Леонид Юзефович

Поход на Бар-Хото

© Юзефович Л. А.

© ООО «Издательство АСТ»

Художественное оформление – Елизавета Корсакова

Автор благодарит Петра Мирошника за найденную фотографию начала XX века, которая была использована в оформлении книги.

Леонид Юзефович возле монастыря Амарбаясгалант в Монголии. 2007 г. Фото Наталии Виноградовой.

* * *

От издателя

Записки Б. А. Солодовникова обнаружены нами в фондах Института восточных рукописей РАН в Санкт-Петербурге, в личном архиве выдающегося тибетолога и монголиста Г. Н. Адамского (1887–1960). Рукопись занимает две общих тетради, одна из которых исписана до последнего листа, вторая – на три четверти. Ответ на вопрос, как они оказались у Адамского, читатель найдет в самих записках.

Реальные исторические фигуры и события соседствуют у Солодовникова с такими, чья достоверность не подтверждается документами и свидетельствами современников, а существующие и поныне географические объекты и даже целые этносы – с никогда не существовавшими или загадочным образом исчезнувшими после того, как автор имел с ними дело. Это позволяет считать, что перед нами не собственно мемуары, а так называемая автобиографическая проза, по условиям жанра допускающая вымысел не только как декоративный узор на суровой ткани повествования о подлинных фактах. Обольщаться не стоит: мы имеем дело не то чтобы с полностью выдуманной, но достроенной авторским воображением или им же преображенной реальностью.

Рукопись не озаглавлена; мы дали ей название исходя из содержания основной части и снабдили публикацию кратким постраничным комментарием. В нашу задачу не входило проанализировать расхождения между записками Солодовникова и данными других источников по истории Монголии начала XX века. Мы ограничились лишь объяснением встречающихся в тексте монгольских и китайских слов.

Давать справку об авторе нет смысла. О том периоде своей жизни, который предшествовал его пребыванию в Монголии, он рассказал сам, а его дальнейшая судьба нам неизвестна.

Тетрадь первая

1

Для чего я взялся за эти записки?

Вопрос резонный, но преждевременный.

Как бы я на него ни ответил, потом всё равно придется отвечать по-другому. Сам по себе замысел мало что объясняет, а смысл того, о чем мы собираемся рассказать, меняется в процессе работы и полностью открывается лишь после ее завершения.

Не уверен, что мне это удастся. Я могу остановиться, усомнившись в своей объективности или способности вдохнуть жизнь в картины и лица, которые сейчас теснятся передо мной, как бесплотные тени перед сошедшим в царство мертвых Одиссеем, но могу не довести мою историю до конца и не по своей воле. Где гарантия, что у меня, ссыльного, эту тетрадь не отберут при обыске?

Я – птица невысокого полета, вряд ли мои воспоминания заинтересуют тех, кто определил мне местом жительства этот затерянный среди сопок поселок на Селенге. Способность проводить аналогии между людьми и событиями, далеко отстоящими друг от друга во времени или в пространстве, не входит в набор обязательных служебных навыков для лиц того уровня, на котором решается моя участь, но уже одно то, что после рабочего дня, вечерами, под покровом тьмы, я ударяюсь оземь и из счетовода обращаюсь в историка, даже эту мою убогую жизнь может изменить к худшему. Право писать мемуары нужно заслужить. История – ценный зверь, охотиться на него позволено лишь по государственной лицензии. У таких, как я, шансы получить ее равны нулю.

Сентябрь едва начался, дни стоят ясные, теплые. Воздух прозрачен, ветра нет. Тишина такая, что слышно, как с деревьев падают листья. Это время года создано для воспоминаний. Если сравнить память с живописцем, то осенью, особенно ранней, она работает в духе старых мастеров с их вниманием к мельчайшим подробностям бытия, а в другие сезоны – широкими мазками, как современные художники. Одинокий человек в глухом забайкальском поселке хорошо это чувствует.

«Итак, начнем, – повторяет он памятные ему с детства первые фразы «Снежной королевы» Андерсена. – Когда мы дойдем до конца нашей истории, то будем знать больше, чем теперь».

2

Я, Солодовников Борис Антонович, капитан, был командирован в Монголию, когда она отложилась от Китая, и с весны 1912 года служил военным советником в монгольской армии, точнее – в отдельной Сводной бригаде имени Абатай-хана. При нем в Халхе[1] утвердился желтошапочный буддизм, и, хотя он жил во времена Ивана Грозного, его громадная белая юрта еще при мне стояла на центральной площади Урги[2] и почиталась как национальная святыня.

В Урге мне часто приходилось отвечать на вопрос, как я сюда попал. Я ссылался на волю начальства, умалчивая, что сам же подал рапорт с просьбой послать меня в Монголию – и мне охотно пошли навстречу. Строевых инструкторов из числа казачьих офицеров и вахмистров в монгольской армии хватало, а людей с опытом штабной работы, как у меня, не было. Другие кандидаты на эту якобы почетную вакансию руками и ногами отбивались от такой чести.

К тридцати годам я успел окончить Академию Генерального штаба, служил на завидной должности в петербургском гарнизоне, но своей карьерой обязан был протекции тестя. Когда мы с женой расстались, мне захотелось убедить ее и себя, что сам по себе я тоже чего-нибудь стою – вот первая причина, побудившая меня подать этот рапорт.

Вторая уходила корнями в переживаемый мной после расставания с женой кризис. Избавившись от семейных дрязг, в придачу к душевному покою я обрел массу свободного времени – и на четвертом десятке задумался о своих идейных ориентирах. Идеи правят миром, мне пора было выбрать подданство и получить паспорт. Дух Запада с его удушающей пошлостью, властью капитала, газетного листа и избирательной урны никогда меня не прельщал, русское направление отталкивало своей казенщиной и тем, что к нему тяготела жена, марксизм казался пародией на христианство, которое и само-то не способно служить современному человеку опорой мировоззрения; в итоге я сблизился с кружком молодых мужчин и женщин, веривших, что свет – с Востока, что буддизм – религия будущего, что в глубине Азии бьют источники первозданного жизнетворчества, в Европе давно заваленные мусором. Я надеялся их отыскать и выверить по ним стрелку моего духовного компаса.

Третья причина, последняя по порядку, но не по значению, вытекала из двух первых. В «Русском богатстве» и раньше печатались мои очерки на военную тему, а теперь мне захотелось написать роман или хотя бы повесть. Вопрос был в том, что я не знал, о чем писать. Офицерская среда, где я легко мог бы найти своих героев, тысячу раз была описана до меня, история моего брака еще не настолько отдалилась, чтобы подернуться необходимой для ее воссоздания на бумаге дымкой, и, когда я узнал о возможности не выходя в отставку поехать в Монголию, меня осенило: вот что мне нужно! Киплинг пишет об англичанах в Индии, Пьер Лоти, такой же офицер, как я, – о французах в Японии и Китае, а в России, хотя она столетиями связана с Азией, наши властители дум ничего не сказали о судьбе русского человека на Востоке. Оригинальный материал сам шел мне в руки, упустить его было бы непростительной глупостью. Так в моей жизни появились монголы.

Я ехал сюда в уверенности, что они, как при Чингисхане, будут рваться в бой, а я – сдерживать их пыл, но мои представления о них оказались так же далеки от реальности, как эти мирные скотоводы от своих воинственных предков. На маневрах они без спросу отправлялись в соседний монастырь «на моление», винтовки кропили хорзой[3], но не смазывали. Там, где хранились патроны, всегда оказывалось много воды, а в пулеметных кожухах ее не было вовсе. Среди обозных быков то и дело обнаруживалась чума, их угоняли на прививку, после чего они бесследно исчезали вместе с погонщиками.

Дезертиров было множество, воров – еще больше. Все друг у друга что-то воровали – и одновременно обменивались подарками. Все были исполнены добрых намерений – и никто ничего не делал. Важные документы неделями лежали у моих начальников, и хорошо, если не пропадали вообще, зато штабные астрологи и гадатели-изрухайчины были чрезвычайно деятельны: маршруты движения войск и планы операций поверялись расположением звезд на небе или узором трещин на брошенной в огонь бараньей лопатке, а приказ, помеченный каким-то числом лунного месяца, которое эти кривоногие пифии признавали несчастливым, мог не исполняться с чистой совестью, потому что само это число попросту изымалось из календаря.

Сложнее всего мне приходилось не с простыми цыриками[4], а с офицерами. При назначении на должности деловые качества в расчет не принимались, но тщательно учитывалось соотношение крови Чингисхана в жилах командиров и подчиненных. Штатное расписание офицерского состава бригады процвело под сенью целой рощи генеалогических деревьев, я плутал между ними, как Ганс и Гретель в заколдованном лесу, а роль ведьмы в пряничном домике исполнял инспектор штаба Восточно-Сибирского округа, ведавший всеми нашими военными советниками в Монголии: он грозился отправить меня назад в Россию, если я не научусь распутывать узлы на ветре и плести сети из песка. Загнанный в угол, я выработал в себе качества, которые лишь здесь и могли пригодиться, – жесткость в противоестественном сочетании с протеизмом, готовность не доверять своим глазам, умение понимать язык теней и говорить словами, лишенными смысла.

Еще в России, готовясь к отъезду, я начал учить монгольский и на третьем году жизни в Урге владел им вполне сносно. Я быстро убедился, что источники первозданного жизнетворчества, если они вообще существуют, надо искать в других местах, и поумерил восторги перед буддизмом как религией тайновидения и сверхчувственной мудрости, но настал день, когда на смену этим умозрениям пришло живое чувство.

Мы тогда возвращались в Ургу после учений. В голове колонны ехал наш бригадный певец-тульчи. Чаще всего он импровизировал свои баллады от лица любимых монголами и страдающих по вине человека животных – попавшего в охотничью ловушку дзерена, раненого жеребца, верблюдицы, разлученной с ее верблюжонком и отданной караванщику, или верблюжонка, тоскующего по ушедшей с караваном матери, но в тот майский день его песня отражала текущий политический момент:

Вы, употребляющие свиней в пищу,

ездящие на ослах,

набивающие живот фантяузой[5] и салом,

пришедшие к нам из-за Великой стены,

чтобы обречь нас на адские муки,

вводя всё новые налоги и поборы,

вы заботились только о благе для своего

грешного тела

и превозносили себя безмерно.

Бесчисленными стали страдания на монгольской

земле.

Увидев эти несправедливые порядки,

мудрые мужи отвязали своих коней

от золотой коновязи,

совершили возлияния бурханам,

сели в украшенные серебром сёдла,

взяли в руки оружие, которое прислал им

Цаган-хаган[6],

прониклись любовью к народу,

прониклись ненавистью к угнетателям

и решимостью их уничтожить.

Прошел недолгий теплый дождь. Небесный верблюд раскрыл пасть, слюна его пролилась на землю. К счастью, добрые духи, те, что питаются благоуханием, быстро разогнали тучи, чтобы успеть насытиться ароматом влажной весенней травы, особенно сладким в час между заходом солнца и наступлением сумерек. Они вдыхали его через правую ноздрю и выдыхали через левую. Их антиподы, утоляющие голод зловонием, собирались возле столичных скотобоен, дубильных чанов и свалок, стаями кружили над крошечными заводиками, где выделывают кожи или очищают бычьи кишки для сибирских колбасных фабрик. Эти, наоборот, насыщались через левую ноздрю, а испражнялись через правую. Наши цырики хорошо знали повадки этого вездесущего племени степей, гор и пустынь.

Голос тульчи окреп:

Их любовь к народу поднялась выше горы

Сумеру[7].

Их ненависть к угнетателям не имела пределов.

Их решимость была непреклонна.

Они свергли зло, что было неприкосновенно,

привольной Монголии дали свободу,

решили установить счастливое государство.

Я не питал иллюзий относительно этих «мудрых мужей» и их способности «установить счастливое государство», но в тот момент мне спазмом перехватило горло. Я понял, что уже люблю эту забытую Богом, дикую, нищую и прекрасную страну.

3

Через год после моего приезда в Монголию китайцы попытались вернуть контроль над мятежной провинцией.

Бои, вернее стычки, шли вдоль Калганского тракта. Здесь я с группой конных разведчиков наткнулся на разъезд гаминов[8], как монголы называют солдат республиканского Китая. Мы и они объезжали одну сопку с разных сторон – и одновременно увидели друг друга. Одного из них нам удалось подстрелить, двое ускакали к своим. Их бивак располагался неподалеку, и, если бы погоня нас настигла, на плен мог рассчитывать только я сам. Остальных убили бы на месте.

При мне находился молодой офицер Дамдин, сын влиятельного хошунного князя, прямой потомок небесного шефа нашей бригады, Абатай-хана. Его полное имя было вчетверо длиннее, для удобства друзей-европейцев он сократил его до двухсложного, а княжеский титул отбросил из демократических убеждений. Один из его старших братьев окончил военное училище в России, второй – аналогичное заведение в Германии, а Дамдин после читинской гимназии упросил отца послать его в Париж, в университет. Учился на юриста, но, когда Монголия провозгласила независимость, вернулся на родину. Происхождение и знание языков позволяли ему получить хорошую должность в Министерстве иностранных дел; он, однако, выбрал военную службу.

Отзывчивый, всегда готовый помочь и даже услужить товарищу, Дамдин не был создан для войны – и вступил в армию из ненависти к китайцам. Он видел в них расу эксплуататоров, беспощадных ко всем, кто не одной с ними крови. Наивные монголы оказались бессильны против их изощренной сметливости и вкрадчивого лицемерия. Трудолюбивые, как муравьи, прожорливые, как тля, они по-паучьи опутывали простодушных степных бабочек долговыми расписками и высасывали из них жизненные соки. Дамдин с понятной для интеллигента иронией относился к корявому пафосу рассчитанных на широкие народные массы правительственных воззваний, но обычное в них отождествление гаминов с инфернальными врагами буддизма, демонами-мангысами, не вызывало у него отторжения – он считал это необходимым для того, чтобы поднять народ на борьбу с угнетателями.

Когда мы с ним подъехали к убитому гамину, наши цырики уже успели его раздеть, забрать оружие и снять нагрудные амулеты. Он лежал голый до пояса, босой, с залитой кровью шеей. По его лицу я понял, что это не китаец, а монгол-чахар.

Чахары – племя изгнанников, лишенных родины, оттесненных ханьскими поселенцами в пустыню. Они промышляли разбоем, торговали женщинами, ячьей шерстью и собственной храбростью, но после крушения Поднебесной империи их отвага превратилась в лежалый товар и за бесценок была куплена китайскими генералами из северных провинций.

Дамдин спешился возле трупа, вынул узкий и длинный монгольский нож и сделал то, чего я никак не ожидал от недавнего студента Сорбонны, – отрезал мертвецу оба уха, выпрямился и веерообразным движением, как шаман, сеющий гусиный пух, чтобы пожать снежную бурю, швырнул их в том направлении, куда ускакали двое уцелевших всадников.

Меня это поразило. Я потребовал объяснений, но ничего не добился: Дамдин молчал, пучком травы оттирая пальцы от крови. Лицо у него было совершенно потерянное, руки тряслись, губы прыгали, как будто его бил озноб. Видя его состояние, я решил отложить разговор на потом; мы сели в сёдла и припустили во весь дух, положившись на выносливость наших лошадок лучшей в Монголии керуленской породы.

Нам повезло благополучно вернуться в лагерь, а на другой день Дамдин явился ко мне с привезенной им из Парижа книгой французского путешественника Анри Брюссона, раскрыл ее на заложенной странице и велел прочесть верхний абзац.

«Паломники в монастыре Эрдени-Дзу, – прочел я, – рассказывали мне, что первый человек был сотворен без ушей, лишь с ушными отверстиями, как у птиц, но мангысы увидели, как прекрасно человеческое тело, дождались, когда человек уснет, и, чтобы обезобразить его, прилепили ему к голове две морских раковины. До сих пор кое-где в Монголии сохранился обычай, требующий при погребении отрезать умершему уши, чтобы вернуть его к изначальному облику. Отрубить их у мертвого – не надругательство над трупом, а оказанная покойному услуга. Если смерть была насильственной, за это убитый может простить своих убийц и помочь им спастись от преследования».

Он оставил мне книгу, и я ее прочел. Как настоящий ученый, Брюссон избегал говорить о цене, заплаченной им за добытые для науки факты, но можно было понять, что платой стали сотни верст пути по диким хребтам Мацзюньшаня, песчаные бури в Гоби, разбойники, вши, галлюцинации, необходимость утолять жажду тошнотворной, жирно-соленой водой блуждающих озер. Предательски брошенный проводниками, он брел по руслам высохших рек, слышал пение скал, видел адские огни в горах и чудовищные клубки змей в устьях пещер, окутанных ядовитыми испарениями, но всё это служило только фоном его этнографических наблюдений. Передний план занимали харачины, дербеты, торгоуты, ёграи или совсем уж жалкие осколки вымирающих племен, утратившие интерес ко всему, что бесполезно для добывания пищи, забывшие имена своих богов и собственные обычаи. Брюссон восстанавливал их по крупицам, расспрашивая стариков и наблюдая за детскими играми.

А через три года, уже в Петрограде, я узнал, что Брюссон никогда не бывал не только в Гоби, но и в доступной даже обычным туристам Халхе. Как выяснил дотошный корреспондент «Фигаро», бо́льшую часть своих открытий Брюссон почерпнул из малоизвестных во Франции трудов русских исследователей Центральной Азии, а бытующее якобы у монголов поверье о спасительной силе отрезанных у трупа ушей взял из записок одного бретонского миссионера, много лет прожившего в Бельгийском Конго.

После разоблачения Брюссон эмигрировал в Канаду, работал бухгалтером на шоколадной фабрике. По-видимому, прежде чем прославиться, он и на родине добывал пропитание тем же ремеслом. Я ничего о нем не знаю – и не понимаю, кто, в сущности, он был такой. Мечтатель в сатиновых канцелярских нарукавниках? Дерзкий мистификатор? Банальный жулик? Впрочем, не всё ли равно? В любом случае ему удалось то, что для меня с моими писательскими потугами осталось недостижимым, – на кончике его пера возник целый мир, в котором человек может жить, быть счастлив и даже находить себе примеры для подражания. Не в этом ли состоит цель каждого пишущего?

4

«Для людей Востока все часы в сутках одинаковы», – сказано у Киплинга в «Киме» применительно к расписанию поездов на индийских железных дорогах. Верность этого замечания я оценил при визите в Ногон-Сумэ – Зеленый дворец Богдо-гэгена VIII, монгольского первосвященника и «живого Будды». Полчаса мы, группа прибывших русских военных советников, дожидались приема, еще столько же длилась аудиенция, и всё это время я слышал вокруг разноголосый звон и бой настенных, настольных и напольных часов. Их дарили хутухте[9] приезжавшие из Пекина цинские чиновники, паломники, сибирские купцы, европейские дипломаты, местные князья, но с тех пор, как из-за трахомы он начал терять зрение, что-то разладилось в механизме придворной жизни, с которым сцеплены были часовые шестерни. Одни часы перестали заводить, другие заводили от случая к случаю и забывали или не считали нужным подвести стрелки. Почти все показывали разное время, поэтому звонили и били по собственному расписанию, не оглядываясь на соседей.

Хозяин дворца, восьмой перерожденец тибетского подвижника Таранатхи, в 1911 году стал теократическим владыкой Монголии, таким же, как Далай-лама в Тибете. Двое претендовавших на престол ханов-чингизидов внезапно скончались от каких-то загадочных болезней, началась Эра Многими Возведенного, то есть всенародно якобы избранного монарха. На деле это означало победу узкого клана столичных лам, главным образом тибетцев, как сам «живой Будда». Проигравшая княжеская партия затаилась в ожидании того момента, когда на повестку дня встанет неразрешимый при данных условиях вопрос о престолонаследии.

На исходе второго года новой эры Богдо-гэгену прислали из Иркутска 76-миллиметровую пушку. Артиллерийскую пальбу он обожал потому, может быть, что хотел возместить недостаток зрительных впечатлений избытком слуховых. По праздникам пушку выкатывали на площадь перед Ногон-Сумэ, собирался народ, на мачте поднимали государственный флаг из белого шелка с золототканым первым знаком алфавита «Соёмбо» – этот алфавит сам Богдо-гэген и придумал, правда, двести лет назад, в одном из своих прежних воплощений. В окружении министров и высших лам, что почти всегда было одно и то же, он восседал в тронном кресле обок с грузной широколицей супругой, тоже богиней. Глаза слепца скрывали очки с зелеными стеклами, без оправы.

