

– Машины? – нетвердо вскинулась госпожа Остин.

– Тс! Тихо!.. Только послушайте!

Все сделали коровьи лица и послушали. Вальс все тренькал. Признали, что нельзя.

– А где сам музыкант? – не поняла Шелли.

– Музыка передается телеграфом? – предположила Радклиф.

С хохотом разоблачили дамам фокус. Подняли крышку. Показали барабан.

– А ноты?

Указали на ленту с прорезанным узором дырочек:

– Ни нот, ни музыканта. Это пнемно…

– Пневно… – поспешили на помощь товарищи. – Пнеппо…

Вместе одолели.

– Пневматическое пианино? – переспросила госпожа Радклиф, всего пару раз споткнувшись языком о слово «пневматический». Даже сквозь веселую теплую завесу пунша она чуяла легкий холодок непонятной угрозы и обернулась на подруг.

«А что я говорила! – ужасным лицом ответила Остин. – Все еще хотите мира? Убедились?»

Шелли покачивалась на каблуках. Но в обморок не упала.

– Господа! – воскликнула она задорно.

Радклиф наклонилась к уху Остин:

– Милая Джейн, боюсь, нашей бедной Мэри необходимо срочно попудрить нос.

Но бедная Мэри уже столкнула Пушкина со стула, вскарабкалась сама, путаясь в громоздком кринолине, показав несколько раз панталоны и пару раз покачнувшись столь опасно, что хозяева гурьбой бросились на помощь и чрезвычайно усердно придержали ее за ноги, стараясь подхватить повыше. Госпожа Радклиф не знала, куда девать глаза. Теперь она уже была согласна и на фасон «креветка», лишь бы не… Но, к счастью, кринолин с шорохом пал на прежнее место. Добровольцы не без сожаления выпустили ноги госпожи Шелли и задрали подбородки. Потому что та потребовала:

– Господа!.. Я предлагаю нам всем…

– О мой бог, – пробормотала Остин, – сейчас она предложит фанты на поцелуи.

– …мир! – пьяно объявила Шелли.

Все лица замерли. Было слышно, как со свечи упала капля воска.

Голос Шелли наполнился огнем:

– Мы все, здесь собравшиеся, так… сильны! Могущественны! Так умны! Искусны! Мы – истинные поэты! Давайте же прямо здесь помиримся! И сочиним человечеству утопию, какой оно еще не знало! Про всеобщее счастье! Про золотой век! Без эпидемий! Без нищеты! Без оков брака! Без войн!

На слове «утопия» Радклиф на миг закатила глаза. На слове «без брака» закатила глаза и Остин. В прошлый раз подобное предложение госпожи Шелли привело…

Но важное слово было сказано: мир.

– Что же, господа? Мир?

Молчание явно затянулось. Как назло, проклятый барабанчик тоже перестал вращаться. Тишина распирала стены.

– Мы? – нарушил ее Лермонтов ядовито.

– Мы! – радостно тряхнула наполовину раскрутившимися локонами Шелли. – Мы поэты. Не будем же мы придираться к терминам. На этой высоте гениальности проза и поэзия равны.

Лермонтов побледнел, тщательно отделив одно слово от другого:

– Прошу прощения?

– Что она сказала? – всполошился Чехов, которого способность к иностранным языкам покидала вместе с веселыми парами пунша.

– Говорит, ее книжки не хуже твоих, – надменно перевел Лермонтов.

Чехов надул щеки:

– Ну сударыня…

Дамы переглянулись. Интонацию его они поняли. Но понадеялись, что неправильно.

Радклиф попробовала объяснить:

– В том смысле, что гениальная проза равна в своей силе…

– Женщина не может быть поэтом, – быстро уточнил Лермонтов. – Женщины даже судят о литературе вкривь и вкось.

На щеках Радклиф загорелись два розовых кружка. Им навстречу поползла розовая волна из декольте.

– И это говорите вы! – проскрипела Радклиф.

– Вы полагаете, я не имею права?

– Все вы… – обвела их глазами Радклиф, – не создавшие ничего оригинального. Не предложившие ни одной смелой идеи. Ни одного по-настоящему своего характера. Только и знающие, что подражать! Обезьянничать! И кому?.. Лорду Байрону! – Она скривилась, как от ложки хины.

Остин холодно уточнила:

– О, вы не совсем правы, госпожа Радклиф. Они не обезьяны. А обезьяны обезьян. Ибо подражают даже не самому Байрону, а его подражателям. И после этого еще смеют судить? Утверждать, что женщина не может быть поэтом? Самоуверенность людей заурядных меня всегда поражала. Но что поделать, широта и благородство ума свойственны только гениям. Нельзя требовать благородства от посредственностей… дорогая госпожа Радклиф. – При этом ее презрительный взгляд был устремлен на горстку мужчин.

Мэри Шелли спрыгнула со стула. Встала рядом с Остин и Радклиф.

Пушкин побледнел.

– Разумеется, женщина может быть поэтом. Отчего ж не может. Была у нас. Одна, – холодно возразил Лермонтову он. Якобы возразил – потому что его лицо дышало гордым негодованием и было обращено на дам. – Пописывала в рифму. Авдотья Глинка. Грязная шея. Дырявые чулки. Запах изо рта.

Дамы окаменели.

– Вы уверены? – уточнила Остин.

– В грязной шее? О да. Она не соизволяла вымыть ее даже перед выходом в свет.

– А вы? Господин Гоголь? – позвала Анна с досадой, которую не признала бы сама. – Вы тоже так считаете? Каково ваше мнение?

Тот шмыгнул за Пушкина, пискнув:

– Пушкин – наше все.

Радклиф проглотила сухой комок:

– Что ж, господа. Благодарим за чудесный вечер. Мы были бы счастливы остаться еще, но боюсь, уже поздно.

Вдруг Остин придержала ее за руку. Да, она тоже считала самообладание главной добродетелью. Но не сейчас:

– Выходит, господа, мира вы не хотите?

Опытным слухом Пушкин сразу же распознал интонацию будущего дуэлянта. Но так как за всю свою обширную дуэльную практику ни разу не получал вызова от дамы, отмахнулся от собственных – совершенно верных – наблюдений. Он поверил глазам. А глаза видели перед собой лишь то, над чем он всегда смеялся: семинариста в желтой шали, академика в чепце. Не дай бог!

Учтиво поклонился:

– Никто подобного не утверждал.

– В таком случае вас не затруднит взять свои слова обратно?

«Боже мой… какой скандал… она говорит как джентльмен!»

Теперь уже Радклиф тронула ее за локоть. А за другой – Шелли. Остин стряхнула обеих.

Пушкин всегда был учтив с дамами, но то ли пунш, то ли сравнение с Байроном сделали свое негодное дело, и Пушкин ответил Остин как джентльмен джентльмену. То есть тщательно оскорбительным поклоном:

– Касательно оценки поэтических способностей прекрасного пола? Боюсь, что нет. Моя оценка – результат многих лет холодных наблюдений. Все же остальные свои слова я с превеликим удовольствием и немедленной готовностью возьму обратно, чтобы вернуть ваше расположение и снова увидеть благосклонную улыбку на вашем лице.

– Превосходно, господа. – Теперь Остин чувствовала, что в спину ей дышит гневное согласие подруг. – Если мира вы не хотите, нам остается – война!

Стуча по паркету кольцами кринолина (с такой поспешностью все три развернулись и зашагали), дамы удалились.

Несколько секунд тишина оглушала.

Потом пневматическое пианино испустило длинный вздох, надувая меха. Барабан пришел в движение, двинул ленту с пестрым узором проколотых отверстий. Затренькал веселый вальс.

Глава 6. Бриллианты навсегда

– А теперь, милые дамы, вашему вниманию предлагается вечернее платье, в котором современная пикантность и динамичный образ жизни сочетаются с требованиями самых строгих светских приличий. – Госпоже Ворт не требовалось говорить ни громко, ни отчетливо: тишина в зале была полной. Лица всех дам тут же повернулись в профиль, точно под креслами действовал общий механизм, как в музыкальной шкатулке.

Не повернулась только Радклиф.

Во-первых, ей досталось место во втором ряду, в чем не было бы ничего дурного, если бы место в первом не заняла Остин. Во-вторых… Ах, этих «во-вторых» было так много, что всех и не перечислить.

Створки двери отворились, вошла очередная «манекен», бахрома на подоле подрагивала в такт, бежевый шелковый хвост шуршал по паркету, взгляды дам – а кресла стояли в несколько рядов по обе стороны, так что в центре оставался проход, достаточно узкий, чтобы не пришлось жертвовать количеством публики, но и широкий, чтобы «манекены» подолом платья не касались колен покупательниц в первом ряду, – взгляды дам так и следовали за платьем. «Манекен» изо всех сил старалась смотреть поверх шиньонов и шляпок.

Радклиф наклонилась к уху Мэри Шелли и принялась тоненькой струйкой лить яд:

– Я всегда знала, что Джейн только изображала, будто туалеты ее не интересуют. У нее просто никогда не было на них денег! Что поделать, ее книги никогда не приносили бедняжке такого дохода, как ваши и мои.

Анна поглядела, достиг ли ее выпад нужной цели. Но Мэри сидела, будто окоченев, взгляд ее был неприятно стеклянным, точно под действием гипноза, и следовал за движениями «манекена».

– Мэри, – Радклиф как бы невзначай пихнула ее локтем. – Вы меня слышали?

– О мой бог, – прошептала Мэри Шелли. – Вы только посмотрите на эту шляпку!

На нее зашикали. Все и так глядели на шляпку во все глаза, перо лихо охватывало ее вокруг. На платье смотрели тоже. Покачиваясь, оно проплыло. В фарватер навстречу ему тут же выплыло другое. Лицо между шляпкой и платьем было правильным и бесстрастным. Почти неотличимым от того, что уплыло.

Замечено: когда говорят пушки, музы молчат, но мода… Дамская мода цветет. Юбки становятся еще пышнее, талии еще уже, шляпки еще задорнее. Каждая дама хочет стать еще прекраснее. «Напрасные усилия цветка, чувствующего, что этим летом пчел на всех не хватит», – с грустью подумала Остин.

– Я все-таки не понимаю, – свистнул шепоток Радклиф у нее позади, так что у Джейн покачнулись сережки. – Эти все девицы, которые разгуливают перед нами, они купили эти платья?

– Нет же, – прошептала Остин, не поворачиваясь. – Это изобретение господина Ворта, они просто показывают нам туалеты.

– То есть нам предлагается купить не новые платья, а с чужого плеча?

– Не совсем так…

– Какая гадость, – сказала Мэри Шелли так звонко, что бесстрастное лицо «манекена» порозовело. Шелли спохватилась, понизила голос: – Надевать платье, которое до меня носила другая женщина.

– Всего несколько минут, – возразила Остин.

– Хотя бы несколько минут!

На них стали коситься. Пришлось умолкнуть. Мимо прошелестела еще одна «манекен», ведя за собой взгляды всех сидевших дам. Остановилась. Повернулась. Раскрыла веер. Закрыла. Двинула обратно.

– Я все-таки не понимаю, – опять засвистел шепоток Радклиф, – зачем мы здесь, когда наш доблестный флот уже вошел в Черное море?

Остин откинулась назад, так что ее локоны почти касались колен Радклиф и Шелли.

– Мы здесь именно потому, что наш доблестный флот уже вошел в Черное море. Он сделал это не один, а вместе с турками и французами. Все просто, дорогая Анна: для этой войны нам тоже нужно подкрепление.

Внезапно Мэри проблеяла:

– Но не такое же! Эта Ада…

– Скажите лучше, почему вы были против сестер Бронте?

– Я не…

– Любой из них!

– Я просто не могла выбрать какую-то одну!

Остин с негодованием обернулась всем телом, но Мэри демонстративно впилась глазами в следующий туалет:

– Какая прелесть! – и тоже звонко.

К ней тотчас шагнул, склонился господин Ворт:

– Шестьсот франков, сударыня.

И вернулся на свой пост – в угол, откуда ему хорошо была видна вся зала с ее голубыми обоями и золочеными креслами, все дамы и госпожа Ворт в противоположном углу. Он кивнул супруге. Та опустила веки в ответ. «Счастливой деловой паре слова ни к чему», – подумала Джейн, уловив их пантомиму. Заметила не она одна. Госпожа Радклиф позади снова обдала ей шею дыханием:

– Я не ханжа – мне многое нравится. Но… портной-мужчина… это все же не вполне прилично.

– Времена меняются, дорогая Анна.

Новый вздох качнул ее сережку.

– Я не против того, что к нам присоединилась новая дама. Я просто хочу знать, почему именно эта дама!

– А почему вы были против мисс Эванс?

Мэри тоже уставилась в затылок Джейн, ожидая ответа:

– Из-за ее мужского псевдонима?

Она угадала: Джейн стало противно, что мисс Эванс устыдилась печататься под женским именем.

– Нет, – солгала она. – Мисс Эванс, то есть мистер Джордж Элиот… Отказалась сама. Предпочла здравствовать в своей деревне. – Джейн не удалось спрятать сарказм.

– Ковентри не деревня.

– Вообще я не против ни мужского псевдонима…

Но Шелли опять прижала руку в перчатке к груди:

– Ах!

И Остин осталось только вместе со всеми проводить взором покачивающийся клетчатый колокол.

Показ закончился. Шурша, гостьи стали подниматься из кресел, расправлять кринолины. Те сразу стали тереться друг о друга, как воздушные шары у продавца в связке. В зале стало тесно. Вынесли подносы с лимонным шербетом. Господин и госпожа Ворт сновали, как шмели: собирали заказы.

Остин обернулась к Шелли и Радклиф:

– Вы были против того, чтобы к нам присоединился джентльмен. Превосходно. Я нашла для нас даму! Не понимаю, чем вы недовольны.

– Да, но что за даму!

– Где она сейчас вообще, эта дама?

Остин беспокойно оглянулась – но, к счастью, и господин, и госпожа Ворт хлопотали далеко от них. Вздохнула:

– Полагаю, где сейчас все: в примерочной.

– Так чего же ждем мы? Мне понравилось синее с зеленым! – радостно воскликнула Шелли. – И в клетку.

Господин Ворт тут вскинул подбородок, щелкнул кому-то пальцами. Что-то показал жестами. И пальцем – на госпожу Шелли. Остин слегка покраснела – эти хозяева слышали все. Даже сквозь плеск разговора, шуршание кринолинов, звяканье ложечек. К Мэри тотчас подскочила горничная в черном закрытом платье. Радклиф заверещала:

– Госпожа Шелли пошутила! – и тут же вцепилась Мэри в локоть («Вы же пошутили, дорогая Мэри, не так ли?»).

Горничная обдала их неуловимым презрением. Остин стало неловко.

– Мы ждем подругу.

– Она нам не подруга, – воинственно уточнила Радклиф.

Джейн вздохнула и ответила горничной:

– Словом, проводите нас к госпоже Лавлейс.

Горничная-француженка презрительно усмехнулась про себя (во-первых, «ну и акцент!», во-вторых, «все англичане – куку»), но с вышколенной безмятежностью повлекла всех трех за собой.

Примерочная напоминала железнодорожный вагон, только просторный и оклеенный обоями цвета «дьявольская роза». Двери, двери, двери. Каждая вела в отдельную кабинку. Неся платья на вытянутых руках, как букеты, летали горничные. Все как одна в черном. Млели в напольных вазах цветы. Из каждой кабинки доносилось копошение. Пахло свечным жаром, пóтом, духами и подгнившими в воде стеблями. Мэри с жадностью провожала глазами платья, исчезавшие в кабинке у очередной счастливицы. Анна промокнула платочком верхнюю губу:

– Я бы никогда не надела такой ужас. Даже если шестьсот франков заплатили бы мне, – шепотом предупредила она. – Что это сзади? Конский круп? Или корма фрегата? А впереди?

– Этот фасон называется «креветка»! – восторженно объяснила Шелли.

– Впереди – не прикладывая особого воображения – можно увидеть ваши ноги. И вы хотите, чтобы дама, которая надевает на себя такой ужас, стала одной из нас?

– Госпожа Лавлейс – уже одна из нас.

– Вы правда в это верите?

– Дорогая, вы преувеличиваете. К тому же осада Севастополя – это ее идея. Разве вы не мечтаете о победе?

– Но она не может написать ни строчки. Мы не можем и далее делать за нее вот так всю работу, – зашипела Радклиф. – Мэри, скажите же вы!

– Да-да. – Мэри проводила взглядом чудесное бежевое… Но рассмотреть подробности не успела, бежевое чудо скрылось за дверцей.

– Зато ее идеи идут в ногу с наукой! – твердо возразила Остин. – Она великий математик! И она – дочь Байрона.

– Это-то меня и пугает!

Скрестились шпаги:

– Дорогая Анна.

– Дорогая Джейн.

Но тут дверца купе распахнулась. В проеме высилось нечто шелковое, зеленое, муаровое, задрапированное самым неожиданным образом, динамизм современной жизни в нем сочетался с пикантностью – словом, пропасть щегольства и жуткий ужас. Шелли, Радклиф и Остин засияли улыбками навстречу новенькой:

– Дорогая Ада, вы божественны!

– Милая Ада! Какая прелесть!

– Дражайшая миссис Лавлейс! Это платье поистине ваше.

Все расцеловались, звонко чмокая друг другу воздух в дюйме от щек. Еще раз заверили друг друга, как рады новой конфигурации. Во славу Британии.

– Дорогая Ада, мы так счастливы, что вы с нами. Вместе мы непобедимы.

– Вы ни о чем не пожалеете, – со смешанными чувствами заверила Шелли. – Теперь наша – и ваша – жизнь так интересна. Так насыщенна.

– Полна изумительных приключений. – Радклиф постаралась, чтобы это прозвучало почти без курсива. Ради победы она была готова на все.

– А главное мы обожаем друг друга, – завершила фейерверк Остин.

***

Солнце отыскало на столике пузатый графин с граненой пробкой. Звонко щелкнуло по ней пальцем. Выбило искру. Золотая искра рикошетом, как пуля, пробила Лермонтову веко, глаз, разнесла мозг. Он застонал, проснулся, зажмурился и не сразу понял, что полулежит в кресле (до кровати вчера не дотянул всего ничего). Оловянный, деревянный, стеклянный.

Неся голову осторожно, как только что склеенный елочный шар, он отправился на поиски исцеления.

Остальные были уже в гостиной. Пневматическое пианино тихо скалило длинные лошадиные зубы. На дне чаши для пунша присохли звездочки гвоздики и сморщенные дольки яблок. Пахло кислым. Пыхтел самовар. Чехов наливал и передавал дымящиеся чашки, стараясь не звякать блюдцами и поворачиваться всем телом (головой было лучше не двигать). Гоголь потел. Пушкин то и дело прикрывал глаза – каждый звук синей стрелой пронзал голову.

Переругивались зло, но вяло.

– Вышло неучтиво, – повторил Пушкин.

– Какая разница? – пробормотал Чехов. – Мы враги. Вежливостью ничего не изменишь. Как и ее отсутствием.

– Что не мешает находить ее отсутствие прискорбным.

– Почему Байрон? Байрон-то почему? – шипел Лермонтов. – Я не понимаю…

– Сроду не писал под Байрона, – плаксиво ворчал Гоголь. – Зачем они меня обижают?

Чехов фыркнул в чай:

– Байрон – фат и пошляк.

Он деликатно вздохнул, глянув на Пушкина:

– Простите. Вам он нравился.

Пушкин не обиделся:

– Я корчил Байрона, как метко выразился говночист Фиглярин. Но давно уж не грешу.

Взгляд его поверх чая Лермонтов принял на свой счет:

– Да, я писал «Героя нашего времени» под Байрона. Но, господа, помилуйте, мне было двадцать. И мне нужны были деньги. Вопрос не в этом, – он обернулся на Чехова, – вопрос в том, зачем вы бухнули в пунш столько водки?

– Я?

Он вздернул злополучный графин за горлышко:

– Здесь сколько? Литр. С литра не кидаются сравнениями с Байроном направо и налево. Надо спросить госпожу Петрову, это она гото…

– Хорошо, – вздохнул Пушкин. – Блажен, кто смолоду был молод, блажен, кто вовремя, назовем это, прозрел. Довольно с Байроном. Какие будут идеи?

– Идеи?

– Насчет чего?

Пушкин обвел всех глазами – после вчерашнего цвет к ним еще не вернулся.

– Они всего лишь дамы и вольны лепетать любые глупости. Мы поступили неучтиво.

Лермонтов пожал плечом, осторожно опуская губы в чай:

– Послать цветы. Что еще обиженной даме надо.

Гоголь начал стекать по креслу:

– Не знаю… никто не знает… что им надо… дамам… Шляпки одни чего стоят. Что-то эдакое. Чему названия нет. Чтобы на голове совершенное пирожное… Все дамы любят шляпки.

– Не понимаю, – опять фыркнул Чехов. – А что из нами сказанного – неправда?

– Все правда, – согласился Пушкин. – Дамам ни к чему было ее знать. Я первый виноват.

– Кто ж знал, что они вломятся в амбицию. Из-за чего?

– Терпеть не могу синих чулков.

– Нам следовало тотчас перевести разговор на комплименты их глазам, улыбкам, туалетам, острым суждениям… Ну да что сделано, того не воротишь. Может быть, Николай Васильевич прав. Шляпки?

– Я ничего в этом не смыслю! Ай, господа! Не смотрите на меня!

Гоголь выскочил из-за стола так поспешно, что стул хлопнулся спинкой об пол. Звук показался пушечным. Все схватились за головы.

– Шали, – проскрипел Лермонтов.

Чехов усмехнулся и расплескал чай:

– «Шали»!

– К сожалению, – заметил Пушкин, – возможно, ни шали, ни шляпы не помогут. Все три именно что синие чулки.

– И что, по-вашему, им надо?

Ответил Чехов:

– Тараканство. Хоть синим чулкам, хоть обычным.

– Прошу прощения? – выпрямился Лермонтов.

– А мухоедство их не устроит? – подал голос Гоголь.

Чехов перевел:

– Женщине нужна постель. А не шляпки, шали, мармелад.

Лермонтов взвился:

– О, так, может, вы всё и исправите? В постели! С тремя разом!

– Господа! Господа! – корчился, держа руками голову, Гоголь. – Прошу!..

Ему не вняли.

– Бр-р-р-р, – передернул плечами Чехов. – С порядочными дамами? Увольте. Лучше наесться дусту.

– Что такого? Для человека ваших принципов. Хлоп – и готово.

– Вы читаете слишком много книг, – зевнул Чехов.

– А вы производите впечатление человека, который в разговорах о женщинах весьма смел, зато как доходит до дела – сразу в кусты.

Чехов со скучающим видом вернул укол:

– Зато вы – впечатление человека, который в деле – ни ухом ни рылом.

Пушкин не слушал перепалку. Он был погружен в свои мысли. Откинулся на спинку кресла, словно всей позой выпав из разговора.

– Объяснитесь! – бросил салфетку Лермонтов. Встал.

Чехов не смутился:

– Извольте. Во-первых, нужна ночь, во-вторых, вы едете в гостиницу, в-третьих, в гостинице вам говорят, что свободных номеров нет, и вы едете искать другое пристанище, в-четвертых, в номере ваша дама падает духом, жантильничает, дрожит и восклицает: «Ах, боже мой, что я делаю?! Нет! Нет!», добрый час идет на раздевание и на слова, в-пятых, дама ваша на обратном пути имеет такое выражение, как будто вы ее изнасиловали, и все время бормочет: «Нет, никогда себе этого не прощу!» Все это не похоже на «хлоп – и готово!». «Хлоп – и готово» оставляю на совести французских авторов, которых вы слишком прилежно читали.

Несколько мгновений бледный от гнева Лермонтов только раздувал ноздри. Потом сел.

– Вы подливали в пунш водку! – бросил он последнее обвинение.

– Я не…

– Я сам видел!

– Я лишь чуть-чуть…

– Господа! – закричал Гоголь так звонко, что все, и он сам, зажмурились и на миг втянули головы в плечи. Потом высунулись, как черепаха из панциря. Гоголь показывал дрожащим пальцем. Обернулись. Серебряная чаша из-под пунша показала им изогнутые дули их собственных физиономий.

– Господи. Николай Васильевич.

– Вы Вия увидели?

Нос Гоголя чутко водил по воздуху.

– Рассол!

Все, кроме Пушкина, повскакали с мест. Бросились. И в самом деле увидели мутную бутыль. Она была предусмотрительно выставлена госпожой Петровой в хороводе стаканчиков. Быстро разлили. Быстро осушили. Стали ждать благодати.

Первым достиг ее Чехов, потому что ловко плеснул себе второй стакан – руки его были тверды, не дрожали.

– Александр Сергеевич?

Передал ему стакан.

Чехов поднял свой, предлагая тост. Улыбнулся:

– Будет, Михаил Юрьевич. Я беру свои слова обратно. Чего только не набрешешь с похмелья. Ах, Александр Сергеевич, да я, признаться, и все, что наболтал вчера спьяну, тоже взял бы обратно. Женщина лукава, болтлива, суетна, лжива, лицемерна, корыстолюбива, бездарна, легкомысленна, зла. Только одно и симпатично в ней, а именно то, что она производит на свет таких милых, грациозных и ужасно умных душек, как мужчины. За эту добродетель простим ей все ее грехи.

Гоголь как-то слишком нервно засмеялся.

Чокнулись, выпили.

Прислушались, как чудесная кислая жидкость спускается вниз. Пушкин задумчиво облизнул губы:

– Антон Павлович прав.

Похвала его разлилась блаженным, проясняющим голову теплом, лучше всякого рассола, и Чехов преданно, как пес, которого наконец простили, хоть он и сам не знал за что, просиял в ответ:

– В чем же именно?

На миг он испугался подвоха. Но его не последовало. Пушкин с улыбкой отсалютовал ему пустым стаканом:

– Бриллианты. Леди сочтут нас вульгарными, но великодушно простят, потому что мы у их ног и не скупцы, чего дамы не прощают. Итак, мы пошлем им бриллианты.

***

Идти решили пешком – день был чудесный, солнечный. Небо было украшено взбитыми сливками. До всему Петербургу известного магазина идти тем более было всего ничего: он помещался тоже на Морской. Хоть и другой.

– «Болин»? – с сомнением в голосе прочел вывеску Гоголь.

– Что такое, Николай Васильевич?

– На Руси все любит оказаться в широком размере… горы и леса, губы и ноги, – скептически пробормотал он.

– Не вполне уверен, что понял все нюансы вашей мысли, – деликатно заметил Пушкин.

Чехов с высоты своего роста перевел:

– Николай Васильевич согласен быть вульгарным в миротворческих целях. Но опасается, что свойственная русскому купчине размашистость в столь ювелирном деле может привести не к желаемому миру, а к дальнейшему осложнению. Иначе говоря, безвкусную финтифлюшку швырнут нам в харю.

– Мы вооружимся всем нашим вкусом и осторожностью, – заверил Пушкин.

Они вошли. Чертог сиял. Приказчик учтиво и величественно, как камергер, приветствовал их из-за прилавка.

– Забавно, – иронически заметил Пушкин шепотом. – Покупать бриллианты мне еще не доводилось.

Чехов, также никогда в прошлой жизни не покупавший бриллиантов, обернулся с вопросительной миной.

– Только сдавать в ломбард, – легко пояснил Пушкин.

Лермонтов сделал гордо-непроницаемое лицо. Гоголя можно было не спрашивать.

Чехов покраснел:

– Я не то хотел спросить.

– Что же?

– Вы уверены?

– В чем, мой друг?

На сердце у Чехова при слове «друг» вспыхнула жаркая роза счастья, он постарался сохранить мрачно-деловой тон:

– Что этим дамам нужны бриллианты?

– Постель им точно не нужна, – еле слышно парировал Пушкин. – Поверьте.

И отвернулся. Потому что…

– Бриллианты! – Им навстречу уже спешил приказчик, чуткое ухо которого выловило единственно важное для коммерции слово. – Прошу, господа! Самые лучшие бриллианты вы найдете только у нас.

Всю компанию с первого взгляда определил так: жених и шаферы. Легко вычислил виновника торжества. И обратился уже к Пушкину – по-французски:

– Бразильские бриллианты. Прямая поставка из Бразилии. Чрезвычайно популярны к помолвке.

Неожиданно физиономии шаферов стали кислыми. А лицо жениха – отстраненным.

«Ремиз, я их теряю», – всполошился приказчик. По соседству, через улицу, был большой магазин конкурента Фаберже. Допустить этого было нельзя! Он гостеприимно выкинул руку в сторону щегольского столика в окружении кресел:

– Изволите кофе? Лимонаду? Прошу! Присядьте.

На легкий звон слова «бриллианты» тотчас появился из-за тяжелой бархатной шторы сам владелец – господин Болин.

– Господа. Буду счастлив показать вам, чем располагаем. Наши вещи на Всемирной выставке, самой последней, в Лондоне…

– В Лондоне! – по-русски вскрикнул носатый господин в пышных бакенбардах.

Господин Болин с достоинством поклонился:

– Английская пресса высоко оценила наши вещи.

– Английская! – вразнобой воскликнули все четверо с равным энтузиазмом.

– Если изволите подождать, я отыщу вам заметки… Прелюбопытные. В высшей степени хвалебные.

Все четверо энергично совещались глазами. Господин Болин чутьем понял: «есть!» – еще до того, как жених повернулся к нему и ответил по-французски:

– Прекрасно. Это меняет дело. Мне угодно сделать подарок трем дамам.

Хозяин метнул взгляд в приказчика: понял, остолоп?

«А вовсе не невесте, – ужаснулся приказчик. – Ах я идиот». Кто ж дарит бриллианты невесте? Господин Болин метнул на него еще один убийственный взгляд – контрольный, в голову. И ласково повлек жениха к сверкающим витринам.

Шаферы начали дрейф к столику, на котором стояли кувшин с холодным лимонадом и стаканы. Все трое обливались потом несколько чрезмерно даже для погожего дня. Приказчик поспешил разлить и подать.

Оставшись с женихом тет-а-тет, господин Болин выложил на прилавок колбаску из ткани, одним движением раскатал черный бархат, огладил ладонью, так что блеснули все перстни на холеной руке. Сделал конфиденциальное лицо:

– Итак, позвольте поинтересоваться: какова пропорция?

– Чего к чему?

Ответ мог быть длинным. Связывая себя браком, каждый благородный мужчина должен преподнести подарок каждой из своих любовниц, которых таким образом лишает брачных надежд, даже если никто их не питал. Но длинный ответ не требовался, этот неписаный закон знали все, поэтому Болин ограничился коротким:

– К чувствам.

Жених улыбнулся:

– Чем сильнее любовь, тем крупнее бриллиант?

– Тогда я за ложечку! – У столика с лимонадом подал голос бледный господин с траурными глазами. – Серебряную.

Жених с улыбкой извинился перед ювелиром и отошел к шаферам: «посоветоваться».

Господин Болин опять сделал деликатную физиономию:

– Все время, которое вам требуется.

Трое пили лимонад, наливали, пили, дергая кадыками, никак не могли напиться.

– Михаил Юрьевич прав, – тихо заметил Пушкин. – Что же им подарить? Кольцо? Слишком многозначительно.

– Брошь – пошло, – высказался Чехов.

– Серьги дарят любовницам, – отмел еще жанр Лермонтов.

Тут все передернули плечами, невольно представив при слове «любовница» ряд пластических групп.

Гоголя не спрашивали. Но он все же сказал:

– Табакерку.

Его поблагодарили за дельную идею.

– Что ж, тупик. Хорошо, господа. Спросим третью сторону, – завершил военный совет Пушкин.

Вернулся к господину Болину.

– Буду благодарен за возможность прикоснуться к вашему опыту.

– О!

Господин Болин собрал складками лоб, дав понять, что задействует во благо покупателя все мыслительные силы:

– Весь к вашим услугам! Что ж, поразмыслим. Супруг дамы не должен заинтересоваться внезапной обновкой. А стало быть, тем, кто ее преподнес. Так на что же никогда не обращают внимания мужья в дамском туалете?

Жених задумался. Его ревнивый взгляд обычно замечал даже стежки на платье Натальи Николаевны. И сейчас вся она предстала… В сердце уколола тоска… Болин ласково подсказал:

– Фермуары, брелоки, булавки.

– Так тому и быть, – недолго думал жених («Все бы покупатели так!»). – Один фермуар. Один брелок. Одну булавку.

– Тогда последний вопрос…

– Цена значения не имеет.

Болин невольно просиял. «Все бы покупатели так!»

– Размер камней?

– Хм… Иными словами: которую я люблю сильнее? Увы, ни одну.

Болин улыбнулся вольтеровской улыбкой:

– Любовь… У любви свои законы и пропорции, – обтекаемо заметил он. – Князь Туркестанский заказал бриллиантовый браслет для госпожи Гюлен на пятнадцать тысяч рублей. Вот это, смею заметить, любовь! Поднес к бенефису. Об этом писала «Петербургская газета». Если угодно, могу отыскать заметку…

Жених сделал летучий жест, обозначив, что заметку ему не угодно. Ювелир сцепил руки на животе:

–Но для супруги!.. Для княгини Туркестанской он заказал у нас ожерелье за тридцать тысяч. Изволите ли уловить правило пропорции? Пятнадцать – и тридцать. Еще примерчик, ежели пожелаете. Одна очень высокая особа… – Болин воздел палец, указывая на самые высшие сферы, – изволила заказать супруге ожерелье в сто шестьдесят девять тысяч рублей.

Пушкин сообразил, о какой особе идет речь. От бешенства у него побелели крылья носа. Вспомнились балы в Аничковом, Наталья Николаевна прыгает в мазурке, подпрыгивают локоны и тетушкины бриллианты на груди, в декольте беззастенчиво пялится монарх, распаленный, как павиан, а блеклое, болезненное лицо императрицы дрожит, как медуза, выброшенная на берег Финского залива. Неужели чувства тоже живут вечно? Он заставил себя спокойно ответить:

– Кажется, начинаю понимать.

«Чем крупнее бриллианты, тем сильнее провинился».

Болин скромно склонил голову:

– Так, значит, бриллианты в вещах для трех прекрасных дам вы изволите…

Пауза повисла, как бильярдный шар на краю лузы.

Пушкин взвесил вчерашнее на ювелирных весах вины – и решительно выдохнул:

– Очень… большие.

В этот момент стеклянный грохот заставил всех в зале подпрыгнуть, вскинуть головы к витринному окну. На толстом стекле треснула звезда. За ней была видна толпа. Бах! Ударил еще один камень, по стеклу раскинулись угловатые молнии. Приказчик, как тигр, прыгнул к витрине. Стал крутить загогулину рычага – задраивать чугунные решетки. Господин Болин, бросив покупателю «простите», ринулся вон.

Переглянувшись, все четверо приникли к окну. Отпрянули, увидев занесенные камни и палки. Увидев пьяные рожи. Толпа напирала. По ней гуляли штормовые волны:

– Громи! Англичан!

– Катись к себе! Гадить!

– Бей вражину!

Ювелир не растерялся:

– Фетюки! – заорал Болин так, что на красном лице надулись жилы. – Какой я вам англичанин! Я швед!

А потом выдал фиоритуру, в которой даже Пушкин понял только то, что в ней были существительные, глаголы и прилагательные; даром что его няня Арина Родионовна любила залить за воротник и в подпитии могла блеснуть парчовыми богатствами русского языка. Но все же не так.

Сзади еще напирали. Но на переднем крае уже переглядывались. Чистый русский язык и еще более чистый мат краснорожего лавочника произвели на толпу патриотический эффект. Стало ясно, что это не англичанин. И даже не вполне иностранец. Так завернуть мог только свой! Камни поникли. Толпа заструилась дальше.

– Швед! – гавкнул для острастки Болин. Пнул ногой камень с крыльца. Сорвал афишку, налепленную ему на дверь.

Пробежал глазами патриотические вирши, карикатуру. Фыркнул:

– Фетюки.

– Что случилось?

В зале стоял сумрак от опущенных решеток. Блестели встревоженные глаза. Всем стало не до бриллиантов. Болин на ходу сунул жениху афишку. В сердцах сдернул с прилавка ненужный бархат, вытер им лоб, лысину.

– Что случилось? – суетился вокруг приказчик. – Почему громят? Подать лимонаду? – тут же налил, подал. Ювелир жадно припал к стакану.

Пушкин изучал афишку. Остальные читали через его плечо.

– Ну? – с трудом сохранял самообладание Пушкин, его верхнюю губу усеял пот. – Все еще настаиваете на… тараканстве? По-моему… пока что это дамы нас… тараканят.

– Что же теперь, господа?

– Мы исчезнем? Растаем? – засуетился Гоголь. Он? Такой живой? С новенькими бакенбардами и в радужном шарфе? Исчезнуть? Он был не готов.

Лермонтов мрачно усмехнулся. Руки Гоголя нервно забегали по жилету.

– Началось, господа. Началось. Я уже не такой плотный, как был утром.

– Вы что, каждое утро проверяете? – процедил Лермонтов, он не сводил глаз с Пушкина. Тот глядел куда-то, за тысячу верст отсюда, дальше. Гоголь трогал себя за голову, нос, уши:

– Пощупайте. Пощупайте сами.

От него отмахнулись.

– Надо искать выход из положения.

Чехов сдернул пенсне.

– Нужны новые формы, – пробормотал он, руки его дрожали. – Новые формы нужны, а если их нет, то лучше ничего не нужно.

– Говорите за себя! – взвизгнул Гоголь. – Вам, может, ничего и не нужно, а я… А мне…

«Я только начал жить!» – но именно этого он не мог им сказать, опасаясь новых насмешек, сарказмов, унижений.

Взгляд Пушкина вернулся издалека, снова стал голубым, снова увидел их лица – одно за другим, растерянные, отвердевшие в попытке скрыть беспокойство.

– Хорошо. Формы так формы. За дело, господа.

У прилавка Болин наконец осушил стакан и промычал липкому донцу – и приказчику, который все трясся и ждал ответа.

– Англия в Черном море. Франция и Турция с ней. Севастополь в осаде. Это война.

Приказчик отшатнулся:

– Что-с? Война?!

Над дверью нервно звякнул колокольчик. Оба вскинулись. В магазине уже никого не было.

Глава 7. Два капитана

Севастополь

Подали поросенка с маринованным райским яблочком во рту.

Сердце князя Меншикова тоскливо сжалось. Он знал, впрочем, что это не сердце, а печень – она, как принято говорить, пошаливала.

На князя слева надвинулось жаркое облако пачулей. Он скосил глаза. Сглотнул. Сделал усилие. Отвел взгляд от поросенка с яблочком. И уперся в грудь губернаторши. Она показалась ему похожей на поросят – двух молочных поросят, уложенных бок о бок в декольте и отороченных оборкой цвета «дьявольская роза».

Невыносимо!

– Извольте отведать кусочек, господин главнокомандующий, – томно прогудела губернаторша. – Или вы предпочитаете, чтобы вас называли по-старому, привычно – «господин морской министр»?

Супруг с другого конца стола не сводил взгляда, и было отчего! – гость мог обернуться большими неприятностями сразу с двух сторон. С одной – морской министр. С другой – новоиспеченный главнокомандующий армией в Крыму. И этот гость ничего не ел. Не желал преломить хлеб. Испить чашу побратимства. Выкурить трубку мира… Дурной, дурной знак.

Городские сановники, до того молотившие без остановки, перестали жевать. Опустили вилки и ножи. И теперь с тревогой переглядывались со своим предводителем.

Купеческий конец стола перестал жевать тоже. Но по своим причинам. Севастопольские купцы надеялись на то, что «царь прислал» и «министр разберется». Чем именно будет присланный из Петербурга князь-министр, они поняли не вполне, но уловили суть: главно-. Губернатор с ненавистью прочел в их взглядах жажду справедливости, то есть возмездия: «Жаловаться собрались. Сволочи бородастые». Перетянуть князя на свою сторону можно было только неистовым гостеприимством, а начать – с обеда.

Новый крымский главнокомандующий обвел взглядом стол. Фраки мужчин тонули, как мухи, во взбитых сливках дамских туалетов. Бороды купцов напоминали мохнатых шмелей. Провинциальная клумба. Подрагивало, макая глазком, павлинье перо в прическе губернаторши. Павлинье! Перо! На что только уходят прямо сейчас его лучшие годы? Его драгоценные силы? Князь Меншиков кисло улыбнулся павлиноглазой хозяйке:

– О, сударыня, проклятый доктор летом в Бадене пригрозил мне подагрой.

Губернатор на другом конце стола стал бледен, как салфетка, засунутая углом за его воротник. Но губернаторша была из более крутого теста. Она показала, что на щеках у нее есть ямочки (все находили их премилыми, так почему ж не воспользоваться?). К тому же заметила плотоядный взгляд, каким министр впился в жареный бок.

– В Бадене? Немец? Ах! Что немцу подагра, то русскому здоровье!

В голосе ее была такая уверенность. А главное, это было то, что Меншиков так хотел услышать. Он решительно поднял вилку и нож:

– Ну разве что кусочек – из ваших очаровательных ручек.

Очаровательные ручки тотчас перевели на тарелку министра толстый ломоть. Князь Меншиков щедро намазал его горчицей.

Губернатор сунул палец под толстые щеки с клубничными прожилками, подергал за воротником и снова задышал. Следом задышал главный инженер. Задышали подрядчики и городские чиновники. Лица купцов порозовели.

– У вас прекрасный дом, – похвалил князь Меншиков. – Новый, с иголочки.

Лица купцов сделались багровыми.

Дом губернатора был новый. Просторный. В самом деле прекрасный.

– И у вас, господин главный инженер. – Первый же кусочек поросенка словно пробил брешь, князь сделался говорливым. Он кидал кусочки в рот, жевал. Кивал каждому, для каждого за столом находил страшно приятные слова:

– И у вас, господин инженер. Вы совсем недавно его построили, верно я понял? Превосходный особняк! И ваш прекрасен! Такой большой, солидный, настоящий дворец.

Страшные и приятные.

В любой миг они могли стать просто страшными.

Потому что особняки севастопольских чиновников действительно были новы, крепки, прекрасны. И это бросалось в глаза.

Особенно приезжему. А что, если этот приезжий – главнокомандующий? От этой мысли у всех прихватывало морозом кончики пальцев, а перед глазами плясали серые мушки – они так и норовили сложиться в слово «Дело».

Князь Меншиков поднялся. Воздел бокал:

– Предлагаю тост за наше славное купечество. В войну с Наполеоном оно щедро и бескорыстно раскрыло кошельки и карманы для спасения отечества. И теперь, когда новый враг жалко пытается грозить нашей великой России, севастопольское купечество последовало примеру славных дедов и, не считая, отдало деньги на возведение редутов, башен и стен. Ура!

В глазах купцов засветилась благодарность, странно похожая на мстительный блеск.

Губернатор с трудом протолкнул каплю вина сквозь пересохшее горло.

Новоиспеченный крымский главнокомандующий не заметил ни того ни другого – ибо пил залпом, высоко задирая хрустальную ножку и показывая из воротника петушиную шею.

После обеда все расселись по коляскам и отправились смотреть городские укрепления.

Кортеж затормозил у оборонительной стены. Ничто не говорило о том, что война близка. Все утверждало, что ее не будет совсем. Стена была высоченная. В солнечном воздухе пахло йодом. И чем-то не совсем подсохшим. Пощипывали травку козы. При виде кортежа они подняли головы. Но жевать не перестали. Выпяченные губы и горизонтальные зрачки придавали мордам такое саркастическое либеральное выражение, что даже губернаторский кучер почувствовал неловкость. Выпростал кнут.

– А ну, брысь! – стеганул поверх усеянных репейниками спин.

Козы бросились наутек. Сшиблись, заметались. Бросились к экипажам, опомнились, метнулись за своим вожаком – козлищем в черной пыльной шубе. Глупый зверюга ломанулся к стене. Лоб его столкнулся с кирпичной поверхностью. Издал пасхальный звук треснувшего яйца.

Крак!

Губернаторша зажмурилась. По стене зигзагом длинно пробежала трещина. Кр-р-р-р-рак!

Стена раскололась. Козы, блея, тряся бородами и выменем, скачками устремились в проем.

Стена постояла немного, точно обдумывая, как пьяница, который не может решить, идти ли ему домой, к свирепой супруге, или накатить еще. А потом грохнулась плашмя. «Бля», – звякнул губернатор. А потом все покрыло облако картонной пыли и тишины. Рассеялось. Вид открылся чудесный. Широкий, просторный. От него захватывало дух. Небо было высоким и чистым. Мерцали блестки чаек. Море смеялось и пахло арбузом. Пышной флотилии облаков соответствовала на воде летучая гряда боевых пароходов.

Железная клепка говорила о последнем слове техники. Трубы были мощными, как слоновьи ноги. Широкими рукавами стелился из них дым. Трещали вымпелы. Жерла орудий смотрели на берег круглым немигающим взглядом – взглядом индийской кобры перед броском.

– Это наши? – с тщетной надеждой выдавил губернатор.

Все посмотрели на морского министра, то бишь нового крымского главнокомандующего. Князь Меншиков не ответил. Он смотрел на синие, желтые, розовые искры, которые испускал с его мизинца бриллиант, никогда не видавший столько солнца. Князь подышал на камень. Отвел руку. Опять полюбовался.

Вспомнил свой петербургский дворец, тоже новый. Вспомнил виллу в Ницце. Вспомнил швейцарские счета. Хорошо быть богатым.

Но почему же нельзя быть богатым – далеко отсюда?!

За что жизнь так несправедлива?!

Князь вздохнул, сощурился на солнце:

– Господа, погода располагает к холодному шампанскому.

Молчание позади. Он обернулся на купцов, на чиновников:

– Не правда ли?

***

– Двадцать четыре… двадцать пять…

Руки, что держали подзорную трубу, были похожи на вареных крабов: красные, жесткие, шершавые. Батя никогда не носил перчаток. А вот вице-адмиральский мундир и фуражку с золотой кокардой, казалось, никогда не снимал, в них и родился.

– Тридцать один… тридцать два… – водил он цейсовским оком по севастопольской бухте.

Матросы внимали Батиному счету с тихим ожиданием чего-то гадкого. Отсюда, с севастопольской стены, английские корабли казались безвредными. Казалось, на воде стоит колючая шелуха от семечек.

– Батя, полундра, – тихо свистнул один. – По правому борту.

Батя отнял трубу. Металлический обод выдавил вокруг его глаза красноватый след. Казалось, Батя вдел монокль. Справа приближался начальник штаба флота контр-адмирал Корнилов.

Матросы при виде начальства вытянулись, сделали тупые лица. Контр-адмирал, как всегда, вышагивал, вздернув подбородок, с прямой спиной, но так, будто опасался ступить в дерьмо. Лаковые штиблеты лизало солнце. Мундирная сбруя горела золотом. Ордена испускали алмазные искры. Мешало только лицо. Бледное, застывшее, с черными височками и усиками. В молодости контр-адмирал был красив, как тогда говорили, «байронической красотой». Тогда как лицо Бати правильнее было бы назвать ряшкой. Круглые щеки, круглый нос, круглые глаза. Трудно было найти более несхожих людей.

Корнилов глянул на Батю, но так, как глядел на всех и всегда: будто с трудом отвлекался, а прислушивался – к призраку, стелющемуся за спиной.

– Докладывайте.

Батя кивнул подбородком на рейд:

– Полсотни там этих хреновин.

Стылое лицо Корнилова похолодело еще на градус, цифра насторожила его округлостью:

– Точнее?

– Пятьдесят.

Корнилов позволил себе шевельнуть бровью, протянул руку в белой перчатке. Батя вложил в нее трубу. Корнилов вскинул кольчатое око на бухту. Оба его мизинца были элегантно отведены, как будто Корнилов держал не подзорную трубу, а веджвудскую кофейную чашку.

Вслух контр-адмирал не считал. Во-первых, он никогда не делился своими мыслями. Во-вторых, полагался на Батю, как на самого себя. В-третьих, он и не пересчитывал вражеский флот, а разглядывал модификации. Когда он отнял трубу, лицо его не шевельнулось. Холодно, как на балу, он лишь заметил:

– Arrow. Этого года постройки. Я все ждал, когда они появятся.

Матросы затоптались на месте. Они ждали перевода. Батя тихонько бросил им:

– Хуй с винтом.

Матросы тревожно загудели.

– Ну что ж… – Корнилов снова стал непроницаем. – Идемте. Нас ждет… – тонкие губы контр-адмирала скривились от отвращения, – новый главнокомандующий. Ознакомим его с этими фактами.

Батя набрал полную грудную бочку воздуха, чтобы гаркнуть матросам: «Кр-р-ру-угом! Раз-з-з-зой-дись!» Вдруг белая перчатка мягко накрыла его рукав повыше позумента. Батя вытаращился на нее. Прикосновение так поразило Батю – никогда еще не видел он, чтобы контр-адмирал выражал чувства столь открыто, – что воздух еще долго выходил из его круглых ноздрей.

– Прошу, Павел Степанович, – мягко приказал Корнилов, когда Нахимов закончил выдыхать, – обрисуйте людям наше положение. Я хочу, чтобы каждый офицер, каждый матрос его четко понимал.

Матросы выразили лицами усердие.

Нахимов сдвинул фуражку со вспотевшего лба. Опомнился. Задвинул на место.

– В общем, так, ребятушки. У нас есть четырнадцать хреновин. Семь хуёвин. Один хрен. И две хренульки.

Как ни плохи были матросы в арифметике, да еще вычисляя в уме, они поняли, что четырнадцать линейных кораблей плюс семь фрегатов плюс один корвет плюс два брига – и все это парусное – не равны пятидесяти пароходам врага. Особенно винтовым. Совсем.

– А береговые хуюшки? – осмелился голос из строя.

Нахимов обернулся на Корнилова: говорить? Нет?

Контр-адмирал дернул желваками. Нахимов ответил:

– Почти шесть сотен на тринадцати батареях.

Матросы переглянулись осторожно: это хорошо? Плохо? И на Батю: это как?

Ответил не Батя. Ответил контр-адмирал Корнилов:

– Один лишь британский «Дюк Веллингтон» несет сто тридцать одну пушку.

Батя впервые в жизни снял фуражку. Матросы изумленно уставились на его босую голову с полосой от фуражки. Нахимов вытер лоб рукавом.

Он никогда не лгал матросам. Он был Батей.

– Ребята… В общем, дело такое. Англичане нас здорово обложили. А мы с голой жопой. Будет штурм. Будем драться. Трусить нечего. Все равно все помрем. И я, и вы, и… – он полуобернулся на контр-адмирала, – и Владимир Алексеич. Ура.

Он нахлобучил фуражку.

Народ безмолвствовал.

***

На совещании было все командование: генерал-инженер Тотлебен, оба контр-адмирала и князь Меншиков. Тотлебен докладывал. На душе у Корнилова было темно: «Если неприятель пойдет на штурм сейчас, сегодня, завтра, он легко овладеет Севастополем. Это ясно, как простая гамма».

– Погодите, – перебил генерала-инженера князь Меншиков. – Это ждет… Вот этот паштет – не ждет. Это что-то неземное. Это… Это… Попробуйте. Нет, вы попробуйте! Господин вице-адмирал, и вы тоже. Не мнитесь там в сторонке.

Нахимов вытаращил глаза.

Мысли у них троих были разные, но такие живые, образные, яркие, что все трое поспешно отвели взгляд от главнокомандующего – видимо, опасаясь поддаться импульсу и преобразовать психическую энергию воображения в активные физические действия.

Князь Меншиков блаженно вытянул ноги на атласный пуфик (привезенный в багаже из Петербурга; «подагра проклятая»). Откинулся на диване. Сцепил руки на животе.

Генерал Тотлебен снова раскрыл было рот. Но не успел сказать и слова.

Меншиков объявил:

– Господа. Я сделал для вас все, что мог.

Выкинул ладонь над богатым столом:

– Шампанское – «Клико». Сыр – лимбургский. Паштет – страсбургский. Прошу.

«Сунуть бы тебя харей в гальюн», – опять подумал Нахимов. Генерал Тотлебен думал что-то по-немецки, часто повторялось слово «шейзе»: видимо, тоже про гальюн. Мысли Корнилова были похожи на заснеженную оренбургскую степь: плоская холодная пустота. Бледность, височки, усики и траурный взгляд делали его странно похожим на Лермонтова, но лгали по существу: Лермонтову было всегда двадцать шесть, а у Корнилова глубокие морщины у носа и на лбу удостоверяли, что их обладателю уже за пятьдесят. Столько и останется.

– Что ж не притронулись даже? Бережете фигуры, господа? – Меншиков отмахнулся. – Пустяки. Могу порекомендовать корсетного мастера. – Он сложил пальцы щепоткой и поцеловал. – Талию сделает – рюмочку. Тоньше, чем у балерины Тальони.

В ответ ни движения. Только Нахимов часто заморгал. Тогда князь радушно наколол вилкой паштет. Наколол тартинку. Сунул в рот. Но примеру не последовали. Тотлебен наклонил лоб, напомнил:

– Вернусь к тому месту, на котором вы изволили прерваться на паштет и шампанское.

Меншиков со вздохом закатил глаза. «Немчура и педант». Тряхнул пальцами:

– Если вам так нравится.

Судя по лицу Нахимова, вице-адмирал уже затолкал мысленного князя Меншикова в мысленный гальюн целиком. Тотлебен опять наклонил лоб:

– Мне – все это – не нравится. Если вам угодно интересоваться моим мнением. Весьма не нравится. Будет штурм. И в самое ближайшее время. Если фельдмаршал Реглан и контр-адмирал Лайонс не идиоты.

Меншиков начал растягивать новую гримасу.

– Они не идиоты, – вставил Корнилов.

Гримаса опала. Тотлебен поспешил продолжить:

– Город оголен. Укрепления северной стороны расположены так нелепо, что окружающие возвышенности господствуют над ними. Раз. Из орудий там – всего двести малых пушек. Два. Стены по сути нет.

– Как нет? Стена есть. Я видел.

– Три. На Малаховом кургане – центре обороны – пушек всего пять. И башня эта не защищена. Там даже не были начаты земляные работы. Были разворованы…

– Вы только что говорили, что двести – мало, – быстро и весело перебил Меншиков.

– Что? – сбился Тотлебен.

– А оказалось, двести не так уж мало. Где-то вообще пять. Видите, все относительно. Верно? Волосы, например. Двести волос у дамы на голове – это маловато. Двести волос у дамы на ногах – это многовато… Ну, ну, продолжайте.

Глаза Тотлебена побелели.

– Я не понимаю ваш юмор.

– Вы не понимаете юмор, – задорно поправил главнокомандующий. – Видели б вы, как хохотал этой шутке государь!.. Что еще?

Щеки Нахимова стали наливаться кровью. Корнилов поспешил заговорить сам:

– Что прикажете делать флоту? Господин… гов… главнокомандующий.

«Господи… Я чуть не сказал говно-командующий, – испугался он. – Что со мной?» Но на лице, замкнуто-холодном, не проступило ничего.

Меншиков брыкнул ногами:

– Пф! Положите флот себе в карман!

Потянулся к столу. Взял нож. Принялся намазывать на хлеб мягкий лимбургский сыр.

– Это тоже юмор? – сухо уточнил Корнилов.

Но князь уже впился зубами в бутерброд. Замолотил челюстями. Жуя, заговорил. Бутерброд тыкал то в одного, то в другого, то в третьего:

– Господа. Вы все слишком затейничаете для такого простого дела. Если вы получили образование, это не значит, что вам теперь надо изо всех сил его везде совать и всем под нос им тыкать.

Сам князь Меншиков университетов не кончал.

– Армия вам – не наука! – воздел бокал он. – Именно поэтому государь прислал меня к вам сюда – навести простоту и ясность.

– Так что приказываете делать флоту? – повторил Корнилов.

– Фу, какой вы скучный.

– Я жду вашего приказа.

– Эдак невозможно, мои милые. Я приехал, поднял ваш дух. Знали бы вы, как тщательно я выбирал для вас шампанское. Сколько сыров перепробовал, чтобы найти этот… Вы меня не цените. Не поймете.

Он с неожиданной для подагрика легкостью вскочил.

– Что ж. Не буду вам докучать своей компанией.

– Куда вы? – изумился Нахимов.

– Я? Не знаю пока. К Бахчисараю. Что вы на меня так смотрите? Не один, конечно. Я же не безумец таскаться в одиночестве. С армией. Буду грозить англичанам с фланга.

– С армией? А…

– О, Бахчисарай? Это переводится как «фонтан слез». Вы не знали? Нет? У покойного Пушкина был об этом премилый стишок: «Ах, ножки, ножки…» Ну как у него обычно.

– Да прекратите вы пихать Пушкина во все дыры! Пушкин то! Пушкин сё! Что делать кораблям?! – заревел Нахимов.

Меншиков вздрогнул, но быстро спохватился. Махнул:

– Да потопите вы их. Нет кораблей – нет вопросов.

– Как?.. – Корнилов стал медленно подниматься.

Нахимов впервые в жизни сделался бледен, как Корнилов.

Меншиков весело удивился:

– Ну как. Дырки просверлите. Пушки, конечно, сперва снимите. Вот вам и пушки, господин Тотлебен! – обрадовался он.

– Пушкин… то есть пушки… – не мог выговорить Корнилов, он был ошеломлен бездарностью и ничтожеством, которому вверили судьбы людей.

Но Меншикову было хоть бы хны, он весело свиристел:

– Зря только переживали! Пушки есть. А матросов – на защиту города. Вот и все. Ребус ваш решен. Просто и хорошо. А? Молодец я? Вам и голову ломать не пришлось. Я все за вас сделал. Ну, адьё, господа!

И, бренча орденами, вышел.

Дверь затворил. Перевел дух. Отошел на цыпочках.

И рванул по лестнице что было сил. Вниз. Через вестибюль.

На бегу князь едва не снес адъютанта. Запутался в аксельбантах на его груди. Завопил. Выпутался. Ринулся – протянув руки – к двери. Вон. Прочь. Ужас гнал его. Ужас. Ужас при мысли о том, что не пить больше шампанского, не ощутить его колючих пузырьков нёбом. Никогда больше не хлюпнуть устрицей. Не раздавить языком винную ягоду. Не припасть ладонью к мягким ляжкам госпожи Гюлен. Ужас смерти.

Князь Меншиков валял дурака. Но дураком он, конечно, не был.

Трое в кабинете всё молчали.

Над лимбургским вонючим сыром, над бокалом, над руинами паштета жужжала муха. Тотлебен, Нахимов и Корнилов следили за ней взглядами. Жужжала, жужжала, села. Побежала по топкой сырной лужице, не проваливаясь.

Корнилов вдруг поднял голову. Муха взлетела с сыра. Очнулись и остальные двое.

Корнилов водил по кабинету странным слепым, как черная дыра, взглядом.

– Что? Владимир Алексеич? – позвал Нахимов.

Корнилов медленно встал, придерживая, чтобы не звякнул, кортик. Движения его были тихими, точными, как у кота за мышью.

– Кто здесь? – с угрозой спросил воздух Корнилов.

– Владимир Алексеевич? – Тотлебену стало не по себе от этой иррациональной пантомимы. «Нам всем главное – не спятить. Будет штурм. Будут тяжелые дни, бессонные ночи. Много. От рассудочности нас троих, от нашего хладнокровия зависят люди. Нам всем главное – не спятить».