Мои соотечественники считали его не способным к державному труду безвольным ничтожеством, но я думал, что в эти неспокойные времена монголам очень повезло иметь такого монарха, который чаще совещается с женой, чем с министрами, а своему дворцовому зверинцу уделяет больше внимания, чем государственным делам. Какой-нибудь сверхдеятельный работник на троне в два счета завел бы страну в пропасть.

Пушечный салют возвещал окончательную победу над врагами свободной Монголии, хотя это было не совсем так – крепость Бар-Хото на юго-западе Халхи, получившая название по охраняющим ее ворота двум каменным тиграм[10], и земли вокруг нее оставались в руках китайцев. Стремление освободить кочующих там монголов из племени тордоутов усиленно муссировалось официальной пропагандой и укрепляло авторитет правительства, но сами тордоуты к перспективе своего освобождения относились без энтузиазма. Других торговых центров, кроме Бар-Хото, поблизости не было, без китайцев им некому стало бы сбывать скот и тарбаганьи шкуры и не у кого покупать охотничьи припасы, мануфактуру, чай и финики – любимое лакомство не избалованных сладостями кочевников.

Снаряжать дорогостоящую и рискованную военную экспедицию к Бар-Хото никому не хотелось, решение о ней принято было лишь после того, как китайцы, не без оснований полагая, что ламы возбуждают тордоутов против них, опечатали окрестные храмы и заключили союз с дунганами[11], а те восприняли это как carte blanche на грабеж буддийских монастырей. Командир бригады, генерал Наран-Батор, начал готовить ее к походу, но в разгар приготовлений военный министр протрубил отбой под рутинным предлогом неблагоприятного расположения звезд. В действительности причина была иная.

Весной 1914 года Богдо-гэген слег с воспалением легких и перед монголами ребром встал вопрос о будущности их «счастливого государства». Никто не знал, будет ли обнаружено очередное воплощение Таранатхи, то есть Богдо-гэген IX, и если да, должен ли этот мальчик стать не только духовным, но и светским владыкой Монголии, как его предшественник, или остаться всего лишь первосвященником, как предыдущие семь ургинских хутухт. На первом настаивали ламы из окружения Богдо-гэгена, на втором – княжеская партия, имевшая немало сторонников среди наших офицеров. Поползли слухи, будто эти ламы хотят удалить бригаду из Урги, чтобы в случае смерти Многими Возведенного противники теократии не могли бы на нее опереться. Наран-Батор колебался, не зная, на какую чашу весов бросить свой меч, и не показывался в казармах, но его видели в опиумной курильне возле монастыря Гандан. Всех лихорадило, а я радовался, что поход отложен и нам с Линой не грозит скорая разлука.

В эти весенние дни я нередко поднимался на Богдо-улу. Гора считалась священной, охотиться и рубить на ней лес было запрещено. Стража перекрывала ведущие к гребню ущелья и тропы, но безоружный свободно мог взойти по ним для созерцания и уединенной молитвы в царстве непуганых птиц, доверчивых оленей, кристально чистых ручьев и ягодных полян. В апреле до ягод было далеко, но ручьи сбросили ледяные оковы, а склоны начинали зеленеть. Я забирался сюда по утрам, сидел в одиночестве среди скал и каменных осыпей, вдыхал запах разогретой солнцем кедровой смолы, думал о Лине. Форзацы книг, которые я у нее брал, были проштампованы экслибрисом с изображением Будды Шакьямуни и полным именем хозяйки – Ангелина Георгиевна Серова, но для мужа она была Геля, для меня – Лина.

Наш роман завязался после того, как по ее просьбе я стал давать ей уроки верховой езды. С ее стороны это не было предлогом для сближения: она в самом деле хотела стать умелой наездницей, а я смолоду хорошо держался в седле, иначе в монгольской армии, не имеющей других родов войск кроме конницы, мне было бы нечего делать. К апрелю наши отношения достигли той стадии, когда мужчина и женщина отлично сознают, к чему у них идет дело, но по молчаливому взаимному согласию предпочитают не торопить неизбежное и не делают последнего шага.

На Богдо-уле всегда ветер. Я садился к нему лицом, и напор воздушной стихии, которой я как бы противостою, обострял мое чувство жизни, как в юности. Подо мной лежала столица Монголии с ее хаотичным скоплением китайских фанз, юрт, бурятских зимников, русских изб и редких домов западного типа. На правом берегу Толы я видел зеленую крышу Ногон-Сумэ, на левом – Захадыр[12], яркие черепичные кровли больших и малых буддийских храмов, шеренги субурганов и молитвенных мельниц, улочки, дворы, дворики, загоны для скота. Среди всей этой азиатчины нашлось место электрической и телефонной станциям.

Европейское название города – Урга, но он имеет еще два монгольских имени и столько же китайских. Никакое единственное сочетание звуков не несет в себе его образ и не привязывает его к этой земле птиц и кочевников.

Я терпел здесь множество неудобств, страдал от зноя, холода и дурной воды, вшивел, покрывался фурункулами, болел дизентерией, – но никогда и нигде не чувствовал себя свободнее, чем в Монголии. Я не нашел в ней того, что искал, не написал роман, не стал буддистом, зато, в отличие от Петербурга, где близость верховной власти искажает пропорции вещей, где призраки выдают себя за мужчин и еще чаще – за женщин, где книги сочатся туманом и на звон золота покупают запах пищи, где нет правды, а есть только целесообразность, здесь, на этой скудной земле, я жил среди живых, видел все цвета мира, ходил рядом со смертью, любил и был счастлив.

5

Два века Монголия была китайской провинцией, а теперь имела неопределенный политический статус. Россия помогала монголам создать армию и поощряла их стремление к независимости, но и она рассматривала ее как автономию в составе Китая.

Соответственно, бывший консул Серов имел ранг дипломатического агента, средний между консульским и посольским. Вокруг него группировались деловые круги русской колонии, а его жена, моя Лина, исполняла роль культурного атташе и регулярно собирала у себя на квартире туземную интеллигенцию пророссийской ориентации. В начале апреля я получил приглашение на очередной ее журфикс. Серов этими собраниями манкировал, и мы лишний раз могли увидеться – пусть и на людях, но без него.

Лина окончила учительский институт в Казани, работала в земской школе под Свияжском. В той же деревне родители Серова снимали дачу, и однажды сын приехал туда к ним в отпуск. Историю своего замужества Лина рассказала мне на втором занятии, а на третье принесла томик Чехова с рассказом «На подводе», который я раньше не читал. Героиня, сельская учительница, собирает с учеников деньги и отдает их попечителю, а потом должна еще умолять его, чтобы прислал в школу дров на зиму. По ночам ей снятся дрова, сугробы, экзамены, она сознает, что огрубела, отяжелела, «словно ее налили свинцом», никому не верит, всего боится и в присутствии члена управы или того же попечителя, «сытого наглого мужика», не осмеливается сесть, а если говорит о ком-нибудь из них, выражается как прислуга: они. «Я была к этому близка», – сказала Лина, когда я возвращал ей Чехова.

Серов дал ей многое, но и она ему – не меньше. Молодость, красота и рождение дочери были достойной платой за положение хозяйки главного русского дома в сердце Азии. Духовной близости, на которую она уповала, выходя замуж без любви, у них не возникло, да и душевной – тоже. Даже шестилетняя Маша с ее болезнями и детскими праздниками не сделала их родными людьми. Все в Урге знали, что Серов занимается запретной для дипломата коммерцией: ему принадлежит записанная на подставных лиц автомобильная компания, успешно конкурирующая с верблюжьими караванами в грузовых перевозках на линии Урга – Калган, – а Лина много читала, мечтала открыть школу для монгольских девочек, увлекалась буддизмом, как и я.

Квартира Серовых находилась в монументальном по здешним масштабам, с готическими башенками, двухэтажном здании бельгийской золотодобывающей компании «Монголор». Оно задумывалось как символ ее могущества, но золотые прииски в горах Хэнтея непредвиденно быстро истощились, служащие и геологи разъехались, конторскую мебель распродали коммерсантам, а на само здание покупателей не нашлось. Практичный Серов проявил инициативу – и Азиатский департамент Министерства иностранных дел за смешные деньги арендовал его для нужд дипломатической миссии и под квартиры сотрудников. Теперь оно символизировало мощь Российской империи.

Горничная провела меня в гостиную, и я вновь отметил, что для Лины это ее личное место силы, а не их с мужем общее. На стенах – виды Перми, откуда она была родом, несколько тханок, элегический пейзаж под Левитана с прудом, плотиной и плавающими в черной воде опавшими листьями. За стеклом книжного шкафа – фотографии Чехова, Скрябина и Далай-ламы XIII в кожаных рамочках. Меня умиляла эта дружная компания.

Гости уже собрались. У окна уважительно перелистывали какое-то иллюстрированное издание братья Санаевы, буряты и монгольские литераторы, штатные соловьи на службе у Министерства внутренних дел и внештатные – у Военного. Мастера на все руки, они составляли календари с политическим уклоном, слагали псевдонародные песни о героях борьбы за свободу, здравицы сильным мира сего и пересыпанные антикитайскими шуточками одноактные скетчи, которые сами же и разыгрывали перед нашими цыриками. Тордоуты, изнывающие под игом гаминов из Бар-Хото, тоже не были обойдены их всеядной музой.

Помимо них, туземную интеллигенцию представляли еще двое бурят. Один, ветеринар, сочинял патриотические стихи, до отказа напичканные выражающими его любовь к родине топонимами и гидронимами, второй служил на таможне, но душу вкладывал в занятия генеалогией. Его изыскания имели целью доказать, что все великие монголы ведут происхождение от бурят или, по крайней мере, имеют толику бурятской крови.

Из монголов присутствовали трое великовозрастных учеников консульской школы толмачей и переводчиков и пара чиновников из Министерства финансов, небескорыстно помогавших Серову отстаивать экономические интересы России в Халхе. Оба были с женами: сначала я увидел их широкие спины и прически в виде коровьих рогов, а уже затем – Лину. Непритязательная блузка и сколотые в пучок волосы делали ее похожей на образцовую хранительницу семейного очага, но синеватые подглазья разрушали это впечатление.

Чиновницы внимали ее рассказу о том, как варить облепиховое варенье, которое они ели здесь в прошлый раз, и оно им очень понравилось. Переводчиком служил Ефим Гиршович, сорокалетний господин с монголоидным разрезом глаз, наполненных семитской печалью. Выкрест по отцу и монгол по матери, добрый ангел русских путешественников по Монголии, корреспондент «Верхнеудинского вестника» и читинской «Восточной окраины», он владел единственной в стране типографией, где тексты не вырезали на досках, как в монастырских печатнях, а набирали из литер. По-русски в ней печатались визитные карточки, рекламные объявления, афиши любительских спектаклей в Коммерческом клубе и бюллетень «Русский колонист», по-монгольски – правительственные рескрипты, календари и нерегулярная газета «Унэт толь», то есть «Драгоценное зерцало».

Спорный вопрос, требуется ли при варке добавлять в ягоды воду, остался нерешенным. При моем появлении чиновницы вскочили, поклонились мне, звеня монистами из русских полтин, и вразвалочку удалились в тот угол, где стояли с папиросами их мужья. Носить европейское платье им запрещалось, но папиросы вместо трубок указывали на их свободомыслие.

Гиршович пожал мне руку и отошел к Санаевым. Его продиктованная якобы деликатностью, а на самом деле вызывающе-бестактная готовность оставить нас с Линой вдвоем меня разозлила. Мы с ней еще ни разу даже не поцеловались, но в тесном мирке образованной части здешней русской колонии уже одно то, что я учу ее верховой езде и посещаю ее журфиксы, давало пищу для далеко идущих подозрений.

– Серов запретил мне брать у вас уроки, – тихо сказала Лина, когда я сел рядом с ней.

В ее глазах читался вопрос о нашем будущем. Она, конечно, рассчитывала на мою предприимчивость – но что я мог ей предложить? Ни кинематографа, ни общественного сада, ни ресторанов и кондитерских в Урге нет; есть китайские харчевни, однако наши дамы в них не ходят. Видеться по воскресеньям в церкви? Там много не поговоришь. За городом или на Богдо-уле? Без провожатых ей туда не добраться, а значит, о нашем свидании в тот же день будет знать вся русская Урга, включая Серова.

Ущербная бледная луна проступила на еще не померкшем небе. Форточка была открыта, я слышал, как за оврагом между Консульским поселком и русским кладбищем воют черные лохматые псы-трупоеды. Вожак солировал, хор вел свою партию. Орды бродячих собак заполняли Ургу, и я давно свыкся с их концертами. На свалках вдоль Толы и впадающей в нее речки Сельбы они поедали отбросы, на улицах – экскременты людей и животных, в окрестных сопках – вынесенные за город тела умерших. Тому, чья плоть послужит на благо других живых существ, суждено более благоприятное перерождение, чем погребенному под землей – там он сделается добычей червей, а черви не так высоко поднялись по кармической лестнице, как собаки.

Говорили, будто за последнее время собачьи стаи сильно размножились по сравнению с прошлыми годами. Это означало, что скоро будет много мертвецов и голодать им не придется. Их плодовитость была предвестьем близящихся войн, эпидемий, природных катастроф.

– Серов говорит, – продолжила Лина, – что Богдо-гэгену лучше, кризис миновал. Через неделю будет на ногах.

Это было благом для хрупкой монгольской государственности, но нам с ней ничего хорошего не сулило. Борьба между ламской и княжеской партией вновь перейдет в латентную фазу, бригаду больше не будут задерживать в Урге, поход на Бар-Хото состоится, и нас ждет многомесячная разлука. Мы даже писать друг другу не сможем.

Лина ждала от меня каких-то успокаивающих слов, но вместо этого я просто ей подмигнул: мол, не вешай нос, что-нибудь придумаем. Доверившись моему оптимизму, она задорно тряхнула головой. Одна прядь выбилась из прически. Движение, которым она призвала ее к порядку и усмирила шпилькой, было совершенным, как у богини.

6

По-русски Дамдин говорил как мы с Линой, по-французски – лучше нас, но при входе в гостиную он приветствовал хозяйку на родном языке и по всем правилам степного этикета:

– Сайн-байна! Хорошо ли кочуете? Проводите ли весну в изобилии?

– Сайн-байна уу! Хорошо кочуем, проводим весну в изобилии, – отвечала Лина, поглядывая на меня, чтобы я оценил ее успехи в монгольском. Я показал ей большой палец.

Больше никого не ждали. Кухарка внесла самовар, Лина – два заварочных чайника. На приемах у нее пропагандировался русский образ жизни: чай пили не плиточный, а байховый, без бараньего жира и муки, с рафинадом вместо соли. К чаю подавали несколько сортов варенья, капустный пирог, бутерброды с сыром и экзотической для монголов вареной колбасой. Ничего, что нужно есть ножом и вилкой, не было, чтобы не смущать гостей, не умеющих ими пользоваться.

Я спросил Дамдина, почему он без жены, здорова ли она. Я был знаком с его Цыпилмой, прелестной буряткой, с отличием, как и он, окончившей женскую гимназию в Чите, и не ожидал, что мой вопрос вызовет у него такую реакцию. Он страдальчески сморщился и начал перечислять свои претензии к жене: в вину ей ставились якобы присущая бурятам хитрость, тщеславное желание одеваться по-европейски и выезжать в город не верхом, а на велосипеде, а главное – духовная неразвитость. Последнее выражалось в том, что она не желала изучать историю монголов и не верила, что из их свежеиспеченного государства выйдет что-нибудь путное.

Услышав слово «развод», я напомнил ему, как его Цыпилма висла на нем, как плакала, когда мы уходили из Урги навстречу наступающим по Калганскому тракту китайцам. У него задрожали губы, и в порыве той откровенности, о которой мы после жалеем, он признался мне, что Цыпилма отказывается с ним спать, пока он опять не начнет мочиться стоя, как раньше, а не на корточках, как испокон веку принято у монголов.

От необходимости что-то ему отвечать меня избавила Лина, пригласившая всех за стол. Дамдина она усадила рядом с собой, а мне достался стул между Гиршовичем и любителем генеалогии. В роли хозяйки салона Лина для начала направила застольный разговор в светское русло и подняла вопрос, хороша ли нынче летом будет трава в степи. Ее мнение состояло в том, что будет очень хороша. Гости по очереди стали с ней соглашаться. Старший из Санаевых сделал это в импровизированных стихах, и я ощутил прилив ненависти к нему.

Обычно программа таких вечеров состояла из двух частей: в первой кто-то из сотрудников агентства или их жен читал лекцию об успехах русской науки и искусства, по возможности сопровождая ее картинами волшебного фонаря, во второй слово предоставлялось кому-нибудь из аборигенов, но сегодня лекторша заболела. После вступительной беседы сразу перешли ко второй части – докладу Дамдина «Легенда о Шамбале как фактор развития национального самосознания у монголов».

Он положил перед собой тонкую стопочку исписанных листов и, прежде чем начать, сообщил, что прочтет сокращенный русский перевод статьи, сделанный им специально для сегодняшних чтений. Полностью статья будет опубликована в «Унэт толь».

Лина поощрила его ненатуральной улыбкой, удивительно не шедшей к ее серьезному милому лицу. На публике она часто бывала манерной. Я объяснял это тем, что ей претит фальшь, но положение в обществе вынуждает ее насиловать свою природу. В ее манерности было больше сердца, чем в умении моей жены на людях вести себя естественно.

«…Считается, – не сразу дошел до меня монотонный голос Дамдина, – что учение о Шамбале зародилось в Тибете, хотя у монголов легенды о ней бытовали задолго до того. Да, в тибетской литературе есть ряд сочинений под названием “Путь в Шамбалу”, а у нас ничего такого нет, но самое известное из них написано Шестым Панчен-ламой полтораста лет назад. Наши предания о Шамбале гораздо древнее. Тибетское имя ее владыки – Ригдан-Данбо, монгольское – Ригден-Джапо, однако, если принять во внимание законы фонетики, можно утверждать, что не второе произошло из первого, а первое из второго. У тибетских мистиков дворец Ригден-Джапо имеет окна из ляпис-лазури, и тот же материал, как поется в наших старинных песнях, использовался в Тумен-Амалгане, дворце Чингисхана и Угэдэя в Каракоруме. Нетрудно понять, что тут первично…»

– Чушь, не слушайте вы его! – шепнул Гиршович. – Гляньте лучше, что мне подсунули китайцы на базаре.

Из портфеля, стоявшего у него под стулом, он вытащил жареную курицу с выломанным бедром. На отломе видно было, что она в полном соответствии с куриной анатомией собрана из обмазанных глиной, скрепленных проволочками и обтянутых промасленной бумагой обглоданных костей. Усилия, вложенные в этот муляж, никак не могли окупиться той суммой, которую заплатил за него Гиршович. Видно было, что безымянный китайский мастер трудился не за деньги, а из любви к искусству.

Пока Гиршович под столом демонстрировал эту куру Санаевым и принимал их соболезнования, Дамдин с лекторского тона перешел на пророческий. Придет час, вещал он от лица верящих в существование Шамбалы простых монголов, исполнятся сроки, начертанные на чешуе безглазой рыбы, которую выловят не раньше, чем мир окажется во власти зла, тогда Ригден-Джапо у себя во дворце повернет на пальце перстень с восьмигранным магическим камнем Шинтамани, и явится с севера девятихвостое белое знамя Чингисхана, вместилище его гневной души-сульдэ. Под этой орифламмой начнется последняя священная война с неверными.

Невысокий, но стройный и крепкий, Дамдин лишен был мужской грации. Его поза казалась принужденной, движения – скованными, но, видимо, отлучение от супружеского ложа расковало в нем воображение. В свои листки он больше не смотрел – и с избыточной, как у провинциального трагика, жестикуляцией наизусть читал о том, как армия Шамбалы выйдет из окруженной кольцом неприступных гор райской долины в Гималаях, и ее авангардом станут монголы. Все властители преклонятся перед Ригден-Джапо, все народы примут буддизм, тогда сойдет на землю Будда Майтрейя, по-монгольски – Майдари, ныне пребывающий в чине бодхисатвы на вершине горы Сумеру, и на руинах старого миропорядка установит нерушимое вечное царство справедливости. В нем монголы займут подобающее им место. Презираемые оседлыми соседями, склонные к алкоголю, пораженные бытовым сифилисом и трахомой, они сберегли утраченные другими народами чистоту души, умение жить в согласии с природой, и будут за это вознаграждены – вот в чем смысл легенды о Шамбале. Она помогла им сохранить себя как нацию и возродить государственность.

Дамдин собрал свои листки, подровнял их, с мнимой сосредоточенностью постукав ими по столу, и обвел слушателей скучающим взглядом профессионала, безразличного к профанным суждениям о его работе. Это выражение не сошло у него с лица, даже когда Лина рассыпалась в комплиментах его докладу.

– Есть вопросы к докладчику? – спросила она.

– По мнению буддийских авторитетов, Шамбала находится не в Гималаях, а в нас самих, – услышал я собственный, довольно-таки сварливый голос. – Война с неверными символизирует борьбу нашего духовного «я» со страстями и дурными помыслами.

– Да, – легко согласился Дамдин, – но неужели на пути к благоприятному перерождению леность и чревоугодие – более опасные преграды, чем слабость национального чувства? Чем равнодушие к несчастьям родины?

– Опасно всё, что привязывает человека к его земному существованию и мешает сбросить оковы сансары. Любовь к родине – в том числе, – вступила Лина в нашу дискуссию.

– Стремление помочь своему народу есть не что иное, как забота о благе других живых существ, – парировал Дамдин.

Она не стала это оспаривать и поднялась, грустной улыбкой давая понять, что, как бы ей ни хотелось побыть с нами еще, прием окончен. Гости расхватали оставшиеся бутерброды и потянулись к выходу. Я вышел со всеми, но в передней незаметно столкнул за вешалку свою фуражку, долго ее искал, наконец остался вдвоем с Линой, но и тут не решился ее поцеловать. Стоял как пень, дожидаясь от нее какого-то знака. Она засмеялась и подала мне руку.

Чтобы кожа на ладони дольше помнила влажный холод ее пальцев, я надел фуражку левой рукой, и ею же брался потом за все дверные ручки. Правой старался ни к чему не притрагиваться. Так и вышел во двор, держа ее на весу, как раненую.

Здание «Монголора» рисовалось на фоне меркнущего неба. Кое-где в окнах горело электричество. Зная расположение комнат в квартире Серовых, я легко вычислил окно их супружеской спальни, но мысль, что хозяин этого замка и его пленница скоро окажутся в одной постели, меня не мучила. Я считал себя выше примитивной половой ревности и усматривал в этом доказательство подлинности моего чувства к Лине.

У ворот меня поймал Дамдин.

– Хутухта идет на поправку, слышали? – спросил он.

– Отличная новость, – сказал я.

– Для кого как. Пока этот человек сидит на троне, реформы невозможны, а без реформ Монголия не сможет существовать как независимое государство.

После встречи с Линой хотелось побыть одному, но Дамдин вызвался проводить меня до дому и по дороге продолжал говорить о Богдо-гэгене, обвиняя его в том, что как тибетец он игнорирует очевидную необходимость перевести буддизм на национальные рельсы, выдвинуть на авансцену религиозной жизни те фигуры, которые изначально были степными божествами, а уж потом вошли в буддийский пантеон. Таков, например, Чжамсаран, древний монгольский бог войны, ставший защитником желтой веры.

– По-тибетски он Бег-Цзе, но тут как с Шамбалой: не мы заимствовали его у тибетцев, а тибетцы у нас, – говорил Дамдин. – Мы считаем Чжамсарана еще и покровителем лошадей, этим доказывается его монгольское происхождение. Мы – народ-всадник, для нас война и лошади – нераздельны.

От ближайших к дороге юрт к нам бросилась стайка маленьких оборвышей. В степи монгольские дети не попрошайничают, но в Урге быстро этому обучаются. На Дамдина они не обращали внимания, а меня дергали за штаны, тянули ко мне сложенные лодочкой грязные ладошки. Я достал кошелек и дал им несколько монет.

– В их глазах любой европеец – богач, – с горечью сказал Дамдин. – Будь на вашем месте самый захудалый ямщик с Кяхтинского тракта – они всё равно пристали бы к нему, а не ко мне. На мне дорогой дэли, но это дела не меняет. Для них я всего лишь монгол.

По мосткам перешли через овраг и за русским некрополем вступили на безотрадное каменистое полугорье, отделяющее Консульский поселок от района, где я снимал квартиру. То ли собаки облюбовали этот пустырь, потому что сюда свозили покойников, то ли наоборот. Благодаря этим четвероногим могильщикам и мусорщикам, а не только из-за постоянных ветров и обычной при такой высоте над уровнем моря сухости атмосферы, в Урге с ее чудовищной антисанитарией инфекционные болезни были сравнительно редки; приходилось мириться с тем, что одинокому путнику небезопасно повстречаться с ними в темноте – иногда они нападали и на живых. Дамдин подобрал большой камень и нес его в руке.

– Есть одна история о моем предке, Абатай-хане, – вернулся он к прежней теме. – Она объяснит вам разницу между монгольским буддизмом и тибетским. Во время паломничества в Тибет Абатай-хан приобрел бронзовое изваяние Будды Шакьямуни и хотел увезти его в Монголию, в построенный им монастырь Эрдени-Дзу. Статую начали вьючить на лошадей, но она была так велика и так тяжела, что закрепить ее никак не удавалось: нижняя часть сползала на землю. Наблюдавшие за этим тибетские ламы стали говорить, что Будда не желает отправляться в Монголию, надо оставить его в Лхасе; тогда Абатай-хан выхватил меч и со словами «Нежелающий зад пусть останется, а желающее тулово пусть пойдет» разрубил Будду надвое.

Трудно было допустить, что бронзу можно рассечь мечом, но я промолчал. Экскурсоводы-любители возле юрты Абатай-хана и не такое рассказывают о нем паломникам.

– Верхнюю часть изваяния привезли в Эрдени-Дзу, – закончил Дамдин, – и безногий Будда стал одной из величайших наших святынь. Тибетцы и китайцы не в силах понять, почему мы поклоняемся этому инвалиду и прославляем того, кто его изувечил, а для нас как раз это и важно. Чжамсаран истребляет врагов веры, зная, что пролитием крови лишает себя нирваны. Абатай-хан поднимает меч на Будду и жертвует личным спасением ради спасения всех монголов…

Я помалкивал. Омерзительные звуки собачьей трапезы напомнили мне, что основанное мудрыми мужами счастливое государство не имеет ни кладбищ, ни отхожих мест, что пигментные пятна на лице одряхлевшей красавицы, тлен и гной, распад и гниение – излюбленная тема буддийских песнопевцев, черпающих вдохновение в бренности человеческой плоти, как наши лирики – в луне, розе и трелях соловья.

7

Через дом от меня в собственном доме жил скотопромышленник Бурштейн. У него был телефон, при экстренной надобности кто-то из его прислуги звал меня к аппарату или передавал записанные под диктовку сообщения. Утром после приема у Лины, едва я успел позавтракать, Бурштейн прислал ко мне своего китайского боя с телефонограммой от Серова: тот просил в ближайшие дни зайти в консульство, как по старой памяти все мы называли нашу миссию, но по какому делу, не сообщил. Чтобы не мучиться неизвестностью, я отправился к нему в тот же день.

Серов не был карьерным дипломатом. Он окончил Казанский университет по восточному отделению, служил в Харбине, в управлении КВЖД, там удачно попался на глаза нашему послу в Пекине, князю Кудашеву, оценившему его знание китайского языка, и по рекомендации Кудашева стал консулом в Урге. Отпадение Внешней Монголии от Китая повысило его ранг до дипломатического агента, но дорасти до посла, чего ему очень хотелось, он мог не раньше, чем Монголия из автономии превратится в полноценное государство.

Квартира Серовых находилась на втором этаже, а его служебный кабинет и приемная – на первом. Хозяин кабинета поднялся из-за стола мне навстречу. Невысокий, плотный, остриженный под бобрик, он и был похож на трудолюбивого бобра с рисунка из детской книжки. Будучи старше Лины на двенадцать лет, меня – на восемь, Серов выглядел моим ровесником: так бывает, когда муж питается витальной энергией молодой жены. Никаких пороков, не считая простительного при его профессии двуличия, за ним не водилось; это был целеустремленный напористый работник, хорошо усвоивший главную свою задачу – усилить в Халхе позиции русского капитала, ослабить могущество китайских торговых фирм и не допустить, чтобы их место заняли японцы.

По дороге я решил, что, если бы он хотел обсудить мои отношения с Линой, ему хватило бы юмора не приглашать меня к себе телефонограммой, и ошибся – с этого Серов и начал: сам он якобы ничего не имеет против наших занятий верховой ездой, но ургинская публика проявляет к ним нездоровый интерес, а при его должности ему приходится принимать в расчет общественное мнение, каким бы вздорным оно ни было.

Вопрос был исчерпан, больше к нему не возвращались. Обсудили здоровье Богдо-гэгена, Серов с юмором описал скорое возвращение хутухты к привычному образу жизни: еще неделя, и снова станет бутылками дуть шампанское, которым у него в Ногон-Сумэ уставлен весь подвал, и по пяти раз на дню пересматривать привезенную ему из России киноленту о животных, сравнивая их незавидную участь в петербургском зоологическом саду и счастливую – в его дворцовом зверинце.

– Был у Намнансурэна, – рассказал Серов о недавнем визите к премьер-министру, – готовим правительственный контракт на поставку литейных изделий для ургинских храмов. Поставщик – фабрика Мельхиора в Варшаве. А вот проект железной дороги Бийск-Калган, через Ургу, до сих пор не утвержден, хотя все документы представлены зимой… Учиться у нас делопроизводству и бухгалтерии эти дети степей не желают, а тянуть резину и наводить тень на плетень научились в два счета.

– Железная дорога – это переселенцы, распаханные пастбища, разрушение векового уклада кочевой жизни, – вступился я за монголов. – Железнодорожное строительство привлечет в страну массу русских рабочих, они приучат мужчин к водке, а женщин к проституции.

– Ваше мнение о Наран-Баторе? – внезапно спросил Серов.

Я понял, что мы подошли к тому, ради чего он меня пригласил, и постарался объективно охарактеризовать этого кондотьера, вовремя сменившего идеологию одинокого волка на умеренно националистическую: с шайкой из разорившихся аратов[13] он грабил в Барге китайских купцов, а когда это стало считаться борьбой за свободу, получил княжеский титул и генеральский чин. Человек неглупый, но в качестве командира бригады оставляет желать лучшего.

– Тем больше будет зависеть от вас, – апеллировал Серов к моему чувству ответственности. – Наран-Батор назначен губернатором новой провинции, но как гражданский администратор он вряд ли окажется на высоте. А от него зависит судьба расположенных вблизи Бар-Хото медных рудников. Медь из них идет в Шара-Сумэ, мы перенаправим ее в Кобдо, оттуда – в Россию. Очень прошу вас проследить, чтобы при осаде не пострадали рудничные рабочие и служащие… И вот еще что: решение о походе принято, но монголы, как вы знаете, спешить не любят. Месяц, а то и два уйдет у них на раскачку. К июню будут готовы, но идти туда в разгар лета – безумие. Выступление отложат до конца августа или начала сентября, когда жара начнет спадать, а на август планируется русско-китайская конференция в Кяхте. Если до того времени Бар-Хото останется за китайцами, они согласятся признать автономную Монголию только в ее нынешних границах. Монголов такой вариант не устроит, а без их согласия переговоры зайдут в тупик. Это не в интересах России.

– А от меня вы чего хотите? – не понял я, какова тут моя роль.

– Как военный советник вы отлично себя зарекомендовали, – польстил мне Серов, – монголы к вам прислушиваются. Ваш долг – использовать свое влияние на них, чтобы поход начался как можно скорее.

Лицо человека, обремененного заботой о благе отечества, ясно свидетельствовало, что передо мной не дипломат, а ревнивый муж. Он не доверял жене – и хотел побыстрее спровадить меня из Урги.

– Сделаю всё, что в моих силах, – пообещал я, зная, что палец о палец для этого не ударю.

8

Первый мой помощник, подхорунжий Шишляев, числился не по Забайкальскому казачьему войску, как большинство наших военных инструкторов в Монголии, а по Амурскому. Человек простой, он не отличал монголов от сибирских инородцев – и полагал, что раньше они платили ясак царю, но англичане склонили их к измене. Во хмелю он вспоминал, что наши офицеры как «ясашные» ему не ровня, дрался с ними, обижал лам, гонялся с шашкой за бродячими собаками. Наконец, после двух моих рапортов его от меня забрали и дали взамен имеющего тот же чин и свободно говорившего по-монгольски бурята Цаганжапова. Он стал моим другом, а не просто помощником.

От него я узнал, что возле фактории Дзун-Модо в семи верстах от Урги есть старый китайский форт – на нем цырики могли бы поучиться штурмовать такие укрепления. Осмотрев его, я нашел идею разумной. Наран-Батор разрешил мне провести там маневры, но сам от участия в них уклонился. Старшие офицеры взяли с него пример, и нам с Цаганжаповым пришлось опираться на младших, да и те были не в комплекте.

Полуразрушенная крепость около Дзун-Модо занимала вершину пологого холма. Три ее стены представляли собой затравяневшие руины, но четвертая, с квадратными башнями по краям и типичными для китайских крепостей широкими зубцами, почему-то уцелела. Она стояла в пустоте, ничто ни от чего не защищая, бессмысленная, как причуда азиатского деспота, но восхищала безукоризненной геометрией рельефа и аккуратностью кладки. Между рядами кирпичей торчали пучки прошлогодней травы.

Накануне маневров Цаганжапов привез сюда осадные лестницы, по моему заказу сколоченные русскими плотниками. Я хотел использовать их на учениях, а потом взять с собой к Бар-Хото. Соорудить такие же на месте будет некому и не из чего.

Пулеметы ударили дружно, едва сигнальщик в лисьем треухе затрубил в свою раковину. Приказано было целить по гребню стены, по зубцам. Пулеметчики пристрелялись, Цаганжапов махнул рукой второму трубачу, и еще одна раковина, с более высоким и пронзительным звуком, присоединилась к первой. Их дуэт был сигналом к началу приступа.

Спешенные цырики полезли по склону холма, достигли стены, приставили к ней лестницы, – но этим и ограничились, с опаской вслушиваясь в пение летящих над головами пуль. Наконец, самые отважные поползли по перекладинам. В этот момент стрельба должна была прекратиться, но она не стихала. Стрелки вошли в раж. Видно было, как вспархивает над зубцами кирпичная крошка.

Я распорядился начинать всё сначала. Вновь загудели раковины. Монголы никогда не видели моря, не умеют плавать и даже не едят рыбу, потому что не то ламы запрещают употреблять в пищу существа с глазами без век, не то Будда в одном из перерождений был рыбой, – но гнусавый рев этих духовых инструментов, в какие на петергофских фонтанах дуют тритоны из свиты Нептуна, действовал на них гипнотически. В их роговых извивах звук скручивался и винтообразно входил в ухо. Ушная раковина откликалась морской, как если бы между ними существовало родство, позволившее злым духам из книги Брюссона превратить одно в другое. Цырики опять полезли по склону, но теперь стрельба стихла раньше, чем они добрались до подножия стены.

Не успели начать в третий раз, как от Дзун-Модо показалась запряженная парой бричка. На ней Наран-Батор разъезжал по китайским лавкам и курильням опиума, но сейчас в единственном ее пассажире я узнал Зундуй-гелуна, главного из наших астрологов, прорицателей и гадателей по бараньим лопаткам. В бригаде его побаивались даже старшие офицеры. Верили, будто он владеет приемами тантрийской магии, умеет перемещаться по воздуху, находиться одновременно в разных местах и ловить хадаком[14] пущенные в него пули.

Он вылез из брички прямо передо мной, хотя правила степной вежливости требуют сойти на землю по меньшей мере шага за три-четыре. Под монашеской курмой угадывалось тело борца с покатыми мощными плечами и жирной грудью. Взгляд скользнул ниже, и я даже не с удивлением, а со сложным и отчасти ревнивым чувством, возникающим у нас при столкновении с теми проявлениями человеческой сущности, на которые сами мы не способны, увидел его босые ступни с грязно-желтыми ногтями. А ведь было только начало апреля, холодно, земля еще не прогрелась.

Зундуй-гелун без церемоний и даже без элементарного поклона подал мне бумажную трубочку с печатью Наран-Батора. Я сломал сургуч, развернул лист плотной серой бумаги. На две трети он был чист – и только в верхней части покрыт вертикальными столбиками извилистых значков с петельками и выпирающими в обе стороны острыми углами. Письмо напоминало изнанку изъеденной жучком-древоточцем сосновой коры. Каллиграфический почерк выдавал руку старшего из бригадных писарей-бичакчи. Наран-Батор был неграмотен, депеши и приказы писались под его диктовку.

Азбуку тодо бичиг, «ясное письмо», я освоил годы спустя, в Ленинграде, а тогда знал всего пяток букв. Оценив ситуацию, Зундуй-гелун взял у меня письмо и прочел вслух, а Цаганжапов для верности изложил содержание по-русски, хотя в этом не было нужды – я всё понял и без него. Наран-Батор извещал меня, что святейший Чойджин-лама, главный государственный оракул и родной брат Богдо-гэгена, путем длительных гаданий установил, что наиболее благоприятным днем для начала похода на Бар-Хото является 11-й день III Луны 3-го года Эры Многими Возведенного.

«Восемнадцатое апреля», – перевел я лунный календарь в юлианский. Мне понадобилось на это какое-то время, в течение которого Зундуй-гелун наблюдал за мной, пытаясь, видимо, определить мое отношение к привезенной им новости. Из-за оставленных трахомой рубцов веки у него почти лишились ресниц, глаза были голыми, как у птицы.

Вряд ли мне удалось скрыть от него мои чувства, а ему – правильно их истолковать. До обозначенной в письме даты оставалось чуть больше недели. Рухнула надежда, что бригада выступит из Урги не раньше августа и мы с Линой найдем способ встречаться хотя бы изредка. Теперь у меня был единственный шанс с ней увидеться – завтра вечером, на благотворительном чаепитии у ее подруги, жены директора Русско-Монгольского банка. Лина заранее позаботилась, чтобы меня туда пригласили.

9

Перебравшись в Канаду, Брюссон работал там бухгалтером, но это был его собственный выбор. Мы с ним коллеги, только меня никто не спросил, где я хочу жить и чем зарабатывать себе на хлеб. Два года назад я преподавал монгольский язык в Ленинградском университете, но после убийства Кирова как нежелательный социальный элемент был выслан из города трех революций и в результате ряда перемещений оказался в Забайкалье. С помощью ГПУ, не имевшего намерений уморить меня голодом, мне удалось устроиться счетоводом на железнодорожной станции Березовка в 17 километрах к западу от столицы Бурят-Монгольской АССР, города Улан-Удэ, в прошлом – Верхнеудинска. Бухгалтерские счеты с потемневшими от кожного жира костяшками – штатное оружие таких, как я, в борьбе за нашу никчемную жизнь.

Примыкающий к станции поселок Березовка расположен в котловине между сопками и Селенгой. Осенью утренний туман от реки поднимается к заборам и огородам. Когда по утрам я иду на службу, он скрывает их убожество, и возникает чувство, будто я вижу всё это не глазами, а вспоминаю спустя много лет. Память всё окрашивает в пастельные тона. Первые месяцы по приезде сюда Березовка казалась мне местом, где нельзя жить, – а сейчас я думаю, что в следующей моей жизни, которая наверняка окажется хуже этой, буду вспоминать проведенные здесь годы как благословенное время свободы и покоя.

Я хожу на работу без конвоя, снимаю крошечную, но отдельную комнату с окном и печкой, сплю не на нарах, а на кровати, и на подоконнике у меня стоит отлитая из бронзы Белая Тара, богиня милосердия с третьим глазом во лбу и еще двумя их парами на ладонях и на ступнях. Она видит страдания живых существ во всех трех мирах и спешит им на помощь, но спасать ее саму пришлось мне. Я выкрал ее из товарного вагона, в котором везли на Урал, на переплавку, груды бронзовых будд и бодхисатв из разоренных революционной властью монгольских монастырей. Садясь за свои записки, я переставляю Белую Тару с подоконника на стол – и пишу об Урге, о Лине, о походе на Бар-Хото под взглядом семи ее всевидящих миндалевидных очей.

Моя вторая жена осталась в Ленинграде, преподает химию в той же школе и регулярно мне пишет. Раньше в ее письмах я выискивал следы капнувших на бумагу и размывших чернила слёз, но теперь в этом нет смысла. Зимой жена написала мне, что у нее появился «хороший друг», как ханжески именует она своего нового мужчину, и, хотя ей понятно, как тяжело мне будет об этом узнать, решила быть со мной честной, потому что честность всегда лежала в основе наших отношений. Само собой, выражалась надежда, что мы останемся друзьями и продолжим переписку.