Корнилов быстро шагнул к окну. Дернул портьеру.

Стена.

– Говно, – неслышно пробормотал ей Корнилов.

«Почему я подумал – „говно“? Я же никогда так не говорю. Что со мной сегодня такое? Сперва я чуть не сказал „говнокомандующий“ вместо „главнокомандующий“, потом „пушкин“ вместо „пушки“, потом… Неужели мой рассудок сдается? Нельзя, не сейчас, только не сейчас».

От этих мыслей его оторвал голос Тотлебена:

– Господа. Северная сторона наиболее уязвима. Наступление неприятеля здесь будет быстрым и – увы – победоносным.

– Надо это… – Нахимов сдавленно кашлянул, смотрел он в сторону. – Баб быстро вывозить. Детей и баб. В смысле, дам. Женщин. Если в город войдут турки, да и прочие цивилизованные народы…

Опять кашлянул:

– …когда войдут.

Он думал не о себе, понял Тотлебен. Семьи – близкой, как рубашка к телу, – у вице-адмирала никогда не было. Он думал о моряках. О горожанах. О своей большой семье.

– Дорогой Павел Степанович… – Тотлебену вдруг многое захотелось ему сказать. Отставить! Не сейчас. Сморгнул едва не набежавшую влагу. Заставил мозг развернуть карту. Город. Подходы с суши. Дороги, тропы, высоты, низины, реки, мосты. Севастополь – куда? Светящимся пунктиром пробежала извилистая дорога между двумя точками. Много ли выдержат женщины? А с детьми? Значит, будут повозки. Пунктир погас. Карта в голове развернулась под новым углом. Побежал, засветился новый маршрут. Севастополь – …

Корнилов все водил глазами в пространстве. Точно ощупывал.

От стука в дверь едва не подпрыгнули все трое.

– Если этот… вернулся, чтобы… я… за себя не ручаюсь, – признался Тотлебен.

Нахимов с рыком ринулся к двери.

Распахнул.

На пороге стояли дамы. Это были аптекарша Амалия Эдуардовна Клайстер, затем жена купца Голованова и мадам Барбарисова, известная в Севастополе… А впрочем, главное то, что сейчас они сбились так тесно, насколько позволяли кринолины.

Нахимов неопределенно поклонился всем троим. Аптекарша сделала движение навстречу. Кашлянула. Видимо, она была предводительницей этой дамской делегации, и Нахимов поспешил ей на помощь:

– Амалия Эдуардовна, зачем вы здесь?

– Мы здесь как депутация дам Севастополя. Господин контр-адмирал.

– К вашим услугам.

Дамы переглянулись, замялись. Мадам Барбарисова, особа куда более бойкая, задела створкой капора за дверной косяк, выдвинулась вперед:

– Мы просим вас передать письмо.

– Кому? – удивился Нахимов.

– Самому главному.

– Боюсь, господин главнокомандующий… Князь Меншиков недоступен, – корректно высказался Тотлебен. Стараясь при этом не солгать.

Все три дамы энергично затрясли шиньонами: нет-нет-нет.

– Не ему!

– Кому ж? – удивился Корнилов.

– Господину – английскому – главнокомандующему.

Будь здесь находчивый князь Меншиков, он бы тотчас срезал: «Любовное?» Но два адмирала и генерал растерялись.

Мадам Голованова вздернула пяточку подбородка, обрамленную пухлыми щеками, и протарахтела фразу, которую придумала дома и твердила в уме всю дорогу:

– В этом письме мы просим фельдмаршала Реглана вывезти севастопольских детей и дам английским пароходом в Одессу ввиду известных ужасов, которые грозят женщинам, если… – Она запнулась. Поправила решительно: – Когда город будет взят штурмом.

Под Корниловым качнулся пол. Нахимов стал багровым. Тотлебен застыл. Они знали: женщины правы.

И все же было что-то еще, нечто такое…

Корнилов уронил «пардон» и, провожаемый встревоженными взглядами дам, высунулся в переднюю, точно не заметил адъютанта, потому что не адъютант вызвал в нем чувство, будто кто-то, будто что-то… Он прислушался. Никого?

Глава 8. Кошка

С факелов капала смола. Дым быстро сливался с темнотой. Матросы выкатывали, навалившись все вместе, пушки. Пихали перед собой ящики со снарядами. Передавали по цепочке камни. Волокли бревна. Стучали топоры. Визжали пилы. Пыль забивалась в ноздри. Воздух звенел от железа, криков, ругательств. Отсюда, где стоял Батя, с высоты укрепления, Севастополь напоминал ему муравейник. Все куда-то что-то беспрерывно тащили. Все куда-то бежали.

Заметить, что укрепления растут, было так же трудно, как заметить, что растет цветок. Особенно в темноте.

«Надеюсь, Тотлебен не ошибается», – думал Батя. Ночь не холодила, как обычно. Пот ел брови.

Движение огней в стане неприятеля казалось ему солянкой. Кто-то медленно его помешивал. Ложкой подгребал. Погуще – сюда. К северной стороне Севастополя. Незащищенной стороне. На душе было пакостно. Не от близкой смерти, смерть его не пугала. Напрасная и позорная смерть – вот отчего. Что преданы и оставлены – от этого. Что будут страдать гражданские, о, как страдать – от одного этого хотелось пустить себе пулю в лоб, но именно поэтому он никогда бы не покончил с собой: слишком просто, слишком подло. Бросить тех, кто на него уповает? Севастополь был обречен, и Батя решил сражаться, пока жив.

– Нахимов!

Батя обернулся, изумился:

– Даль!

Оба схватились в объятия, постучали друг друга по спине. Нахимов, как всегда, в полном мундире. Даль – тоже как всегда – в сюртуке, застегнутом доверху.

– Посмотри на себя! – невесело засмеялся Нахимов. – Бородища. Ордена. Фу! Крыса сухопутная! По морю заскучал?

– А ты тот же.

– Только уже серый малость. – Батя снял фуражку, пригладил мокрые седые перья.

– Волки тоже серые, – заметил Даль.

– Что верно, то верно. Дешево англичанам отделаться не дадим.

Даль не спускал с него больших прозрачных глаз. Лицо в темноте бледное, как лунный ломоть.

– Я знаю, – сказал Даль.

Нахимов смутился, отвел взгляд. Заметил вдали непорядок. Заорал:

– Концом, твою мать, бери! Концом!

– А что Корнилов? – Голос Даля был все так же тих.

Нахимов повернулся:

– А что Корнилов?

– Мне он показался толковым. Одаренным.

– Ну-у… Башка у него варит. Это да.

– Варит, значит. А не видел ли он недавно чего… такого? Он тебе не говорил?

– Чего? – вытаращился Батя.

– Не знаю.

Ответ озадачил Батю. Все сразу стало казаться странным: синие очки, сдвинутые на лоб, глухой сюртук. Бледные глаза. Само появление старого друга. Среди ночи. В осажденном городе.

– Даль, а ты-то здесь откуда? Какими судьбами? Хирургом на фронт добровольно пошел?

Даль, звякнув цепочкой, вынул золотую лепешечку брегета.

– Вроде.

«Как можно быть вроде хирургом? Или он хотел сказать: вроде – добровольно?»

Вперил взгляд во взгляд:

– Даль, ты врешь?

– Я проститься с тобой пришел, – горько признался Даль. Поднял за кончик цепочки часы.

– Проститься?!

Но изумление скрылось, как за упавшим занавесом. Лунный блик качался перед глазами. Тик-так. Вправо-влево. Батины глаза осоловели. Ходили следом, как шарики в механизме: тик-так, вправо-влево.

– Немного у меня было таких друзей, как ты, – печально сказал Даль, убирая часы в жилетный кармашек. – И вот уже никого, кто помнил бы меня юным. Один я остался. Помнить вас всех.

Он поднял руку и перекрестил старого товарища:

– Прощай, герой. Прощай.

– Батя! – заорали со стены. Несколько человек толкали в круглый зад мортиру: – Хренушку эту куда?

Батя вздрогнул. Перед ним со скоростью цветка росла оборонительная башня. На глазах отвердевали укрепления. Пушки сняли с кораблей. Матросы стали пехотой и артиллерией. Севастополь готовился. Ощетинивался. Все бежало, хлопотало, работало. Все были заняты, всем он был нужен.

«Какого я тут стою? – Он удивленно посмотрел на фуражку в своей руке. Зачем я ее снял?»

Нахлобучил – и сорвался с места.

***

«Вышла из мрака младая с перстами пурпурными Эос», – подумал фельдмаршал британской армии сэр Фицрой лорд Реглан при виде ветчинной полоски в небе. То немногое, что осталось от древних в его голове со времен Вестминстерской школы. Он знал, что и солдаты сейчас тоже видят эту полоску. Они видят то же, что и он. Они смотрят туда же, куда он. Он их чувствовал. Там, вдали. Там, куда он их направил. Он ощущал их всех разом, как некий единый многоногий, многорукий организм, слепленный из тысяч; и он был его мозгом. Его волей.

На рассвете решил наступать.

Неприятеля, должно быть, хорошо потрепали за ночь шотландские стрелки.

Теперь пора приняться людям сэра Джона.

Над головой сэра Фицроя хлопал черный флаг. Перстами Эос потрогала и его – из черного он стал цветным: красные полосы, синие треугольники. Ветер никак не мог сложить из них привычный британский крест: терпения мало, злости много. В сердцах рванул с древка – оторвать не вышло, разъярился еще больше.

Лорд Реглан покрепче прижал ладонями шерстяные наушники (много-много хлопковой ваты внутри). Щеки от ветра были уже как кирпич: красные, шершавые. Усы и баки сбились в войлок. У всех них. Из-за шершавой красноты физиономий британский штаб одесную и ошую фельдмаршала казался одной семьей потомственных пьяниц. Толстых пьяниц: под мундиром – фланелевый набрюшник, теплый свитер, подштанники, чулки. Но лицо… Бог мой, еще час – и оно отвалится ледяными кусками. Шерстяной чулок на голову-то не натянешь. Хотя почему нет? Дырки для глаз и рта прорезать, и… А что? Взять и сделать. И плевать…

Но завизжали, перекрикивая ветер, волынки. Мысль о практичной шапке-чулке ветер тут же цапнул, забросил куда-то за Балаклаву. Пора! Сэр Фицрой почувствовал прилив жара к щекам. За час лицо не отвалится. Не будет у русских этого часа.

Северная сторона Севастополя впереди была нагой, как задница ученика частной школы, разложенная перед розгами.

Боевому кличу волынок вдали ответил одновременный хруст тысяч шагов. Сэр Фицрой его не столько услышал – ощутил подошвами дальнюю вибрацию земли. Затрепетал. Авангард – вперед: люди под командованием сэра Джона. Выдвинулись! Боже, храни королеву. Началось.

***

Ночь была южная. Черноморская. Чернильная. Только над морем дрожал лунный фосфор. Воздух силился превозмочь дремоту – и не мог. Тиха украинская ночь! Нестерпимо захотелось курить. Он шебаршнул, вставил в рот цигарку. Нащупал кремень.

– Жить надоело? – Цигарку рвануло изо рта. В темноте блеснули глаза и портупея крест-накрест. В другой руке старшой, как обычно – как все они, – держал наготове нож: в ночной разведке шум ни к чему.

– Що?

– Того! Ты в рот – огонек. А они тебе тут же – пульку промеж глаз. – Мозолистый палец старшого больно ткнул ему между бровей. – Учись!

Матрос смахнул от своего лба начальственный палец. Старшой снова стал тенью в темноте. Как остальные четверо, невидимые, неслышные.

Матрос подобрал цигарку, заправил за ухо и с досадой спросил:

– Да де те вони?

– Они там, – уверенно шепнул голос старшого. Цыкнул в сухую траву: – Хоронятся, суки.

– Васильич, – без уверенности позвал другой. – Кошка прав.

И тут же другой поддержал:

– Ночь-полночь уж.

– И чего? – возразил старшой.

– Тучков-то грит: они как часы. Полночь стукнет – и хлобысь.

– Тучков откуда знает?

– В Туркестане их драл. Мразь, грит, редкостная.

Старшой задумался.

От батареи отползли уже порядочно – факт! А неприятеля все нет – тоже факт. Обычно шотландских стрелков искать не приходилось. И с этим фактом спорить было трудно.

Старшой поглядел в темноту. С таким же успехом можно было смотреть в стену.

– Затаились, суки, – повторил. Но уже с сомнением. Шотландцы вели себя как-то странно. Либо их там не было вообще.

– Мразь редкостная, – повторил из темноты голос.

– Щому? – спросил в темноте голос матроса Кошки.

– По кочану, – цыкнул старшой. Происходящее не нравилось ему все больше и больше. В душе тихонько, как гниль в яблоке, завязалась тревога. Звезды мигали. Иногда траву ерошил ладонью ветерок. И тогда все обмирали: казалось, кто-то ползет. Подкрадывается тайком.

– Грят, овец потом находили – горло разорвано. Страсть. Как волки.

Только Кошку не пронимало.

– Тю. Вiвцi! Ти що, вiвця?

Его веселое удивление начинало тихо подбешивать остальных. Потому каждый спешил поделиться сведениями:

– Мертвяков они своих бросают.

– Тю.

– Только мертвяков их что-то никто потом не видел. Как солнце встанет – мертвяков и нет.

– Тю?

– Не берет их ничего. Вырубит. А потом они вскакивают. Все покромсанные, ужасть. А бегут!

– Тю.

– А как петух пропоет, так они все…

Казалось, из тьмы кто-то глядит. Ждет. Примолкли. Но не все:

– Тю.

– А вот тебе и «тю»! – выбранил Васильич.

– А правда, что мужики у них все в юбках?

– А то! Чичирки так и балямкаются.

– Отставить херню. Вертаемся.

– Тю! Адже так не знайшли ворога! Ни з чичирками, ни без, – встрепенулся Кошка. – Що за розвідка така! А Батьковий наказ?

– Батя грит, ежели не нашли – это тоже результат.

– Тю! Значить, знайду! – Кошка выскочил из травы. И снова пропал – в темноте.

«Стой!» Но не орать же? В такой тишине даже треск сухого стебля под ногой разносился как звук выстрела.

Оставшиеся четверо распахнули уши. Но не услышали ни щелчка. Ни вздоха. Хохол провалился, как Петрушка за черную ширму балагана.

– Полудурок, – покачал головой Васильич, цыкнул огорченно в траву: «Пропал ни за грош».

– Вертаемся. Тело утром заберем, – шепотом распорядился в темноту.

Темнота ответила согласным кивком. Неунывающего Кошку всем было жалко.

Батя тоже сразу помрачнел:

– Это какой Кошка? С «Ягудиила»?

– Он самый. С батареи Перекомского матросик.

Батя встал, заложил руки за спину. Свеча в палатке не разгоняла темноту, а только сгущала духоту, выжигая воздух.

– Добровольцем, говоришь, вызвался?

– Охотником, – подтвердил Васильич. Не стоило упоминать, что матрос Кошка рванул без приказа: на случай, если остались вдова, детишки, – им пенсион по покойнику пригодится.

– Лихой был парень. Ни хера не боялся.

Батя вздохнул. «Лихие и смелые гибнут первыми», – подумал в который раз. А потом уже погибнут все без разбора: сильные, слабые, умные, глупые… Лицо у Бати стало как из мокрой глины: серое, тяжелое.

– Хорошо. Ступай.

Васильич приподнял полог палатки.

Батя подвинул к себе бумагу, взял перо:

– Откуда он родом, помнишь? Семья осталась?

Васильич обернулся, раскрыл рот, чтобы ответить.

– Тю! – пролетело между его усом и плечом.

Оба вскинулись, переглянулись, Батя округлил глаза.

Матрос Кошка вошел в густом вареном мясном духе. «Не из ада же он сбежал», – ужаснулся Васильич: прямо из котла, в котором черти варят грешников.

– Дозвольте сказать?

Батя махнул клешней. Кошка подмигнул, крутанул ус и объявил:

– Кушать подано.

На плечо у него была закинута огромная вареная коровья нога.

– Сказывай, – устало сдержал радость Батя.

К ноге уже потянулись руки. Поволокли вон.

На плече у матроса Кошки темнел мокрый бульонный след.

– Бегу, значить, обратно. Глаза – во! На уме одно: мать честная… А тут это, чую – пахнет. Аж кишки узлом. Дай, думаю, только глазок макну. Что там. Шмыг. Турки. Сидят, значит. Костерок. Котел. Кость торчит. Что делать? Ну я им: ура, братцы! – вдруг распахнув пасть до самых миндалин, заорал он. И Батя, и Васильич подпрыгнули на месте.

Пасть захлопнулась:

– …А они, значит, брысь! Думали, атака. Я ногу – хвать! И деру.

Батя и Васильич ждали продолжения.

– Всё, – сознался матрос.

Батя потер глаза:

– А шотландские стрелки?

– Не нашли! – развел руками Васильич. – Мы, Батя, всё окрест облазили на брюхе. Как провалились!

Матрос Кошка выставил вперед ладони:

– Погодь. Я думал, ты про ногу спрашивал. Теперь, значит, та часть, где мать честная.

Батя убрал от лица руки.

Лицо у матроса оживилось. Он вертел головой, поводил плечами, то замирал, то поворачивался на месте – как бы передавая детали своей ночной вылазки. Все тело его подобралось. Только хвоста недоставало. «Вылитый кот», – подумал Батя. Даже усы у матроса характерно шевелились.

– Иду, значит. Шмыг да шмыг. Ушки на макушке. Слушаю помаленьку. Поглядываю. И вот чую, здесь они. В траве. Низенько… – провел широкой ладонью Кошка.

Увлеченные рассказом, они и не заметили, как малороссийская речь матроса Кошки сошла на нет, теперь он говорил совершенно как самый обычный русский мужик, вернее, как господин средней руки, которому образцы и примеры украинской речи прислала в письме маменька с Полтавы (с Гоголем подобные киксы случались сплошь и рядом, но всегда выкупались мастерством рассказчика).

– Ну? – не выдержал Васильич.

– И точно! – ухмыльнулся Кошка. – Сидят. Только шапки из травы торчат. И задницы светятся, – неожиданно добавил он.

Нахимов вытаращил усталые глаза – решил, что послышалось:

– Что светится?

– Что делают-то? – в нетерпении подсказал Васильич. – Почему ж не выступили?

Кошка посмотрел на него, словно умоляя догадаться.

– Сидят, – терпеливо повторил. – В траве. Жопами сверкают.

И как-то смущенно глянул на Батю. Как человек, которому не поверят. Ни за что.

– Да ты по-человечески объясни! – вскипел Васильич.

– Докладывай как есть, – спокойно убедил Батя. – Всякие сведения разведки нужны и ценны.

Матрос Кошка зарумянился. Вперил глаза куда-то поверх Батиного погона. Пробормотал смущенно и скоро:

– На три метра против ветра, не считая мелких брызг.

Батя шумно всосал ноздрями воздух. От матроса пахло вареной говядиной. Небо пахло вареной говядиной. Весь мир пах вареной говядиной. Это придавало рассказу матроса известную правдивость. Батя приподнял полог, чтобы впустить воздух. Мир снаружи успел стать перламутровым.

«Вышла младая с перстами пурпурными Эос», – вдруг подумал Батя, расправляя складки на лбу. Происшествие странным образом ободрило его. Врага, у которого есть задницы, трудно бояться; если врага берет понос, дело поправимо. Он чуть не засвистел и даже надул щеки. Но сдержался. Его задумчивость матрос Кошка понял по-своему: как недовольство слишком витиеватым стилем доклада. Желая его развеять, щелкнул пятками, гаркнул:

– Докладаю как есть! Срут!

***

И часа не прошло, а лорду Фицрою Реглану показалось, что от холода лицо его треснуло. Но не отвалилось кусками, а так и стыло ледяной плитой.

Хотелось втянуться внутрь мундира, как черепаха в панцирь.

По штабным прошло движение. Взлетели к глазам трубы. Лорд Реглан осторожно, чтобы не обжечь холодным металлом кожу, поднес к векам окуляр.

С коня хлопьями летела пена. Вестовой приник к гриве. Шапку то ли потерял в бешеной скачке, то ли сбило пулей.

От сэра Джона!

Лорд Реглан принялся вертеть кольца трубы, наводя на резкость: что у вестового на лице? Победа? Полная?

Отдаленный писк волынок просочился сквозь наушники. Тоньше комариного. Штабные озадаченно переглядывались. Лорд Реглан нахмурился. Опять далекий писк. Что? Не терпелось! Лорд Реглан с риском отморозить ухо приподнял ватный наушник.

Вой пробуравил голову насквозь. Что?! Лорд Реглан позволил себе вскинуть бровь. Вестовой скатился с коня. Напоролся на эту вскинутую бровь. Вытянулся. Остолбенел.

– Сэр Фицрой! Господин фельдмаршал!.. – он задыхался. От скачки, от волнения. От позора. – Сэр Джон… приказал отст…

Лорд Реглан нетерпеливо махнул рукой:

– Начните с хороших новостей, мой друг. Не может же быть, чтобы хороших не было вообще.

Вестовой заморгал. Другом фельдмаршалу он не был, дело пахло гауптвахтой.

– Есть! Хорошие новости… – заморгал чаще, как будто веки были соединены с зубчатыми колесиками в голове и колесики эти завертелись на предельной скорости. – Русские вооружены какими-то допотопными железками. Кремневыми ружьями!

По штабу пронесся тихий удивленный шорох. Кремневые? Ружья? Бог мой, из всех, кто здесь были, видел такие лишь сам сэр Фицрой – когда лорд Веллингтон навалял Наполеону при Ватерлоо. И еще потом, в Париже, когда там были русские kossaks.

– Обмундирования им не хватает. Одеты в старье. Валялось на армейских складах поди еще с Наполеона! – оживился адъютант.

И сник. Хорошие новости кончились.

– Их там – как саранчи.

Лорд Реглан засопел, раздувая бакенбарды:

– Не будете ли вы любезны высказаться точнее?

Вестовой вытянулся, щелкнув каблуками:

– Есть!.. Сто восемьдесят батальонов пехоты! Сто шестьдесят четыре эскадрона кавалерии! Полсотни артиллерийских рот. С десяток инженерных.

Брови сэра Фицроя заползли под шляпу. Сэра Джона можно было обвинить в трусости, но не в том, что он не умеет считать.

Но как? Как такое возможно? Сто восемьдесят батальонов одной лишь пехоты! Откуда?

Фельдмаршал стянул перчатки. Содрал наушники. Тянул и рвал шарф. Подштанники кололи. Свитер взмок. Всего несколько секунд назад фельдмаршал дубел от холода. Теперь – клокотал. Шарф душил его. Фельдмаршал боролся с ним, как Лаокоон – со змеей.

– Сэр Фицрой? Сэр!

Лорд Реглан оставил шарф. Откинул плечи. Обвел глазами озадаченный штаб.

– Почему не вступили шотландские горные стрелки?

Они бы первыми приняли удар неприятеля. Или хотя бы предупредили.

– Они… прошу прощения… сэр… Они… Похоже, их сильно прихватило. Мисс Найтингейл подозревает холеру. Сэр.

– Всех разом прихватил понос?.. Чертовы бабы! – выругался командующий, шлепнув шарфом о сухую твердую землю. – Я не про мисс Найтингейл, – все же уточнил.

Бабы виноваты были во всем: и эти, и те, и все вообще. Всегда! Копни любую проблему – под ней непременно отыщется баба. Сэр Фицрой ненавидел беспорядок и смятение, которое все они неизбежно приносили с собой в мужской мир: ясный, логичный, товарищеский. Разве им здесь место? Но, увы, знал ответ. Отделаться от госпож Шелли, Радклиф и Остин было не в его власти. Кабинет Палмерстона держался на этих бабах, как плоская земля на слонихах.

– Что ж, господа, – бодро объявил лорд Реглан (ибо считал бодрость главным качеством хорошего командира), – новый день и очередные хорошие новости. У неприятеля – отсталое вооружение, устаревшее обмундирование. Теперь мы знаем это наверняка. Что вы думаете, мистер Канобер? Мистер Сен-Арно? Да, я согласен, – не дал сказать и слова. – Наиболее разумным решением будет перебросить наши силы на южную сторону. Там нам обеспечено регулярное подкрепление с моря. Все согласны, господа? Вижу, что согласны. Вперед!

Они устремились навстречу небесному перламутру.

Красота его не трогала Лермонтова.

Лермонтов мрачно смотрел. В никуда. На все сразу. С равнодушной орлиной остротой вбирал одновременно и небо, и чаек, и траву. Пушистые облачка татарских овец внизу и овечьи клочья облаков вверху. Белый плюмаж волн и пенистый гребень на шляпе лорда Реглана. Шляпа удалялась.

На тонких губах Лермонтова дрогнула полуулыбка. Он не ошибся. Генералы, искрясь орденами и погонами, сбились в кучку и двинулись за фельдмаршалом. Туда же, куда под визг волынок текла человеческая каша отступавшей английской армии. Звук ее волынок отдавал зубной болью. Лермонтов на миг поморщился.

Глянул на небо. Да, пора. Поспешно обернулся туда, где стояли они. Фантомные защитники северной стороны Севастополя. Вот только разве фантомные? – защитили ведь: значит, настоящие, реальнее некуда.

Эос уже распростерлась над морем вся – нагая, золотисто-розовая. И только небо засветилось, все шумно вдруг зашевелилось. Сверкнул за строем строй.

Лермонтов вскинул ладонь к виску, отдавая честь.

Уланы с пестрыми значками, драгуны с конскими хвостами. (Французов досыпал в последний момент. Для массовости. Но был осторожен: подоткнул ими арьергард – чтобы подлог не бросился в глаза современнику Ватерлоо лорду Реглану.)

Сердце сжала печаль при виде знакомых мундиров.

Самоварным жаром ужалили глаза панцири кирасиров. Сосновым бором прошли великаны-гренадеры. Белой березовой рощей пронеслись кавалергарды. Колко сверкнули казацкие пики. Летучая гряда гусар обещала сорваться с места в любой миг. Но не сорвалась – растаяла в утренних лучах. Как все. Все промелькнули перед нами, все побывали тут.

Осталась одна нагая стена – открытая к атаке. На вершине ее суетились инженеры генерала Тотлебена. Солдаты, как муравьи по цепочке, передавали камни и ведра с раствором.

Лермонтов опустил взгляд, проводил последний эскадрон. Опустил ладонь. Да, были люди в наше время. Запахнул плащ. И, не оглядываясь, пошел восвояси, старательно обходя кучки овечьего гороха.

***

Пробка ударила в потолок. Потом запрыгала где-то по полу. Пушкин скорее наклонил бутылку:

– Человек. Герой. Вот что всегда в центре истории. Вы сукины дети, господа.

– Я чувствую себя каким-то патриотическим Курочкиным, – конфузясь, прикрывал ликование Чехов.

Гоголь дрожал, съежившись, как вареная черноморская креветка, в глаза не смотрел:

– Мой Кошка очень похож на Вакулу? Скажите мне только правду… Заклинаю, правду. Он похож на Вакулу? Я повторяюсь?

Но руку с бокалом выдвинул. Подставил под шипящую струю.

– Вакула ваш вышел отличный! – щедро, но бестактно утешил Чехов.

Гоголь показал между прядями волос заполошный глаз – но Пушкин опять не успел заметить их цвет.

– Фамилия смешная, – ревниво похвалил Лермонтов. – Кошка. Остроумно.

Комплимент Гоголя доконал.

– Неужели они не видят! – взвизгнул, взмахнув бокалом. – Что он ненастоящий!

Шампанское плеснуло на пол.

– Какая им разница? – тут же долил до нужного Пушкин. – Важно, что он им нравится!

И пока Лермонтов не всадил новую шпильку, повернулся к нему:

– Но что вы сделали, Николай Васильевич, что этот ваш Кошка так здорово держится по ночам?

– Восемнадцать ночных разведок подряд! – восхитился Чехов. Он любил точные цифры.

– Но все же вы поосторожнее, – заметил Пушкин. – Этот ваш хохол может привлечь чрезмерное внимание. Внимание – привести к вопросам. А вопросы – к…

– А он в самом деле – кошка? – Лермонтов мрачно смотрел поверх бокала.

– Поэзия должна быть глуповатой. – Пушкин боднул его бокал своим. – Прекрасно, друзья! Ура!

Бокалы сдвигались, бокалы звенели. Подошвы липли к лужице шампанского на полу.

***

– Эдуард Иванович! – Корнилов быстро положил поверх исписанных страниц промокашку. Поднялся навстречу, так что пламя свечи заметалось. Собрал лицо в приветливую гримасу.

Выглядел Тотлебен скверно. Пшенично-ветчинная тевтонская краса словно облезла. Вокруг запавших глаз легли черные круги, щеки провалились, усы и волосы из золотистых стали пыльно-серыми. Взгляд оловянный. Взгляд человека, для которого нет ни ночи, ни дня. Только работа – с кратким провалом во тьму под присмотром адъютанта, которому велено «поднять через час». И по возможности разбудить. Корнилов милосердно перешел на немецкий:

– Как вы, мой друг?

Сам он выглядел, должно быть, не лучше. Так как Тотлебен – тоже из рыцарских соображений – ответил по-русски:

– Херня какая-то, Владимир Алексеевич.

Сил ворочать языком не было. Корнилов приподнял веки: что?

– Мы ждали штурма с северной стороны. А его не было.

Корнилов попробовал сказать лицом: но это же хорошо.

– Хорошо, – подтвердил Тотлебен. – Мы получили время. Успели возвести укрепления. Они начнут бомбить с моря. А мы готовы.

Корнилов пожал плечом. Мол, так хорошо ж.

– Я не говорю: плохо, – уточнил Тотлебен. – Я говорю: херня какая-то. Почему англичане отступили?