Раз в месяц, с точностью автомата, она присылает мне очередной отчет с исчерпывающими сведениями о погоде, о прочитанных книгах, о моей приемной дочери, работающей регистратором в районной поликлинике, где ее высоко ценят за привитые ей родителями отзывчивость и аккуратность. Удачно купленный на барахолке пуховый платок, дивные георгины от бывших учеников, роскошь белой ночи над Невой, божественный Собинов в филармонии – всё это должно поднять мне настроение и научить радоваться чужой радостью, чего я, по мнению жены, никогда не умел.

Я отвечаю ей в том же духе. Худшее, о чем она может узнать из моих писем, – простуда или нуждающийся в штопке носок. Белую ночь я побиваю шумящими на ветру кедрами, георгины – жарками, но я не так кристально честен – и утаил от нее, что у меня появилась женщина по имени Ия.

Ия тоже из ссыльных, в Ленинграде работала в библиотеке, здесь – судомойкой в железнодорожной столовой. Мы с ней обнюхались, установили, что принадлежим к одной породе, и с тех пор радостно виляем хвостами при встрече. Помимо того, что способны дать друг другу два одиноких разнополых существа, Ия еще и чисто практически полезна мне, а я – ей. Оба мы беззастенчиво пользуемся своим служебным положением: она носит мне еду из столовой, я задешево выписываю для себя и отдаю ей уголь, чтобы не мучилась с дровами.

С Линой и обеими женами я строил планы на дальнейшую жизнь, а с Ией у нас общего будущего не предвидится. Мы – как птицы небесные – живем одним днем. Не то чтобы я настолько счастлив, что хотел бы остановить это мгновение, но, во всяком случае, не буду возражать, если оно продлится.

Ия – маленькая худая брюнетка со стрижкой как у рабфаковки. Она не похожа ни на мою первую жену, ни на вторую, как они не похожи друг на друга и на Лину. Я не из тех мужчин, кто на протяжении всей жизни подбирает себе женщин одного определенного типа. Эти мужчины точно знают, чего хотят, и от каждой следующей подруги ждут того, что, как им кажется, лишь по досадной случайности не сумели получить от предыдущих. Я такой уверенностью не обладаю. Что мне предлагает судьба, то и беру, еще и с благодарностью.

Моя взрослая жизнь делится на четыре этапа, и каждый прошел под знаком одной женщины: Петербург – первая жена, Ленинград – вторая, Монголия – Лина, Березовка – Ия. От одной я ушел сам, две оставили меня, а с четвертой будет так, как будет.

10

Благотворительное чаепитие устраивалось в пользу городской больницы для бедных. Я приготовил деньги, чтобы щедро оплатить чай с печеньем, и за пять минут до назначенного часа вошел в расположенное на береговой террасе над Толой здание Русско-Монгольского банка. Из окон открывался вид на ее покрытую унылым серым галечником пойму.

Серов отсутствовал, но в преимущественно женском обществе нам с Линой следовало быть еще осторожнее, чем при нем. За нами зорко следила не одна пара подведенных тушью глаз. У первой леди русской колонии имелось немало завистниц.

Монастыри, ламы, перерожденцы, творимые ими чудеса – популярная у здешних дам тема разговоров. Чтобы прикрыть наши отношения флером общего интереса к этой тематике, я при гостях вручил Лине выписанную из Москвы книгу Позднеева «Очерки быта буддийских монастырей и буддийского духовенства в Монголии», которую ей давно хотелось прочесть. К форзацу была приклеена записка. Открыв книгу, Лина не могла ее не заметить.

В записке излагался план нашего свидания у меня на квартире в любой удобный для нее день до 24 апреля. О результатах гаданий Чойджин-ламы знала уже вся Урга, причина моей внезапной решимости в пояснениях не нуждалась.

За столом Лина поймала мой взгляд и беззвучно назвала выбранный день. «Пятница», – прочел я по ее губам. Она пошевелила ими как вытащенная из воды рыбина. В глазах у нее было страдание, а не азарт заговорщицы, как мне бы хотелось.

Вечернее свидание исключалось; я назначил встречу на те часы, когда раз или два в неделю Лина выезжала в город за покупками. В этом случае она была бы избавлена от необходимости выдумывать предлог для отлучки и отчитываться потом перед мужем.

Я снимал квартиру не в Консульском поселке, где обычно селились русские колонисты, а в районе между торговыми кварталами и здешним Сити с конторами крупных китайских банков и фирм. Немолодая чешка, вдова, унаследовавшая от мужа шерстомойку на Толе, предоставила мне три комнаты с отдельным входом и удобствами, какие не водятся у большинства моих компатриотов с их языческим культом бани и презрением к отхожему месту. Возможность принять теплый душ и получить на завтрак не чай, а настоящий кофе определила мой выбор.

Лина пробыла у меня с полудня до половины второго, и всё это время в окна било безжалостное к ее стыдливости апрельское солнце. Занавески от него не спасали. Я этого не предусмотрел – и уже при ней попробовал завесить окно еще и своей шинелью, нагрузив ею гардину, но гвозди не выдержали, и гардина обрушилась вместе со шторами. Я в панике бросился водружать ее на место, но Лина удержала меня и хладнокровно взяла дело в свои руки: по ее предложению мы перетащили кровать из спальни в мой крошечный кабинетик на другой стороне дома. Она там еле втиснулась между письменным столом и дверью.

В такой обстановке ни о каких райских наслаждениях не могло быть и речи. Первая наша близость оставила у меня чувство неловкости, но эта же – поделенная на двоих – неловкость нас и сроднила. Когда всё завершилось, я с облегчением увидел, что Лина улыбается.

– Твой план был хорош, не отрицаю, – сказала она, – но если бы ты поручил дело мне, я бы придумала что-нибудь получше. Надеюсь, военные операции ты планируешь более тщательно.

Ее взгляд упал на висевшую над моим рабочим столом карту Монголии, пестревшую белыми пятнами и удручающе неточную.

– Сорокаверстка? – деловито спросила она.

Я поразился:

– Как ты это знаешь?

– В школе я вела все предметы, включая географию. Ты не подозреваешь, сколько я всего знаю, – похвалилась Лина и шлепнула меня по руке, когда я хотел взять папиросу. – Между прочим, военные никогда мне не нравились; в гимназии я дала клятву, что ни за что не влюблюсь в офицера. Правда, по тебе не скажешь, что ты военный. В Урге много наших офицеров, ты на них не похож. Наверное, ты плохой офицер. Думаю, тебе надо подать в отставку.

– Вернусь из похода – подам, – пообещал я, хотя минуту назад и мысли такой не было. – Хочешь?

– Хочу, – легко решила она мою судьбу.

Прозвучало так, будто я предложил ей руку и сердце, и она ответила согласием.

– Если не знаешь, чем заняться, – сказала Лина, – могу взять тебя учителем математики в школу для монгольских девочек. Ты можешь вести математику?

– Могу, – подтвердил я. – Математику, физику, историю. Географию тоже, если сама не захочешь ее преподавать. Когда ты думаешь открыть эту школу?

– Когда какой-нибудь богатый человек даст мне на нее денег.

– А Серов не может тебе их дать?

– У моего мужа нет денег, – отрезала Лина таким тоном, словно я хотел их у него занять.

Я не стал напоминать ей про автомобильную компанию, чьим фактическим владельцем был ее муж, но она прочла мои мысли.

– Всем известно, кому принадлежит эта компания, – зазвенел ее голос, – но никто не желает знать, что она не приносит нам дохода. Из семи автомобилей три сломались, остальные кое-как ползают, а толку от них ноль. За последние годы торговля с Китаем сократилась, спрос на грузовые перевозки упал. Мы кругом в долгах.

Она велела мне отвернуться и потянулась к переброшенному через спинку стула платью. Ее белье пряталось под ним так ловко, что ни одной лямочкой не выдавало свое присутствие. Мы начали одеваться, повернувшись спинами друг к другу.

Женский костюм сложнее мужского, но Лина оделась первой. Она углядела стоящую в углу гитару и сунула ее мне в руки с приказом что-нибудь спеть. Я не стал ломаться, подтянул струны и вполголоса напел ей старинную песню об офицере, который уходит на войну, прощается с молодой женой и перечисляет грозящие ему в походе опасности, а она, стерва, знай твердит одно: «Привези мне из похода шелковые чулки!». Эта ее просьба повторялась, как припев, в конце каждого куплета.

– Хорошие чулки мне бы тоже не помешали, – вздохнула Лина. – В Урге их днем с огнем не сыщешь. Будь добр, привези мне из Бар-Хото хорошие шелковые чулки.

Я состроил сконфуженную гримасу – мол, не в моих силах добыть для нее этот аленький цветочек, и мы стали хохотать как дети, умиленно глядя друг на друга. Это был апофеоз нашего свидания.

Из конспиративных соображений провожать ее я не пошел, лишь вывел на задний двор и довел до калитки. Дальше ей предстояло идти одной. Этим путем она пришла – и сейчас, тоже в одиночестве, должна была проделать обратный маршрут.

Калитка выходила в стиснутый заплотами глухой проулок, а он через пару сотен шагов вливался в главную торговую артерию Урги. Русские называют эту улицу Широкой. На ней теснятся китайские лавочки, харчевни, цирюльни, шорные, слесарные и портняжные мастерские, будки сапожников и меняльные конторы. В первой половине дня здесь всегда людно, и делающая покупки жена русского консула не привлечет к себе особого внимания. Мы условились, что она купит что-нибудь в универсальном магазине Второва, единственного серьезного конкурента китайских коммерсантов, а оттуда по телефону вызовет извозчика.

Открывая калитку, я увидел за ней присевшего по нужде старика-монгола. В Урге монголы отправляют естественные надобности там, где приспичило, но этот, видимо, отличался особой стеснительностью. Привыкшая к подобным картинам Лина равнодушно скользнула по нему взглядом, а я расстроился. Чертов старик испортил нам последние минуты перед расставанием – на его фоне прощальный поцелуй был невозможен.

Я вернулся в кабинет, лег на кровать, не перетаскивая ее назад в спальню, и с полчаса неподвижно пролежал лицом в потолок, как в летний день лежат на траве, глядя в небо с плывущими по нему облаками. Телесная опустошенность блаженно и при этом болезненно сочеталась во мне с наполненностью души. Помню, я тогда подумал, что единство двух этих противоположных состояний и есть счастье.

11

Стареющий человек на середине шестого десятка, я с силой выдыхаю воздух на лежащее передо мной зеркальце для бритья. Туманясь, оно возвращает мне мое дыхание с запашком запущенного катара желудка. Оттянув пальцем щеку, изучаю дырки на месте двух отсутствующих в верхней челюсти зубов. Тут их не лечат – сразу рвут. Смотрю на свое поношенное лицо – и сквозь следы потерь вижу себя 34-летним, загорелым, в перетянутом портупеей новеньком терлике с полевыми погонами, сидящим на саврасой кобыле-трехлетке по кличке Грация. Порода, к которой она принадлежала, была известна как «першинская жирафа»; даурский коннозаводчик Першин вывел ее, скрещивая «монголок» с орловскими рысаками. От последних Грация унаследовала стать и длинные ноги, от первых – косматость, выносливость и непропорционально короткую шею, составлявшую ее главный изъян: с такой шеей при таких ногах она не доставала мордой до земли и не могла питаться подножным кормом. Есть из подвязанной к морде торбы – вот ее участь.

В 11-й день III Луны побудку сыграли затемно. К семи утра приказано было подседлаться и быть готовыми к выдвижению на соборную площадь Урги. Ровно в одиннадцать бригада должна была пройти по ней торжественным маршем, затем вернуться в казармы, навьючить лошадей, сменить парадное платье на походное и выступить из города не позднее двух часов пополудни, – но к одиннадцати часам стоявшая рядом с огромной белой юртой Абатай-хана дощатая трибуна, изделие тех же плотников, что сколотили лестницы для учений в Дзун-Модо, оставалась пуста.

Ни в двенадцать, ни в половине первого никто на ней не появился; лишь во втором часу на нее взошел Намнансурэн со свитой и другие официальные лица. Опоздание означало, что неотложные заботы о благе государства помешали им прибыть вовремя.

Принимать парад должен был военный министр, а командовать – Наран-Батор. Он сидел на великолепном керуленском степняке, но одет и вооружен был с подчеркнутой скромностью: вместо княжеского халата – синий терлик с простой казачьей шашкой на поясе, на голове – русская офицерская фуражка без кокарды. Имя Наран, по-монгольски «солнце», братья Санаевы трактовали в том смысле, что он, как солнце, равно согревает заботой всех подчиненных независимо от их происхождения и чина.

Я на моей Грации находился слева и сзади от него вместе с начальником штаба и группой бригадных лам, но Зундуй-гелуна среди них не было – на днях он стал командиром дивизиона из его соплеменников-дергетов. Монгольские ламы, уходя в паломничество к тибетским святыням, слагают с себя монашеские обеты, а добравшись до места, принимают их вновь, иначе по пути через Гоби не смогут добывать пищу охотой и умрут с голоду. Также Зундуй-гелун взял в руки оружие, чтобы после завоевания Бар-Хото вернуться к прорицаниям и молитвам.

Грянул оркестр – барабан и четыре трубы русского духового оркестра. Их медной музыке ответила костяная, под вопли раковин качнулась и поплыла перед притихшей толпой белая хоругвь с вытканным на ней первым знаком алфавита «Соёмбо». Два года назад эта старинная идеограмма стала гербом независимой Монголии.

Венчающие ее три языка огня означали процветание страны в прошлом, настоящем и будущем, расположенные под ними солнце и луна были отцом и матерью монгольского народа. Значение верхнего из двух треугольников я забыл, а нижний, подобно острию копья, грозил врагам нации. Узкие вертикальные прямоугольники по краям гласили: «Пусть те, что наверху, и те, что внизу, равно будут честны и прямодушны в служении родине». Две рыбы между ними испокон веку символизировали единство мужского и женского начала Вселенной, но ныне, как и соседние геометрические фигуры, были переосмыслены в патриотическом духе – никогда не смыкающие глаз, они призывали к бдительности.

Толпа восторженно взвыла, когда на площади показались первые всадники. Конные шеренги выезжали из-за ограды Майдари-сум, радуя глаз форменными синими терликами, ровными рядами ружейных стволов за спинами и поднятых пик с лентами на древках. Халхасцы, ойраты, буряты, харачины, мирные скотоводы и недавние разбойники, конокрады и кичливые князья с челядью – за два года они превратились в настоящую конницу, знающую строй и приученную к дисциплине. Покровитель бригады, предок Дамдина, великий воин и подвижник, докативший колесо учения Будды от Лхасы до Байкала, мог быть доволен. Он незримо стоял у входа в свою юрту рядом с трибуной. Взвившийся там столбик пыли указывал на его присутствие.

Передние шеренги остановились, солнечные зайцы перестали скакать по металлическим частям оружия и амуниции. Подтянулись задние, бригада стала перестраиваться, разворачиваясь фронтом к трибуне. Живая лава людей и коней текла и каменела на глазах. Это завораживающе правильное движение внушало мне уверенность в успехе. Победа всегда остается за той из двух враждебных сил, которая сотворена из хаоса.

Огромная площадь легко вместила в себя все четыре полка и полубатарею немецких горных пушечек. Артиллерией командовал русский отставной капитан Багмут, неплохо знавший свое дело, но глубоко равнодушный к тому, ради чего он применяет эти знания на практике. Под началом у него служили им же обученные национальные кадры – в основном буряты и забайкальские гураны-полукровки, более способные к обращению с техникой, чем монголы. Багмут был не военным советником, как я, и не инструктором, как Цаганжапов, а состоял на монгольской службе. За труды Богдо-гэген платил ему втрое больше, чем я получал от нашего государя императора, – на этом основании он считал себя вправе смотреть на меня свысока.

Наран-Батор шагом проехал вдоль строя и встал на правом фланге, возле знамени. Шум постепенно смолк, на площади установилась та особая, полная значения тишина, которая рождается лишь в толпе и возбуждает сильнее любых слов.

Намнансурэн отделился от стоявших на трибуне второстепенных персон и начал говорить. Его речь состояла из обычного набора пропагандистских тезисов без малейшей попытки окрасить их сколько-нибудь личным чувством: монголы вышли из-под власти Пекина не потому, что изменили Сыну Неба, а потому, что сами же китайцы беззаконно свергли его с престола и установили «нечестивое государство». Гамины запретили богослужения в храмах, изгоняют лам, разоряют монастыри и тем самым доказывают свою природу мангысов. Чаша народного терпения переполнилась, их последнее логовище на монгольской земле будет уничтожено, и страдающие от насилий братья-тордоуты вернутся в лоно матери-родины.

Даже при моем далеко не блестящем знании языка я всё понимал, но от бессчетного повторения расхожие агитационные формулы напрочь перестали соотноситься с реальностью – так в детстве твердишь какое-нибудь слово, пока оно не обращается в нечто расплывчатое, никак не связанное с обозначаемой им вещью.

Намнансурэн говорил бесстрастным тоном человека, считающего излишним модулировать голос, жестикулировать и вообще прибегать к каким-то ораторским приемам для констатации самоочевидного. Эта картина мира когда-то злила меня своей примитивностью и подтасовкой фактов, но чем дальше, тем больше я с ней смирялся. Если бы я бескомпромиссно ее отверг, то не смог бы жить, тем более – исполнять свои обязанности среди людей, способных существовать только в ней. Вправе ли я презирать их за доверие к тому, о чем Намнансурэн голосом спящей царевны вещал с трибуны? Этично ли мне вставать в позу существа с развитой легочной системой, которое с высот эволюции надменно взирает на тех, кто для получения кислорода вынужден обходиться жабрами?

Намнансурен замолчал. Слышно стало, как по окраинам столицы движутся обозы с боеприпасами, рисом, мукой, солью, чаем. На быках и верблюдах везли запасную упряжь, бочки для воды, палатки-майханы, котлы, запас дров, чтобы разводить костры на голых солончаковых равнинах. Пастухи гнали овечьи гурты. Норма мясного пайка не претерпела изменений со времен Абатай-хана – каждому цырику выдавался один баран на неделю. Правительство свободной Монголии добавило к нему ложку соли и золотник чая.

12

Первые дни мы по Улясутайскому тракту двигались на запад. По сторонам дороги с регулярностью верстовых столбов попадались камни с высеченными на них надписями. Цаганжапов сказал, что это заклинания от злых духов и напоминания о необходимости приносить им жертвы. От добрых они отличались тем, что брали плату не за помощь, а за непричинение вреда. Я достал пачку папирос, одной угостил Цаганжапова, вторую закурил сам, а третью незаметно бросил на землю возле очередного такого камня.

Во время боев на Калганском тракте Дамдин старался держаться при мне, а теперь – при Зундуй-гелуне с его дергетами. Я то и дело видел их вместе, но под вечер шестого или седьмого дня пути, после того как мы, сойдя с тракта, приняли южнее, он нагнал меня и пустил лошадь рядом с моей Грацией. Левый рукав его синего форменного дэли перетягивала черная повязка – знак принадлежности к штабным офицерам. Перед началом похода Наран-Батор приписал его к штабу из почтения к текущей в нем крови Абатай-хана.

– Мне открыты ваши тайные мысли, – сказал он, изображая гипнотизера и делая ладонью плавные пассы перед моим лицом. – Поход будет тяжелым, успех – сомнителен, а если даже победа нам улыбнется, мы ничего от этого не выиграем. Торговля прекратится, крепость и соседние фактории запустеют. Гамины из Шара-Сумэ начнут разорять приграничные земли, угонять скот. Тордоуты, которых мы хотим освободить, пострадают первыми. Верно?

– В общих чертах, – согласился я.

Он проницательно сощурился:

– По-вашему, Бар-Хото никому не нужен, зато сам по себе поход выгоден многим. Деньги, власть, тщеславие – вот его истинные причины. Так?

Я кивнул.

– А вот и нет! – объявил Дамдин. – Монголия включает четыре аймака Халхи, территории вокруг Бар-Хото входят в один из них. Вернуть их – значит восстановить историческую справедливость. Справедливость для народа важнее, чем польза… У одного моего друга в Париже была такса, – ушел он в сторону от темы разговора, чтобы, видимо, чуть позже вернуться к ней с выведенной из этой таксы моралью. – Как-то гуляли с ней в Тюильрийском саду, и она полезла в драку с сенбернаром. Еле оттащили. Такса – маленькая собачка, но воображает себя большой и сильной. У нее – психология крупного пса; и мы, монголы, такие же. Мы считаем себя великим народом – и имеем для этого основания. Только великие народы воюют не за выгоду, а за честь.

Он умолк, давая мне время осмыслить сказанное, но я просто смотрел по сторонам. Степь вокруг была не гладкая, как на востоке Халхи, а всхолмленнная, сопки – не округло-одинаковые, как в Сибири, а разные по формам и по-разному окрашенные от выходящих на поверхность минеральных пород. Рыжие, бурые, фиолетовые – все они, пока солнце стояло высоко, издали казались темными на фоне синего неба и свежей зелени, но при вечернем, боковом освещении цвет их становился ярче, а палитра – многообразнее.

За одной из них открылся небольшой монастырь в тибетском стиле. Кучка зданий с плоскими кровлями приветливо белела среди щебенистых осыпей, но чем ближе мы подъезжали, тем явственнее ощущался дух запустения. Нигде не видно было следов скота, субурганы заросли травой. Из ворот никто не вышел, тишину нарушал лишь унылый в своей однотонности стук молитвенной мельницы, вращаемой ветром на крыше главного дугана.

Внутри мы нашли разоренные кумирни, старые кострища и два скелета в обрывках монашеского платья. Тела были расклеваны грифами, съедены лисами и степными волками. Дамдин сказал, что монастырь разграбили союзные гаминам дунгане, ламы бежали и не спешат возвращаться обратно.

Я почувствовал себя сказочным героем, который на пути к пещере дракона встречает безлюдные мертвые селения, сожженные огнем из его пасти. Какая бы чушь ни говорилась о китайцах из Бар-Хото, в ней, как во всяком мифе, была доля правды.

В покинутой или оскверненной убийством обители поселяются злые духи. Отпугивая их, цырики громко хлопали в ладоши. Ночевать тут никому не хотелось; лагерь разбили далеко за монастырской оградой. Быстро стемнело. В прозрачной атмосфере нагорья звёзды горели ярко и сильно, созвездия резко бросались в глаза.

Палаток не ставили. После ужина, только я успел разложить свой спальный футляр, явился Дамдин с предложением прогуляться перед сном к монастырю: он покажет мне кое-что интересное. Я согласился.

Через пять минут мы вошли в ворота и вышли к главному дугану. В нише наружной стены сидел глиняный Будда с отбитым дунганами носом, что не мешало ему сохранять на губах чуть заметную улыбку – знак приятия этого исполненного страданий мира как неизбежного этапа на пути к просветлению.

Ветер стих, молитвенная мельница умолкла. От полной луны было светло как днем. Впереди показался совершенно неуместный тут коновязный столб-сэрге необычной формы и таких размеров, что Гэсэр мог бы привязать к нему своего исполинского вещего коня. Подошли ближе – и я с изумлением увидел, что это никакая не коновязь, а грубо вытесанный из бревна мужской детородный орган в человеческий рост.

Сухой здешний климат милостив ко всему, что сделано из дерева – бревно почти не потемнело. Нижний его конец был вкопан в землю и укреплен камнями, основание терялось в высокой прошлогодней траве, но выше не оставалось уже никаких недомолвок.

– Заметьте, – обратил Дамдин мое внимание на творческий метод резчика, – сделан не в реалистической манере. Реализм – европейское изобретение; для нашей национальной традиции характерны образы более обобщенные.

Он объяснил, что в старину такие фаллосы возили в обозе за монгольским войском, а на ночлегах ставили посреди лагеря, чтобы дакини, злые духи в облике прекрасных женщин, удовлетворяли похоть на них – и не изнуряли спящих воинов своими ласками.

– У монахов бывают те же проблемы, что у воинов в походе, – сказал Дамдин. – Если на протяжении столетий такие штуки ставят там, где спит много мужчин, – значит, польза от них есть. Может быть, они действуют по принципу громоотвода – улавливают и отвлекают на себя какие-то вредоносные элементы нашего подсознания.

Ошкуренное бревно поблескивало под луной. Я похлопал по нему ладонью, сказав, что сегодня мы ночуем в радиусе его действия – а значит, будем спать без поллюций и хорошо выспимся.

Дамдин не улыбнулся моей шутке. Я подумал, что, если Цыпилма не пошла на уступки, а ему не удалось отстоять свое право мочиться на корточках, по этой части у него не всё ладно.

– Эти дакини – они в самом деле так соблазнительны? – спросил я, когда пошли обратно.

– Спереди – да. Лицо, шея, грудь, бёдра – всё прекрасно. А посмотришь сзади – бр-р-р! Спины нет, все внутренности наружу… Отличная, кстати, аллегория женской сущности, – подтвердил он мою догадку насчет его отношений с женой.

Лагерь засыпал. Большинство костров прогорели до углей, лишь два-три из последних сил бросали ввысь редеющие искры.

Я разделся и залез в спальный футляр. Эти дакини разбередили мою фантазию, хотя после целого дня в седле никаких мыслей не остается, засыпаешь в секунду и спишь как убитый, даже предутренняя тревога плоти – нечастая гостья. Я чувствовал, что похотливость и обнаженные внутренности как-то связаны между собой, но понять природу этой связи не смог и вскоре уснул.

13

Третью неделю мы двигались на юго-запад. Эта местность на моей карте была почти сплошным белым пятном; полагались на проводников.

Дамдина я видел редко, хотя не мог не замечать, как растет его влияние. Никто не знал, какую должность ему отвели при штабе, но он стал участвовать в совещаниях у Наран-Батора наряду с командирами полков и дивизионов. Его мнения выслушивались с неизменным вниманием, особенно после того, как у начальника штаба, часто ему возражавшего, на сутки отнялся язык. Цаганжапов думал, что тут не обошлось без Зундуй-гелуна с его тантрийской магией, да и я грешил на него же, но объяснял случившееся не магией, а гипнозом.

Однажды его дергетский дивизион наткнулся на отряд дунган под командой китайского офицера. После короткой стычки дунгане рассеялись, бросив угнанный скот и троих тяжелораненых, в том числе командира-китайца. Молодой, могучего сложения, он сидел на земле, привалившись спиной к камню, и спокойно смотрел на скачущих к нему всадников. Один из подъехавших пронзил его пикой. Раненый подался вперед, когда пику выдернули из тела, но не застонал. Второй удар также не вырвал у него стона. Ему рассекли грудь, но он и тогда не потерял угасающей воли – отвел глаза в сторону и, по-прежнему не издав ни звука, тихо умер.

Кто-то из дергетов рассказал о случившемся Багмуту, Багмут – мне.

– Это бы еще туда-сюда, – закончил он, прикуривая от вынутого из костра уголька, – у них принято съедать сердца врагов, если те не лаптем были деланы. Тут вот еще что: Зундуй-гелун велел снять с убитого кожу и засолить ее.

– Господи! – содрогнулся я. – Зачем?

– Зачем рыбу солят? Чтобы не протухла, – сказал Багмут. – А вот на кой ляд ему эта кожа, спроси своего дружка. Он, поди, в курсе.

Мысль, что Дамдин там был и не протестовал, вскипела во мне вместе с яростью и отвращением, но тут же сменилась другими, более прагматичными: в степи новости распространяются быстро, к лету об этом вопиющем случае узна́ют в Урге, Гиршович корреспондирует в Верхнеудинск и Читу, из забайкальских газет перейдет в китайские, включая те, что в Пекине и Шанхае выходят на английском, из них – в европейские. В армии, созданной на русские деньги и управляемой при помощи русских советников, такие инциденты нетерпимы.

Первый порыв был – бежать к Дамдину, потребовать у него объяснений; но уже стемнело, мы с Багмутом сидели у догорающего костра. Надвигалась ночь. Я решил отложить разговор на завтра.

На другой день гряда невысоких бесплодных гор, вдоль которой мы ехали вторые сутки, раздвинулась, открывая прорезавшее скалы ущелье. До него было не более версты, но Наран-Батор приказал остановиться – и правильно сделал. Внезапно потемнело, налетевший с юга ураганный ветер закручивал столбы пыли и уносил их к горизонту.

Гроза разразилась раньше, чем нам удалось бы достичь противоположного края ущелья. Окажись мы сейчас там, нас смыло бы хлынувшим по нему потоком. Пришлось пережидать дождь под брюхом у лошадей.

Заметив поблизости Дамдина, я прокричал ему сквозь гул ливня:

– Ты вчера был с Зундуй-гелуном… Зачем он это сделал?

Он не стал притворяться, будто не понимает, о чем речь, перелез под мою Грацию и объяснил, что при совершении некоторых тантрийских обрядов в храме расстилается полотно в форме снятой с человека кожи; силой заклинаний оно претворяется в мангыса, а попирающий его ногами лама – в победителя этих тварей. В старину для таких церемоний употреблялись кожи настоящих мангысов, но их давно нигде не осталось, даже сам Богдо-гэген довольствуется полотняной. Нечеловеческая сила духа, проявленная этим китайским офицером перед лицом смерти, выдает в нем существо демоническое, – следовательно, его кожа годится для обряда.

Я выслушал это с тягостным чувством. В милосердном учении Будды с его директивой щадить всё живое имелся, оказывается, свой подвальный этаж, куда нет входа наивным адептам желтой религии вроде нас с Линой.

Дамдин ждал моего ответа. Я вспомнил, как у него тряслись пальцы, когда он травой оттирал их от крови убитого нами чахара. Отрезание ушей далось ему нелегко, но лиха беда начало. Присутствовать при вчерашнем живодерстве ему, видимо, было уже проще.

– Ты становишься другим человеком, – сказал я. – Не тем, которого я знал и любил.

Дамдин ответил цитатой из своего любимого Ницше:

– «Отзывчивый, мягкий, скромный, доброжелательный – таким вы хотели бы меня видеть? В этом случае я был бы идеальный раб».

Дождь прекратился; мы попробовали подъехать к ущелью – но там, где час назад петлял жалкий ручеек, теперь мощный поток с грохотом вырывался из теснины и разливался по камням. Подмытые им громадные пласты глины сползали вниз, а потом всплывали в желтой пене, сталкиваясь и налезая друг на друга. Это было похоже на любовные игры ископаемых водяных ящеров с гладкой и блестящей кожей.

Оставив обоз и артиллерию на месте, мы сделали объезд верст в шесть – и вернулись к тому же ущелью, но южнее. Здесь оно расширялось, да и вода начала спадать; можно было ехать по краю мелеющего на глазах потока. Стали попадаться заболоченные участки почвы с зарослями мохнатого тростника и низкорослого красного тальника; иногда из-под копыт шумно взлетали утки. Выше, в расщелинах серого гнейса, ютились голуби. Какие-то мелкие суетливые птахи перелетали с места на место, возбужденно пересвистывались, как будто еще не перестали удивляться, что в этих гиблых местах возможно, оказывается, жить, находить пропитание, выводить птенцов.

В конце ущелья из скалы выбивался теплый ключ, которому вся эта жизнь и обязана была своим буйным, по здешним масштабам, цветением. Возле него виднелись развалины карликовой фанзы, остатки оросительных глиняных труб и сохранившее следы расчистки небольшое поле с бордюрами из неотесанных камней – форпост обитаемого мира, павший под натиском равнодушной природы. За ним простиралась похожая на преддверие царства мертвых унылая равнина в трещиноватом панцире серых солончаковых глин. Редкие кустики саксаула-дзака были окрашены в тот же цвет смертной тени. Никакой теплокровной жизни там, казалось, нет и быть не может, – но я знал, и на моей карте было отмечено, что в нескольких дневных переходах отсюда начинается и тянется вплоть до китайской провинции Шара-Сумэ обширный травяной оазис. На его западной оконечности и находился Бар-Хото.

14

Через три дня среди песка и камней начали вытягиваться языки зелени. С каждой верстой они расширялись, пока не захватили всё видимое пространство. Мы разбили лагерь в райской долине, опоясанной кустами цветущего шиповника, наполненной блеском росы и пением птиц. Местами трава была такой высоты, что даже моей Грации с ее кургузой шеей выпало счастье полакомиться свежими стеблями.

Все ожили, но спустя еще пару дней вышли к реке, которой здесь не должно было быть. На моей карте она протекала много южнее и ни одним своим изгибом не пересекала наш маршрут. Впрочем, карта была составлена в 1887 году, с тех пор топографические съемки здесь не производились, за четверть века река могла сменить русло, хотя могла появиться и новая, что на юге Монголии не редкость. Обманчиво легкая для переправы, она не выглядела глубокой, но все попытки перейти ее вброд успеха не имели. В сажени от берега вода доходила до полубока лошади, дальше дно исчезало или превращалось в кисель.

Вечером Наран-Батор созвал военный совет. Предстояло решить, стоит ли переправлять конницу вплавь, отдельно от обоза и артиллерии, или лучше искать броды, чтобы форсировать реку всей бригадой, но потерять драгоценное время и упустить имеющийся у нас шанс на внезапность нападения. Как доносили агенты из тордоутов, гамины осведомлены о нашем продвижении, но думают, что мы еще далеко.

Обсуждение затянулось. Прежде чем высказаться по существу, участники совещания припоминали аналогичные случаи из прошлого, причем аналогии были весьма отдаленные, а рассказ, как принято у монголов, начинался с детального описания места действия и не мог с него сдвинуться, но в итоге большинство голосов было подано за предложение не трогаться с места и подождать: мол, еще неделя такой жары – и река обмелеет. Общее мнение свелось к тому, что нельзя разлучать конные полки с другими подразделениями, не то китайцы разобьют нас по частям. К месту прозвучала притча о мудрых мышах, которые собрались все вместе и победили льва.

Наконец, слово дали мне. Я рекомендовал продолжить поиски бродов для артиллерии, пулеметной команды и обоза, а конные полки переправить вплавь и двинуть к Бар-Хото, чтобы отрезать от крепости разбросанные по округе мелкие китайские отряды и группы фуражиров. Подводы, пушки и скот под охраной сотни всадников подтянем позже.

Дамдин меня поддержал, добавив, что, если броды не будут найдены, нужно забить десятка два быков, дождаться, пока от кишечных газов туши раздуются на солнце, затем связать их по нескольку штук, спустить на воду и на них, как на плотах, перевезти на другой берег подводы с продовольствием и снаряжением, двуколки пулеметной команды, а главное – орудия.

Я сразу понял, откуда растут ноги у его идеи. Ничего тяжелее юрты у современных монголов нет, но на таких же облепленных тучами мух первобытных понтонах их предки переправляли китайские стенобитные машины через Днепр, Волгу, Вислу, Дунай. Память об этом остроумном инженерном решении потомки пронесли сквозь семь столетий.

Наран-Батор принял мой план с внесенной Дамдином коррективой. Я мог быть доволен, но удовлетворения не почувствовал – на меня дохнуло леденящим холодом, как если бы рядом со мной положили сохраненного вечной мерзлотой мамонта. В мире, где я очутился, походы Чингисхана и Хубилая закончились не далее как вчера. Я отдавал себе отчет в том, что едва ли этот мир окажется для меня приемлемой средой обитания.

Наутро началась переправа, к вечеру вышли на колесную дорогу к Бар-Хото. Гамины нас не ждали, нам удалось отсечь от крепости до сотни солдат, почти на треть уменьшив ее гарнизон, но успех имел и оборотную сторону: по пути наши цырики стали грабить торгоутов – и некоторые из пострадавших (заодно с теми, кто больше других зависел от торговли с китайцами) ушли в Бар-Хото и пополнили ряды его защитников. Наш освободительный поход приобрел черты гражданской войны.

15

Утром меня не предупредили, что сегодня я увижу Бар-Хото. Крепость появилась передо мной, когда я этого не ждал, и в считаные минуты почти полностью выплыла из-за ближайшей сопки. Четверть часа назад ничто тут не намекало на ее присутствие. Примыкавшие к ней полоски обработанной земли стали заметны не раньше, чем сама цитадель. Меня восхитило, как ловко укрыта она в проеме холмистой гряды. С трех сторон ее подпирали скалы, на которые так просто не залезешь, лишь с четвертой находилось открытое пространство с единственным возвышением напротив главных ворот, но довольно далеко от них. При штурме эта высота ничем не могла быть нам полезна.

В бинокль я увидел квадратные башни, плавно-извилистую линию стены с широкими, как на крепости вблизи Дзун-Модо, прямоугольными зубцами. Стена с восточной пластичностью применялась к рельефу, то всего на несколько кирпичей поднимаясь над скалами или вовсе оставляя их нетронутыми, то заполняя впадины между ними плотной кладкой в два человеческих роста. Она не попирала вершину холма, как надменные в своей самодостаточности западные твердыни, а любовно вливалась в его изгибы. Иной раз трудно было понять, где проходит граница их тел. Основание стены строители выложили из каменных глыб, выше шли ряды желто-серого сырцового кирпича вперемешку с пластами известняка и кусками черного базальта. Кое-где на кирпичных участках были начертаны какие-то охранные иероглифы.

Тем не менее чувствовалось, что укрепления возводили тибетские мастера. В отличие от китайцев, верящих, будто кропотливостью можно победить время и сохранить общий замысел в любой части целого, даже если как целое оно перестанет существовать, тибетцы придают мало значения эстетике материала и детали. Их влечет обаяние чистой формы, а ее внутренность они заполняют всем, что попадется под руку.

Вокруг – никого, на стенах и башнях – тоже. У меня родилась надежда, что китайцы покинули крепость, и через полчаса мы займем ее без единого выстрела. Нас встретят пустые дома, отравленные колодцы, пепел сожженного домашнего скарба, который нельзя увезти с собой. Всё лучше, чем война.

Мы двигались по выбитой в каменистом грунте дороге, объезжая Бар-Хото по кругу радиусом версты в полторы, если его центром считать холм с цитаделью. Угрюмые гольцы пошли на убыль, среди камней замелькали обсыпанные мелкими белыми цветочками кусты сундула. Южная часть холма была покрыта весенней зеленью.

С этой его стороны к крепостной стене лепились фанзы с глинобитными дувалами, загоны для скота, дворики с тростниковыми навесами от солнца. Они успокаивали обыденностью форм, ровным тоном красок, выцветших от жары и посеревших от пыли до того предела, когда камень, дерево, глина и сухой навоз кажутся родными братьями. Всё тут было как в китайских кварталах Урги – если бы не тишина и безлюдье.

Слева от ворот стояла маленькая деревянная кумирня, изящная и пестрая, как бабочка. Она залетела сюда с берегов Янцзы, но узор ее крылышек напомнил мне о милой ропетовской готике курзалов, павильонов минеральных вод, дачных дебаркадеров. Я ехал шагом, то и дело поднося к глазам бинокль, и все-таки не сразу заметил, что ее карнизы одеваются пламенем. При ярком солнечном свете оно было почти невидимо. Затем огонь показался еще в нескольких местах, в дыму замелькали фигурки людей. Китайцы подожгли застенные постройки, чтобы наши стрелки не могли укрываться в них при штурме, и нарочно сделали это у нас на глазах. Нам недвусмысленно давалось понять, что мы можем не рассчитывать на капитуляцию.

Треск и гул пожара отсюда не были слышны. Беззвучно корчились жерди, проваливались крыши. Когда пламя только еще подбиралось к очередной фанзе, первым делом в окнах вспыхивала промасленная бумага. Ее обгорелые клочья взмывали вверх, подхваченные струями горячего воздуха, и долго реяли на фоне безмятежно синего неба.

Дым несло в другую сторону, здесь было пустынно и голо. Два потрепанных временем и песчаными бурями каменных тигра лежали на таких же изъеденных эрозией пьедесталах справа и слева от ворот. Чтобы они казались пострашнее, им нарисовали громадные по сравнению с величиной морды глаза с крошечными зрачками, какие на китайских картинках имеют демоны или герои в пароксизме гнева, а разверстые пасти выкрасили изнутри в цвет крови, словно они только что кого-то съели.

По сторонам от них на стене были намалеваны две пузатые, калибром с арбуз, пушки времен восстания тайпинов. В момент опасности, под воздействием заклинаний, им полагалось обратиться в настоящие и обрушить на нас ядра или картечь, – но подновить эти полустертые изображения никто не удосужился. Вера в их магическую силу умерла вместе с Поднебесной империей.

За стеной поднималась кровля какого-то храма, сверкала под солнцем облитая глазурью черепица, но ни в тот день, ни в последующие оттуда ни разу не донесся звук гонга. Позже я узнал, что высшие чины гражданской администрации Бар-Хото – члены партии «Гоминдан», убежденные атеисты. В Пекине и крупных городах их погнали со всех постов, но кое-где на окраинах бывшей империи они пока еще держались. Не в пример нам, с нашими штатными нострадамусами и чудотворной кожей мангыса, эти люди полагались исключительно на собственные силы.

Первые дни ушли на обустройство лагеря. К штурму начали готовиться, когда прибыли отставшие при переправе орудия и обоз. Вскрыли один зарядный ящик – и меня прошиб холодный пот: нетрудно было предугадать, что в остальных будет то же самое.