Его немецкая, хорошо проветриваемая голова отказывалась это понимать. Его логичный инженерный ум чуял какой-то подвох конструкции:

– Это неправильно.

Корнилов пожал другим плечом.

– Но так случилось, – сумел извлечь из себя звуки.

– Если бы они пошли на штурм, город пал. Бы.

– «Бы» нет.

Два слова были сопряжены столь сложной русской грамматикой, что мозг Тотлебена заскрипел на холостых оборотах:

– Was?

Корнилов хлопнул товарища по плечу:

– Что об этом думать. Идите поспите, Эдуард Иванович. Идите. Теперь время есть и на это.

Не стал добавлять: потом его не будет.

Выпроводив тщательного немца, снова сел за стол. Поднял и отложил промокашку. На чем я остановился? Глаза тупо смотрели на паучий чернильный след, который никак не складывался в буквы, в слова. Я это вообще писал? Разобрал последнее слово: «…херня». Вот и Тотлебен заметил. Странно все это. Взял перо. Превратил «херню» в густой чернильный прямоугольник. Начал заново: «Должно быть, Бог не оставил еще России».

Перо остановилось. Бог? Ладно, что уж придираться к выражениям. Ну а кто? Перо впилось в бумагу. Прокололо. Корнилов опомнился, отнял жало. Поклевал им в чернильнице. Решил держаться фактов: «Конечно, если бы неприятель пошел на Севастополь, то легко бы завладел им».

И все-таки этого не случилось. Он тупо уставился на чернильные петли. Бы.

– Владим Алексеич.

Корнилов вздрогнул. Опять надвинул сверху промокашку. Батя вдвинулся, стреляя глазами по темным углам. Подошел к самому столу. Корнилов невольно положил поверх дневника ладони – как будто Батя мог читать сквозь бумагу.

Но тот на стол и не глядел.

– Владим Алексеич… – И доверил шепотом, как тайну: – Что за херня?

– Павел Степаныч, иди и ты поспи.

– Разведчик ночью пришел. В лагере неприятеля, кажись, холера.

– Холера приходит, – бесцветно возразил Корнилов. – Такое бывает. Обычное дело. Особенно в южной местности.

– Холера никогда не приходит кстати.

– Я не врач.

– Нет, – согласился Батя. Но видно было, что не успокоился. Зыркнул в один угол, в другой. Убедился в чем-то. Подступил: – Владим Алексеич, а к вам никто не приезжал?

– В смысле? – сквозь туман в голове спросил Корнилов.

– Внезапно. Старый друг.

Батя ощутил неловкость. Отмахнулся сам от себя:

– А, забудьте. Вот кончится все это… Попрошу у государя отпуск. После всей этой заварухи. Ей-богу, попрошу! И поеду в Лондон. Ей-богу. Приду к лорду Реглану. И скажу: дорогой сэр, вы осел.

Корнилов подошел к нему вплотную. Почувствовал запах пота.

– Конечно, херня, – выдавил.

Батя вскинул глаза. Тоже в черных кругах, как рисунок на капюшоне индийской кобры. Но глаза ясные, разумные. Корнилов решился:

– Павел Степаныч. А тебе не кажется, что нам кто-то… что-то… помогает?

Глаза Нахимова метнулись в темный угол.

– Нам?

Потом в другой угол.

– Кто?

И там застряли. Значит, и ему что-то в этом деле показалось странным, если не сказать таинственным. Корнилов заговорил смелее, откровеннее:

– Помнишь бой на «Владимире»? Против турецкого «Перваз Бахри».

– Турка? Как же, помню.

– Я стоял на кожухе. Турки ударили картечью. Я сразу понял: это мне. Видел пороховой дым выстрела. Видел, как откатилась пушка. Как полетела картечь. Как рой. Я все это видел, Павел Степаныч. Я знал, что это смерть моя летит. Моя смерть. Я стоял, смотрел, как она летит. А потом мне на руки упал Гриша Железнов. А на мне ни царапины.

– Бывает.

– Картечью ему врезало в грудь. И он погиб. Лейтенант. Большие надежды. Тридцать один год. Моей картечью!

– Он закрыл вас собой.

– Он ли? – горько усмехнулся Корнилов.

– Люди вас любят.

– Меня? Э, нет. Люди любят жизнь. Но дело ведь не в любви. Дело в том, что Гриша Железнов умер. А я – жив, хотя не должен бы.

– Одна жизнь нужнее другой.

– Кому нужнее?

Нахимов не нашелся с ответом. Не успел – Корнилов вдруг метнулся мимо него, к закрытой двери. Замер подле нее, приложил ухо:

– Кто здесь?

Нахимову стало жутко. «Даль?» – чуть не окликнул он вслух, опомнился: «Бред. Откуда здесь быть Далю… Ведь верно? Ведь правильно?» Но сердце билось в горле, тем более гулко оттого, что Корнилов вел себя пугающе – точно не только слышал мысли Нахимова, но разделял их: тихо отступил от двери, тихо положил ладонь на медную ручку. Надавил вниз. Замер. И убрал ладонь. Не решился открыть. Не рискнул взглянуть, что там за дверью. Кто.

Оба не сводили глаз с ручки. И не хотели знать ответ, который был за дверью.

Батя кашлянул. Дал петуха. Заговорил:

– Я ведь к тебе зачем пришел.

Ручка не двигалась.

– Зачем?

Ручка не двигалась.

– Есть у нас один удалец.

Ручка не двигалась.

– Матрос один, – все не сводил с нее глаз Нахимов, губы и язык его словно двигались сами по себе. – С батареи Перекомского. Раньше на «Ягудииле» был. Кошка его фамилия.

Наконец Нахимов сумел отвести от нее глаза. С облегчением (хотя и несколько нервным) затрещал:

– Молодец хоть куда! Ночные вылазки – добровольцем. В разведку ночью – добровольцем. Раненого с поля вынести – добровольцем. Под пули лезет. Ни хера не боится. Пошел ночью в разведку один – вернулся с говяжьей ногой. Утащил у неприятеля. А пойдет болтать – все покатываются. Веселый такой черт. Владим Алексеич?

Корнилов перекатил глаза с дверной ручки – на вице-адмирала:

– Кто?

– Матросик один. С батареи Перекомского. Кошка его фамилия.

Помолчали.

– И что?

– Герой, – рубанул Батя. – К Георгию представить его предлагаю.

– А… – Корнилов вслушивался во что-то. – А за что?

Батя надул щеки. Несколько секунд глядел на контр-адмирала. С шумом выдохнул.

Корнилов смутился, будто Батя застал его без галстука или в расстегнутом жилете.

– Поглядеть бы, – пробормотал. – На героя.

Батя расторопно кивнул. Ринулся к двери. Ладонь его на миг замерла над дверной ручкой. Но тут же решительно по ней ударила. Хватит загадок!

Они вышли. Душистая прохлада обложила голову. Корнилов с наслаждением потянул воздух. Пахло кострами и горелой кашей. Из котла поодаль струился пшенный дымок. Тихо переговаривались, неслышно передвигались вокруг котла матросы. Батин свист чиркнул по воздуху. Застучали навстречу сапоги, будто только того и ждали.

Корнилов обернулся в сторону моря. Неприятельского флота видно не было. Но не было и обычного лунного мерцания воды. Только тьма. И огни, огни, огни. Они мерцали. Как будто копили невидимую силу.

Завтра она зачерпнет горстью – и с воем бросит на город, сея взрывы, смерть. Сметет укрепления опрятного Тотлебена. Сметет все. Котлы, костры, аптекаршу. Всех. Не всех. Вот в этом вся дрянная загадка: кого…

– Здрай желай вашство! – разбудил его от этих невеселых мыслей удалой лай.

Корнилов обернулся.

– Вот он, – представил Нахимов. – Кошка.

Перед ними вытянулся рыжеватый матрос. Скуластое лицо, плоский нос и большие, обманчиво правдивые глаза и впрямь придавали его облику нечто кошачье.

– Давай, дружок. Расскажи контр-адмиралу, как ты говяжью ногу у англичан украл. Или как конягу у неприятеля увел.

Матрос весело вскинул усы:

– Дык, значить…

Но дальше не успел. Все покрыл свист. Он нарастал. Оборвался. Между тремя парами ступней завертелась, шипя хвостом, бомба.

«Английская», – только и успел подумать Корнилов, а Батя уронить «бля», как матрос прыгнул, пушистый хвост летел за ним. Он цапнул бомбочку, как мышь, передними когтями. Зашипел, показав остренькие зубки – два клыка вверху, два внизу.

Корнилов моргнул. Видение исчезло.

Бомба шипела. Но теперь уже в каше. Матрос держал ее рукой, топил в котле. Утопил. Она пшикнула. Матрос вынул мертвую бомбу. Рачительно стряхнул с боков обратно в котел потеки каши. Размахнулся. Закинул железяку. Облизал испачканную – лапу, вздрогнул Корнилов. Нет, конечно, не лапу. Пальцы.

Корнилов почувствовал, что ночь колеблется, как гигантский тяжкий занавес, на котором намалеваны костры, люди, Севастополь, море. Прошептал:

– Кто ты?

Ладони матроса, широкие, как саперные лопатки, хлопнули по лампасам. Гаркнул:

– Кошка! Вашш сиясство.

Корнилов покачнулся на пятках. Огни завертелись.

– Кто ты… на самом деле?..

– Петр Матвеич Кошка, – кашлянул, представил героя по всей форме Батя. – С батареи Перекомского, с «Ягудиила».

Матрос еще больше выкатил грудь.

Корнилов придвинул лицо к его. Чуть не касаясь кончиком носа его – плоского. Кошачьего, передернул Корнилов плечами. «Или просто мне тоже нужно хоть раз выспаться?» Но губы его уже шептали, едва колебля воздух у самого острого уха:

– Я больше не хочу. Не хочу быть героем. Понял?

– Никак нет! Ваш! Бла-родь! – гаркнул матрос. Сделал оловянные глаза. Но взгляд его выдал. Было на дне этих глаз что-то другое… Не оловянное.

Корнилов придвинул лицо так, что различал крапинки вокруг его зрачков, они на миг сузились, стали вертикальными. А потом снова круглыми, человечьими.

– Понял ты. Всё ты понял, – зашептал Корнилов. – Так вот. Не желаю я. Пусть ищут себе другую игрушку. Я себе сам судьбу выберу, и если товарищам моим погибать, то погибну и я. Так и передай.

Матрос Кошка еще больше вытаращил глаза на контр-адмирала. Веселые. Но Корнилов видел: плутовские. Знаю, говорили они. Все знаю.

Знаю, но не скажу.

Корнилов отвел лицо. Усмехнулся, хлопнул матроса по плечу:

– Спасибо, братец.

***

Уборная по-прежнему была заперта. Да сколько ж можно? Невыносимо! Чехов возвысил голос:

– Михаил Юрьевич, долгое сидение на унитазе ведет к образованию геморроев.

Ему ответило высокомерное молчание.

Чехов покачал головой и отошел по коридору. Наконец ухо его расслышало рев воды, стук задвижки, возвестившие, что уборная освободилась.

Чехов поспешно вошел, закрыл дверь. Стукнул задвижкой, оформленной в виде львиной головы. «Лев на страже нужника, – привычно отметил он. – Пошлость. Всюду пошлость». Обернулся к фаянсовой вазе. И обомлел. Не было туалета.

Не было стен, выкрашенных охрой. Не было кафельного пола. Не было потолка. Мигали в черном небе звезды. Из-под самых ног уходила в пустынную даль дорога. Ее кремнистый блеск вторил небесному. Было тихо, и ощущалось присутствие чего-то… высшего.

Чехов кинулся вон. Бахнул дверью. Привалился спиной. Колени были ватные. Сердце стучало. Но любопытство победило. Он прислушался. Тихо, только булькал с кишечным звуком водопровод. Чехов рванул дверь. Увидел потолок, охристые стены, фаянсовую вазу унитаза. Мир лежал в своих границах. «Я слишком много выпил слишком крепкого чая». Чехов расстегнул штаны. Сел. «Слишком много и напряженно думаю», – успокоился. Сорвал с крючка бумажку. Госпожа Петрова экономно нарезала гигиенические квадратики из газет, беспокоясь только о геометрической опрятности. Это придавало походам в уборную дополнительный интерес: как некоторые гадают на случайно раскрытой странице, так Чехов гадал на этих туалетных листках. Текст, посреди столбца срезанный ее ножницами, лишался злобы дня и становился похож на пророчества Сивиллы.

Чехов юмористически развернул листок к глазам:

– Хм.

Он был не из газеты. Сплошной ряд верстки и рваный край говорили, что это страница из книги. Но из какой – не догадаться. Целые строки были густо замазаны. Поверх других – что-то приписано. Печатные и рукописные слова наползали друг на друга. Чехов поднес ближе к глазам. «…Тьмой ночи», «…далеко от друзей», «блестела в лунном свете дорога…». Здесь карандаш переместил слова, добиваясь попадания в ритм и размер, но Чехов писал только прозу, в стихах разбирался слабо, поэтому смысла маневра не уловил. Дальше шло что-то про скалы. Короче, ерунда. Чехов нырнул рукой с листком себе под зад. Уронил бумажку туда же. Встал. Застегнулся. Шагнул в смежную ванную – к раковине. Обстоятельно, по старой докторской привычке, вымыл руки. Дернул за шнур. И под рев воды, уносившей все не иначе как прямо в Лету, толкнул дверь.

Глава 9. Лимон

Особняк посла Сеймура, казалось, продрог и отсырел. Хотелось накинуть теплую индийскую шаль, но Мэри вспомнила, что шаль уже на плечах, и поежилась. Дождь настукивал пальцами – по крышам, по карнизам, по жестяным подоконникам, по стеклу. Мелодия угадывалась, пропадала, снова напоминала что-то – или кого-то. Капли набухали, стекали, сливались с себе подобными – точно поверхность стекла была живой. Кожа. Больная кожа. Прозрачные волдыри и язвы набухали, лопались. Город сквозь стекло гримасничал и корчил ей рожи. Окна ухмылялись. Дома студенисто дрожали, сырые, набухшие. Мостовая была зыбкой, как болото. Мэри Шелли глядела сквозь эту подвижную поверхность в странной тоске, которой вроде бы не должно быть. Вроде бы. Тогда почему мне так… Как? Она подыскивала определения, чтобы описать это свое чувство, но на ум упорно лезло слово, которое не нравилось ей совсем. Оно было растворено в серой сырости мостовых и туч, в каменной плоской безнадежности мокрых фасадов, его выстукивал каплями дождь: по-ра-же-ние.

Севастополь, который должен был свалиться от первого же толчка союзных сил, все еще держался, а самое главное, непонятно – как. На чем? События, которые они планировали, не только пошли не так, не по плану, но и принялись выделывать столь абсурдные коленца, что сомнений быть не могло: в ход их вмешалась рука врага, в ней было зажато перо, а идеи с него стекали безумные, дрянные, эпигонские… Но почему-то же они сработали – эти их идейки? Как?

«Неужели все дело в том, что все эти безвестные миру господинчики – Pushkin, Gogol, Chekhov, Lermontov – обладали ключом, благодаря которому даже их слабые идейки действовали на русскую публику доходчивее самых сильных и смелых британских фантазий? Неужели все дело в языке? В том, как сопоставлены, сопряжены слова? Значит ли это, что магия рождается только на стыках слов? – вдруг озадачило ее. – Или дело обстоит так, что идеи, образы имеют своего рода гражданство? Ну хорошо, „гражданство“ – скверное слово, а, скажем так, есть особая семейная связь между…»

– Хватит!.. – взвизгнула, не выдержав, Остин.

Шелли нервно обернулась, мысль ушла.

Три дамы сидели рядком на диване, точно ожидали омнибус, но позы их при этом отличались. Радклиф напоминала ободранную в драке ворону. Ада Лавлейс выглядела какой-то одновременно безразличной и целеустремленной, точно ждала не омнибус, как все, а экипаж на дутых шинах, причем с местом только для нее одной. Остин, которая по обыкновению сидела с видом деревенской святоши (спина палкой, руки коробочкой), кашлянула. Спокойно начала – надеясь, что спокойствия хватит на всю фразу. Не хватило.

– Пожалуйста, дорогая Мэри, если вас не затруднит, не могли бы вы… Черт возьми, прекратите колотить по стеклу! Это невыносимо!

Стук оборвался. Шелли посмотрела на свои пальцы, как будто раньше их не видела:

– Я стучала по стеклу?

Радклиф охотно закивала:

– Сперва вы настукивали «У Мэри был барашек». Потом «Веселое Рождество». Потом траурный марш Бетховена.

Ада Лавлейс вынула плоские золотые часики на цепочке, щелкнула крышкой, но с таким видом, будто ни к кому из дам это не имело отношения. Впрочем, и действительно – не имело.

– Я выстукивала траурный марш? – ошарашенно спросила свои пальцы Шелли.

– И без него, знаете ли, не по себе, – буркнула Остин.

Мэри Шелли сжала пальцы в кулак:

– Простите, милая Джейн. Я, как и вы, не понимаю. Что пошло не так? Где? Когда? А главное, почему? Почему наши войска вдруг отступили от северной стороны, ведь там не было укреплений, они могли атаковать беспрепятственно. Севастополь уже почти был у нас в руках!

– Может быть, госпожа Лавлейс понимает. Осада Севастополя была ее идеей, – невинным тоном заметила Радклиф. Он напоминал мягкую поверхность болота: что только не кишело в глубине.

Ада ответила:

– Пока нет, но скоро буду, – звякнула цепочкой часов. Глянула на стрелки. Лицо ее было какое угодно, только не взволнованное, тон тоже. – Кстати, этот марш написал Шопен. А не Бетховен.

– Шопен так Шопен, – не стала спорить Остин.

Ада Лавлейс так и оставила часы в ладони. Остин заметила это. С тревогой взглянула на Радклиф. Та сделала ледяные глаза: она – ваша креатура, милочка, – говорили они. Шелли все таращилась на свои пальцы с ужасом. Как будто они выстукивали похоронный марш сами по себе. А что еще учинят?

– Внимание! – Лавлейс торжествующе подняла часики – и тотчас в дверь стукнули, так что три другие дамы вздрогнули.

Стук-стук-стук-стук. Как метроном.

Ада объявила:

– Ева, прошу.

Высокая рыжеватая женщина вошла, так энергично толкая коленями мокрый подол платья, будто не собиралась здесь останавливаться, а направлялась через анфиладу в бывшие личные комнаты леди Сеймур. Но ровно под люстрой встала. С ее плаща, подола, края шляпки капало. Судя по влажному шерстяному запаху, можно было подумать, что в комнату вошел большой старый сенбернар. Радклиф сделала вид, что почесала нос да забыла пальцы под ноздрями. Остин поймала себя на неуютном чувстве: хотелось бежать, как от зверя, хотя Ева не только не была зверем, она вообще не была живым существом. Мэри сжала губы, стараясь не показать досаду, которая охватывала ее всякий раз при появлении Евы. Досаду, ревность и гнев. «Мерзавка Ада. Эту идею она украла у меня», но кто из писателей скажет подобное вслух? – только завистливая бездарность, а Мэри таковой себя не считала. И все же… все же… «Это же была моя идея! Моя! Это мой „Франкенштейн“!»

Некоторое время слышно было только, как с краев плаща и шляпы Евы капает вода.

Радклиф не выдержала первой:

– Ну же? Вы узнали что-нибудь, Ева?

Джейн и Мэри подались вперед:

– Вы смогли подобраться к этим русским господам?

– Вас не заметили?

– Вам удалось их подслушать?

Ева не моргала. Остин забеспокоилась:

– В ней кончился уголь?

Но вздохи парового двигателя убеждали в обратном.

– Она реагирует только на мой голос, – пояснила Ада. – Ева, прошу.

Ева разомкнула губы. Несколько мгновений не происходило ничего. Только внутри Евы что-то стукало и шуршало. Лавлейс кивала звукам. Зажужжало. Звякнуло. Выдало:

– Koshka.

Рот сомкнулся. Шелли стала багровой, как занавес театра «Друри-Лейн». Она узнала голос. Голос господина с мрачными глазами. «Или он просто теперь мне мерещится повсюду? Невыносимо… Какой… странный господин».

– Koshka? – переглянулись Остин, Шелли и Радклиф.

Остин вскочила. Хлопнула и зашуршала словарем. Забарабанила пальцами по странице. Перехватила взгляд Шелли, смущенно сжала пальцы в кулак, убрала.

– Кошка, – сказала она. – Это слово – кошка.

– Кошка?

– Кошка, – повторила Остин. Но ощущение абсурда только окрепло.

Посмотрели на пунцовую Шелли:

– Вы что-то еще знаете, милая Мэри?

Та помотала головой.

– Нет-нет. Откуда?

– Вам видней.

Но, на ее счастье, уже приступила Радклиф:

– Дорогая Ева…

– Не называйте ее дорогой, – перебила Лавлейс и скрестила руки. – Информационная ценность этого определения равна нулю.

Радклиф сделала вид, что не слышала. Однако замечание учла:

– Ева, вы уверены?

Лавлейс фыркнула:

– Уверенность или неуверенность – это категории исключительно вашего мышления… дорогая мадам Радклиф. Звукозаписывающее устройство Евы регистрирует то, что было произнесено. В этом уж вы можете быть полностью уверены. Дорогая.

От этих «дорогуш» Радклиф заморгала, как от пощечин. Остин изумилась: никогда еще она не видела Анну столь жалкой. Не хватало только капли на кончике носа.

– Ева, что вы имеете в виду? – решительно поспешила Остин на помощь Радклиф, вдруг испытав солидарность.

И опять ответила Лавлейс:

– Ева ничего не имеет в виду. Ничего, никого, никогда. Ее механизм записывает звук на перфорированную карту, а потом воспроизводит.

«Бог мой, с каждым вопросом она презирает нас все больше и больше, – с непонятной грустью подумала Остин. – Неужели она права? И зачем только я ее к нам ввела. Что, если это была ошибка, огромная ошибка… Моя ошибка».

Три дамы при взгляде на новенькую дружно чувствовали усталость с оттенком раздражения. Признаваться в этом, впрочем, не хотелось.

– О, Ада, – сладким голоском начала Остин. «Как все-таки утомительно быть леди», – одновременно подумала она. Губы ее продолжали говорить: – Благодаря вашей блистательной работе Ева так похожа на человека. Неудивительно, что мы все несколько конфузимся и теряемся в ее присутствии. Но… Но…

Но в голове Джейн против воли проносились образы, более уместные в романе мистера Вальтера Скотта: харкнуть бы милой Аде в физиономию. Отвесить леща. Вцепиться в волосы. Коленом в живот. Потом бы…

Молчание затянулось. Шелли посмотрела на Радклиф – холодно-отстраненную. Посмотрела на Остин – у той вид был овечий, мечтательный.

Шелли с тоской поняла, что теперь ее очередь вкусить умственный позор:

– Да, но… Почему кошка?

Лавлейс посмотрела мимо нее:

– Потому что это слово с самой высокой частотой упоминания. Поэтому Ева его записала. Как я уже сказала, она ничего не имеет в виду. Она следует коду.

– Коду? В смысле шифру? Это шифр? – всполошилась Шелли. – Я так и подумала! Я сразу заподозрила, что в слове «кошка» что-то зашифровано. Это шифр!

Лавлейс долгим взглядом дала ей осознать скудоумие. И только потом снизошла:

– В смысле алгоритму. Который задала механизму Евы я.

Три дамы опять переглянулись. Каждая ощутила укол сложного чувства. С появлением новенькой оно посещало их все чаще. У Остин оно было окрашено сожалением о сделанной ошибке. Но признать ее значило бы дать повод двум другим сказать: «Душенька, а ведь мы вам говорили, мы предупреждали…» – пойти на это Джейн тоже не могла, а потому поспешила придать лицу энергичную, хотя и несколько натужную бодрость:

– Ну что ж. Великолепный результат, дорогая Ада. Здесь есть о чем подумать. Кошка!

И она ухватилась за подбородок, поставив локоть на запястье другой руки, чтобы никто не усомнился, как крепко она задумалась, и приглашая остальных сделать то же самое. Дамы нехотя приняли ту же позу.

– Но – кошка? – начала Радклиф. – Что бы это могло значить?

Лавлейс пожала плечами:

– Только то, что эти русские джентльмены много раз произнесли слово «кошка». – И не сумела удержать зевок.

«Мы ей надоели». Открытие огорошило Джейн, и в тот же миг она будто воочию увидела, как между Адой и остальными, ими, нею самой в том числе, пролегла пропасть. Пролегла – и начала шириться. Края ее так быстро отходили друг от друга, что Джейн прикрыла глаза, точно в приступе морской болезни.

– Да, но, – заквохтала Радклиф, – почему они его произнесли так много раз? Что они затевают? Кошачий десант?

– Не смотрите на меня! – всполошилась Шелли. – У меня никогда не было кошек.

Но взгляды уже скрестились на ней, как свет сценических ламп – на приме театра.

– Милая Мэри, вы же были с Байроном друзья не разлей вода! А русские джентльмены подражают Байрону.

– Одно лето еще не делает меня специалисткой! – запротестовала Шелли.

Ада по очереди остановила взгляд на каждой:

– То есть у вас нет ни малейших предположений?

Когда он дошел до Джейн, та поежилась: «Я чувствую себя белой мышью».

– К сожалению, милая Ада. В мое… гм… назовем это «время», нет, «время» – нехорошее слово…

– Бытность, – подсказала Радклиф.

– Нет-нет. Нельзя сказать «бытность». Иначе не понятно, что это такое сейчас, – запротестовала Мэри. – Ах, «сейчас» тоже сказать нельзя.

– Так что в ваше время? – нетерпеливо обернулась Ада к Джейн, и та почувствовала, как начинает гореть под мышками от унижения:

– Я хотела сказать… Образованию молодых леди не уделялось, к сожалению, большого внимания.

– Ошибки молодости можно исправить и в зрелом возрасте. Было бы желание, – быстро проговорила Ада своим неприятно-отчетливым голосом и тут же обернулась к своему творению: – Ева, ступайте и принесите лимон.

– Зачем еще лимон? – удивилась Шелли. Но Ада, вероятно, не расслышала:

– …а заодно наденьте сухое. Ржавчина ни к чему.

Горничная сделала книксен и, хлюпая мокрыми башмаками, удалилась. Там, где она стояла, кокон люстры отражался в лужице, что натекла на полу.

Радклиф и Остин тут же накинулись на Шелли снова:

– Мэри, припомните. На вас вся надежда! Мэри, что там было у Байрона с котами?

– Почему я? Что я? Байрон, наконец, ее отец! – Шелли кивнула на Аду Лавлейс.

Та едва успела проглотить очередной зевок и промямлила:

– Боюсь, здесь мне нечем вам помочь.

«Вам!» – тихо ужаснулась Остин: она уже говорит «вам», а не «нам», она уже не считает себя одной из нас. «Что же я натворила».

Ада безмятежно продолжала:

– Папочка сбежал, когда мне был месяц. Справедливости ради, это был первый и последний раз, когда мы виделись. Вот мистера Фарадея я знала не в пример лучше собственного отца. Если вас – вдруг! – заинтересуют электромагнитная индукция, химическое действие тока, электролиз, диамагнетизм, парамагнетизм, то я к вашим услугам. А вот это все – стишки, кошки, бабочки, цветочки, – это не по моей части.

– Понимаю! – преувеличенно бодро воскликнула Джейн, силясь подать пример остальным. – Что ж, давайте вспоминать все вместе. Что там у Байрона было с котами?

– Кошки, да. И коты. Престранные существа. – И Шелли уставилась в пол, точно не хотела, чтобы по ее глазам догадались о продолжении. Остин тревожно переглянулась с Радклиф.

– Что мог лорд Байрон иметь в виду, Мэри? Что – для него – значили кошки? Одно лето или нет, но вы провели с ним куда больше времени, чем все мы вместе взятые. Вы знаете больше, чем можно почерпнуть из его поэм…

– Разве? – нервно спросила паркет Шелли. – Мне всегда казалось, что любая книга – шире и глубже своего автора.

– Вы видели его каждый день, сидели с ним за столом, ходили на прогулки, беседовали.

– Прошу прощения, – опять вмешалась Лавлейс, – я все равно не понимаю, что вас так заело на лорде Байроне. Каждое человеческое существо обладает хоть и алгоритмическим, но уникальным для себя…

– Кот! – вдруг воскликнула Мэри. – Я вспомнила! – И все умолкли. – У Джорджи… Был черный кот. Да. Он пил из черепа.

Радклиф фыркнула:

– Боже правый. Байрон поил своего кота из черепа? Какая безвкусица.

– Человеческого? – позволила вырваться удивлению Остин.

– Вместо мисочки, – подтвердила Шелли.

Остин прижала пальцы к вискам.

– Милая Джейн, вы здоровы?

Она покачала локонами:

– Боже мой… как утомительно… иметь дело с… м-м-м… не очень талантливыми людьми. С эпигонами. Пытаться понять ход мысли посредственных писателей. Пытаться предугадать посредственность. Я начинаю опасаться, не может ли быть так, что посредственность заразна.

Она потерла виски. Мэри фыркнула:

– И господин Пушкин считается у них лучшим!

Радклиф не смогла промолчать:

– Да, но некоторые вещицы мистера Гоголя в жанре ужасов были недурны.

– Откуда вы знаете, милая Анна? Вы уже выучили русский?

Та поджала губы. Шелли сочла это знаком капитуляции.

– Простите, Анна. Черный кот – это не «недурно». Это банально.

– Бедные самодовольные болваны. Хорошо. Давайте посмотрим на театр военных действий.

Стуча по паркету кольцами кринолинов, дамы оживленно поднялись, обступили письменный стол мистера Сеймура. На нем была расправлена карта Черного моря. Ада тихо подошла. Остин ощутила лишь ее дыхание позади своей шеи. Заговорила, показывая на карту:

– Красные булавки – это наш доблестный паровой флот. Синие – союзный французский.