Так и оказалось: во всех ящиках лежали снаряды от «аргентинок», легких гаубиц, по случаю закупленных Пекином где-то в Южной Америке и в комплекте с боезапасом взятых нами как трофеи в боях на Калганском тракте. В суматохе перед выступлением из Урги погрузили не те снаряды: к имевшимся у нас горным пушечкам они не подходили. Теперь от нашей артиллерии было не больше проку, чем от нарисованной.

Я бросился к Багмуту. Тот с невозмутимым видом выслушал мои инвективы и заявил, что он тут ни при чем: ящики не маркированы, виноваты интенданты и чиновники из Военного министерства.

– А ты что? Почему не проверил? – кричал я. – Вернемся в Ургу – пойдешь под суд!

Мои угрозы не произвели на него впечатления. К службе у монголов Багмут относился так же, как его земляк, Григорий Сковорода, – к дольнему миру, который его ловил, но не поймал.

– Не ори, – осадил он меня. – Хочешь, иди к Наран-Батору, скажи ему, пусть снимает меня с должности. Плакать не буду. Вернусь к Бурштейну, он примет меня как родного.

Багмута выгнали из армии за махинации с казенным имуществом. Из Читы он подался не в родной Харьков, а в Ургу, где люди с деловой хваткой ценились на вес золота, и, пока его не сманили командовать бригадной артиллерией, вел дела в конторе моего соседа с телефоном, скотопромышленника Бурштейна. Это время он вспоминал как счастливейшее в жизни: сам министр финансов ходил к нему на поклон, просил устроить так, чтобы троицкосавская таможня пропускала его личных быков в Верхнеудинск, на продажу, без свидетельства о прививках – и Багмут это устраивал. Он знал, что без него мы не обойдемся, и взирал на меня с высоты своей незаменимости. Я плюнул и отступился.

В Ургу полетел гонец с известием о постигшей нас беде. К письму, которое он туда повез, было прикреплено птичье перо в знак чрезвычайной срочности и важности заключенного в нем сообщения, но это не означало, что снаряды будут отправлены нам сразу и с той же курьерской скоростью. Учитывая трудности пути и присущую монголам медлительность, рассчитывать на быструю их доставку не приходилось.

16

Бар-Хото – еще не Гоби, но в конце мая солнце здесь – гобийское, страшное. У меня сгорели брови, облезла кожа на кистях, и я стал носить перчатки, взятые с собой по совету Цаганжапова. К счастью, трудностей с водой мы не испытывали, если не считать первых дней. Водоносные слои залегали неглубоко, и, хотя гамины успели отравить колодцы, нам удалось выкопать новые.

Вода – священна, Чингисхан в «Ясе» под страхом смерти запретил монголам мыться и стирать одежду, чтобы ее не осквернять. За семь столетий этот закон утратил былую незыблемость, но охотников до купаний и постирушек всё равно было немного. Мутноватой колодезной водой поили скот, лошадей и верблюдов, а людям доставалась еще и родниковая, из ключей-булаков. Они выходили на поверхность из расщелин в скальной породе, а камень невозможно пропитать цианидом. Цианид применяется для очистки меди, и от тордоутов мы знали, что в Бар-Хото имеются его запасы.

Памятуя просьбу Серова, я съездил на расположенные в двадцати верстах от крепости медные рудники и убедился, что брать их под охрану нет смысла – здание конторы, дома администрации и казармы рудокопов были пусты, рабочие и служащие укрылись за стенами Бар-Хото.

Я начертил схему крепостных укреплений и выработал план штурма, но претворять его в жизнь никто не собирался. Монголы верят, что суетливостью и спешкой можно оскорбить скрытую в природе вещей высшую силу, которая, если безоглядно на нее положиться, сама, без всякого их участия, способна разрешить все насущные проблемы.

Свободные от караулов цырики валялись в майханах, выползая на воздух только вечером, в священный час приема пищи, или ловили петлей тарбаганов, подстерегая их у нор с таким нечеловеческим терпением и такой отрешенностью от мира, словно это было для них разновидностью аскезы. Младшие офицеры вели себя точно так же, а старшие с важным видом объезжали крепость, якобы высматривая уязвимые места в ее обороне, после чего с чистой совестью дрыхли, дули хорзу, играли в маджонг. Наран-Батор ездил охотиться на дзеренов и звал меня с собой, но я отказывался.

Китайцы дожидались подкреплений из Шара-Сумэ, мы – снарядов из Урги. О том, чтобы штурмовать крепость без артиллерии, речи не заходило. Осадные лестницы начали растаскивать на дрова. Раз в несколько дней между нами и осажденными завязывались бестолковые и безрезультатные перестрелки, иногда какой-нибудь удалец, выкрикивая в адрес гаминов довольно невинные, на мой взгляд, оскорбления, проносился в седле под самой стеной, осыпаемый градом пуль и камней, но тем всё и заканчивалось. На вылазку гамины не решались, хотя, окажись на их месте кто-то другой, при неискоренимой у монголов беспечности нас можно было перерезать как кур прямо в лагере. Стойкие в обороне, китайцы легко теряют голову в бою без позиций, когда надо быстро приноравливаться к постоянно меняющейся обстановке.

Лагерь разбили напротив крепостных ворот, вне досягаемости прицельного ружейного выстрела. От крепости его отделял длинный бугор, где выставлялись сторожевые посты. В центре лагеря возвышался большой белый шатер Наран-Батора, вокруг него торчали связанные из двух-трех палок шесты с бунчуками и вымпелами.

Дамдин поселился в просторном майхане из алого шелка, который накануне похода прислал ему князь-отец вместе с полудесятком всадников из своего хошуна – они стали свитой сына. Соседний майхан, поменьше и попроще, занимал Зундуй-гелун. Военные советы проходили у Наран-Батора, но пульс бригадной жизни бился там, где обосновались эти двое. Перед их шатрами и, как правило, с их участием устраивались молебны, решались хозяйственные вопросы, разбирались жалобы, вершился суд и производились экзекуции.

Порку в современной армии я считал недопустимой, и Дамдин отнесся к моим резонам с пониманием таким искренним и глубоким, что, как ему, наверное, казалось, оно само по себе исчерпывало проблему, которая отныне считалась решенной раз и навсегда. В конце концов я махнул рукой и делал вид, будто ничего не замечаю, когда бригадные экзекуторы торжественно, как атрибут религиозного культа, проносили лакированный черный пенал с бамбуковой палкой внутри, имевшей бороздку для стока крови. Сам Дамдин при экзекуциях никогда не присутствовал, пенал находился в ведении его старшего друга.

Как-то днем, проходя по лагерю, я увидел Зундуй-гелуна сидящим возле колодца для лошадей старших офицеров. Это была квадратная яма, дно которой покрывал толстый слой песка, служившего фильтром для воды. Дважды в сутки здесь поили привилегированных лошадей, включая мою Грацию.

С утра вода в колодце была вычерпана и не успела скопиться заново, лишь несколько лужиц блестели среди мокрого песка. Зундуй-гелун свесил над ними босые ступни и, видимо, наслаждался идущей снизу прохладой. Говорить с ним у меня не было ни малейшего желания, на ходу я изменил курс в надежде остаться незамеченным, но он уже углядел меня и с улыбкой похлопал по земле ладонью, приглашая сесть рядом. Пренебречь его радушием было неловко.

Мальчиком-хуврэком[15] он из Эрдени-Дзу попал в тибетский монастырь Дре-Пунья, с годами достиг ученой степени гелуна, ставшей частью его имени, но в пылу богословского диспута, чьи правила допускают ритуальное рукоприкладство, с такой силой хватил оппонента по голове, что тот свалился замертво. При его могучем телосложении в это легко было поверить. Изгнанный из обители, Зундуй-гелун вернулся на родину, жил в разных хурэ[16], но нигде не прижился по причине, подозреваю, склочного характера. После революции в Монголии возник спрос на национальные кадры; как один из немногих теологов туземного происхождения, он вошел в ближний круг Богдо-гэгена, но и тут замешался в какую-то интригу и был отправлен руководить бригадными ламами, что для него означало крушение всех честолюбивых надежд, а теперь командовал дивизионом из своих соплеменников-дергетов.

Его обыкновение в любую погоду ходить босиком Цаганжапов считал чем-то вроде епитимьи, наложенной им на себя за совершенное в молодости убийство, хотя я не мог представить этого человека раскаивающимся в чем бы то ни было. Сейчас я решил наконец узнать его тайну, но мое робкое вопрошание повисло в воздухе.

– Сайн худгийн уус, – произнес он после затянувшегося на полминуты молчания.

«Хороша вода в этом колодце», – мысленно перевел я.

Никакого отношения к тому, о чем я спросил, его замечание не имело. Оно было вежливой формой отказа обсуждать то, что меня не касается.

Зундуй-гелун снова открыл рот, и, когда до меня дошел смысл сказанного, я позволил себе неочевидную улыбку. Ему, видите ли, хотелось знать, нельзя ли, ввиду бесполезности нашей артиллерии и отсутствия бревен, которыми можно проломить крепостные ворота, отсоединить от лафета пушечный ствол, чтобы при штурме использовать его в качестве тарана.

Я сказал, что навряд ли, хотя лучше спросить у Багмута, и он вновь надолго умолк. Мой взгляд зацепился за висевший у него на шее, на кожаном шнурке, глиняный амулет с рельефным изображением Чжамсарана, он же тибетский Бег-Цзе, бог войны со страшно ощеренным ртом и налитыми кровью выпученными глазами.

Заметив мой интерес, Зундуй-гелун двумя пальцами взялся за свой амулет, слегка покачал его и вдруг по-приятельски интимно мне подмигнул. Выглядело это так, словно нас с ним связывает нечто такое, о чем оба мы считаем излишним говорить, благо и без слов прекрасно понимаем друг друга. Лишь тогда я вспомнил, что Дамдин хотел выдвинуть это пучеглазое божество на авансцену религиозной жизни в Монголии.

17

За два месяца Дамдин неузнаваемо изменился. От наивного юноши, каким я его знал, остался разве что мальчишеский фальцет. Париж, университет, разговоры о возможности совместить кодекс Наполеона со степными обычаями – всё это было в прошлом. В нем текла густая темная кровь Абатай-хана, разжижить которую не могла никакая наука. Он не то чтобы меня избегал, но не искал моего общества, хотя иногда, вечерами, когда жара спадала, являлся к нашей с Цаганжаповым палатке, вызывал меня покурить и отводил душу в монологах о национальном самосознании и необходимости реформ. Вставить в них слово мне удавалось нечасто.

Не удивительно, что к нему, а не к Наран-Батору привели перебежчика-торгоута, вышедшего ночью к нашим сторожевым постам. Часовые спали, и ему пришлось их разбудить, чтобы сдаться им в плен. Дамдин допросил его сам, а потом отослал ко мне, сомневаясь, что выспросил у него всё, что нужно.

Выйдя из палатки, я увидел сидящего на земле немолодого монгола в солдатском хаки. Завидев меня, он вскочил. Я велел ему сесть, сам сел не против него, а рядом, чтобы разговор был более доверительным, и для начала спросил о причине, побудившей его перейти к нам.

Ответ показался мне заслуживающим доверия: он служил в канцелярии здешнего фудуцюня, как именовались правительственные комиссары на местах, после революции сменившие прежних маньчжурских наместников-амбаней, и был единственным среди писарей монголом, поэтому с началом осады ему одному из всех выдали русское ружье и перевели в солдаты. Незаслуженная обида жгла его сердце и взывала к мщению.

Заодно выяснилось, откуда у китайцев наши трехлинейки. Я давно заметил на крепостных стенах вооруженных ими солдат, но понятия не имел, как они к ним попали. Оказалось, партию трехлинеек прислали тордоутам из Урги для борьбы за свободу, но, поскольку охотиться с ними было неудобно, бо́льшую их часть они продали своим поработителям.

Как бывший писарь, перебежчик оказался ценным информатором. Я узнал, что численность гарнизона меньше, чем мы предполагали: всего 180–200 солдат и около сотни мобилизованных поселенцев, включая рабочих и служащих с медных рудников. Провианта – достаточно, колодцы полны водой, а вот огнеприпасов – не более двадцати выстрелов на винтовку.

Понятно стало, почему гамины неохотно вступают в перестрелки и первыми их прекращают, но за хорошей новостью последовала плохая: солдаты готовы стоять до конца, фудуцюнь и начальник гарнизона, полковник Лян, убедили их, что, будут ли они сражаться или капитулируют, монголы никого не пощадят.

Внезапно прозвучало слово «ухырбу» – одно из первых монгольских слов, которые я выучил по приезде в Ургу. Буквальный перевод – «бычье ружье»; так монголы называют артиллерию: степные лошадки слабосильны, орудия здесь издавна перевозят на быках.

– Гамины делают пушку, – рассказывал перебежчик. – Один кузнец обещал полковнику Ляну ее сделать. Полковник Лян обещал его наградить. Полковник Лян дал ему всё, о чем он попросил…

Не похоже было, что он врет, хотя и поверить ему я не мог. Медь в Бар-Хото имелась, но отлить из нее даже самое примитивное орудие, стреляющее ядрами или начиненными порохом бомбами, не так-то просто: требуются специальная печь, огнестойкая глина для форм, много дров или древесного угля. Где их тут взять?

Вечером мы обсудили эту новость с Дамдином. Я напомнил ему о жареной курице из глины и костей, которую Гиршович на приеме у Лины показывал гостям, и сказал, что, вероятно, полковник Лян хочет поиграть у нас на нервах с помощью такого же муляжа.

Дамдин с готовностью принял мою гипотезу, хотя сам я вовсе не был в ней уверен. Покивав, он вынул из планшета и показал мне криво обрезанный лист плотной серой бумаги. С одной стороны его покрывали иероглифы, с другой – витые столбики монгольского «ясного письма».

Дамдин предложил мне угадать, что́ это, но я не стал строить догадок и сдался сразу.

– Прокламация, – объяснил он, – перебежчик принес. Вышла из канцелярии здешнего фудуцюня, адресована тордоутам и китайским солдатам. Те и другие призываются к братской любви, потому что они одной крови. Предками тордоутов были, оказывается, китайцы, женившиеся на монголках, но потомки забыли свое происхождение и переняли у родичей по материнской линии язык и обычаи. Теперь они должны об этом вспомнить, а китайцы – отнестись к ним как к братьям, чтобы вместе сражаться с пришедшими на их общую родину варварами. То есть с нами.

– Тордоуты действительно метисы? – удивился я.

Дамдин взглянул на меня как на идиота и сказал, что для китайцев типично особое строение верхней челюсти с выпирающими вперед зубами – это признак вырождающихся рас. У тордоутов ничего подобного нет.

Возражать было бесполезно. Монголы и китайцы всегда ненавидели друг друга, но, пока существовала Поднебесная империя, они как части единого целого признавали над собой нечто такое, что было выше их национальной гордости и взаимных обид. Теперь одно племя стояло против другого – и никакой правды, кроме племенной, не было ни за одним, ни за другим.

18

Вчера ко мне домой заявились двое из НКВД – наш поселковый уполномоченный Шибаев и незнакомый молодой бурят с интеллигентным лицом. Своего имени и ранга он не назвал, но стайка из трех красных эмалевых треугольничков-птичек у него на рукаве говорила о невысоком чине – лейтенант или младший лейтенант. Новые знаки различия в госбезопасности ввели недавно, у меня еще не было случая в них разобраться.

Бурят помалкивал, а Шибаев объявил, что у него ко мне вопрос: что я такое пишу вечерами при задернутой занавеске? От кого ему это известно, он не сказал, а я, понятное дело, не спрашивал, но квартирных хозяев сразу исключил из числа вероятных доносчиков – они люди простые, спать ложатся с курами. Погрешить на Ию я не мог, а кроме нее, ни одна живая душа в поселке и на станции не знает о моих вечерних занятиях. Скорее всего, донес сосед, слесарь железнодорожных мастерских, вбивший себе в голову, что я неправильно начисляю ему зарплату. Его домик из рассохшихся старых шпал – следующий по направлению от Селенги, единственное окно смотрит в мое окошко. Ложась спать, они с женой видят в нем свет лампы, а сквозь марлевую занавеску – склоненный над столом силуэт.

Дома у меня лежал черновой вариант служебной записки с предложениями по упорядочиванию финансового учета и контроля на станциях вроде нашей. Я сочинил ее летом и отослал в управление Забайкальской железной дороги в Чите. В газетах писали о набирающем силу рационализаторском движении, мной тогда овладела надежда, что участие в нем повысит мои шансы на возвращение в Ленинград.

Ученическую тетрадку с черновиком этого опуса я и предъявил Шибаеву. Он прочел введение с цитатами из передовиц в «Гудке» и «Правде», но идущие следом ряды цифр заставили его усомниться в своей компетенции. Шибаев отдал тетрадку буряту, тот полистал ее, задал пару вопросов, свидетельствующих о его знакомстве с бухгалтерским делом, и они ушли без обыска.

На нашей улице дома расположены только с одной ее стороны, с другой пологий косогор уходит вниз, к железнодорожным путям и Селенге. Здесь одиноко торчит облупившийся обелиск со столбиком полустертых мадьярских фамилий на нем – памятник расстрелянным казаками красноармейцам-интернационалистам. На другой день, после рабочего дня поднявшись к нему по пути от станции к дому, я с дрогнувшим сердцем заметил у ворот вчерашнего бурята. Сегодня он был в пиджаке с гимнастеркой вместо рубашки.

Я подошел, поздоровался, стараясь держаться как можно естественнее. Он ответил и без предисловий, как у них заведено на допросах, в вопросительной форме напомнил мне о моей даже не прошлой, а позапрошлой жизни: офицер, подполковник, окончил Академию Генерального штаба?

Вопросы носили протокольный характер и не предполагали развернутого ответа. Я отвечал односложно. Эти сведения имелись в моем следственном деле, свое прошлое я никогда не скрывал, разве что ретушировал кое-какие детали, но начало разговора ничего хорошего не предвещало. В моем положении мне было что терять: для большинства таких, как я, ссылка – промежуточный этап между свободой и лагерем.

– В четырнадцатом году были русским военным советником в Монголии? – последовал вопрос.

Этот эпизод моей жизни я тоже не утаивал и честно писал о нем в анкетах. Служба в армии теократического правительства Богдо-гэгена говорила не в мою пользу, но после конфликта с белокитайцами на КВЖД она могла трактоваться и как участие в борьбе с китайскими империалистами. Для выходца из «народа монгольского корня», как называл Дамдин единокровных и единоверных бурят, естественно было бы выбрать второй вариант.

– Я был здесь по другому вопросу, и Шибаев попросил меня зайти к вам вместе с ним, – почему-то решил он объяснить, что́ его вчера ко мне привело. – Я старше по рангу, ему хотелось узнать мое мнение о вас. По дороге он изложил мне вашу биографию, поэтому я вас и узнал. Изменились, конечно, за двадцать лет, но узнать можно.

– Вы меня ни с кем не путаете? – насторожился я. – Двадцать лет назад вы были ребенком.

– Я узнал вас по фотографии. Она есть у нас дома, я помню ее с детства. На ней вы с группой русских и монгольских офицеров стоите у дворца Богдо-гэгена в Урге… в Улан-Баторе, – поправился он. – Офицер рядом с вами – подхорунжий Цаганжапов. Это мой отец.

Камень свалился у меня с души. Избавленная от гнета, она всеми фибрами раскрылась навстречу своему маленькому счастью – знать, что завтрашний день будет похож на вчерашний.

Цаганжапов был старше меня лет на десять, но оказалось, что он не только что жив, а бодр, читает без очков, работает вахтером в Педагогическом институте. Сын с удовольствием мне об этом сообщил.

Расслабившись, я предложил продолжить разговор за чаем. Он отказался под предлогом, что у него мало времени, вот-вот пойдет последний автобус в город, и отступил к забору, увлекая меня за собой. Теперь со стороны поселка нас загораживал палисадник перед хибарой доносчика-слесаря. «Не хочет, чтобы его видели со мной», – догадался я.

– Я рассказал отцу о нашей встрече, – сказал он. – Отец очень взволнован и хочет с вами повидаться. Ему нужно сказать вам что-то важное.

– Буду счастлив, – отозвался я. – Когда?

– Тут главное – где. Они с матерью жили в Селенгинском аймаке, после ее смерти я перевез отца к себе. Домой я вас пригласить не могу, отпускать его к вам тоже не хочется, – он задумался. – Давайте сделаем вот как… Фамилия Адамский вам о чем-то говорит?