Жалкой горсткой жались у Sevastopol самые дешевые, с металлическими ушками. Это был русский флот. Парусный, технически отсталый, он не стоил большего. Остин принялась вынимать эти булавки и втыкать их на суше:

– Русский флот потоплен, но матросы и пушки переведены в город.

Дамы изучали галантерею.

– Неужели наши войска обратила в бегство обычная кошка?

– Как вообще кошка может кого-то спасти или погубить?

– Кроме как перебежать дорогу, да и то, если человек невежественен, как сапог.

– Что, Джейн? Почему вы нахмурились?

– Командующий нашими войсками в Крыму – лорд Реглан. Он… боюсь, несколько суеверен.

– О.

– О.

В глазах Ады блеснуло некое оживление.

– Я могла бы… – заговорила она.

Но Радклиф уже ловко оттеснила ее колоколом своего платья от стола.

– Милая Джейн. – Воодушевления в голосе Анны было столько, что обычная ложка яда растворилась в нем, почти не изменив вкус. – Полагаю, вы возьмете на себя то, в чем нет равных вам.

– Женщину! – догадливо предположила Шелли.

– Женщину? – обхватила пальцами подбородок Остин. Но на сей раз жест этот был подлинным, его не заметила она сама.

Радклиф заговорила возбужденно:

– К черту технический прогресс. От него никакого толку, вы сами убедились. Джентльмены, может, и разбираются в технике. Но джентльмены, милая Джейн, совершенно беззащитны перед женщиной. Уязвимы. Они безнадежны.

– Может быть, если Ева… – в последний раз подала голос Лавлейс.

–Мне всегда нравились ваши героини, милая Джейн, – лила мед Радклиф. Но сладость его была настоящей. – Сочините им женщину, которая…

Но Остин не слышала. Она уже видела будущую историю, как летящий ястреб видит землю с высоты: целиком до горизонта и во всех деталях.

– Выйдем, – прошептала остальным Радклиф, продевая одну руку под локоть Мэри, другую под локоть Ады и увлекая обеих за собой. – Нам не должно видеть то, что здесь случится дальше…

У самой двери Мэри все же обернулась. Джейн оперлась руками на стол – локоны повисли над картой. Булавки усеивали топографическую местность, как куклу проклятого в ритуале вуду. Но и карту Джейн не видела. На лице ее проступило мечтательное сладострастие творца.

Никто из них не обратил внимания, что Ева так и не принесла лимон.

***

– Смотри, куды прешь! – заорал извозчик.

Пушкин отпрянул. Машинально проводил взглядом конский круп, истукана на козлах, истукана-пассажира. Перебежал мостовую. Трость его стучала по торцам.

Садовая улица в этот час дня представляла собой обычное целеустремленное месиво из экипажей, телег, пешеходов, подогретое близостью торгового Гостиного двора с одной стороны и Апраксина – с другой. Ближе к Апраксину, или Апрашке, как его называли, толпа была беднее и грязнее (и далее плавно и быстро вы спускались уже на самое общественное дно Сенной площади). Зато ближе к Гостиному, а точнее, Невскому проспекту и Аничкову дворцу, который так нравился императору, то есть на поверхности, можно было заметить даже и сливки общества.

Таким образом, у улицы, растянутой справа налево, были еще верх и низ. Что, впрочем, нимало не озадачило бы тогдашнего казанского профессора Лобачевского, привычного и не к таким шуткам пространства.

Колеса трещали. Извозчики покрикивали. Разносчики расхваливали товар. Лошади валили из-под хвоста навозные яблоки. И даже солнце как-то умудрялось добавлять уличного шума.

Любому обитателю европейской столицы бросилась бы в глаза особенность этой толпы: в ней почти не было дам. А те, что изредка мелькали – как правило, на полпути между входом в лавку и выходом из коляски, – были в сопровождении слуги.

Поэтому никто не обратил внимания на невысокого господина в цилиндре и с тростью. Да и с чего? Единственным в нем примечательным было сочетание смуглой кожи с ярко-синими глазами. Но для этого пришлось бы заглянуть ему в лицо, а петербуржцы традиционно избегали встречаться глазами. Хоть на дне общества, хоть на его вершине.

У решетки Воронцовского дворца господин в цилиндре замедлил шаг. Это была его последняя, четвертая остановка на привычном маршруте. «Я счастливый отец, – так же привычно подумал он. – Все мои четверо детей – выжили». Было чему радоваться. У Вяземского, например, все померли.

Сам дворец был почти не виден – отступил от улицы в глубину густого сада. Семейство Воронцовых давно его оставило. Здесь размещался Пажеский корпус. А в садах небезмятежно расцветали будущие императорские пажи, гвардейские офицеры и просто уж такие цветы зла, какие и не снились обывателям. Учебное заведение было закрытым. Известно, что самые вонючие орхидеи предпочитают сумрак и не терпят свежего воздуха. В высоком светском кругу считалось, что обычаи Пажеского корпуса закаляют характер, а потому среди воспитанников были отпрыски лучших российских фамилий.

Но синеглазый господин смотрел не на драку. Глаза его были прикованы к смуглому голубоглазому мальчику в стороне. Тот на ходу читал. Жадно вбирали каждую черту. Каждое движение умиляло. От каждого знакомого жеста сердце давало перебой. «Что же он читает?»

– Пушкин! – заорал в саду какой-то прыщавый юноша.

Господин в цилиндре вздрогнул. А смуглый юноша вскинул подбородок. Уронил книжку. Сжал кулаки.

Пушкин у решетки невольно сделал то же самое.

Шли на него двое. Шли вразвалочку, как будто им мешали собственные яйца. Смуглый юноша смотрел на них исподлобья – высчитывал дистанцию поражения.

– Что ж это, Гришенька, – обратился прыщавый. – Вы не пожелали вчера поучаствовать в вечернем цирке?

Наподдал – и книжка отлетела, взмахнув крыльями.

– Может быть, вы не бугор? – светски предложил разгадку второй.

Смуглый юноша выбросил вперед кулак. Сердце у господина в цилиндре забилось в горле. Сглотнул его. Прыщавый схватился за нос. Из-под ладони побежала юшка. Двое бросились на одного. Запыхтела неравная схватка, размеченная смачными ударами по мягкому лицу, как стих цезурами.

Господин в цилиндре схватился за прутья решетки. Но что он мог сделать? Или мог? О, проклятая клятва.

А прыщавый уже гнул Гришу Пушкина за шею к земле.

– Корф! Васильчиков! – заверещал, прыгая с крыльца, какой-то мальчик в мундире. – Бьют!

В несколько мгновений драка стала многорукой, многоногой.

В воздухе мелькали аристократические кулаки. И дядька-воспитатель с крыльца, и караульный из полосатой будки смотрели на нее с одобрительным интересом. Во-первых, из смутных классовых соображений (пока еще не проясненных эсерскими агитаторами). Во-вторых, из почтения к традициям заведения. Били, бьют, будут бить.

«Может, прикрикнуть?» – метался за прутьями, как в клетке, господин в цилиндре. Но – нельзя! нельзя! нельзя! – отчаянно колотилось сердце в тисках долга и чести.

«Я и это переживу. Я сумею». Все можно суметь пережить.

Экипаж с гнедым жеребцом невольно привлек его внимание: остановился у ворот заведения. Господин в цилиндре заметил белое страусовое перо, притертое к самому стеклу, ибо шляпа была модная: большая. Сама дама была не видна в темной глубине экипажа. Караульный нехотя оторвался от созерцания драки. Сунулся к вознице, спросил, получил ответ. Бросился отпирать ворота.

Гаркнул:

– Госпожа Ланская! К господину директору!

Господин в цилиндре и ухом не повел. Дамы его не занимали. Имя было незнакомо. Но дядька-воспитатель тут же скатился с крыльца. И бросился разнимать драку, отвешивая направо-налево красными кулаками, похожими на небольшие крымские дыни. Выволок Гришу Пушкина за алое ухо. Молниеносно отер с его лица пыль и кровь. Обмахнул мундир. Застегнул пуговицы (те, что не оторвались в драке). Дал бодрящий подзатыльник:

– Смирно! К господину директору – марш!

Все стало так, будто ничего не было. Только шелестела кружевная тень воронцовских лип.

Гнедой жеребец от боли, причиненной натянутыми удилами, показал длинные зубы и впечатал все четыре копыта, взметнув фонтанчики песка. Стукнула дверца. Стукнула выкинутая лесенка. Выплеснулся оборчатый край платья. Перо задело за верх экипажа.

Господин в цилиндре невольно бросил взгляд. Сердце его запнулось.

Все такая же высокая. Выходя, ей пришлось наклонить голову. Поля шляпы скрывали лицо. Сжимая зубами мундштук с папиросой, она попала прыгающим кончиком в пламя. Раскурила. Затянулась. Выпустила сизые клубы – и вот так, вся в дыму, как огнедышащий дракон, наконец сошла по лесенке из экипажа и подняла лицо.

Дым рассеялся.

Под глазами темные мешочки. Щеки осунулись. Рот запал, весь в лучиках морщин. На лбу и у носа – тоже. Волосы – пегие от седины. В движениях – осторожная слабость. Немолодая женщина. Мать взрослых детей.

Дело в том, что она осталась все такой же прекрасной.

А потом расплылась и пропала в закипевшей в его глазах влаге.

«Госпожа… Ланская?!»

Господин в цилиндре отпрянул от решетки. И понял, что пережить можно многое. Но не все.

Например, не любовь.

Придерживая на голове цилиндр, он бросился прочь.

***

Он бежал, куда несли ноги. Госпожа… Ланская? Госпожа? Ланская! Прохожие по петербургской привычке огибать друг друга, точно ядовитый плющ, увиливали в последний момент, придерживая шляпы: он ни разу ни с кем не столкнулся. Но только чудом не попал под лошадь. Не ухнул в разрытую канаву. Не запнулся о вынутые шашки торцов. Он не видел, куда летел. Все растекалось в соленой амальгаме слез.

Госпожа… Ланская?!

Только когда в мышцах закипело, а в висках прояснилось, он увидел, что ноги принесли его на Конногвардейский бульвар. И укоротил шаг до обычного.

Был тот сумрачный час дня, когда на Конногвардейский бульвар выбираются девушки известного поведения и господа, которых это может заинтересовать.

Пушкин не глядел ни на тех, ни на других.

Госпожа… Ланская?!

Ведь доктор Даль рассказал ей все! Все, все, все.

От жены у Пушкина не было тайн.

До сих пор он не искал сближения с Натальей Николаевной, не давал о себе знать (зачем? – ведь она знает все!). Ждал, что первый шаг – по эту сторону – сделает она. Больше не связанная ни семейным долгом, ни брачными клятвами (официальными, по крайней мере), ни деньгами (вернее, их отсутствием), ни мнением других (а с нее бы сталось сделать всем назло). Руководствуясь только сердцем.

Ну вот все и вышло, как он хотел: свободный шаг свободной женщины. К алтарю. Об руку с другим. Ах, так он хотел не этого?

Пушкин упал на лавку. Вонзил трость в песок. Сжал набалдашник обеими руками. Уронил на них лицо и впервые с того мига, когда пуля пробила ему живот, позволил себе тяжкий стон.

То, что честнейший доктор Даль не сдержал клятву, ему и в голову не пришло.

– Сударь, вам дурно? – позвал над его головой голосок.

– Прекрасно, – буркнул Пушкин, выдавил вежливо: – Благодарю.

Лишь бы отстала. Но она не отстала.

– Сударь! Вам дурно!

Его обдало запахом розового мыла – всплеснула руками:

– О, сейчас… сейчас…

Пришлось открыть глаза, поднять лицо, собрать черты в учтивую гримасу:

– Благодарю. Я прекрасно себя чувствую. Просто быстро шагал, по жаре.

Она была юная. Лет семнадцать. Если не шестнадцать. Прелестный возраст, когда сочувствие к людям еще не растрачено. Простая шляпка, завязанная лентами под подбородком, обнимала полями розовое личико, как раковина – жемчужину. Видны были локоны, самого простого русского оттенка – серого, который романтики, кривясь от правды, возвышали до «пепельного». Серенькая накидка. Шалька с кистями. Не проститутка.

– Зачем вы здесь? – внезапно для самого себя спросил Пушкин.

Она подала ему флакончик:

– Извольте смочить себе виски́. Вам сразу полегчает.

– Нет, – качнул головой Пушкин.

На лице ее проступило недоумение. «Гришина ровесница», – сжалось у него сердце.

– Вы знаете, что такое закрытый пансион?

– Нет, – просто и охотно ответила она. – Мне давали уроки дома.

– Отвратительная жестокость, издевательство над теми, кто слабее или просто младше… И разврат! Омерзительный, бесстыдный.

– Давайте я вам смочу виски́, – сочувственно предложила она. – Вы совсем красный. Как бы удара не было. Мой дядюшка тоже делается красен, когда огорчен. А ведь это вредно.

Мимо них прошел господин в клетчатых штанах. Лет тридцати, розовый, в усиках. Окинул ее. Хмыкнул, глядя на него. Поодаль придержал шаг и теперь топтался, поглядывая в их сторону. Решил дождаться, чем кончится сделка, и, если не сойдутся в цене, тут же перехватить добычу. «Все они любят свежатину». Пушкин нахмурился, отклонил флакончик:

– Вам здесь не место. Взгляните на тучи. Вот-вот пойдет дождь. Уходите. Зачем вы здесь?

– Присела отдохнуть. В этом городе совсем нет скамеек.

«Провинциальная барышня», – понял он.

– Что вы делаете в Петербурге? Как могли родители вас отпустить одну? У вас здесь родственники? Как они позволили вам бродить одной! – возмутился Пушкин. Бросил свирепый взгляд на клетчатого. Тот опять хмыкнул. Пушкин почувствовал, как закипает кровь.

– Я сирота. Дядюшка и тетушка в Белогорске. Я за жениха приехала хлопотать.

Пушкин слушал вполуха. Глаза его воинственно впились в клетчатого господина. Тот нагло держался на прежней позиции.

– Он мичман. Иван Абрикосов. Его арестовали, когда…

– Он преступник? – быстро осведомился Пушкин. Другое привлекло его взгляд. По бульвару шла девушка без шляпки и перчаток, странной шаткой походкой. Платье на ней было застегнуто сзади кое-как – очевидно, мужской рукой. Косынка на шее торчала криво. Хищный взгляд белокурого господина тут же наметил ее. Она была пьяна.

Голосок рядом продолжал объяснять:

– Нет! Он изобретатель. Он добился, чтобы его принял военный министр господин Меншиков. Пришел с чертежами и опытной моделью. Прямо там его и арестовали.

– За что? За модель? За чертежи?

– Да нет же…

Но Пушкин не слушал. Он глаз не мог отвести от несчастной, что зигзагами брела по бульвару, спотыкаясь и пьяно таращась перед собой.

–Вот что, расскажите мне всё. По порядку. С самого начала.

Пьяная девушка упала на ближайшую скамейку. Вытянула ноги, нимало не заботясь, что открывает их. Закинула голову на спинку скамейки. Лицо ее было припухшим. Она, по-видимому, не очень соображала, где она и что с ней. Пушкина пронзил ужас.

– Глядите! – опять перебил он собеседницу. Показал.

Та обернулась. Потупилась. Покраснела.

– Теперь понимаете, почему я прошу вас немедленно отсюда уйти?

Клетчатый уже подбирался к пьяной девушке. Пушкин сжал трость, ту самую, любимую, налитую свинцом, чтобы укреплять руки. Как вдруг тощий, почти в лохмотья одетый студент словно из ниоткуда подскочил к клетчатому. Они горячо и зло заспорили. Студент подозвал городового. Клетчатый тут же испарился. Студент стал совать городовому монеты, что-то объяснять. Бдительно и настырно удостоверился, что городовой повел несчастную прочь.

– Вы в Петербурге, – обернулся на собеседницу и горько повторил Пушкин. – А не… откуда вы там.

– Из Белогорска.

– Из Белогорска, – кивнул Пушкин.

Что-то смутно проскользнуло в его мыслях. Но тут же лопнуло, как пузырек на поверхности воды.

– Уезжайте в Белогорск, – потребовал. – Хлопочите оттуда.

– Не могу, – просто возразила она. – Я должна спасти Ванечку. Я не могу сидеть сложа руки. Не могу идти к военному министру князю Меншикову. Если он покровительствует госпоже Гюлен, то он сам вор и изменник. Но государь император… Лучше не думать. Он до сих пор не отправил князя в отставку, не приказал его арестовать только потому, что ничего не знает. Государь просто этого не знает! Конечно же, не знает! Я должна добиться аудиенции у государя и все ему рассказать.

– Император! – обозлился ее наивности Пушкин.

– Отчего нет? Я читала «Капитанскую дочку». Маша Миронова ради своего жениха добилась встречи с царицей. И я добьюсь.

«Хорошо, что я сбрил бакенбарды», – ужаснулся Пушкин.

– Но это же всего лишь книжка! Вымысел.

– Пушкин всегда правдив! – горячо возразила барышня. – Даже в вымысле.

Ухо его вспыхнуло. О, провинциальные барышни, его самая верная публика… Хотелось надвинуть шляпу глубже на лицо. «Ничего… ничего… либо она бы меня сразу узнала… либо уже не узнает, – надеялся он. – Лермонтов прав: никто не ожидает встретить… знакомый труп».

Девушка выглядела неглупой. Пушкин решил воззвать к ее рассудительности. Пусть сама увидит, сколь несбыточен ее план.

– Как же вы собираетесь встретиться с императором? Ведь он не разгуливает по паркам, как Екатерина. Времена и обычаи давно изменились. Пусть, хм, даже и Пушкин, хм, правдив.

– О, – согласилась она, – но государь император ходит в маскарады. Как раз должен состояться один – благотворительный. В пользу раненых в Севастополе. Мне нужно лишь приобрести билетец. На это тетушка дала мне денег. А маску и накидку я привезла с собой.

Она неправильно истолковала изумление на лице доброго немолодого господина. И лукаво улыбнулась:

– Вот видите, у нас в провинции кое-что знают о высшем столичном круге.

Пушкин прикрыл глаза. Вспомнил драку пажей, Гришину разбитую физиономию, «вечерний цирк». Ровесница Гриши. Стало больно, хоть вой. «Что они там, в провинции, знают…»

– Как вас зовут?

– Ольга. Миронова. Ольга Александровна.

– Ольга Александровна. Не ходите в маскарад.

– Но…

– Вы должны мне твердо это обещать. Сию секунду!

– Но… Я должна спасти…

– Я помогу вам спасти вашего жениха.

– Вы?.. Как вы это сделаете? Он же арестован. По прямому приказу военного министра. Вы вхожи к министру? Или… Вы вхожи к самому…

Пушкин пожал ей руку и решительно встал, одернув фалды.

– Верьте мне. Я твердо обещаю вам помочь. И помогу. Но сначала – уходите. Немедленно. И больше никогда на этот бульвар не возвращайтесь.

Она встала, оправив серенький плащ, шаль:

– Но как я вас найду?

– Я сам вас найду.

– Но как вас…

– Моя фамилия Даль, – ответил Пушкин первое, что пришло ему на ум. – Идите же!

Она поспешно пошла прочь, как корабль волны, рассекая сальные взгляды господ и злобно-подозрительные – проституток, заподозривших в ней конкурентку. Пушкин, сдвинув брови, глядел, как удаляются Оленькина шаль, шляпка. Готовый броситься на помощь в любой миг. Он хотел убедиться, что Оленька покинула эту клоаку благополучно. Он не ошибся в худших опасениях. Наперерез Оленьке бросилась дама. Лицо той было густо окутано вуалью. Хитрой твари удалось остановить барышню. Пушкин видел, как она что-то ей втирает. Хуже! Что Оленька мнется, кивает, отвечает. Платье у дамы было наимоднейшее: сзади оттопыренное, спереди чуть ли не обтягивающее ноги. Приличная женщина такое бы не надела. «Сводня!» Тоже приметила свежатину. Сводня уже взяла Оленьку под локоток, что-то говоря, говоря, говоря. Пушкина передернуло.

– Сударыня! – громко крикнул он. – Вы обронили…

Оленька обернулась. Пушкин поднял вверх кулак. Дама выпустила жертву. Отпрянула прочь, волоча трен, как гнусный хвост.

Пушкин разжал кулак и помахал Оленьке. Она радостно помахала ему в ответ. И зашагала прочь – теперь уже в безопасности.

***

…Никто из них не обратил внимания, что Ева так и не принесла лимон.

А зря.

Лимон Ева извлекла из кармана широкой юбки и положила перед собой на письменный стол в кабинете хозяйки (бывшем кабинете лорда Сеймура). Второй вынула из другого кармана. Утвердила зад покрепче в кресле. Немного размяла лимоны в кулаке. Вынула из волос пару шпилек, рыжеватая прядь упала ей на лоб, она заправила ее за ухо. Воткнула по шпильке в каждый лимон. Пальцами пробежалась по нижнему краю стола. Нащупала цинковую шляпку. Поддела ногтем. Крепкими, как плоскогубцы, пальцами выдернула гвоздь. Второй гвоздь вышел со звуком выдираемого зуба. Воткнула и их: теперь из каждого лимона торчали рожки. Проволока у Евы была наготове. Перекусила ее зубами надвое. Намотала по очереди на рожки, соединив лимоны в цепь. Конец проволоки вставила себе в левую ноздрю. Глубже. Еще глубже. Долго и сосредоточенно шуровала проволокой в носу, скашивая глаза. И наконец замкнула цепь. Глаза Евы дернулись и погасли. Голова упала на грудь.

Лавлейс вскоре пришла.

– Молодец, – похвалила безжизненную куклу. Похлопала по плечу. – Хорошая девочка.

Она обеими руками подняла ей голову. Отвела ото лба и заправила за ухо прядь. Вынула провод. С нежностью задержала взгляд на лице каучуковой женщины:

– Только ты меня и радуешь.

Стала расстегивать ей платье.

– Разумеется, я сердита. Что они себе воображают?

Она фыркнула. Оголила Еве торс. Перевалила грудью на стол, открыв спину.

– Я не для того тебя сделала. И не собираюсь участвовать в их софистических дебатах: джентльмены ли видят в женщине тело прежде всего, или они вовсе не джентльмены… Или это только мы сами так дурно думаем о джентльменах. Или вовсе не джентльменах… Какая скука.

Нащупала пальцами глубоко под лопаткой. Щелкнуло. Лавлейс подняла капот. Подперла спицей. Тираду пришлось прервать. Внутренность Евы – в этом, по крайней мере, отсеке – представляла собой плотные ряды тугих рулончиков малберриевой бумаги. Лавлейс провела указательным пальцем. Выщелкнула нужный. Развернула катушку на свет. Бумажная лента была испещрена круглыми отверстиями. Они образовывали неповторяющиеся узоры. Не тот. Отмотала другой участок. Проверила на свет. Не тот. Лицо Лавлейс стало суровым – она напряженно думала. Отсматривала на свет участки кода. Не тот. Не тот. Не тот. Нашла нужный. Взяла маленькие ножницы для рукоделия, во всем мире называемого broderie anglaise. Выстригла кусок. Склеила концы. Подула.

– Интеллект женщины ничем не отличается от интеллекта мужчины. И то и другое – интеллект человека. Хотите делить людей – хорошо! Они делятся на умных и глупых. На талантливых и посредственных. Это никак не связано с тем, что у кого между ног. Или что записано у человека в паспорте: Англия, Россия или вообще паспорта нет.

Проверила. Высохло. Туго скрутила ленту. Вставила на место.

– Разум всегда свободен, он не знает границ, в том числе и границ между разумами других индивидов.

Выщелкнула другую катушку. Лицо ее опять стало каменным. Но и этот участок она отыскала. Взяла дырокол. Примерилась. Нанесла несколько новых отверстий. Повторила операцию на соседнем участке. Вставила катушку.

– Идеи либо просто есть. Либо их просто нет. А если есть, то они везде, всюду, они не могут быть чьими-то идеями.

Задвинула спицу. Надавила обеими руками Еве на спину, пока не услышала щелчок: заперто. Пыхтя, перекатила и откинула тело спиной на спинку кресла. Застегнула платье.

– Мистер Джон Донн замечательно написал о разуме: он Бога облетел. Очень тонко замечено. Но может, это написал и не мистер Джон Донн, а какой-то русский господин, а может, и не русский. Разницы никакой, коль сказано метко.

Невольно остановила взор на лице своего творения. Заправила падавшую на лоб прядь.

– Не так ли, Ева?

Ева открыла глаза.

Ясные и чистые, из лучшего богемского стекла, они смотрели в глаза своей создательницы.

Глава 10. Кальмар

В прихожей Пушкин лихо, насвистывая, снял и закинул шляпу на рог вешалке.

Чехов узнал в свисте старинное «Гром победы, раздавайся!». На его лице проступило нечто такое, что Пушкин весело заметил:

– Дорогой Антон Павлович, вам следует больше отдыхать.

Свист, бросок, а особенно совет возмутили Чехова до глубины души.

– Зато вы выглядите чудесно!

Вскрылись старые раны:

– Где вы были! Все это время!

К его глубокому изумлению, Пушкин порывисто обнял его:

– Мой дорогой! Я ее нашел! Вернее, она сама меня нашла.

Чехов проворчал, больше для поддержания реноме:

– Еще какая-нибудь английская дама?

Пушкин отмахнулся:

– Она разрешит все. Понимаете, все. Изменит ход событий! Спасет от ненужной гибели тысячи, сотни тысяч. Где все? Где Лермонтов?

– В нужнике.

– Что-то он часто и подолгу там просиживает, – весело удивился Пушкин. У Чехова внутри все оборвалось: он тоже заметил, но, когда слышишь то же из уст другого, да еще Пушкина, дело принимает куда более серьезный оборот.

– Не захворал ли?

– Разве мы можем хворать?

Но Пушкина слишком занимало то, что ему не терпелось сообщить остальным, и он отмахнулся:

– Вот что, мой друг, Михаил Юрьевич сам расскажет нам, если пожелает поделиться. Идемте. Идемте же, мой друг!

Дважды повторенное слово «друг» заставило Чехова позабыть тревогу. Он уже сам восторженно, не отрываясь, смотрел в голубые глаза, сверкавшие поэтическим вдохновением, оно перетекало в Чехова синим пламенем, наполняло поэтическим жаром, по ощущениям похожим на легкую влюбленность или такое же легкое опьянение. Пушкин казался ему прекрасным.

– Знали бы вы, как я спешил вам все рассказать. Клянусь, это будет лучше «Пиковой дамы»! Лучше «Годунова»! Лучше всех повестей Белкина, вместе взятых!

– А кто герой?

– Лучше Онегина!

И помчался по длинному коридору в гостиную, унося с собой синий пламенеющий морок. Лишившись его покрова, Чехов уже не знал, что и думать.

– Она, вы сказали? Героиня? Вы придумали женщину?

Донеслось уже из гостиной:

– Лучше всех!

Дело в том, что изобретением мичмана Абрикосова была подводная лодка.

***

– Подводная… простите меня… лодка?! – переспросил военный министр Меншиков. Плечи его облекал атласный стеганый халат. Голые ноги в туфлях без задника также мешали ему проявить обычное административное хамство во всю привычную мощь.

Севастопольская неудача сошла с него как с гуся вода. Не повредив самолюбия.

Но сейчас – в этот момент – господин военный министр был безнадежно частным лицом. А потому несколько растерялся.

Юноша в мичманском мундире стоял перед ним, точно пасхальный барашек. Розовый, голубоглазый, в кудряшках.

– Так точно, господин министр.

Он обернулся, боком врезал столу, лампа на бронзовой ноге ухнула вниз. Мичман успел поймать ее. Пробормотал ей извинения. Поставил на угол.

– Простите. Мичман, вы пьяны?

– Никак нет, господин министр. Извольте видеть.

Он извлек откуда-то из-за себя большую трубу, с хрустом стал развертывать на столе. Локтями смахнул несколько рамок (княгиня Меншикова, княжна Меншикова). С осенним шорохом на пол слетели бумаги. Князь Меншиков тревожно слушал назад, где за тяжелой портьерой была еще одна дверь. В будуар. Чего, конечно, мичман не знал. Министр медленно наливался краской:

– Как вы нашли меня здесь?

Пасхальный барашек тоже порозовел еще больше.

– Адрес сообщила мне одна особа.

Мичман по диагонали придавил углы ватманского листа пепельницей и пресс-папье (по пути от одного к другому лягнув кресло). Два других угла соответственно загнулись клювами, он то и дело разглаживал их рукой.

Одной особой могла быть только госпожа Гюлен. Квартира была снята на ее имя. Это тоже укрощало начальственный раж князя Меншикова. Здесь он был не господином военным министром, а пожилым любовником французской актрисы. Чашу унижения предстояло пить, делая вид, что все в порядке. Но откуда, черт побери, Гюлен знает этого молодца?!

Министр ревниво засопел.

–Свою модель подводного аппарата… – увлеченно объяснял мичман над разостланным чертежом, —я оснастил реактивным гидравлическим двигателем. Извольте видеть.

Он обошел стол кругом, задев могучим плечом картину: морской пейзаж косо повис, но не пролился.

– Осторожнее! – не выдержал князь.

Мичман пробурлил извинения. Толкнул этажерку, звякнувшую всем фарфорово-хрустальным нутром. Князь закатил глаза. Потом посмотрел на прямые, пересекающиеся, гнутые линии. Ничего, кроме линий, не увидел. Кивнул рассеянно:

– Допустим.

– Вы сразу же догадались! – просиял мичман. – Вот видите! Идея напрашивается сама! Зачем ломать голову и выдумывать бог знает что, если природа уже изобрела для нас все. Только бери и перенимай. Ласты, плавники – природа приспособила своих жителей для подводного плавания наилучшим образом. Но кто среди морских обитателей поистине впечатляет скоростью – это кальмар.

– Что-с? Только стойте смирно!

За дверью послышался шорох. Зевок. Потом душистое шипение резиновой груши одеколона. Госпожа Гюлен собиралась выйти! – запаниковал министр. Визитера надо было выпроводить немедленно.

– Все это прекрасно. Очень-очень интересно! Извольте прийти ко мне в приемные часы. Справьтесь в приемной у адъютанта о дне и времени.

Поздно.

Двери распахнулись. Мичман Абрикосов попятился, боднул задом стул, успел подхватить его за спинку лапой и так остался стоять с разинутым ртом. На госпоже Гюлен был пеньюар, отороченный лебединым пухом.

Мичман опомнился, уронил поклон:

– Уважаемая мадам.

– А, здравствуйте, – протянула руку для поцелуя актриса. – Вы и есть жених мадемуазель Мироновой?

Мичман стукнул стул к столу. Двинулся к руке, попутно пнув стол, так что тот заехал углом министру в пах.

– Вы знакомы? – сумел выдавить князь. Только приличия не позволили ему схватиться обеими руками там, где хотелось.

Актриса обернулась с улыбкой:

– Дорогой Алекс, вы умилились бы точно так же, как я, когда бы увидели эту прелестную девушку. Мой дорогой, вы ведь простите мне мою сентиментальность?

Министр насупился. Госпожа Гюлен и виду не подала, что это ее обеспокоило. Она взяла дорогого Алекса под локоть – так, чтобы грудь ее прижалась к его плечу, а вырез пеньюара открыл взору наилучший вид на ландшафт.

– Ах, сердитесь же на меня! Я так слаба. Ничего не могу с собой поделать при виде юной влюбленной пары. Когда мое собственное сердце само так полно любви…

– О, дорогая! – Министр похлопал актрису по белой руке своей, усыпанной старческой «гречкой». – Когда я на вас сердился? Вы совершенство.

Он поцеловал ей ручку. И устремил бессмысленный взор на чертежи:

– Я вас слушаю, молодой человек. Так что кальмар?

– Кальмар… кальмар…

Мичман поспешно оторвал взгляд от изгибов, просвечивающих сквозь шелк. Уткнул в бумагу:

– Кальмар способен развить беспримерную скорость, набирая и выплевывая воду внутренней полостью. Он движется толчками. Водой толкается от воды. По тому же принципу я устроил двигатель в моем аппарате. Который я назвал…

– «Кальмар»? – подсказала с лукавой улыбкой госпожа Гюлен.

Кончики ушей у мичмана зарделись. Просторное сердце заполняла любовь. Он отрапортовал:

– Я назвал мою лодку «Ольга».

– Как мило, – несколько холодно похвалила госпожа Гюлен. Разумеется, не от ревности: жалованье мичмана не могло ее интересовать. Ее быстрые глазки так и шарили по чертежу. А маленькая голова старалась произвести объемистый расчет простого вопроса: интересно ли это французской разведке?

Мичман тоже оперся на стол – отчего тот поехал со слоновьим звуком четырьмя ногами по паркету. Мичман отпрянул:

– Простите.

Госпожа Гюлен покачивала головой, как фарфоровая кошечка. Что выражало у нее глубокое сомнение. Князю Меншикову уже случалось наблюдать этот ее жест в ювелирном магазине Болина, тогда он был адресован сочетанию бриллиантов с опалами.

Сомнения ее были и сейчас не напрасны. За время своей связи с русским военным министром она убедилась, как много обычных безумцев пытаются втюхать русскому флоту свои изобретения.

– Помните, милый Алекс, того смешного человечка из… как же это?.. Penza, – воздела глаза она, изображая, что охвачена воспоминаниями. – Нам еще подали дивных жареных фазанов. Он предлагал торпеды на утиных лапках.

Остальное военный министр вспомнил сам: …а потом пензенский изобретатель упал на пол, изо рта у него буйно пошла пена, потом его скрутили и вынесли.

– Мичман, вы говорите вздор! – тут же пустился во всю прыть князь. – Кальмар? Вы предлагаете русскому флоту пересесть на кальмаров? Вы белены объелись? С этим вы осмелились беспокоить меня?

Но мичман, несмотря на розово-золотистую масть и неуклюжесть теленка архангелогородской породы, не растерялся:

– Ничуть, господин министр. Идея смущает на словах, я понимаю. Поэтому изготовил опытную модель своего аппарата. Извольте.

Он поднял локоть, забираясь рукой в карман. Успел сбить и поймать вазу. Водрузил ее на место. И извлек нечто, видом напоминающее чугунный пирожок.

– Несмотря на размер, эта модель работает как настоящая.

Госпожа Гюлен зазвонила в колокольчик и велела явившейся горничной немедленно наполнить ванну…

– …холодной водой.

Та исподтишка бросила взгляд на одного мужчину, на другого. Сделала быстрый вывод – и еще более быстрый книксен: отнесла эту эротическую игру, да еще в холодной воде, к разряду «наслаждение через страдание». Понятливо кивнула.

Ванна была готова в несколько минут.

Войдя первой, госпожа Гюлен незаметно смахнула небольшой кнутик, предусмотрительно повешенный горничной поверх полотенец. Все трое встали у бортика. От чугунных стенок ванны дышало холодом. От собравшихся – горячим ожиданием. Хотя и совершенно разного. Князь Меншиков как бы невзначай положил ладонь на выпуклый зад госпожи Гюлен.

Мичман Абрикосов на ладони, размером и формой похожей на саперную лопатку, поднес аппарат к поверхности. Затаил дыхание.

– Сейчас она прыснет, – пообещал мичман.

«Сейчас этот увалень собьет полку с моими кремами и притираниями», – подумала госпожа Гюлен.

Но ошиблась.

Сила реактивного напора оказалась и впрямь изрядной.

Струя ударила ее в грудь, как пуля. Госпожа Гюлен попятилась. Сама сбила полку. Посыпались вниз баночки и флаконы.

– О мой бог! – крикнул князь. Фыркнул, но вовремя успел поперхнуться и проглотить смешок.

Госпожа Гюлен презабавно мигала.

– Я вас сейчас вытру, – потянул край полотенца – заодно оборвав вешалку – растерянный мичман.

Ванную наполнил острый запах индийской туши.

Ибо мичман, желая нагляднее показать работу двигателя и полагая, что вода в воде не будет видна, заправил полость миниатюрной «Ольги» из чернильницы с письменного стола.

Госпожа Гюлен увидела свое отражение в зеркале.

И мгновенно сообразила, как она это всегда называла, «сделать из дерьма шоколад». Соображать быстро она умела всегда.

– Заговор! – завопила она. – Саботаж!

– Дорогая! – суетился князь.

– Эта тушь не сойдет несколько дней! Мое лицо испорчено! Я не смогу сегодня вечером играть! Этот злодей не инженер! Он подослан мадам Верни!

Мадам Верни была второй примой Французского театра.

Что лопотал мичман, натыкаясь на кресла, вешалки, стены, было уже неважно.

Важно, что его дурацкий кальмар, по-видимому, не был полной чушью. Струя действительно ударила сильно. Двигатель работал. И даже если не все в нем было совершенно, французские военные инженеры вполне могли довести изобретение до боевого совершенства.

– Арестуйте его! Алекс! О, Алекс! Кто защитит меня от зависти и зла?

И Алекс защитил.

Чертежи остались лежать на столе. Миниатюрная «Ольга» плавала в наполненной ванне на боку, как дохлая рыба.

Госпожа Гюлен вынула ее, обхватив умелыми пальцами, подавила странное желание лизнуть блестящий бок и заботливо обтерла полотенцем.

***

Тишина, которой собратья по перу откликнулись на его идею, Пушкину не понравилась. Его восторг ударился об нее, как о ватную стену. Чехов изучал сизую струйку, тянувшуюся от папиросы. Гоголь, закинув одно острое колено на другое, нервно тряс ступней в лакированном башмаке. Лермонтов скрестил на груди руки и смотрел в пустоту, будто его здесь и не было.

Тишину пришлось нарушить самому.

– Что ж?

– Я сомневаюсь, – нехотя признался дыму Чехов, плечи которого еще грело недавнее пушкинское объятие.

– Хорошо, – не стал возражать Пушкин. – Где, по-вашему, изъян в этой истории?

– Она его любит.

– С каких пор это изъян?

– Я про такое написал «Душечку». Любящая женщина верит любой дурости, если только та исходит от мужчины. К тому же ее тоже зовут, вы сказали, Оленька…

– Славное русское имя.

– Бр-р-р, – зябко передернул плечами Чехов. – В «Душечке» у меня тоже Оленька. Совпадение? Не люблю совпадений. Считайте меня суеверным, господа: не люблю.

С тех пор как с нужником начало твориться что-то странное, Чехов сделался мнительным. Пристальнее и подозрительнее вглядывался в пестрое покрывало реальности. Но скрывал это от остальных, стыдясь себя. Он помнил коварную власть галлюцинаций еще с тех пор, когда был болен и ложками хлопал кокаин, опиум, героин. Он ее боялся.

Гоголь скрипнул креслом. Все обернулись на него. Он съежился, нервно забормотал:

– Не смотрите на меня… Я ничего не понимаю в дамах.

– Речь о подводных…

– Тем более в подводных дамах! – взвизгнул Гоголь, тесно обнял сам себя и затих, уставив нос в пол.

Оставили его в покое.

– Под Севастополем мы добились того, что почти можно назвать победой, – осторожно принялся убеждать товарищей Пушкин. – Это важно закрепить, удержать.

– Но наш герой…

– Да, наш герой вдруг выказал сопротивление силам сюжетосложения. Такое бывает. Со мной тоже. Моя Татьяна удрала подобную штуку. Стал ли «Евгений Онегин» от этого хуже? Не думаю. Не знаю. Он стал другим, это правда. Но я готов рискнуть снова. Михаил Юрьевич, вам она не по душе?

– Дело не в ней, – процедил пространству Лермонтов. – Не для меня, по крайней мере.

– Объяснитесь.

Тот повел подбородком в сторону бумажных груд на столе.

– Извольте. Что мы делаем?

Вопрос был риторический, но Лермонтов глядел как-то слишком уж пытливо. Все переглянулись. Чехов смущенно кашлянул, скроил ироническую харю:

– Как сказал бы пошляк Даль, спасаем Россию.

Лермонтов дернул углом рта, от слов его тянуло стылой скукой.

– Мы тянем из говна глиняного бегемота. И чем больше тянем, тем больше видим, что дело обречено. Куда ни ткни, вор, а если не вор, то дурак или то и другое сразу. Какие ничтожества, орды ничтожеств, все эти чиновники, департаменты. Вы знали, Александр Сергеевич, что только при одной оценочной комиссии работают три бумажные фабрики, чтобы снабжать этих крючкотворов бумагой? И я не знал. Наш глиняный бегемот тонет в говне. Мы можем лезть из кожи вон, придумывая героев. Вот был у нас сильный, смелый мужчина, боевой офицер, человек чести. А толку? Если не удерет, любой герой сломается под тяжестью этой задачи, как спичка. А вы предлагаете – бросить все и спасать двух аркадских пастушков. Ну спасайте. Если вам так веселей.

– Что же предлагаете вы?

– Рубить с головы, – расплел руки Лермонтов и выразительно чиркнул ребром ладони по горлу. – Пока жив император, все обречено…

Гоголь пробормотал:

– Все, что ни есть чистого, живого, подлинного, обсадят клопы… пауки… мокрицы.

Он стукнул ногой, точно давя невидимых насекомых.

– Клопы, мокрицы и пауки – тоже живые существа, если придерживаться научной точки зрения, – заметил Чехов. – Природа не знает деления на чистых и нечистых.

Лицо Лермонтова погасло, снова стало непроницаемым.

«Он точно ломоть отрезанный. Который сам себя от всех отрезал, – подумал Чехов. – И еще эти походы в туалет… Понос? Запоры? А что, если вообще рак кишечника?» – В душе его холодным сквознячком тянула тревога.

– Смерть императора не поможет, во-первых, – возразил Пушкин.

Голос Лермонтова тоже стал безразлично-ядовитым:

– О, вы его вдруг полюбили? Вы?

Тон этот не понравился Чехову еще больше, ибо ему случалось видать пациентов, которые роковым образом тянули с визитом к врачу только потому, что им совестно было сказать: доктор, загляните мне в жопу. «С ним что-то сильно не так», – утвердился он в своем выводе.

– Не полюбил, – ответил Пушкин. – Но смерть одного ничего не изменит. Допустим, мы уберем с доски императора. Мы не будем этого делать, – быстро предупредил он, глянув на Лермонтова. – Мы не убийцы. Я сказал: допустим. Допустим, мы его уберем. Что тогда?

Гоголь опять затряс ногой и носом:

– Я пробовал… я пробовал… давить этих клопов… этих чиновников… Это невозможно! Расчистишь чуть, глядь – а там уже висит, наливается кровью целое клоповое семейство.

Чехов передернул плечами и исподтишка почесал спину. Ему казалось, что по ней так и бегают хитиновые лапки.

– Именно! – вскинул палец Пушкин. – Вы, Николай Васильевич, описываете цепную реакцию. Об этом и я веду речь. Что, если вызвать в этой реакции сбой! Дать всей цепи иной импульс. Импульс благородства, добра, верности, долга, любви, чести…

Чехов набрал воздуха в просторную грудь и испустил такой долгий вздох, что все учтиво ждали, пока он опустошит легкие.

А потом сказал:

– Не верю.

И тут же покраснел, потому что вспомнил, что так говаривал любовник его жены, бровастый режиссер Художественного театра. Добавил:

– Извините.

Пушкин не верил своим ушам:

– Господа. Неужели мы позволим Оленьке пойти в маскарад? Своей рукой толкнем ее в грязь? Дадим погубить себя?

– Почему толкнем? Вы сказали, таков ее собственный план. Не вижу причин ей мешать. Она хочет просить императора. Она права. Подавать прошения запрещено. Зато в маскараде она его встретит.

– В маскараде! – горько воскликнул Пушкин. – Но в маскарад… Император… Мы все знаем, зачем император ходит в маскарады!

– Зачем? – с искренним, совершенно невинным любопытством спросил Гоголь.

– О, Николай Васильевич. – Пушкин осекся. – Вы же читали «Маскарад» нашего дорогого Михаила Юрьевича. Жаль только, он в нем – блюдя целомудренную стыдливость цензоров – рассказал не все, что знал.

– Я не читал, – простодушно признался Гоголь.

Лицо Лермонтова вспыхнуло бледным огнем.

– Я согласен, – вдруг ответил он с холодной мрачностью и на римский манер поднял большой палец.

«Он говорит, что согласен, потому что на самом деле ему все равно», – догадался Чехов и возразил:

– А я нет! При всем моем к вам уважении, Александр Сергеевич. И к вам, Михаил Юрьевич. Здесь дело не в герое или героине. Пользуясь насекомыми образами Николая Васильевича, дело – в паутине.

Он демонстративно опустил большой палец.

– Николай Васильевич? А вы?

Глаза Гоголя забегали.

Лермонтов скривил губы:

– Вы хотите знать, Николай Васильевич, зачем император ходит в маскарад? Извольте. Ради отдельной ложи. Совершенно темной. Там приготовлены бутылка шампанского и спринцовка на случай, если дама не вполне здорова.

Гоголь вскрикнул от омерзения:

– Он что, дотрагивается до… дам?

Лермонтов усмехнулся. «Демон, – поразился Чехов. – Да он просто вертит Гоголем как хочет, направляет его в свою сторону». Мерные, почти скучающим тоном произнесенные слова Лермонтова точно поджаривали бедного Гоголя на медленном огне – пот так и струился с его бледного лба.

– Он трогает их везде и внутри тоже. О, он не хочет потом лечить сифилис. Поэтому придерживается только девственниц. Вы думаете, он просто так обвешивает свою супругу драгоценностями, о которых потом восторженно кричит весь Петербург? О, этот августейший брак… Он обмазан таким слоем грязи, что на него только и остается, что лепить бриллианты… Николай… Васильевич. Например…

– Замолчите!.. Замолчите!.. – взвизгнул Гоголь. – Не хочу знать! Я за, я за. Только молчите.

Поспешно ткнул большим пальцем вверх и тут же сунул ладонь себе под мышку.

– Чудно! – хлопнул в ладоши Пушкин. – Демократическое большинство. Три против одного. У нас здесь единственная в России демократия. Но, Антон Павлович, я уверен, что необходимость действовать в оковах придаст особую свободу вашей музе.

Лермонтов нетерпеливо поднялся и устремился к двери.

– Вы куда? – тут же бросил ему Чехов.

Лермонтов передернул спиной, как кот:

– Я обязан отчитываться?

«Опять в уборную», – понял Чехов. Проследить бы… Он уже приподнял зад, как Пушкин обнял его за плечи.

– Итак, господа. Оленька не попадает в маскарад, спасает своего любезного жениха, в войну вступает подводный флот – и выигрывает, Россия спасена. Осталось свести концы с концами. Чтобы даже наш знакомый господин Болин, вставив себе в глаз ювелирную лупу, не нашел швов. Расходимся писать развязку. Пусть победит лучшая.

***

Едва Лермонтов затворил и запер за собой дверь уборной, раздраженная холодная мина исчезла – лицо теперь дышало глубоким покоем, как лицо спящего. Он опустился на толчок, вынул из кармана сложенный листок, развернул и принялся за дело.

Но и в третий… и в пятый… и в седьмой раз заклинание не подействовало.

В мире не сдвинулся ни малейший флюид.

Лермонтов злобно смял листок в руке, стиснул бумажный комок так, что ногти больно впились в мякоть ладони.

Хорошо, что легендарный предок Фома Лермонт не мог сейчас видеть столь бесславного потомка. Что сказала бы фея Мелюзина, даже думать не хотелось. Она не отозвалась. Опять!

Лермонтов впечатал оба кулака в недоходный лоб. «Что я делаю не так?» Закрыл глаза. Хотелось простоять так вечность.

Но не вышло.

Через коридор над входной дверью затрясся колокольчик.

Звон его отдавал в мозгу медной крошкой.

Лермонтов скривился.

– Госпожа Петрова! – гаркнул он. – Отоприте же… наконец.

Но колокольчик опять забился в падучей. Госпожа Петрова, очевидно, ушла на рынок (в прачечную, в аптеку, в погреб, в магазин). Скорее всего, звонила именно она – забыла ключи. А жильцов, как назло, унесло волнами вдохновения. Выбора не было. И, чертыхнувшись, Лермонтов пошел отпирать сам.

– Вам кого? – весьма неприветливо спросил он.

Тощий рыжеватый господин нервно мял картуз перед ним. Лицо его было самым обычным, только что в рытвинах, и выдавало дурной стол, дурной сон, отсутствие супруги и присутствие алкоголя. Сильно потертый студенческий мундир был порван в подмышке. Торчал чуть ли не клок сена.

– Вы кто? – еще грубее спросил Лермонтов, чтобы отшить наверняка.

– Максимов. – Господин от волнения скрутил картуз так, что треснул козырек. – Мещанин. Это вы?

Лермонтов похолодел.

– О, простите… великодушно… – затрепетал мещанин, как дева перед демоном. – Этот адрес мне дали в книжной лавке… Мне сказали… Вы купили все мои книги! Все! Боже мой. Боже мой, боже и сонм ангелов небесных. Вы все их прочли?!

– Я не читал ваших книг, – ударил холодом Лермонтов.

– Конечно же! На них просто стоит имя какой-то там Анны Радклиф. Книготорговец поставил его на мои книги для завлечения публики. Мол, никто не купит мои книжки, если будет стоять мое имя. Ну я и согласился. Анна так Анна. Хоть горшком назови.

Волосы на затылке у Лермонтова защекотало как от сквозняка, а желудок собрался в ледяной ком.

– Так это вы написали те книги, что изданы в Орле под именем Анны Радклиф?

– Да! Да!

Лермонтов собрал остатки самообладания, грудью вытолкнул мещанина Максимова на просторную лестничную площадку, выложенную метлахской плиткой. Вышел сам, предусмотрительно закрыл за спиной дверь квартиры.

– Вот оно что.

Строгий тон его совершенно раздавил бедного автора:

– Ах, я как тот несчастный родитель, что отдал своих детей в чужой дом, дабы они выросли в богатстве и довольстве. Осуждайте меня. Но скажите ради бога: все было не зря? Мои книги вам понравились? – Бедный мещанин дрожал. – Скажите. Умоляю.

Лермонтов сложил руки крестом на груди:

– Как вы нашли эту квартиру?

Тот опять затрепыхался в объяснениях:

– Когда я пришел в лавку занять денег у этого торгаша, он мне сказал… я даже не поверил… Что все книги купил один господин! Все! Разом! От первой! До последней! Я не поверил… Решил, розыгрыш… Шутка. Насмешка. Легко смеяться над писателем… Легко обидеть поэта… Я заподозрил ложь. Я умолил торгаша дать мне адрес… Неправда. Я выкрал адрес. Я должен был… Я не мог… Я должен был… Поймите, это как чувства родителя… Когда узнаешь, что твои дитяти вдруг…

Лермонтов почувствовал, что силы оставляют его. Сколько сил положено, сколько попыток предпринято. Чтобы узнать в итоге, что твоим собеседником во мгле был какой-то орловский мещанин…

– Вы… Все эти книги…

– Я! – Мещанин Максимов стукнул кулаком в свою куриную грудь. Глаза на блеклом лице пылали. – Умоляю! Скажите! Вопрос жизни и смерти. Ведь вы купили их все! Я первый раз вижу своего читателя! Мне только знать… Поэт я? А значит, полубог, бессмертный! Или тварь дрожащая?.. Обреченная небытию, забвению… Скажите! Прошу… Только одно слово…

Глаза Лермонтова нервно прыгали, мысли, чувства спутались.

Мещанин Максимов от волнения приподнялся на цыпочки и, словно вся жизнь его зависела от этого, выпалил:

– Вам понравилось?

Лермонтов проглотил шершавый комок неописуемых чувств. Но Максимов глядел так, что Лермонтов сразу ему поверил: от ответа зависела жизнь. Кривляться расхотелось. Лермонтов ответил просто и правдиво:

– Мне очень понравилось.

«Какой позор… – думал он. – Бесчестье… Попасться на выдумки орловского мещанина?!» А мещанин Максимов был в розовом обмороке счастья. Он вытянулся, замер, прикрыл глаза. Точно тощий петух под ножом мясника. Лермонтову стало немного противно. А еще – чуть-чуть грустно: завидно.

Вдруг словно сон навалился на Лермонтова. Сознание сковала свинцовая дремота. А тело двигалось само, но тоже как сквозь кисель. И только нечто помимо сознания – какая-то иная его часть – сделалась ясной, как только что промытый госпожой Петровой богемский хрусталь. И эта часть знала, что делать. Направляла тело. Лермонтов упер ногтем средний палец в подушечку большого. Заклинание встало в уме – как воздушный змей против ветра. Словно сам Фома Лермонт вдруг проснулся где-то там, в толще тьмы, раздвинул ее слои, протянул руку и вложил заклинание в уста потомку, как облатку. Вслух Лермонтов сказал лишь последние слова:

– …nat whilk, – вскинул сложенные кольцом пальцы и щелкнул мещанина по лбу.

Все лопнуло.

Максимов открыл глаза. Ошалело заморгал. Попятился. Стал вертеть головой:

– Где я? Как я сюда попал?

Вокруг него был обычный питерский подъезд, хоть и респектабельный. Лестничная площадка была пустой, гулкой. Высокая дверь в единственную квартиру слепа и глуха.

«Опять видения», – понял несчастный мещанин. Он научился отводить их, как подземный ключ, – в книги. Но стоило чуть ослабить надзор, они брали верх. И тогда оставалось только… «К черту все… в кабак, напиться…» – отмахнулся от всей своей нелепой жизни. Шаги его гулко затопотали по каменным клавишам.

Только убедившись, что шаги затихли внизу, Лермонтов отнял ухо от двери и отошел в прихожую. Обнаружил, что все еще тискает в кулаке скомканную исписанную страницу. «Я думал, что выкликаю фею Мелюзину, а все это время выкликал мещанина Максимова. Прямиком из Орла!» Фат, посмешище… Завернул в нужник. Теперь он уже не казался ему священной кельей, стал обычным туалетом. Мещанин поэтом быть не может!

При мысли о том, в какое смешное положение он сам себя поставил, Лермонтова передернуло. Он стряхнул бумажный комок в унитаз и рванул за шнур слива так сердито, что чуть не оторвал.

Прошло с час, не более. Зов природы оторвал Гоголя от письменного стола и повлек по коридору.

С наслаждением вычертив струей на вогнутой фаянсовой стенке заветный вензель А да Р («Ай, молчу! молчу!»), Гоголь вытряхнул последние капли из своего «мальчика», как называл этот любознательный орган цинический до непристойного господин Чехов. «Но какой дивный, волшебный талант!» – покачал он головой. И, напевая, по его собственному определению, «ни то ни се», принялся мыть над раковиной руки. При этом он машинально поглядывал в зеркало, которое показывало дверь и смежную ванную позади. Мысли о Чехове прыгали по привычным кочкам – и перепрыгнули на досужую тему, развлекавшую Гоголя более остальных: «О, Русь. Все в тебе так широко, так несообразно… Так…» – запнулся он. Потому что в зеркало на него смотрела женщина.

Волосы ее были причудливо закручены и перевиты, как у госпожи Виардо в опере «Норма». Но это была не госпожа Виардо.

И не А. Р.

Незнакомая. Хуже того, совершенно голая. Она не сводила с него странных зеленых глаз.

Гоголь обернулся всем телом.

Она сидела в ванне. Вода доходила ей до живота. Далее покрытого – как и ноги – неужели чешуей? «Не смотри… Не смотри…» Гоголь рухнул на колени. Подполз к раковине. Дрожащими пальцами схватил влажный овал мыла и принялся, ползя вокруг себя, очерчивать линию по кафельному полу. Она напоминала слизистый след улитки.

Женщина оперлась обеими руками на борт ванны. Приподнялась. Повисли груди, их соски уставились, как два глаза. Протянула руки к Гоголю:

– Посмотри на меня! Посмотри…

Не смотреть! Только не это!

Она поднялась во весь рост. Вода лилась потоками. Хвост бурлил в пене.

Не смотреть. Не смотреть.

И все тянула к нему руки:

– Взгляни на меня…

Гоголь почувствовал, что больше не может. Сейчас поднимет взгляд. Сейчас вопьется зрачками в ее зрачки, вертикальные, как у рептилии.

Но тут ручка двери затряслась. Недовольный, но более обеспокоенный голос Чехова позвал: «Михаил Юрьевич! Вы опять в уборной? Вы же только час назад были там!»

Гоголь впился безумным взглядом в дверь с прыгающей ручкой.

Метнул его в проем ванной. Зажмурился. Распахнул веки. Ванная тускло белела в сереньком свете. Ни женщины с хвостом, ни женщины без хвоста, ни голой, ни одетой, никого там не было. Ванна была пуста.

Тяжело дыша, Гоголь кинулся сквозь дверной проем, упал животом на бортик ванны, мазнул пальцем по дну. Оно было сухим.

– А, это вы… – В голосе Чехова проступило разочарование, едва Гоголь приоткрыл дверь и показал в щель безумный глаз.

Гоголь проскочил мимо, отклоняясь всем телом, точно ему было противно даже случайное человеческое прикосновение. Прыснул в свой кабинет.

Чехов покачал головой. Бахнул дверью туалета. Толкнул задвижку.

– Черт-те что…

Дверь в смежную ванную была нараспашку. На кафельном полу – мокрые следы.

«Бог весть что он тут творил». Чехов поежился, закрыл и эту дверь, перевел задвижку, дернул для надежности: заперто.

Хотя и понимал – умом, душой, всем организмом: случись то, чего он опасался, никакая дверь не поможет и не удержит.

Глава 11. I know we shall be happy

Волны вдохновения, случалось, далеко уносили Пушкина, но наиболее богатый улов приносили, только когда он забрасывал свой невод у самых гранитных парапетов, здесь, на Неве, в самом центре столицы. Именно здесь, в центре Петербурга, на скрещении двух крупнейших перспектив – Невской и Литейной – и помещался столь полюбившийся ему теперь ресторан Палкина. Единственное место во всей России, где жизнь человека частного и частность свою всячески оберегающего вам гарантировали. Хотя бы на время обеда – в отдельном, разумеется, кабинете.

Свисали листья фикусов и плющей. Над головой, стрекоча, проносились пестренькие птички. Опахала мохнатых пальм упирались в стекло, по которому все стучал и стучал дождь, все просился войти – а ему, конечно, и не думали открывать. Здесь всегда стояло тропическое лето, не подвластное ни северным зимам, ни карикатуре южных. Лед был только в ведерке для шампанского или вокруг блюда с икрой.

Но сейчас он был и в голосе Пушкина.

– Зачем вы мне наврали, Оленька?

Та отвернулась и стала смотреть в окно. На лоснящиеся от влаги крыши экипажей. На купола зонтов. На мокрые монетки картузов.

– Вы не только сами устроили вашему жениху аудиенцию у мадемуазель Гюлен. Вы и многих других влиятельных лиц посетили. Вы добились, чтобы вас принял господин Нобель. А потом еще нанесли визит академику Якоби. И…

– Не знала, что вы имеете обыкновение следить за барышнями.

– Я имею обыкновение собирать материал и делать обстоятельные изыскания к… ко всему, за что берусь.

– Как вам будет угодно, – рассеянно ответила она.

Пушкин заметил, что ее взгляд прикован к чему-то за окном. Тоже повернулся к стеклу, чуть приподнялся на стуле. Обе стороны мостовой обметала мокрая толпа. Она густела, вбирала все новых зевак, чего-то выжидала, ждала.