– Да, – удивился я, что ему она известна. – Крупный тибетолог и монголист, специалист по буддизму. Эмигрант. Живет, кажется, в Лондоне.

– Жил, – уточнил Цаганжапов-младший. – Теперь решил вернуться в СССР. Прошел с экспедицией от Гималаев до Монголии, собрал коллекцию экспонатов для советских музеев и сейчас находится в Улан-Баторе. Оттуда приедет к нам. На тридцатое сентября, это воскресенье, назначена его лекция в пединституте, там вы с отцом могли бы встретиться. Начало – в час дня. Придете к двенадцати, посидите в институтском буфете, потом пойдете на лекцию. Отец договорится со сменщиком и освободит этот день. Вам ведь разрешено по выходным выезжать в Улан-Удэ?

Я сказал, что да, но с письменного разрешения Шибаева. В заявлении надо указать причину поездки, и если он сочтет ее уважительной, выдаст разрешение на определенный день, с такого-то часа до такого-то.

– У вас в запасе еще две недели. В качестве основания для поездки укажите посещение зубного врача… Хотя нет, это легко проверить. Напишите лучше, что хотите взять в республиканской библиотеке необходимые вам для работы книги. Только действительно их возьмите, – попросил Цаганжапов и заторопился к автобусной остановке.

19

Перебежчик сказал правду: через пару дней пушка была готова. На закате, едва бригада покончила с ужином, китайцы на лебедке втащили ее на угловую башню и установили на лафете. В бинокль я определил, что покрытый защитной краской ствол сделан из железной, видимо, трубы диаметром три-четыре дюйма по всей длине, без утолщения в казенной части. Должно быть, в резиденции здешнего амбаня, после революции отошедшей к фудуцюню, имелся водопровод или даже канализация с металлическими, а не керамическими трубами. В задней части ствола я рассмотрел что-то похожее на прицельные приспособления, наверняка носившие декоративный характер.

Наши цырики усеяли обращенный к крепости склон холма между лагерем и главными воротами. Здесь они оказались в пределах досягаемости винтовочного выстрела, но любопытство – в крови у монголов, оно в них пересиливает страх. Так уссурийский тигр, рискуя шкурой, выходит из тайги посмотреть на грохочущую лесопилку.

Сам я был абсолютно уверен в нашей безопасности. Полковник Лян не для того затеял этот спектакль, чтобы распугивать публику ружейным огнем со стен, его цель – продемонстрировать нам, что при попытке штурма Бар-Хото мы будем иметь дело с артиллерией.

Подошли Наран-Батор с группой офицеров и Зундуй-гелун с дербетами. Мы с Цаганжаповым и присоединившимся к нам Дамдином стояли отдельно от того и другого.

– Китайцы могут подделать всё что угодно, – говорил Дамдин. – Я видел сработанные ими ходики, которые не ходят, и кофемолку, которая не мелет. Они думают, что, если точно скопировать внешность какой-нибудь вещи и долго делать вид, будто пользуешься ею как настоящей, она заработает на скопившейся в ней энергии веры в ее подлинность. Есть очень характерная китайская притча о шляпе…

Мое внимание было поглощено происходящим на башне, но я отметил, что сейчас он похож на себя прежнего.

– Один человек, – звенел его фальцет, – ехал по дороге, ветром с него сорвало шляпу и забросило в колючий кустарник. Найти ее он не сумел и поехал дальше без шляпы. А через неделю, ночью, когда там проходил другой человек, опять подул ветер, и застрявшая в кустарнике шляпа зашевелилась как что-то живое. В темноте он не рассмотрел, что это, испугался, побежал в соседнюю деревню и рассказал, что в придорожных кустах поселился ужасный демон. Люди поверили ему и с тех пор стали обходить это место стороной. Прошло время, и как-то раз там проходил путник из другой деревни, не знавший о демоне. Шляпа выскочила из кустов и загрызла его насмерть.

– Вот это да! – поразился Цаганжапов.

Дамдин покровительственно улыбнулся ему и перешел к выводам: гамины верят, что, если регулярно совершать с этой пушкой необходимые при подготовке к стрельбе действия, в конце концов она выстрелит.

Чем ее зарядили, я не разглядел из-за толпившихся вокруг солдат. Весь процесс занял не более минуты. Солдаты отхлынули, возле пушки остались лишь канонир и фейерверкер с горящим фитилем. Запальник красной точкой прочертил полосу на фоне темнеющих гор. Порхнул дымок, донесся звук выстрела. Бомба пролетела над нами и разорвалась где-то за лагерем.

На сцене из сотен глоток вырвался ликующий вопль, а в зрительном зале воцарилась тишина. Большинство цыриков не тронулось с места. Со стороны это выглядело как презрение к опасности, хотя на самом деле им просто блеснул луч надежды, что если у неприятеля есть артиллерия, а у нас – нет, возможно снятие осады и возвращение домой.

Я сунул в рот папиросу, но зажечь ее сумел лишь с третьей спички. Первые две сломались: я с неумеренной силой и не под тем углом чиркнул ими о коробок. Впервые это настроение накатило на меня во время боев на Калганском тракте, и с тех пор периодически возвращалось.

В такие минуты всё, что я тут делал и делаю, казалось лишенным всякого смысла. Богдо-гэген представлялся мне просто хитрым пьяницей, его подданные – суеверными дикарями, их «счастливое государство» – балаганом, который держится на честном слове нашего министра иностранных дел. Тогда зачем я здесь? К несчастью, ответ на этот вопрос был слишком хорошо известен: чтобы низкосортная морозовская мануфактура вытеснила из Халхи китайскую далембу и хаембу; чтобы сибирские купцы по дешевке скупали скот, шерсть и кишки для колбасных фабрик у самих монголов, а не переплачивали тройную цену агентам калганских и хайларских посреднических фирм; чтобы в плодородной долине реки Хары вместо китайских поселенцев появились русские крестьяне, вместо чумизы – рожь и ячмень, вместо фанз – избы. Наконец, для того, чтобы в случае войны с Англией забайкальские казаки двинулись из Монголии в Тибет и завладели этим ключом к воротам Индии, а железная дорога из Сибири, через Ургу, прошла бы на Калган – оттуда рукой подать до Пекина. Очень хорошо, моя жена была бы рада, но я не империалист.

Фейерверкер скорректировал прицел – и вторая бомба взрыла землю перед холмом с рассевшейся на нем публикой. После перелета – недолет, классическая артиллерийская вилка. Дохнуло горячей пылью, и на этот раз цыриков как ветром сдуло. Они сделали то, что всегда делали при появлении на поле боя вражеской артиллерии, – начали стекаться к своим лошадям. Немногим хватило духу взяться за винтовки.

Китайцы отвечали куда энергичнее, эхо заметалось между крепостью и холмом. Казалось, гамины воспользуются нашим смятением и, поддерживаемые огнем со стен, вот-вот пойдут на вылазку.

Дамдин куда-то исчез, Наран-Батора с Зундуй-гелуном тоже не было видно. Мы с Цаганжаповым без слов поняли друг друга и бросились в ту часть лагеря, где стояли палатки пулеметной команды, но почти сразу наткнулись на Дамдина – он стремительно шагал нам навстречу с наганом в руке. Ноздри раздуты, в глазах – белый огонь. Наверное, с таким лицом Абатай-хан заносил меч над строптивым Буддой. Следом пулеметчики тащили коробки с лентами и катили свои машины. Колесики лязгали по камням.

На бегу развернувшись, Цаганжапов ринулся обратно – помочь им выбрать огневую позицию, и тут же раздался третий пушечный выстрел. Он прогремел на фоне усиливающейся ружейной пальбы, но все-таки я услышал, что звук у него не такой, как у двух первых.

Вокруг всё смолкло. Дым над башней рассеялся, и я увидел, что пушки там нет. Ее разорвало вместе с артиллеристами. Лишь окровавленные тряпки висели на зубцах.

20

Через пару дней, легок на помине, прибыл Гиршович. Если бы не разрез глаз, в своей подпоясанной наборным ремешком холщовой блузе, в сандалиях и с панамой на голове он выглядел бы как художник-пейзажист, собравшийся на этюды и попавший на войну по ошибке. Его сопровождал слуга-бурят, а на случай встречи с лихими людьми – четверо молодцов с винчестерами.

Он сообщил, что забытые нами снаряды усиленно ищут, но найти не могут. Есть слух, будто неизвестные лица припрятали эти ящики и просят за них выкуп, а военный министр то ли не располагает запрошенной суммой, то ли отказывается платить из принципа. Вместо снарядов Гиршович привез нам триста экземпляров отпечатанной у него в типографии листовки с «Боевым гимном воинов свободной Монголии» – братья Санаевы сочинили его с целью поднять боевой дух бригады. Цырики должны были разучить слова и при штурме, для устрашения противника, спеть этот гимн на мотив известной народной песни о сметающем все преграды, но питающем корни травы на пастбищах весеннем половодье.

– Для того и приехали, чтобы снабдить нас этой марсельезой? – спросил я.

– Вы скажете! – посмеялся Гиршович. – Пекинская «North China Herald» заказала мне репортаж об осаде и взятии Бар-Хото, обещают сказочный гонорар. Аванс уже перевели.

– А если, – допустил я, – мы его не возьмем?

– Так и напишу! На гонораре это не отразится, – сказал он с улыбкой, которая, видимо, казалась ему цинической.

Дамдину он привез пачку номеров «Унэт толь» с его статьей о Шамбале, Наран-Батору – две бутылки шустовского коньяка, мне – письмо от Лины.

– Ангелина Георгиевна отдала мне его на приеме у Чань Интая… Директор китайского Пограничного банка, – пояснил он, видя, что имя мне незнакомо. – Эти приемы посещает вся деловая Урга, Ангелина Георгиевна была с мужем. Фуршет там роскошный, а вот из вин подают одно каберне. Чань Интай не в восторге от революционеров, но вынужден демонстрировать лояльность.

Я не понял, какая тут связь. Гиршович опять засмеялся и объяснил: каберне – красное вино, а красный – цвет революции.

Человек с выгоревшими бровями, с губами в коростах, с выпадающей от непривычного для него мясного рациона прямой кишкой, целую вечность не спавший на простынях и не мывшийся горячей водой, легко представляет любимую женщину в залитой электрическим светом нарядной толпе. След губной помады на стекле бокала ранит ему сердце. Она кокетничает с кем-то из гостей, но иногда ловит на себе взгляд мужа. Мне не нужно было объяснять, что́ это значит для любящего мужчины – увидеть, как среди чужих лиц лампочкой вспыхивает родное, поймать взгляд милых глаз, а если повезет, то и пушистый, теплый шарик посланного тебе украдкой воздушного поцелуя.

– Странно, что Ангелина Георгиевна ходит на такие приемы, – заметил я. – Мне казалось, это ей чуждо.

– Она ищет человека, который даст ей денег на школу для монгольских девочек, – легко разрешил Гиршович эту загадку. – У Чань Интая бывают богатые люди из Забайкалья, Барги, Внутренней Монголии.

Читать при нем письмо не хотелось. Гиршович собирался интервьюировать Наран-Батора, но не спешил: рассказывал, как хорошо он сделал, что надел в дорогу эту блузу, как она удобна в носке, какие у нее вместительные карманы. Ее подарил ему петербургский художник и скульптор Курганов, осенью приезжавший в Ургу на заработки. Я лишь однажды видел его у Серова на рауте по случаю тезоименитства государя, но Лина говорила, что Курганов – его псевдоним, что он приятельствует с Блоком, а со Скрябиным они друзья – Курганов как художник помогал ему выработать цветовые соответствия для музыкальных тональностей и убедил его окрасить до-мажор просто красным, а не алым, как тот поначалу собирался.

Наконец, Гиршович ушел. Я закурил, чтобы острее пережить предстоящую мне радость, надорвал конверт, извлек сложенный пополам двойной тетрадный листок и с упавшим сердцем прочел: «Дорогой Борис Антонович!».

Дальше – в том же духе. Через двадцать лет такие письма будет слать мне в Березовку вторая жена.

Надежда, что со здоровьем у меня всё благополучно, рассказ о погоде, о свинке у Маши, благодарность за книгу Позднеева, которую Серов с интересом прочел и нашел ее настолько полезной, что обязал сотрудников агентства с ней ознакомиться.

Я дочитал письмо до конца, вернулся к началу и только тогда поверил, что ничего больше в нем не вычитаю.

То, чего я ждал, прыгающими пальцами распечатывая конверт, нашлось на обороте второй половинки листа. Я не сразу туда заглянул, потому что перед этим Лина уже простилась со мной и подписалась в том фигуристом стиле, в каком гимназисты, готовясь к взрослой жизни, вырабатывают себе подпись на кусках промокашки. Здесь, в post scriptum, словно бы другой рукой написано было: «Мне часто снится карта Монголии».

Ей, конечно же, снилась карта в моем кабинете. Первое, что она увидела, после объятий открыв затуманенные глаза, была эта карта. Я находился теперь в левом нижнем ее углу.

Погода, свинка, Позднеев приплетены были для того, чтобы, если Гиршович не устоит перед соблазном узнать, о чем она мне пишет, не дать ему много пищи для размышлений.

Я засел в палатке, вырвал несколько страниц из полевой книжки, послюнил чернильный карандаш и синими, с прозеленью, буквами написал вверху: «Милая моя Лина!»

Скомкал листок, взял другой: «Дорогая Ангелина Георгиевна!»

Опять не то!

Взял третий лист, но и он разделил судьбу двух первых.

Всё это время во мне звучала песня, которую я слышал от нашего тульчи. Я неплохо понимаю монгольскую устную речь, но когда поют – с пятого на десятое. Цаганжапов перевел мне эту песню, я ее сократил, подобрал к ней мелодию и напевал иногда себе под нос, когда занят был какой-то не требующей внимания механической работой. Ее-то я и написал на четвертом листке:

Когда пламя заката заливает степь,

я вспоминаю тебя.

Когда горные снега становятся пурпурными

и золотыми,

я вспоминаю тебя.

Когда первая звезда зовет пастуха домой,

когда бледная луна окрашивается кровью,

когда всё вокруг покрывает тьма,

и нет ничего,

что напоминало бы о тебе, —

я вспоминаю тебя.

Конверты у меня были – правда, мятые и нечистые. Я выбрал один посвежее, и только успел засунуть в него письмо, как прибежал Цаганжапов с известием, что меня зовут на военный совет.

21

Дул сильный ветер с юга, принесенный им солоноватый гобийский песок хрустел на зубах. Горизонт в той стороне застлан был дымной мглой. На шестах вокруг генеральского шатра трепались и щелкали на ветру измахрившиеся за полтора месяца вымпелы.

Перед входом вместо прежних телохранителей Наран-Батора, которых я хорошо знал, стояли двое дербетов с разбойничьими физиономиями и патронной «музыкой» во всю грудь. Один откинул передо мной полог шатра, и в этот момент из него выбрался Гиршович.

– Интервьюировал Наран-Батора и попросил разрешения присутствовать на совещании. Он разрешил, а потом взял свои слова обратно, – пожаловался он. – Какой-то бугай с рыбьими глазами пошептал ему на ухо, и он передумал.

Глаза Зундуй-гелуна с веками без ресниц казались мне птичьими, но я сразу понял, о ком речь.

– Кто он вообще такой? – кипятился Гиршович.

Я ему это объяснил и вошел в шатер.

Лица сидевших внутри выражали ту же тревогу, что и хлопающие снаружи флажки. Слева от Наран-Батора, в порядке убывания должностных полномочий, сидели начальник штаба бригады, командиры полков, отдельных дивизионов и команд, справа – Дамдин и Зундуй-гелун.

Я сел рядом с Багмутом, Цаганжапов – у меня за спиной. На совещаниях он присутствовал как мой переводчик, в котором я иногда нуждался. Мы опоздали, и начальник штаба вкратце проинформировал меня о том, о чем остальные уже знали: по сообщению кочующих в тех краях тордоутов, две недели назад из Шара-Сумэ к Бар-Хото выступил экспедиционный отряд в составе пехотного батальона численностью до восьмисот штыков с пулеметами и двумя орудиями и три сотни конных дунган.

– До Шара-Сумэ тысяча двести газаров, – добавил Наран-Батор, чтобы я лучше мог оценить обстановку.

Газар – расстояние, на котором в степи, в безветренный день, слышен крик молодого здорового мужчины. Для простоты я всегда считал два газара за версту, хотя это чуть больше. По моей карте до Шара-Сумэ выходило примерно пятьсот верст, но порядок цифр был тот же. Даже для обоза и орудий дорога особых сложностей не представляла: китайцы могли добраться до нас дней через десять, дунгане – еще раньше. Без артиллерии справиться с ними нам не под силу, а если осажденные решатся на вылазку, меж двух огней мы тут костей не соберем.

«Когда бледная луна окрашивается кровью… Когда всё вокруг покрывает тьма…»

Слова пастушеской серенады обрели иной смысл.

Наран-Батор старался держаться уверенно, хотя глаза у него были как у побитой собаки. Он поставил нас перед выбором из трех вариантов: штурмовать Бар-Хото до прибытия китайской пехоты и дунганской конницы, атаковать их на марше или снимать осаду и возвращаться в Ургу.

Ему ничего не стоило просто предложить нам высказать свои соображения, как на его месте поступил бы русский или любой другой генерал, но он в самых изысканных выражениях, половину которых я не понял, попросил у нас совета на том основании, что наши советы не раз выручали его в трудную минуту. По форме это была дань обычаю, по сути – демагогия. Главные советчики сидели справа от него, но до поры до времени хранили молчание.

Начали, как всегда, с низших, постепенно восходя по ступеням бригадной иерархии. Все говорили утомительно долго, но никто ни разу не был прерван ни самим Наран-Батором, ни прочими участниками совещания. Если монголы когда-нибудь обзаведутся парламентом, демократия пойдет им на пользу скорее, чем китайцам или русским. Они многословны, но умеют слышать другого; льстивы, но это оборотная сторона их деликатности; медлительны, зато способны без спешки рассмотреть проблему с разных сторон; лживы в мелочах, но в серьезных случаях не боятся сказать то, что думают.

Каждый из выступавших, включая Багмута, рассыпался в благодарностях Наран-Батору – за то, что не побрезговал мнением простого солдата, но в итоге решительно не соглашался с тем, будто у нас есть три варианта дальнейших действий: нет, вариант один – возвращаться в Ургу. Опять, правда, на этот раз в другом ракурсе, всплыла байка о мышах, победивших льва, которому не хватило мудрости с ними не связываться.

Настала моя очередь. Все взгляды сосредоточились на мне, даже Зундуй-гелун, до того делавший вид, что дремлет, приподнял свои изуродованные веки. Наран-Батор смотрел на меня так, словно моим голосом будет говорить его судьба.

– Я – военный советник, – по-монгольски обратился я к нему, легко находя слова и лишь изредка прибегая к помощи Цаганжапова. – Я всегда помогал вам наилучшим образом использовать имеющиеся в вашем распоряжении силы и средства для победы над врагом, но сейчас речь идет не просто об успехе или неудаче, а о жизни и смерти сотен людей. Я не считаю себя вправе давать вам какие бы то ни было советы. Мое дело – при любом вашем решении сделать всё от меня зависящее, чтобы осуществить его с наименьшими потерями.

Во взгляде Наран-Батора мелькнуло разочарование. Видно было, что он растерян и не знает, как быть. Бесславное возвращение в Ургу станет концом его карьеры, но разгром бригады будет иметь для него еще более катастрофические последствия – если, конечно, он останется жив и не сбежит, а принесет повинную голову в столицу.

Тихий ангел пролетел под сводами шатра, когда раздался звонкий фальцет Дамдина. Пренебрегая остатками приличий, он уже не через Наран-Батора, как прежде, но непосредственно от своего имени приказал начальнику обоза отобрать старых и больных верблюдов, а командиру Ойратского полка – реквизировать этих животных у торгоутов. В безлунную ночь, с криками и стрельбой, надо будет погнать их к крепостным стенам – тогда гамины, заслышав приближающийся топот и выстрелы, но ничего не видя в темноте, подумают, что мы решились на ночную атаку, откроют огонь и израсходуют свой и без того ограниченный боезапас. Затем начнется настоящий штурм.

Зундуй-гелун жестом одобрил этот прожект, остальные молчали. Видя, что вопросов нет и не будет, я спросил, почему, собственно, китайцы откроют огонь по верблюдам. Да, в темноте их топот можно принять за конский, но крепости не берут в конном строю. Почему они поверят в это и начнут стрелять?