Слова Оленьки оставили на холодном стекле облачко:

– Всем им так хочется, чтобы ты рыдала у них на плече… Глупенькая, беспомощная, дрожащая. Зачем, если я не такая?

Пушкин нахмурился. Опять удирать с ним шутки?

Она же с безмятежным видом пальцем написала на запотевшем стекле И да А. Заключила в неровное сердечко.

– Вы, Оленька…

Вошел метрдотель – с такими удивительными бакенбардами, что Пушкин невольно задержал на них завистливый взор. Метрдотель поставил блюдо с омаром – перед Пушкиным. С котлетой – перед Оленькой. Величественно, как король в изгнание, удалился.

Пушкин взял пыточные инструменты, лежавшие по обе стороны блюда.

– Вы, Оленька, напрасно упрекнули меня в склонности к женской слабости и глупости. Трагинервических явлений я терпеть не могу. И лжи тоже. Лжи я терпеть не могу.

Оленька вздохнула:

– Хорошо. Господин Нобель сказал, что это чушь. Что Ванечкино изобретение никуда не годится. Теперь вот не вру. Довольны?

Правда, которой он еще недавно так алкал, на миг озадачила Пушкина. Щипцы и шило остановились в воздухе. Оленька гоняла вилкой по тарелке огуречный кружок.

– Я вначале понадеялась, что Нобель ошибся или у него своя корысть. Но и академик Якоби сказал то же самое. И профессор… Ах, да все, все сказали одно: чушь. Такая лодка невозможна. Вернее, не на теперешнем уровне инженерной мысли и современных знаний физики и химии. Возможно, в далеком будущем, когда будут открыты новые вещества, созданы новые материалы… Когда люди будут понимать больше… Господин Даль. Дело не в лодке. Дело в том, что я люблю Ванечку.

Пушкин с хрустом раздавил щипцами клешню. «Так Чехов оказался прав?» Перед ним сидела душечка? Его взгляд встретился с ее. Нет. Кем бы она ни была, она мужественно смотрела в его хмурое лицо, а говорила твердо:

– Назовите меня проходимкой, авантюристкой, как вам угодно. Но я не могла оставить Ванечку в беде. И не оставлю. Независимо от того, поможете вы мне или нет.

Откуда-то издалека заревела медь. Все головы в толпе повернулись в одну сторону. И Оленька прижалась щекой к стеклу, чтобы видеть, что там.

Сквозь марево дождя тускло блестели мокрые солдатские фуражки. Топотали в лад сапоги. Порывами влажного ветра доносило, швыряло о стекло: «Солда… тушки… бравыребя… тушки!»

– А, мобилизованных ведут, – обыденно сказала Оленька.

Понятно куда. Конечно же, в Севастополь.

– Что? – Пушкин положил щипцы. Вскочил, уронил салфетку на стол, в соус. Припал лбом к стеклу. Лил дождь. Стекал с полей шляп, капал со спиц зонтов. Завивал гривы и хвосты лошадей. Мужики в толпе стащили шапки и картузы.

– Государь говорит, с нами Бог, – пояснила Оленька.

Пушкин снова откинулся на стул. Почувствовал, как голова его стремительно наливается африканским жаром. Все, все, что они сделали в Севастополе, не только не остановило бессмысленную бойню, но, напротив, поддало ей оборотов. Чудо под Севастополем только еще больше остервенило сердца. «Бог… с ним Бог», – он скрипнул зубами. И вот уже бредут покорные стада, нет, не стада, люди, люди…

– Господин Даль, вам дурно?

Пушкин посмотрел на Оленьку, покачал головой, не видя. Брови его сдвинулись. Мысль бешено работала, встраивая, смахивая воздушные мосты, замки, лабиринты, поднимая новые, рассыпая и их. Он уже был не здесь.

«Солда-тушки!» – тихонько дрожало стекло. Оленька привалилась к нему виском, по-видимому, думала сейчас то же, что и все там, на Невском.

– Тушки… – прошептала. – Тушки! – Как ужасно… Будущие мертвецы. Сейчас живы. А скоро умрут.

Пушкина кольнула тоска. Привычная жалость – ко всему слабому, невиноватому, любящему, обреченному – охватила его, вытеснила гнев. Но тут он увидел, что у Оленьки дрожат губы. Нахмурился:

– Только не хлопнитесь в обморок. Если держаться фактов, мы все – будущие мертвецы. Включая такую милую барышню, как вы. Кто-то раньше, кто-то позже.

Оленька прикусила губы. Отвернулась от окна. Рот ее открывался; видимо, она говорила что-то.

Пушкин думал о двух влюбленных. О людях, которых грузили сейчас в вагоны, чтобы везти на убой. Обо всех тех многих и многих, кто из-за этого не родится, не увидит света… Омар перед ним казался большим насекомым. Аппетит пропал. Пушкин отставил блюдо.

– Вот что, Оленька. Про то, что подводная лодка – это чушь собачья, молчите. И уж точно – больше ни к кому хлопотать и просить о вашем женихе не ходите.

Она слушала и энергично жевала. У нее аппетит ничуть не пропал. Проглотила. Нанизала следующий кусок и только тогда спросила:

– Почему? Я люблю Ванечку все равно – даже зная, что он у меня дурачок. Но он добрый дурачок. И он – мой дурачок.

Пушкин кивнул:

– Зато вы, Оленька, очень умная. Вашего ума хватит на двоих. А его любви – на вас обоих и еще кучу детей, внуков и правнуков.

Капал по подоконнику дождь. «Тушки! …тушки!» – теперь глухо уносилось в сторону вокзала. Взвод за взводом и штык за штыком. Пушкин почти видел, как они наполняют за вагоном вагон. Почти слышал, как веселый горнист заиграл сигнал к отправлению. Тучи висели черные. На блюде краснел раздавленный омар.

– Именно поэтому я вам помогу. Главное же – никому об этом нашем разговоре ни слова. Вы поняли? Поняли? – Он вздрогнул, почуяв, как кто-то стукнул его по плечу пальцем. Скосил глаза. На плече его сияла белая клякса, оброненная сверху какой-то мелкой пернатой сволочью.

– Да мать твою… так! Все оно, – дал волю всем разным чувствам он.

Оленька приподнялась, перегнулась через стол и своей салфеткой принялась оттирать сюртук.

– Это на счастье… – повторяла она. – Это на счастье.

***

Гоголь несколько раз обернул шею любимой радужной косынкой, которую женатым людям вяжет своими руками жена, а холостяки бог весть где берут. Оглядел себя от лаковых туфель до пуховой шляпы. Расправил бакенбарды и, таким образом закончив туалет, щелкнул замком. На щелчок, как кукушка из часов, тут же высунулся Чехов.

– А, – странным тоном сказал он.

– Кого вы ожидали увидеть? – заметил его разочарование Гоголь.

– Куда вы идете?

– Прогуляться по Невскому.

– Все работают… – проворчал Чехов.

– И я работаю! – перебил Гоголь. – На ходу мне лучше думается.

И пока Чехов не сказал еще что-нибудь обидное, такое, что потом весь день думаешь, как мог бы ловчее ответить, срезать, и так мог бы, и эдак, а по-всякому уж поздно, поздно, и ходишь весь день, и зарастаешь изнутри чертополохом – Гоголь схватил трость и хлопнул дверью.

– Но все же, кого он ожидал? – пробормотал сам себе.

Едва выйдя из парадной, он увидел, что с противоположной стороны улицы на него смотрит дама.

Сердце у Гоголя ухнуло. Лица ее он заметить не успел. Протарахтел извозчик, закрывая обзор. А когда проехал, унося на кожаных подушках задастого купца, дамы уже не было. Осталось только пакостное чувство.

Гоголь поднял края кашне к самым ушам. Надвинул шляпу. Идти на Невский с его безликой толчеей расхотелось – теперь сама мысль о том, чтобы соприкоснуться рукавом с другим человеческим существом или того пуще – дамой! – пугала.

Гоголь развернулся и пошел в сторону Синего моста.

Прохожих было немного. Все они по-петербургски держались друг от друга на таком почтительном расстоянии, будто подозревали проказу. Поэтому Гоголь сразу заметил даму.

Не ее, а лишь волнистое отражение в окне магазина. И оно настырно нагоняло его отражение.

Гоголь ускорил шаг. Обернуться было немыслимо. Всем своим слухом он слушал назад. Шелест платья тоже стал энергичнее – ноги пинали подол. В устье улицы уже виднелись строительные леса собора и дородная фигура городового на углу. Токотали под крики возниц экипажи. Привычный сор жизни делал ужасное невозможным. «Развернусь и потребую ответа: что ей угодно?» Но вместо этого прижал шляпу к голове – и рванул со всех ног. Справедливо рассчитывая, что дама за ним не побежит. Дамы – не бегают.

Городового обдуло ветром. Он увидел, как через площадь отчаянной рысью несется господин в радужном шарфе. По тому, как нервно он вскидывал колени, чувствовалось: бежит не на жизнь, а на смерть. Это было необычно, неприлично, и… Городовой задумался: было ли это незаконно? Выходил ли циркуляр, прямо и недвусмысленно запрещающий подданным империи бегать по улицам столицы? Но тут его обдало вторым порывом ветра, стремительным, душистым, но с привкусом угольного дыма. Приподняв юбки, сипя, пробежала дама. Перья на шляпе казались дымом, сносимым из трубы. Ридикюль хлопал по бедру. Локти работали с ровной силой, как боковые рычаги локомотива. Это было точно неприлично! Вне сомнений и циркуляров. Городовой затолкал в рот свисток и, надув щеки, стал стравлять воздух из просторных легких. Трель ввинтилась в воздух. Обернулись несколько мужиков. Скосила лиловый глаз лошадь. Оборвались с лесов собора вороны. Трель вышла такой длинной, что к ее концу бегущие достигли противоположного берега площади. Там начинался другой участок, поэтому городовой выплюнул свисток. И снова погрузился в буддийское оцепенение.

Так бывает в дурных снах. Ты бежишь, бежишь. Стучишь в двери – а их не отпирают. Барабанишь в окна – а там задергивают шторы. Все ворота на замке. Все лавки – выходные. Сердце Гоголя билось где-то под языком. Пот заливал спину. Топоча, он свернул в арку на Галерной. Но только чтобы через несколько мгновений услышать позади шаги – все такие же мерные, все такие же быстрые, ничуть не уставшие.

Улица была пуста.

Единственным живым существом было липовое дерево. Подвывая от ужаса, Гоголь бросился к нему. Подпрыгнул. Схватился за ветки. Втянулся вверх. Лаковая туфля соскользнула – сердце упало, но удержалось. Он тоже. И уже осторожнее, переступая ладонями с ветки на ветку, переходя с сука на сук, полез вверх. До того самого места, где ствол уже был так тонок, что мог выдержать кота, голубя, но не холостяка средних лет, не то чтобы тонкого, не то чтобы толстого. Гоголь посмотрел вниз. И встретился взглядом с парой зеленоватых глаз.

– Кто вы? Что вам угодно? – храбро пискнул он.

«Не та», – радостно трепыхнулось сердце. Зрачки у этой были не страшные вертикальные, а самые обычные, несколько расширившиеся от бега.

Но это была последняя хорошая новость.

– Я Ева.

Дама прижмурилась, как кошка на сметану (думать о себе как о мыши Гоголь не хотел), сладострастно облизнула полуоткрытые губы. Уперлась башмачком в ствол и решительно взялась за ветки.

…Оленька ступила через порог. Из зябкой сырости петербургского дня – в душную золотисто-оранжевую полутьму церкви. Пахло ладаном, воском и сыроватой шерстяной тканью: дождь в последние дни, казалось, не переставал. За Оленькиной спиной мокро хлопнул, складывая крылья, зонт. Несколько капель упали ей на горящее лицо – это было приятно.

Священник и шаферы (церковный сторож с женой, ибо в Петербурге ни Ванечка, ни Оленька никого близко не знали) были готовы. Ванечка стоял пред алтарем в парадной мичманской форме. Обернулся – на лице его Оленька заметила робость и волнение, как будто Ванечка не вполне знал заранее, на ком женится. Милый, смешной дурачок. Улыбнулась, чтобы подбодрить. Она всегда его подбодрит. Поддержит. Во всем. Не дожидаясь ответной улыбки, Оленька подняла руку в белой перчатке и опустила впереди фату.

Белый трен с шорохом волочился позади. Сквозь тюль фаты все было как в тумане: иконы, светильники, усыпанные дрожащими оранжевыми точками. Шаги в пустой церкви звучали одновременно глухо и звонко. Все было в дымке, все мерцало. Зато будущее выступало все отчетливее, будто Оленька видела его в морскую подзорную трубу.

Оленька шла, и с каждым шагом будущее разворачивалось шире, расцветало новыми подробностями.

Квартира… Она видела ее так ясно, будто вошла в нее. Вешалка в виде оленьих рогов. Обои в прихожей. Ковер в спальне. Ее домашние туфли. И его. Обширная кровать. В детской обои были голубые: сперва родился мальчик. Ну и море опять-таки. Пойдет по стопам отца. Потом две девочки. Прелестные малютки в розовых платьицах. У одной волосы беленькие – в отца. У другой, к сожалению, в мать. Зато умница! Оленька на нее не давит и мужу не велит, он ее, к счастью, во всем слушается, ее Ванечка: замужество для девушки – не единственное в жизни. Пусть учится! Женщин уже допустят в университеты, профессором будет! А если и вообще не выйдет… Что ж! В браке главное – любовь. Лучше никак, чем ненастоящая любовь. Не всем же везет, как им с Ванечкой! Уже Ванечка и седой совсем, мой беленький воробушек. Как радостно положить свою седую голову ему на плечо. Вся в морщинах, она для него по-прежнему прекрасна, она знает! Внучата, идите сюда! Дедушка покачает на коленке. Ну дай же ручку. Что?..

Ванечка стоял перед ней и вдруг заложил обе руки за спину. Оленькина рука зависла в воздухе. Лицо у Ванечки сделалось странное. Совсем растерялся и оробел. Понятно! Не каждый день женится. Оленька улыбнулась. Протянула руку к его. Решила взять сама. Ванечка вдруг выгнулся всем телом, будто Оленька не руку к нему протянула, а сделала выпад шпагой. Рука ее цапнула воздух. Ванечка бросился к окну. Распахнул, впустив дождь и холодную сырость. Схватился за подоконник. Секунду-другую он прикидывал: высоко ли? А может, остаться?

– Ванечка!

Он решился и обеими ногами махнул через подоконник – вон. Рама стукнула. Священник и шаферы стояли куклами самих себя. Донеслось снаружи:

– Эй, извозчик!

– Подавать, что ли?

– На Канавку. Возле Семеновского мосту.

– Да гривенник без лишнего.

– Давай! Пошел!

«Гривенник? Дороговастенько. Ванечка такой непрактичный!» – еще подумала Оленька. Вся еще в прошлой жизни. И в следующий миг жизнь эта разлетелась вдребезги. Оленька бросилась к открытому окну. Перегнулась. Дождь тут же принялся отделывать ее фату прозрачным бисером. Крикнула Ванечке вслед:

– Я знаю! Мы будем очень счастливы!

Но экипаж не остановился. В заднем окошке уносился кудрявый затылок.

Оттолкнула – сама не видя кого. Бросилась в двери. Выскочила на паперть. Догнать. Бежать. Извозчика. Куда?

Край подола сразу стал буро-серым, напитался влагой.

– Извозчик! – подняла руку в перчатке.

И опустила. Поверить в это было невозможно: Ванечка, ее жених Ванечка, выскочил от нее в окошко. Она не понимала уже, что вокруг нее. Мир рассыпался на формы, никак не связанные друг с другом, лишенные смысла: какие-то прямоугольники, какие-то кривые. Трясущиеся губы никак не могли сложить:

– Ван… еч… че… му?

Она не знала, где потеряла фату. Грязный трен сразу оторвали в толпе. Оленьку било и мотало, затирало и швыряло. Одно было хорошо: в толпе Оленьке стало тепло. Дрожала Оленька не от холода. Зубы ее выстукивали азбукой Морзе: я знаю… я знаю… мы будем очень счастливы…

Никому до бедной невесты в толпе дела не было. В тот день пришла весть, что пал Севастополь.

***

Звук был мерный, шершавый. Чехов поднял от листа голову. Звук шел из-за двери. Повинуясь безотчетному чувству, Чехов положил сверху листа первую попавшуюся книгу. И с пером в руках на цыпочках подошел к двери.

Он слышал дыхание. Тот ужасный звук, от которого у любого доктора сердце стесняется тоской, потому что ясно: пациенту не жить. Каверны в легких. Последняя стадия туберкулеза.

Чехов распахнул дверь.

– Госпожа Петрова? – изумился он. Ибо ни разу ее не видел. Никто ее не видел, точно квартира сама себя натирала, обметала, полоскала, стирала.

А женщина – тонкая и гибкая – уже проскользнула под его локоть, в кабинет. Замерла у письменного стола:

– Закройте же дверь. – Голос у нее был тоже шершавый. Чехов повиновался. А сам не мог оторвать от нее глаз. «Вот так госпожа Петрова!» Внезапность ее прихода внушала смутную тревогу. Может, поэтому ему показалось, что глаза ее просияли из-под опущенных ресниц, как вспышка фотоаппарата?

– Ах, ничего на столе не трогайте! – воскликнул он. Она положила книгу обратно на исписанный лист:

– Простите, я оторвала вас от работы.

«Однако, – жадно разглядывал ее Чехов. – С такой внешностью – и экономка?»

Черное платье было застегнуто у самого подбородка, но не скрывало форм. Заставляло еще больше сиять золотистые волосы. Такие гладкие, точно целлулоидные. Еще белее казалась кожа – такая ровная, упругая, что казалась каучуковой. Дыхание сипело – «как у всех чахоточных».

«И, как все чахоточные, она страдает повышенной половой возбудимостью», – напрасно попытался отогнать он мысль. Проскочив, та лавой пробежала по кровеносным сосудам. Женщина чуть запрокинула голову, чуть расставила ноги, а руками оперлась позади себя на стол. Губы у нее были красные, влажные.

– Помогите мне. Доктор.

– Госпожа Петрова… – сконфузился Чехов.

Та качнула головой:

– Ева. Меня зовут Ева.

– Э-э-э-э, сударыня.

– Прошу, осмотрите меня. Доктор.

– Осмотреть? Вас?

Рука ее с невероятной быстротой свернула головки пуговкам.

– Что-то болит в груди.

Раздвинула платье, сорочку.

– Погодите!

Поздно.

…Что надеть, долго Оленьке думать не пришлось. У нее было всего два платья. Серое и в клетку, что по умолчанию делало его нарядным.

Она с особым тщанием пригладила волосы. Завязала перед зеркалом ленты шляпки. Пощипала себя за щеки. Взяла ридикюль.

«Скоро… скоро», – нетерпеливо билось сердце.

Едва она вышла из Демутовой гостиницы, поля шляпы тут же хлопнули и вывернулись на влажном ветру, пришлось всю дорогу придерживать их рукой. На набережной же – схватиться за шляпку обеими. Нева несла себя мимо, вся взъерошенная. Чаек косо сносило под низким серым небом. Клетчатый подол раздувался куполом, ридикюль то и дело мазал по лицу. «Скоро… скоро», – радостное нетерпение согревало ее. Козловые башмачки нетерпеливо переминались. Но где же Ванечка?

Пароход уже был под парами и трясся мелкой дрожью. Пахло углем. Ветер рвал в мелкие клочья дым. Матрос отцепил край каната, и по сходням стали подниматься пассажиры. Сначала до Кронштадта. Оттуда – кто куда: в Стокгольм, в Киль, в Гавр, в Бристоль, мир-то большой. «Экая барышня», – с невольной нежностью подумал матрос, засмотревшись на прелестное личико в створках большой шляпы. Оно горело радостным оживлением. «Куда ж она направляется?» С такой хотелось хоть на край света.

Вдруг барышня вскрикнула, прижав кулачок в перчатке ко рту. Личико стало серым. Взгляд остановился. Как будто встретил горгону Медузу – и барышня обратилась в камень. Матрос удивленно обернулся.

По сходням поднимались двое. Розовощекий юноша в мичманской форме. И зрелая нарумяненная дама. Ее рука была просунута мичману под локоть. Другой рукой дама держала поводок – пушистым помпоном у ее юбки катился белый шпиц.

Мичман не сводил глаз с лица дамы, окоченев от влюбленного восторга. Это была известная актриса Гюлен. Позади горничная в обеих руках несла саквояж, прикованный к ее запястью цепочкой: очевидно, со знаменитыми на весь Петербург драгоценностями.

– Ванечка! – вскрикнула барышня. Но голос утонул в скрипе чаек. «Почему? Как ты мог?» – прочел матрос по ее голубым от шока губам.

– Мой дорогой, – с очаровательным леденцовым акцентом говорила своему юному спутнику актриса. – Я знаю, мы будем очень счастливы.

– Куда? – преградил им путь проверяющий.

Мичман, не глядя, сунул билеты.

– В Кольмар! – просиял своей подруге.

– В Кольмар, – страстно повторила она, не сводя с юноши глаз. – В Париж. В Лондон. Всюду. Вместе. Навсегда.

Шпиц ловко перескочил через сапог матроса.

Мичман и француженка прошли в облаке духов и чего-то такого, что навевало мысли о недавней любовной схватке, к каюте первого класса. Горничная понесла саквояж в каюту капитана – страховая сумма знаменитых бриллиантов превышала стоимость парохода.

Матрос покачал головой, сплюнул. Плевок тут же раздавило свинцовой волной. А когда снова глянул на набережную, барышни там уже не было.

Подняли сходни.

А Оленьку все несло прочь горе. Ноги ее давно промокли. Шляпку ветром сорвало за спину. Шаль она потеряла, не знала где. Ей было все равно. Но как же так, Ванечка? Как же? На Невском толпа затянула ее, как в водоворот, понесла с собой. Ее толкнули. В кого-то врезалась она сама. «Смотри, куда идешь!» Кто-то пихнул. Чей-то локоть вышиб ей дыхание. Но эта боль была понятная. И слезы наконец-то полились.

– Ах, бедная…

Лицо уткнулось во что-то пышное, ситцевое, пахнущее кухней: какая-то женщина обняла ее:

– Плачь, миленькая, все плачем.

Плакали, конечно, не все. Но многие. Севастополь пал.

***

Привычка свыше нам дана. И Лермонтов бросил листок в огонь быстрее, чем понял почему. А потому, что посреди кабинета стояла женщина. Стройная и зеленоглазая. Одно портило ее: дышала она как паровоз.

– Что вам угодно? – холодно спросил Лермонтов, глядя мимо нее. Он давно убедился, что такой взгляд бесит женщин сильнее всего. А значит, обеспечивает победу. И был обескуражен. Незнакомка маневра не заметила. Она жадно бросилась к камину. Но почерневший лист уже свернулся и рассыпался клочками сажи. Женщина повернула лицо на Лермонтова.

– Заглянуть за грань, – хрипло ответила она. – Разве не этого вы хотели?

От шершавых звуков ее голоса у Лермонтова пересохло в горле. С быстротой, к которой незнакомка явно не была готова, он выскочил в коридор, захлопнул дверь кабинета снаружи, навалился всем телом. Хрустнул в замке ключом. Бока его тяжело вздымались. По лбу тек пот, кусая брови.

– Что с вами? – участливо спросил за его спиной Чехов.

Лермонтов обернулся, загородил собой дверь, замочную скважину. Чехов заметил и тяжелое дыхание, и пот, и расширенные зрачки. Нахмурился.

Пот заливал глаза, отпираться было бессмысленно, Лермонтов промокнул лоб рукавом:

– Простужен, должно быть. А кто в Петербурге здоров.

– Вы – точно нездоровы.

– Просто… много… и нервно работал… пил много кофе…

– Лауданум тоже пили? – строго осведомился Чехов.

Лицо Лермонтова стало замкнутым. Рука в кармане сжала ключ. Чехов заговорил взволнованно:

– Я говорю вам не как доктор. Я тоже был болен. В меня литрами вливали всякую дрянь. Для облегчения болей. Поймите, эти видения не имеют ничего общего с настоящим творчеством…

– Приберегите ваши нотации.

Лермонтов сделал шаг мимо него. Тот сжал ему плечо. Хватка была тяжелой и цепкой. И он был на две головы выше. И на добром его лице было беспокойство. Лермонтов скосил глаза на его огромную лапу. Доброхоты опаснее равнодушных.

– Я не пил лауданум. Довольны? У меня схватило живот.

Стряхнул руку, почти бегом бросился по коридору и демонстративно хлопнул дверью, заперся в туалете.

Чехов потоптался у его кабинета. Воспитанный человек не станет шарить в чужих бумагах. Как и читать чужие письма. И совать нос в чужую комнату, если хозяин вышел. Но любопытство было сильней. Кроме того, выглядел Лермонтов и правда скверно. Что, если… Чехов повернул ручку. Заперто. Ему показалось, что он услышал внутри какой-то шум. Приложил ухо к двери. Услышал только, как хлопает на сквозняке рама. Покачал головой. Вернулся к себе.

В ванной Лермонтов обеими руками повернул винты крана. Качнуло. Схватился за раковину. Пот заливал глаза. Мокрые волосы липли к горящим вискам. Ноги подкосились. Он осел, завалился боком, плечом, щекой на кафельный пол. Закрыл глаза. Из крана так и осталась течь вода.

Текла, текла, текла.

Журчание ее превратилось в журчание фонтана. Лермонтов открыл глаза; Пушкин написал бы «зеницы», потому что теперь они видели всё.

Видели, как золотой Самсон в сверкающих плетях воды раздирал пасть нестрашному золотому льву. Солнце усиливало жар круглых золотых ягодиц героя. Видели, как деревья и кусты потирали ладонями-листьями, налетавший ветерок доносил запах моря. И видели мальчика.

Мальчик лежал животом на каменном бортике фонтана. Водяная пыль щекотала шею. Пачкая пальцы голубым, мальчик подталкивал взад-вперед бумажный кораблик, весь в чернильных расплывах.

Лермонтов шагнул к ребенку. Подошел.

– Урок по Закону Божьему?

Мальчик вздрогнул, сжался, обернулся. Перед ним стоял невысокий гусар – из батюшкиной гвардии, определил по его мундиру мальчик, он разбирался, так как обожал все военное. Гвардейские парады, смотры, пушки, коней.

– Это за него тебя Ламсдорф поколотил? – спросил гусар.

Мальчик невольно схватился за синяк под глазом. Снова ощутил разбитую губу. Стала саднить рассеченная бровь. Кивнул. Гусар вынул платок. Опустил в холодную воду. Выжал.

– Возьми. Приложи.

Мальчик так и сделал. Поглядывая на гусара. А тот мрачно смотрел на воду. Тонкие усики и гладкие височки на бледном лице казались нарисованными.

– Ламсдорф – мерзавец, – сказал воде гусар. Вода замерзла в лед от его слов.

Мальчик пролепетал затверженное – как маменька, бывало, приговаривала, отталкивая его, отучая ей жаловаться:

– Он стремится воспитать из меня солдата, привить мужество, суровость и чувство долга.

Гусар надменно изогнул уголок рта:

– Благородно с твоей стороны. Но сути не меняет. Ламсдорф – трус, тупица и садист.

Откровенность этих простых слов поразила мальчика. И задела. Так с ним никто не говорил. Гусар был холоден. И невероятно, невероятно… ах! – мальчику сразу захотелось самому быть таким же небрежно равнодушным ко всему. Этот гусар знал всё! – и мальчик спросил:

– Но как же тогда быть мужественным?

– Мужество… Мужеству, друг мой, учат не у курляндских солдафонов. А у античных царей.

– Мне не бывать царем. После моего старшего брата наследником станет его сын, когда родится. А у сына будет свой сын. А у…

Гусар остановил его.

– Пустое.

– Но я…

– Великий герой Фемистокл, победитель Саламина. Уж точно не трус. Ему пришлось выбирать между гостеприимством персов и верностью отечеству. Он выбрал яд. Аякс, сын царя Спарты, уступавший в силе и храбрости разве что Ахиллу, бросился на меч.

– Но Закон Божий осуждает самоубийство.

– Закон Божий! – Гусар ловко цапнул кораблик, как муху на лету. Из кулака его текла вода. Он сжал комок несколько раз, а потом закинул далеко в стриженные кубом кусты. Повернулся – лицо его было все таким же надменно-траурным, будто он знал какую-то мрачнейшую тайну, которая отделяла его от остальных человеческих существ.

– Дай Ламсдорфу сдачи. Врежь ему по носу. Сожми руку в кулак. И врежь. Только это изменит все.

Повернулся и пошел по дорожке прочь. Песок хрустел под его сапогами. Ноги у него были кривые. Но и это показалось мальчику прекрасным. Каким-то важным, не как у всех! Гусар завернул за очередную зеленую пирамиду – и пропал в лабиринте парка.

Мальчик снова наклонился к воде. Она показала ему избитую физиономию.

– Ваше высочество! Ваше высочество! – донеслось паническое. – Господин Ламсдорф вас ждет!

Мальчик постарался сделать лицо мрачным, приподнял уголок губ, как это делал гусар. Сжал руку в кулак. «Держи, держи». Но страх перед сильным хамом Ламсдорфом поднимался навстречу темной волной. Она росла, росла.

Струи шипели и журчали вокруг золотых статуй.

– Ваше высочество! Где вы?

И кулак разжался.

Ветерок налетел, качнул водяные плети фонтана, а отражение унесла рябь.

…Петербургский свет струился в окно ванной, делая кафельные плитки серыми. Струя из крана шипела и журчала, ударяя в фаянсовую чашу.

Лицо Лермонтова было спокойным, как у мертвого. Ноги вытянулись на кафельном полу. Голова лежала на коленях, покрытых чешуей. Груди с черными сосками почти касались его лба. Фея Мелюзина подняла руку, нежно положила ему на лоб. Несколько мгновений любовалась, точно видела после долгой разлуки. А потом приникла губами к его рту.

…Оленька сидит в Обуховской больнице в 17-м нумере, не отвечает ни на какие вопросы и бормочет необыкновенно скоро: «Кальмар… кальмар… кальмар».

Госпожа Гюлен вышла замуж за очень любезного молодого человека; он где-то служит и имеет порядочное состояние.

Абрикосов произведен в ротмистры и женится на княжне Полине.

***

Пушкин скрутил голову розе из пышного букета, что стоял на столе. Стал пристраивать цветок себе в бутоньерку на лацкане. Он невольно делал все обычные такому занятию гримасы: скашивал глаза, поджимал губы, словно они мешали ему разглядеть розу, плющил о галстук второй подбородок.

Гоголь, Лермонтов и Чехов за столом терпеливо наблюдали за его усилиями.

– Ровно? – наконец вскинул Пушкин подбородок. Потрогал приколотый цветок рукой. – Не слишком высоко?

– Но где же теперь чертежи? – не выдержал Чехов.

Пушкин отмахнулся:

– Забудьте. Они все равно чушь.

– Но лодка…

– Обычная резиновая прыскалка. С таким же успехом наш флот мог бы воевать клизмами. Забудьте уже подводные лодки. Мичман – дурак. Война проиграна. Ну так что скажете про цветок? Высоко?

Вид у остальных был остолбенелый. Чехов смог сказать:

– Вы, надеюсь, шутите.

– Про цветок? Разумеется, нет! Я шафер. Я должен выглядеть безупречно.

– Но мы же все поставили на этот ваш персонаж, – тихо изумился Гоголь.

– Вы клялись, что он лучше Онегина, – тоном, обычно предвещавшим дуэль, процедил Лермонтов.

– Онегин – пародия, – напомнил Пушкин. Догадка осенила его: —Бог мой, вы тоже приняли его всерьез?

Тут уж все вскочили, грохнули стульями, загалдели так, что он поморщился и, напоказ задрав локти, зажал ладонями уши. «Пушкин!» – билось о его ладони, как заряды дроби. Билось и отскакивало. Ему показалось, что жесты их несколько успокаиваются. Приоткрыл уши.

– А все кончается всего лишь – свадьбой?! – ураганом ворвалось.

Пушкин схватил со стола вазу и грохнул об пол.

Стало тихо. Звонко падали капли: с мокрого стебля – в лужу, усыпанную осколками.

Пушкин возразил:

– Между прочим, чрезвычайно трудно кончить дело, как вы изволили выразиться, всего лишь свадьбой. Ни у одного из вас, господа, замечу совершенно дружески, ни одна книга всего лишь свадьбой так и не закончилась.

– Вы знали, что чертежи чушь, – осенило Чехова.

– Это ничего не меняло.

– Это меняет все! – был потрясен Гоголь. – Вы нас предали. Как же так? Ведь мы… Ведь мы… Потом все будет, как предупредил доктор.

Он нервно поднял и осмотрел свою руку. Потом вторую. Потом ногу. Потрогал себя за нос.

Пушкин поморщился. Трагинервических явлений он действительно не любил. Двум другим стало неловко: Гоголь умел в нужный момент поднести вам к носу кривое зеркало.

– Все ваши члены на месте, Николай Васильевич, – заверил Чехов. – До финала, которым пригрозил доктор Даль, пока не дошло.

– Пока что? – взвизгнул Гоголь, дернул себя за уши. – Дойдет! Ах, я чувствую. Я уже чувствую в себе какую-то воздушность, легкость. Еще полчаса назад я ничего такого не чувствовал.

– Полчаса назад вы были еще плотно отобедавши, – заметил Чехов. – Теперь пищеварительные соки сделали свое дело.

– О чем вы на самом деле думаете? – обернулся к нему Лермонтов.

– Я думаю о том, что я вам удивляюсь, Николай Васильевич. – Голос Чехова был печален.

– Мне?! – задрожал Гоголь. – Что вы такое говорите!

– Вы живете. У вас все равно получается жить.

– И я, – уронил Пушкин, – завидую.

– Ничего удивительного. До этого он слишком всего боялся. Дам, кошек, детей, ящериц. Жить – особенно, – проворчал Лермонтов.

– А вам и сейчас не хватает храбрости признаться в том, что вы чувствуете, – парировал Чехов.

– Мне?! – мгновенно вскипел Лермонтов. – Вы обвиняете меня в трусости?!

– Нет. В зависти. Но вовсе не обвиняю. Чувство не хуже прочих. Давайте я вам переколю бутоньерку, Александр Сергеевич. Сидит в самом деле высоко.

Пушкин подставил грудь. Ловкие докторские пальцы схватились за булавку. Пушкин внимательно смотрел в лицо Чехова. Потом поднял руку, похлопал по его руке. Взгляды встретились. В глазах Пушкина было сочувствие. Взгляд Чехова смущенно отпрянул.

– Ну вот, – оправил лепесток Чехов. – Теперь прекрасно.

– Я? Я трус?! – ударил ладонями по столу Лермонтов. Но вскочить не получилось. Он с трудом выпрямил тело. Крупные капли пота катились по лбу. Выступили над губой. Он облизнул ее. Он был бледен. Его шатало.

– Что с вами, Михаил Юрьевич? – Чехов встревожился уже не на шутку. – Вот опять. Ведь это не простуда!

Лермонтов вдруг обмяк.

– Прошло, – попробовал улыбнуться. – Полагаю, какая-нибудь старая кавказская лихорадка. Скоро пройдет. Скоро пройдет все, – добавил он таким тоном, что Гоголя передернуло.

– Я вовсе не имел в виду, что вы трус, – мягко сказал Чехов. – Простите.

Всем было как-то смутно. Чувствовалось, что многое надо сказать. И что говорить этого – не хочется. Не хочется это даже думать.

Пушкин посмотрел на одного, другого, третьего. Переступил через лужу и осколки. Взял сложенный цилиндр, дал ему тычка. Черная труба хлопнула, выстрелив, расправилась:

– Нет, я вас не предавал. Да, я знал, что его изобретение чушь. Россия проигрывает Крымскую войну. Такова развязка моей истории. Но и ваши, прошу прощения, все закончились одинаково: Севастополь пал.

Он не дал им ни возразить, ни оправдаться.

– Книга умнее автора и знает больше его.

– Что же знает ваша?

– Что и ваши. Иногда поражение важней победы. Нужней победы. – Он надел цилиндр. – Я передам поздравления новобрачным от вас всех. Если позволите. Всего хорошего, господа.

Прикоснулся к краю шляпы и вышел.

Чехов перевел взгляд с одного на другого. Громко крикнул в пространство:

– Госпожа Петрова, у нас свалилась ваза! Случайно!

***

Только подозвав извозчика, Пушкин вспомнил про листки. Торопливей, чем следовало, упал задом на кожаную подушку. Рукой в перчатке нырнул под шубу. Вынул. На первом было крупно выписано название: «Дочь подводного капитана». Перевернул всю стопку. В темнеющем воздухе ударили в глаза последние строчки:

«Оленька сидит в Обуховской больнице в 17-м нумере, не отвечает ни на какие вопросы и бормочет необыкновенно скоро: „Кальмар… кальмар… кальмар“.

Госпожа Гюлен вышла замуж за очень любезного молодого человека; он где-то служит и имеет порядочное состояние.

Абрикосов произведен в ротмистры и женится на княжне Полине».

Пушкин хмыкнул. Он был снисходителен к неудачам. И своим, и чужим. Чего себя поедом есть, когда есть удачи. Свернул листки в трубку. Уже замахнулся, чтобы выбросить рукопись в ноздреватый сугроб у обочины. Но прежде ткнул концом трубки в спину извозчика:

– Останови у Адмиралтейской площади.

Оставался еще долг джентльмена.

***

Он делал все, как наставлял его Даль: осторожно. Капая маслом в петли, прежде чем открыть. Но уже на третьей или четвертой двери понял то, что почувствовал после самой первой: таиться нет необходимости. Во дворце никому ни до кого не было дела. Горели только одинокие светильники на стенах там и сям. Огромные гулкие залы были затянуты тьмой. Дворец был погружен в тишину. Люди спешили с нарочно деловым видом, лица у всех были потерянные.

Пушкин медленно поднимался по огромной лестнице.

За поворотом марша до него донесся негромкий разговор по-французски, слова отскакивали от высоких колонн. Запах портупей, одеколона, табака дорисовал ему в темноте двух караульных офицеров.

– Поздравляю всех нас со скорой катастрофой на театре военных действий. Теперь она неизбежна.

– И слава богу. Сколько можно было надувать щеки перед всем миром и корчить из себя жандармов Европы.

– Дерьмо.

– Иным надо упасть совсем, чтобы начать подниматься и выпрямиться во весь рост. Увы, наша бедная родина из таких.

– Надеюсь, упав, она не останется так и лежать.

По лестнице спускались двое в белых мундирах. Серых в полумраке. Увидев черный силуэт перед собой, они, конечно же, умолкли. Взяли правее на широкой лестнице, Пушкин – левее. Сердце его все-таки забилось быстрее. Но двое даже не повернулись. Он решил все же быть осторожнее. Снова вынул масленку.

И вошел в последнюю дверь.

Оттепелью, которой так ждали офицеры, пока не веяло. В высокое окно бил крупный снег. Ветер выл и всей грудью кидался на стеклянную преграду. Под потолком собралась тьма. Внизу ее раздвигали единственная свеча на комоде да еле горевший в камине огонь. Доктор спал на диване – сидя, в сюртуке и туфлях, как застиг его сон.

Пушкин прикрыл за собой нескрипнувшую дверь. И подошел к постели умирающего императора.

Тот был укрыт, как всегда, желая кому-то что-то доказать, серой солдатской шинелью. Крупные руки ковшами лежали одна на другой. Выпуклые глаза смотрели в окутанный тьмой потолок. Наверное, в тщетном старании разглядеть нечто за тьмой грядущей, вечной. Император, должно быть, уловил движение воздуха, звук дыхания. Перевел взгляд. Взгляд стал осмысленным. Он его узнал.

– Я пришел, ваше величество, поблагодарить вас. За выплаченные долги. За заботы о моей семье. За помощь моим детям.

– Да что ж было тебе трудиться, Пушкин… Скоро и так бы увиделись.

Пушкин не ответил.

Выражение глаз умирающего не изменилось. Император разлепил губы:

– Знаешь ли, мне было, наверное, лет десять, много одиннадцать.

Пушкин понял, что ошибся. Глядел император не в темное будущее, а в светлое прошлое.

– И знаешь, Пушкин, этот гусар сказал мне поразительную вещь. Страшнее смерти – стыд, трусость, бесчестье.

– Гусар? Какой гусар? – Тихий ужас обдал Пушкина изнутри.

Улыбка скользнула по губам умиравшего.

– Кривоногий. А лица не помню. Бывает же. Как причудлива наша память.

Пушкин глядел широко раскрытыми глазами. Кривоногий гусар. Неужели это Лермонтов…

– Вы сказали, вам было десять лет?

– Может, одиннадцать.

Лермонтов, который так жаждал прикоснуться к магии. Неужели?.. Но – как? Ведь доктор Даль запретил… Неужели Лермонтов осмелился? Бросил вызов? Но ведь власть над временем… В смятении Пушкин встряхнул умирающего:

– Ваше величество! Ваше величество!

Император вздохнул. Воздух сипел в его легких, как в пробитой резиновой подушке.

– А я так и не смог ударить Ламсдорфа. Я испугался. А теперь – нет. Гусар был прав: бесчестье – хуже смерти.

«Ну еще бы», – скрипнул зубами Пушкин: от Лермонтова не стоило ждать иного.

– Ваше величество, что еще вам сказал тот гусар?

Но тому уже было все равно. Глаза императора указали на спавшего врача. Потом с трудом поднялись на Пушкина. Император кивнул одними веками себе на руки:

– Доктор не виноват. Я ему приказал. Забери это, Пушкин. Спрячь.

Пушкин поднял его руку. Увидел под ней крошечный пузырек. Он был пуст.

– Последний дар моей Изоры, – попробовал пошутить император, напомнив Пушкину его собственную строку о яде. Он бывал и очаровательным, он был – все-таки он им был – джентльменом. Пушкин кивнул ему, забрал пузырек. Император поблагодарил одними веками. И так же – одними веками – попрощался.

– Прощайте, Ваше величество.

Пушкин опустил пузырек в свой карман. Рука столкнулась с листами. Пушкин на ходу бросил их в пылавший камин и вышел.

Пламя поднялось дыбом, стало рвать и глотать добычу. Яркий свет его разбудил доктора. Тот подскочил. Схватил запястье, зашептал, дрожа:

– Ваше величество! Прошу вас. Есть антидот. Еще можно передумать. Еще не поздно.

Император тяжко, как снимаемый с мели корабль, повернулся к стене и накрыл шинелью голову.

Позвали императрицу. Позвали наследника. Позвали… Нет, ее в последний миг просили не подходить: умирающий запретил. Как пожелал умирающий, в последние минуты с ним была лишь законная жена. Паралич поднимался. Речь его уже еле шелестела. Наследник наклонился к самым губам умирающего:

– Пушкин? Какой это Пушкин к вам заходил? Граф?

– Сейчас? – сквозь тяжелую хлюпающую завесу горя спросила императрица.

– Мусин-Пушкин? – переспросил наследник.

«Поэт», – послышалось ему. Послышалось?

– Который поэт, уж лет двадцать как помер.

Ошеломленно посмотрел на мать. Та покачала головой: отходит. Прошептала:

– Господин Мандт сказал, что сознание будет путаться.

Они взяли его за руку, сжали крепче и держали, пока рука эта не стала холоднее снега, которым за какой-нибудь час совершенно облепило и площадь, и деревья, и торцы.

И церковь. Служка обмел паперть. Колючей метлой смахнул цепочки следов. Поднял вялую розу, закинул ее подальше. Свадьба была бедная. Парочка да шафер. Чтобы держать венец над невестой, пришлось позвать жену дьячка.

***

– Что ты, Оленька, сядь же, – робко прогудел муж госпоже Абрикосовой. Он был такой рослый, что колени его под хрупким чайным столиком притерли колени Пушкина. А в цивильном платье стал вообще похож на двустворчатый шкаф. – На дорожку. Допьем. Извозчика все равно пока нет.

Она, впрочем, послушалась, поставила чемодан, тут же присела на него. Но при этом вся была в движении, как синица на ветке. Только что хвостиком не дергала.

– Эта оттепель, – возмущалась Оленька, – теперь уже и не знаю, правильный ли я нам уложила гардероб. Как бы не пришлось потом докупать тьму вещей. Ну и погода! Ни за что нельзя ручаться!

Пушкин чуть улыбнулся: до погоды у Оленьки еще дойдут ручки, можно было не сомневаться.

– В Лондоне климат похож на петербургский? – завел светский разговор господин Абрикосов.

– Мне доводилось бывать только в Париже, – ухватился за нить беседы Пушкин. Но Оленька чикнула ее, как ножницами:

– В Петербурге климат ни на что не похож! Выну теплый капот, положу галоши.

Снова вскочила. Унеслась.

– В Париже сильная Инженерная школа, – оживился господин Абрикосов. – Но чудовищная бюрократия. Англичане легче на подъем. Сразу внедряют все в промышленность.

– Извозчик! Извозчик подъехал! – закричала им от окна Оленька.

– Что ждет там?

Господин Абрикосов тяжело вздохнул. Поднялся, так что столик боднул Пушкина в живот.

– Успех, я не сомневаюсь! – искренне заверил Пушкин, выбираясь боком из узенькой щели.

Отставной мичман взялся за чемоданы, толкнул задом столик. Чашки дружно плеснули волну.

– Прошу прощения, – пробасил мичман. Бросил чемоданы. Стал хлопотливо шарить по карманам. – Сейчас… платок… Оленька, где платок?

– Ничего страшного… Пожалуйста, не беспокойтесь. – Пушкин тщетно промокал салфеткой новые светлые панталоны – безнадежно испорченные. – Пожалуйста! Не беспокойтесь же!

***

Госпожа Лавлейс метнула на них предостерегающий взгляд. Взяла верхний лист и с выражением прочла:

– «Ты порадуешься, когда услышишь, что предприятие, вызывавшее у тебя столь мрачные предчувствия, началось вполне благоприятно. Я прибыл сюда вчера; и спешу прежде всего заверить мою милую сестру, что у меня все благополучно и что я все более убеждаюсь в счастливом исходе моего дела.

Я нахожусь уже далеко к северу от Лондона; прохаживаясь по улицам Петербурга, я ощущаю на лице холодный северный ветер, который меня бодрит и радует. Поймешь ли ты это чувство?..»

Она подняла негодующий взгляд от страницы. Бросила лист.

– И все вот в таком духе далее.

Мэри Шелли покраснела:

– А что?

– Это писали вы.

– Разумеется. Я и не скрываю. Я начала здесь новый роман. Роман в письмах. Что в этом такого?

– Хорошее начало, – поддержала ее Остин.

Лавлейс не сводила с Шелли взгляд:

– Ничего такого. Кроме того, что вы так уже начали вашего «Франкенштейна», и было это… в каком, напомните мне, году? Не в восемнадцатом ли? Мне, видите ли, тогда было всего три года… И ваше произведение тогда просто ускользнуло от моего читательского взора.

Радклиф ерзала:

– Милая Ева, почему бы вам не опустить эту… штуку. Отдохнуть…

– Она не устает, – ответила за нее Лавлейс.

– Хотя бы не указывайте ею на меня.

Лавлейс взглядом отдала Еве приказ. Та отвела дуло старинного мушкета к окну.

– Серебряные пули нам не причинят вреда, – с вызовом выпрямила спину Шелли.

– Это вымысел, – поддержала Радклиф.

– Между прочим, Байрона! – уточнила Шелли. – Это он придумал про серебряные пули.

– О, вы желаете убедиться? А вы? Тоже нет? – И Лавлейс, нимало не обратив внимания на испепеляющие взоры, которыми наградили ее Радклиф и Шелли, обернулась к Остин:

– Так по поводу начала. Вам правда нравится?

Та пошла пятнами. Лавлейс взяла верхний листок из следующей стопки. Всего их перед ней было три.

– Вот тоже недурное, – дрянным голосом пообещала Ада и начала с выражением: – «Все знают, что молодой человек, располагающий средствами, должен подыскивать себе жену».

– А что с ним не так? – перебила, но тут же постаралась сохранить самообладание Остин.

– Прекрасное, – согласилась Лавлейс. – Афористичное. Мне вообще «Гордость и предубеждение» кажется вашим лучшим романом.

И гневно шлепнула рукопись на стол.

Остин вздрогнула, нервно обернулась на Шелли, на Радклиф.

– То, что ваше изделие по вашему приказу похитило наши новые рукописи, – подала голос Радклиф, – не дает вам морального права…

– О, до вашей новой рукописи мы сейчас дойдем, – заверила Лавлейс. – Я как раз собралась к ней прис…

Радклиф молниеносно перебросила себя через стол, цапнула крайнюю стопку.

Бах!

Запахло пороховым дымом. И через миг на пол рухнула и раскололась, подняв тучу гипсовой пыли, лепная роза. Все дамы посмотрели на серую плешь, обнажившуюся на потолке. Ева выдернула у Радклиф листы – отдала хозяйке. Снова подняла ружье.

– Вы не собираетесь нас убивать, – догадалась Остин.

– Что вам от нас тогда надо? – удивилась Шелли.

– Кроме как поделиться с нами зелеными плодами своей литературной критики, – снова окрепла духом Радклиф.

– Решение, дорогие дамы. Вот уже второй час мне нужно от вас только одно. Решение.

Остин, Радклиф и Шелли переглянулись. Снова посмотрели на Лавлейс. Их лица выражали умственное усилие.

– Но я не понимаю… – пролепетала Шелли. – Как это – код?

– Что ж, – устало ответила Лавлейс, – если надо, повторю и в сто двадцать восьмой раз. Код – это…

– Нет-нет, – деликатно перебила Остин. – Я тоже не понимаю. Не что такое код. А как это мы можем им быть. Кодом. Если мы…

– Вы не люди, – поняв вопрос, ответила Лавлейс. – Если пользоваться столь устаревшими, приблизительными и ненаучными определениями, как «человек» или «личность».

– Но я совершенно точно знаю… – закудахтала Радклиф.

– Я тоже совершенно точно это знаю! – хлопнула по рукописям Лавлейс. – Вы – все вы! – это знаете. Вы сами это заметили. Вы не можете придумать ничего нового. Ни одного хода. Ни одного персонажа. Ни одного типа. Ни одного поворота, которого бы не было в ваших прошлых книгах или письмах! Ни одного самого банального – но нового! – имени. О чем я вам и толкую второй час!

Остин дрожала от волнения:

– Да, но… Но кто… Если допустить, что вы правы… Чисто гипотетически. Вы не правы! Не правы! Но предположим на миг иное. Тогда кто, по-вашему, это все сделал? Собрал все наши книги, наши письма. Все, что мы когда-то написали. Выявил алгоритм. Превратил его в систему. И сделал из этого…

– Я поняла! Как пневматическое пианино? – вскрикнула Шелли и заплакала: – Я не код. – Выдернула из рукава платочек и зарыдала в него со всхлипами: – Я не пневматическое пианино!

К ней все бросились. Стали гладить. По темени. По плечам.

– Ну-ну… милая… рано плакать…

Лавлейс обошла стол. Присела перед плачущей на корточки.

– Дорогая, – печально заглянула в лицо, – мы умерли. Боюсь, что теперь код – даже я.

– Погодите! – Остин порозовела. – Но вы же… Вы, Ада, вы придумали Еву! Погодите! Да! – Глаза ее заблестели. – Ада, вы же придумали Еву. Это значит…

Радклиф встала с ней плечом к плечу. Губы ее сжались. Она вся внутренне подобралась, как крыса перед терьером:

– Ну-ну! Не унывать! Давайте же придумаем что-то новое! Немедленно! Пусть дрянное. Слабое. Но новое! Только так мы докажем… Самим себе! Что мы… – Она растерялась, какое слово было бы уместным, слово «люди» уместным точно не было. – Что мы – это мы. Вот.

Кашель, в котором все немедленно опознали кашель горничной из хорошего дома, заставил всех умолкнуть и обернуться.

Ева стояла, сложив руки замком на переднике.

– Да, Ева? – отозвалась Лавлейс.

– К вам господин.

Все загалдели разом:

– Русский джентльмен?

– Интересно, а они знают?

– Вдруг и они тоже – код?

– Они точно код!

– Они похуже кода. Они дрянной код! Кодишка. Уравнение. Дважды два четыре.

– Они не должны об этом узнать!..

– Напротив! Давайте расскажем русским джентльменам о нашем открытии. Я хотела сказать, об открытии госпожи Лавлейс.

– Ни в коем случае!

– Но вместе мы, возможно…

Молчала только Ада Лавлейс.

– Господин из Америки, – ровным голосом доложила ей Ева.

– Просите, – разрешила Ада.

***

– Я бы просил вас объясниться, Михаил Юрьевич.

Над столом – на сей раз госпожа Петрова наполнила вазу нарциссами – повисла тяжелая густая тишина. Гоголь нервно дергал себя за бакенбарду. Одна у него уже стала жиже другой. Разговор шел тяжелый.

Лермонтов криво улыбался, но видно было, что не ожидал быть пойманным.

– Этот гусар, который навестил императора, когда тому было всего десять лет, – это были вы?

Лермонтов попробовал отбиться гордо, получилось – сдавленно:

– Бред умирающего.

– Это были вы, – повторил Пушкин утвердительно.

Гоголь вскрикнул, как чайка. Чехов поднял брови:

– Но зачем? Из бахвальства? Из шалости? От скуки? Разве вам мало… нас?

На сей раз ухмылка вышла у Лермонтова поубедительней.

– Вам не понять. – Голос его окреп. – Законы существуют для того, чтобы их нарушать.

Пушкин издал губами нечто вроде «пф!».

– Боюсь, мы еще увидим, к каким последствиям нас приведет этот ваш демарш, дорогой Михаил Юрьевич. Как бы то ни было… Что сделано, то сделано. Я хотел поговорить о другом. В ресторане Палкина…

– Что-то вы зачастили в рестораны… – проворчал Лермонтов.

Пушкин бросил на него взгляд и вдруг улыбнулся:

– Так мы скоро сделаемся похожи на ворчливых супругов, друзья. Да, это преотличное место. И я был изумлен, что госпожа Остин тоже о нем осведомлена.

– Госпожа Остин! – вскричали Чехов и Лермонтов с разными интонациями. И только Гоголь вскричал «Ай!» и закрыл лицо ладонями.

– Мириться с этими дамами я не собираюсь, – процедил Лермонтов. Гроза прошла, и он снова чувствовал себя на коне. Воспитанный предоброй бабушкой, он привык, что шалости сходят ему с рук, и более не думал о головомойке, случившейся всего минуту назад.

– Госпожа Остин приходила не мириться, – сухо отрезал Пушкин.

Чехов фыркнул. Пушкин бросил на него предостерегающий взгляд, но без прежнего холода (скорее со смирением перед чужими недостатками, которые перевешены достоинствами).

– И не тараканиться.

Человек одного с Пушкиным круга, Лермонтов уловил в его голосе перемену, которой не услышали остальные, и тоже нахмурился:

– Чем же вас обеспокоил разговор с ней?

Пушкин кивнул, как бы говоря: да, обеспокоил. И теперь уже напряженно притихли все.

– Им нанес визит один господин. Он назвал себя Эдгаром По из Америки.

– Не знаю такого, – буркнул Лермонтов.

– А! Преотличный! – обрадовался Чехов, но Пушкин не дал ему продолжить:

– Он, по словам госпожи Остин, желал предупредить их о таинственном, чрезвычайно смертоносном существе, которое нападает внезапно и никого не оставляет в живых. Сам он назвал его Маской Красной смерти. Долгое время оно обреталось только на Американском континенте. Но, по словам господина По – в передаче госпожи Остин, – пересекает океан.

– Что?

– Чушь! Небылица.

– Вы ей верите?

Правильнее было бы сказать, что Пушкин чрезвычайно изумился, когда она вдруг разрыдалась, но рассказать об этом посторонним было бы со всех сторон неправильно перед дамой. К тому же Пушкин не знал и сам, верил он ей или нет. Предложение госпожи Остин могло быть хитрым маневром, но что-то говорило, что сомневаться следует в другом: было ли оно протянутой за помощью рукой или рукой помощи.

– Госпожа Остин…

Он хотел по привычке дернуть себя за бакенбарду, но пальцы схватили воздух, и Пушкин положил ладонь на стол:

– Возможно, перед лицом этой, еще большей угрозы нам не стоит исключать временных совместных действий.

Несколько мгновений все потрясенно молчали. Обвалилась лавина вопросов:

– Как оно выглядит? Существо! Мир существ обширен и разнообразен. Оно большое? Маленькое? Земноводное? Млекопитающее?

– Вроде Вия?

– Смертоносное? Вы говорите об эпидемии? Каковы симптомы? Клиническое течение?

– Это дьявол? Дьявол?

– Куда оно движется? На Англию? На Россию?

И только Лермонтов молча делался все бледнее и бледнее, если только можно так сказать о господине белом, как китайская бумага.

Бах!

Ваза разорвалась на полу, как мина господина Нобеля. Все подскочили на стульях и умолкли. Нарциссы заплакали прозрачными слезами. Пушкин отступил от растекающейся лужи. Лермонтов навис, опираясь на стол обеими руками. Он был бледнее китайской бумаги. Пот лил с него, как при лихорадке.

– Михаил Юрьевич, у вас приступ? – стал подниматься ему навстречу Чехов. – Опять? Госпожа Петрова! Принесите хины!

Тот лишь качнул головой: нет.

– Не надо… госпожу… хину, – прохрипел он.

Зрачки его совершенно заполнили раек. Смотреть в них было все равно что смотреть в колодец без дна. Или в дуло дуэльного пистолета. А оттуда – то ли смерть, то ли жизнь. Чувство это не подводило Пушкина еще ни разу, дуэлей он не боялся, но сейчас…

– Боюсь, господа, – едва вытолкнул Лермонтов. Он тяжело дышал, утер лоб локтем, пошатнулся, схватился за стол. – Это существо… Маску… Красной… Как он говорит, этот По… Это существо вызвал я. Нечаянно. Не ведая. Мне лишь хотелось заглянуть за грань. Всегда хотелось.

– Но что же оно такое? Эта Маска Красной смерти?

– Я не знаю, кто это существо, что это за существо. Знаю только… Оно не из-за океана. Оно – из-за грани.

И Лермонтов повалился без чувств.

КОНЕЦ

Юлия Яковлева

ПОЭТЫ И ДЖЕНТЛЬМЕНЫ

Дизайнер Н. Агапова

Редактор Т. Тимакова

Корректор Т. Озерская

Верстка Л. Ланцова

Адрес издательства:

123104, Москва, Тверской бульвар, 13, стр. 1

тел./факс: (495) 229-91-03

e-mail: real@nlobooks.ru

сайт: nlobooks.ru

Присоединяйтесь к нам в социальных сетях:

Телеграм

VK

Яндекс.Дзен

Youtube

Новое литературное обозрение

Content

Юлия Яковлева
Поэты и джентльмены. Роман-ранобэ

Глава 1. Горы

Глава 2. Две вдовы

Глава 3. Перстень с изумрудом

Глава 4. Нос

Глава 5. Два Александра

Глава 6. Бриллианты навсегда

Глава 7. Два капитана

Глава 8. Кошка

Глава 9. Лимон

Глава 10. Кальмар

Глава 11. I know we shall be happy