Оказалось вот что: они подумают, что мы хотим быстрее выйти из-под огня, чтобы спешиться под самой стеной, в мертвой зоне, где пули нам не страшны. Кроме того, с седла проще забраться на стену, чем с земли.

– А вообще-то они сперва начнут стрелять, а уж потом подумают, для чего им это нужно. Китайцы легко поддаются панике, – по-русски, будто мы с ним были вдвоем, закончил Дамдин с той же безапелляционностью, с какой объяснял нам с Цаганжаповым, почему пушка полковника Ляна никогда не выстрелит.

Я взглянул на Наран-Батора и по выражению обреченности у него на лице понял, что он утвердит предложенный Дамдином план.

Так и произошло.

22

На другой день после совещания у Наран-Батора я показал Дамдину мою схему штурма. Полкам, сотням и дивизионам отводились определенные участки крепостной стены, пулеметчикам – сектора обстрела, группам стрелков – позиции для поддержки атакующих огнем и т. д. Для человека без военного образования он на удивление быстро разобрался со значением обозначающих исходные рубежи зубчатых полуколесиков, кружочков, пунктирных и сплошных стрелок и прочими штабными штуками. Вдвоем пошли к Наран-Батору, тот позвал начальника штаба, и после полуторачасового обсуждения моя диспозиция была принята с рядом внесенных ими поправок.

Успех затеи с верблюдами казался маловероятным, но я не видел в ней большой беды. Не выйдет – значит, штурма не будет, только и всего, но меня тревожила судьба вставших на нашу сторону тордоутов. Один из них, добрый честный парень по имени Зоригто, ходил за моей Грацией, я привязался к нему и не хотел, чтобы в случае нашего отступления победители расправились с ним как с изменником. Он считал себя прежде всего монголом, а уж потом тордоутом, но его отец и два брата держались противоположного мнения. В результате Зоригто оказался у нас, а его родичи – в Бар-Хото.

Я сказал Дамдину, что, если придется снимать осаду, надо взять с собой наших тордоутов. Китайцы, может быть, на радостях их и простят, но перешедшие к китайцам соплеменники – нет. Он предостерег меня, чтобы я не вздумал им это предлагать: у них и мысли не должно быть, что мы сомневаемся в победе.

Мы расстались, и я пошел в расположение наших артиллеристов. Багмут встретил меня не так чтобы ласково, но поговорить согласился. Сели под брезентовым тентом, распяленным на половинках продольных жердин от осадной лестницы с проемами от пущенных на топливо ступенек. Выговаривать за это Багмуту было так же бесполезно, как угрожать арестом за недосмотр при погрузке снарядов.

Как и я, он носил полевую форму русского офицера, но вместо фуражки покрывал голову носовым платком с хвостиками от затянутых по углам узелков. Закурили, и я объяснил ему его задачу: после того как верблюды сделают свое дело, батарея должна занять открытую позицию напротив главных ворот и с рассветом имитировать приготовления к стрельбе, чтобы китайцы связали начинающийся штурм с появлением у нас снарядов. Есть надежда, что у них сдадут нервы и они выкинут белый флаг до начала приступа.

– С глузду съехал? – покрутил Багмут пальцем у виска. – Какой еще белый флаг! Окстись, Боря! Ты же военный советник, ну так и посоветуй Наран-Батору уносить ноги, пока целы. Без снарядов нам тут ничего не светит, зато дисциплину расшатаем вконец. И так-то наши воины в степь смотрят, а при неудачном штурме побегут сотнями…

– Не преувеличивай! – оборвал я его, хотя меня мучили те же страхи.

– Ты просто не замечаешь, как упала дисциплина, – разозлился он. – Я уже боюсь моим людям что-то приказывать: чуть что не по ним, бегут ябедить твоему дружку. А кто он такой, чтобы я его слушался? Я когда еще у Бурштейна служил, Дамдин твой приходил к нему клянчить денег на издание монгольской газеты. За это обещал устроить так, что монголы станут продавать скот жидам дешевле, чем христианам.

– Шутишь? – не поверил я.

– Шутки у Марфутки, – огрызнулся Багмут. – Он собирался написать в своей газетке, что Будда любил жидов больше всех наций, а их веру почитал истинной. Бурштейн и клюнул.

– Будда отправился в нирвану, объевшись в жаркий день жареной свининой, – сказал я. – Как-то не по-еврейски.

– Смотри-ка! – приятно удивился он. – Не знал… Короче, не доверяю я ему. Тикать надо, а они с Зундуем вцепились в нас, как клещи, и не отпускают. С чего бы это, а? Думаю, китайцы не пожидились, дали им на лапу, чтобы задержали нас тут до их прихода.

Свое обвинение Багмут подкрепил именами монгольских патриотов, не раз уличенных в получении денег от китайских банкиров и генералов, но встроить в этот ряд Дамдина было невозможно.

– Верблюды эти – тьфу! – сплюнул он мне под ноги. – Подойдут китайцы из Шара-Сумэ, подвезут орудия, пустят конницу и разделают нас как бог черепаху. В рубке дунганская конница лучше нашей. Пленным перережут глотки. Не надейся, что для тебя сделают исключение. Дунгане хлопцы простые, не поглядят на твой значок Академии Генерального штаба.

Те же мысли были у меня самого, но я оставил его прогноз без внимания – и спросил, понятен ли ему приказ.

– Чей приказ? – вскипел Багмут. – Покажи мне его! Нету? Так иди и возьми, только пусть мне Наран-Батор лично прикажет, я ему подчиняюсь, а не Дамдину и не этой мацепуре гологлазой.

Я встал и ушел, а наутро узнал, что ночью Багмут дезертировал с тремя своими батарейцами. Днем позже, вдохновленная их примером, хотела бежать Бурятская сотня (состоявшая, правда, всего из тридцати всадников), но нашелся доносчик; заводил били палками и перевели в пастухи, прочих раскидали по монгольским частям.

В остальном всё шло по плану, принятому на совещании у Наран-Батора. Верблюдов пригоняли почти ежедневно. Идея Дамдина была претворена в жизнь с редкой для монголов оперативностью.

Ждали безлунной ночи.

23

Вчера отравился несвежей ухой в железнодорожной столовой. Рабочие ели ее без всяких последствий, но у меня желудок уже не тот, что был в Монголии. В походе сутками питались подложенной под седло и провяленной в конском поту сырой бараниной – и хоть бы хны, а тут понос, рвота, температура под тридцать восемь.

Под вечер пришла Ия, принесла в литровой банке бульон и разогрела его в ковшике на керосинке, подсушила на сковороде два ломтика хлеба. Хлопоча, еще и старалась развеселить меня новой главой из бытующего у них в столовой эпоса о подавальщице Раисе – эта грудастая фефела обслуживает отгороженные от общего зала столы для начальства, считает себя причисленной к их сонму и ведет себя соответственно.

– После обеда выглянула в окно – боже мой! Жизнь! Настоящее бабье лето, – отвлеклась Ия от этой небожительницы. – Ни облачка, солнце сияет. Щурюсь на него и вспоминаю из Ахматовой: «Было солнце таким, как вошедший в столицу мятежник».

Уже не в первый раз я отметил поразительное совпадение наших мыслей. Мои записки как раз подошли к эпизоду, откликающемуся в этой ахматовской строчке.

Ия присела ко мне на кровать и стала поить меня бульоном с ложки, как больного ребенка, хотя я вполне способен был пить самостоятельно. Всякий раз, когда я глотал не слишком наваристую, зато блаженно-горячую жидкость, она непроизвольно делала глотательное движение. В этот момент мы становились единым целым.

С последней ложкой она спросила, продолжаю ли я работу над записками. Я испугался, что сейчас последует умильная просьба дать ей прочесть кусочек – и мне вновь придется огорчать ее отказом, но обошлось.

– Не бойся, я не собираюсь их у тебя выпрашивать. Не хочешь – не надо, хотя я, между прочим, библиотекарь, в литературе кое-что смыслю. Мемуары, – упредила она мои возражения, – тоже литература. Ты и мысли не допускаешь, что я способна дать тебе полезный совет. Я не обижаюсь, просто мне это кажется странным.

Искупая вину, я встал, несмотря на ее протесты, принес охапку дров, свалил их у печки и объявил, что в президиум поступило предложение поберечь керосин и вскипятить чайник на огне. Кто за?

Всё, что касается экономии, Ия принимает близко к сердцу. Она легко дала переключить ее на обсуждение вопроса о том, при каком количестве сожженных поленьев я смогу до утра проспать в тепле. Итоговая цифра ее удовлетворила. Днем солнце – как торжествующий мятежник, а по утрам крыша сарая у меня за окном белеет от инея.

За чаем я выложил перед ней две дожидавшиеся ее прихода конфеты с шоколадной начинкой. Она с преувеличенным энтузиазмом развернула сразу обе и откусывала крошечными порциями то от одной, то от другой, стараясь, чтобы они убывали равномерно.

– В детстве, – рассказывала она, – я делила конфеты на летние и зимние. Летние – те, что обернуты только в фантик, а у зимних под фантиком есть еще и восковая бумажка, или фольга, или то и другое вместе.

Когда-то я имел глупость верить, что, если наше с Линой духовное родство позволяет мне забывать о ее физической близости с мужем, этим доказывается моя к ней любовь, а сейчас нашел более весомое доказательство подлинности этого чувства: если мужчина представляет свою женщину маленькой девочкой и от нежности у него сжимается сердце, значит, он действительно ее любит.

О своем детстве Ия говорит так, словно оно закончилось вчера. Между тем, я старше ее всего на десять лет. Она скрывает от меня свой возраст, а я скрываю, что он мне известен из имеющихся в бухгалтерии анкетных данных.

В Ленинграде у нее остался муж, но мы никогда о нем не говорим. Я не знаю ни сколько ему лет, ни кто он по профессии. Их единственный сын подростком умер от нефрита.

– Пойду. Поздно уже, – сказала Ия.

Она никогда не остается у меня ночевать. Вечерних перекличек у них в общежитии нет, но к девяти вечера ссыльным следует быть на месте. Духи тьмы жадны до нашей пораженной в правах плоти. Возвращение после этого часа приравнивается к ночлегу на стороне и грозит ей серьезными неприятностями.

Ия поцеловала меня и ушла, напомнив про таблетку фталазола, которую я должен принять перед сном. Минуты три я слышал, как удаляющийся собачий лай, перекатываясь от двора ко двору, отмечает ее путь по поселку; потом всё стихло.

Я опустился на корточки перед печкой, поворошил кочергой тлеющие угли. Убедившись, что синих огонечков нет, задвинул вьюшку и присел к столу. Передо мной – моя Белая Тара, взгляд семи ее глаз напоминает мне о том, зачем все мы проходим наш земной путь.

Придя ко мне в первый раз, Ия спросила, для чего ей глаза на ступнях. Для того, объяснил я, чтобы видеть страдания всех живых существ, включая тех, что обитают под землей, по которой ступают ее босые ноги. Землеройки, личинки, черви и терзаемые огнем и железом грешники в подземном царстве Эрлик-хана тоже нуждаются в ее милосердии.

Я спас ее от огня мартеновской печи, а безногого Будду из Эрдени-Дзу увезли в Кузбасс или на Урал, на переплавку. Если его мучили фантомные боли в отрубленных Абатай-ханом конечностях, страдания прекратились; он возродился в облике бронзовых подшипников, втулок и стержней, устойчивых к воздействию агрессивных сред вроде морской воды, или дверных ручек и люстр московского метро. Множественность обличий – залог его покоя и безмятежной радости. Только живые существа неотделимы от своей единственной формы, источника страданий.

Я – бухгалтер, канцелярская крыса, в норе у меня есть всё необходимое, чтобы пережить зиму моей жизни: купленная в Ленинграде немецкая поршневая авторучка фирмы «Pelikan», которую я берегу как зеницу ока и не использую на работе, запас синих фабричных чернил для нее и перочистка, сшитая из лоскутов, похожая на цветок с пуговицей вместо тычинок и фланелевыми лепестками. Иногда я набрасываю черновик на обороте принесенных из бухгалтерии старых бумаг, но чаще обхожусь без черновика. Исправлений и зачеркиваний много было на первых страницах, пока я не нашел тон рассказа, а теперь их почти нет.

Пишу это на последнем листе. Первая тетрадь заканчивается, но у меня припасена вторая, точно такая же. Я предвидел, что одной не хватит, и купил две одинаковых.

С гимназии помню то особое чувство, с каким раскрываешь чистую тетрадь.

Новая тетрадь – это новая жизнь.

Тетрадь вторая

24

Днем, в самую жару, жизнь в лагере замирала. Я валялся в палатке, время от времени подсказывая Цаганжапову, как правильно пишется по-русски то или иное слово. Он в муках рожал письмо жене, чтобы отослать его с Гиршовичем. Жена у него была неграмотная – но старший сын ходил в казачье училище в Селенгинске и считался лучшим учеником, и Цаганжапов боялся ударить перед ним лицом в грязь.

Уже под вечер послышался хруст щебня под чьими-то приближающимися шагами.

– Дамдин идет, – сказал Цаганжапов.

Я удивился, как он это понял, и он пояснил:

– Камешки пинает. Монголы так не делают.

Дамдин заглянул в палатку и вызвал меня наружу. Сели на иссохшей траве среди камней, я предложил ему папиросу из моего подходящего к концу запаса. Это удовольствие он разрешал себе исключительно со мной, а на людях, как истинный монгол, курил трубку.

Для полноты наслаждения он достал из халата горсть фиников и половину отсыпал мне в ладонь. Некоторое время мы дымили молча, в перерывах между затяжками сплевывая косточки. Протяженность молчания говорила о серьезности предстоящего разговора. Дамдин не спешил его начинать, я этим воспользовался и спросил, действительно ли, как говорит Багмут, он говорил Бурштейну, что Будда любит евреев больше всех наций. Он хмыкнул:

– Глупости… Я сказал ему, что обе наши нации помнят о своем былом величии и мечтают его вернуть. Евреи оплакивают Иерусалим, мы – разрушенный китайцами Каракорум, они ждут Мессию, мы уповаем на Майдари. У нас даже враг общий. Китайские купцы и ростовщики – наши эксплуататоры, но они же главные конкуренты евреев в Монголии. Словом, Бурштейн дал мне денег на издание «Унэт толь». До сих пор она выходила от случая к случаю, но скоро станет регулярным еженедельником. На днях я написал для нее программную статью.

– В каком смысле программную? – не понял я.

– В прямом. В ней изложена программа необходимых Монголии реформ, это я и хотел бы с вами обсудить. Я по-прежнему считаю вас другом, – заговорил он с чересчур, пожалуй, педалированной доверительностью. – Монголия перестала быть китайской колонией, но, если ее государственное устройство будет прежним, превратится в русскую или японскую… Как вам известно, наша бригада – основа монгольской армии; другими частями той же численности, с тем же вооружением и боевым опытом правительство не располагает. Словом, после того, как мы возьмем Бар-Хото и возвратимся в Ургу, в Монголии произойдут большие перемены.

– Военный переворот? – осторожно предположил я, очень надеясь, что ошибся.

– Я бы это так не называл, – поморщился Дамдин. – Богдо-гэген останется на троне. Мы со всей почтительностью попросим его прислушаться к нашим рекомендациям, и ему придется их принять…

– «Мы», – прервал я его, – это ты и Зундуй-гелун?

Он жестом показал, что если я не буду его перебивать, то получу ответ на все интересующие меня вопросы. Я ему это обещал и в следующие четверть часа узнал, что реформы назрели, старшие офицеры готовы их поддержать, лишь бы они опирались на национальные традиции. Для начала хутухте предложат созвать курултай; впоследствии он будет собираться не реже чем раз в полгода и станет первым шагом на пути преобразования теократии в конституционную монархию. Да, курултай – съезд князей, но, поскольку каждый десятый монгол – князь, тем самым представительство получит значительный процент населения. Изначально Великая хартия вольностей в Англии касалась одних лишь дворян, а теперь в британском парламенте представлены все слои населения.

Я знал за ним талант к строительству воздушных замков, но то, как легко им с Зундуй-гелуном удалось взять власть над бригадой, склоняло пусть не поверить ему, но, по крайней мере, допустить, что в его словах есть доля правды. В этом случае их упорство в стремлении овладеть Бар-Хото получало объяснение более правдоподобное, чем у Багмута.

– Отец обещал нам содействие, – как бы между делом ввернул Дамдин, но я сразу оценил важность этого сообщения. Его отец – влиятельный хошунный князь, значит, за сыном стоит княжеская партия.

Мысли, как стеклышки в калейдоскопе, каждую секунду складывались в новый узор. Увенчается их замысел успехом или нет – сам факт, что я о нем знал и не попытался ему противостоять или хотя бы донести нашим военным властям в Урге, поставят мне в вину. Запросто можно угодить под суд.

Что я могу предпринять? Послать в Ургу, в штаб размещенных в Монголии казачьих частей, человека с сообщением о готовящемся мятеже? Но где взять такого гонца? И кто даст гарантию, что он доставит мое письмо по назначению, а не отдаст тому же Дамдину?

Рассказать Цаганжапову и бежать с ним вдвоем? Предположим, от погони нам уйти удастся, но доберемся ли до Урги без проводников, без охраны, с картой 1887 года, где реки текут по давно пересохшим руслам и треть пути проходит по абрисам гор и пустынных плоскогорий?

А если никакого мятежа не будет? Как отнесутся ко мне мои начальники и товарищи? Как к трусу, накануне штурма Бар-Хото сбежавшему из бригады под предлогом мнимого заговора?

Дойдя до предела, тревога внезапно разрядилась чувством облегчения. Как запах озона после грозы, оно явилось вместе с простой мыслью: чего, собственно, я так уж боюсь? Не расстреляют же меня! Ну, устроят суд чести, заставят подать в отставку. Наплевать! Я же сам обещал Лине сделать это по возвращении в Ургу. Пойду учить монгольских девочек математике, совместная работа сблизит нас еще больше.

– Какие у вас еще намечены новшества? – спросил я.

Дамдин закатил глаза в знак необозримости открывающегося перед ним поля деятельности, но кое-что всё же конкретизировал: Богдо-гэген утратит право назначать министров, будет лишь утверждать предложенные курултаем кандидатуры. Появится министерство просвещения, откроются светские школы, а в перспективе – университет. Живущие в Монголии буряты, тунгусы, киргизы получат культурную автономию.

– Между прочим, я пересмотрел мои взгляды на бурят, – сказал Дамдин. – Они – народ монгольского корня, но более европеизированные, чем мы. Можно поручить им реформу образования. Моя Цыпилма могла бы этим заняться.

Признание бурят полезным элементом общества наверняка связано было с его тоской по жене. В двухмесячной разлуке он простил ей духовную неразвитость и езду на велосипеде.

– Предусмотрено истребление псов-трупоедов, – добавил Дамдин еще один пункт в свою программу, – и создание кладбищ с национальным погребальным ритуалом.

– Каким? – заинтересовался я.

– Его еще предстоит разработать, – смутился он, и меня пронзило жалостью к нему.

– Против вас вышлют казаков, – предупредил я. – Тебя арестуют и сошлют в Сибирь – и это при хорошем раскладе. При плохом – пристрелят по дороге.

– В чем и дело, – согласился Дамдин. – В Урге расквартированы две сотни Верхнеудинского полка под командой войскового старшины Баева, в Кобдо – еще одна, есаула Комаровского. Если вы любите Монголию, помогите нам! Напишите Баеву, Комаровскому и, конечно, Серову, что наши действия не угрожают русским интересам в Халхе. Мы обязуемся соблюдать все договоры, заключенные хутухтой с вашим правительством.

Солнце у него за спиной почти коснулось горизонта, рассеянный закатный свет погружал его лицо в тень и скрадывал детали вроде родинки на переносице, но выявлял в нем главное. Я ощутил странное беспокойство, причину которого понял не сразу.

Где-то я вычитал, что наши лица асимметричны: правая и левая половины не совпадут, если наложить одну на другую, – но с возрастом, по мере угасания раздирающих нас страстей, асимметрия мало-помалу исчезает. Душа, остывая или, наоборот, раскаляясь до того градуса, когда ее разнонаправленные порывы обретают единый вектор, отпечатывается в наших чертах и делает их всё более одинаковыми по обе стороны от проведенной по середине носа вертикальной линии. Абсолютная их симметричность – или знак, что человек обрел внутреннюю гармонию, или предвестье его близкой смерти.

Что-то такое я различил в лице Дамдина. Это могло говорить и о первом, и о втором, если первое тут не вытекает из второго, – но холодок, прошедший у меня по спине, подсказал, что второе вероятнее.

25

На рассвете, вылезая по нужде из палатки, я увидел над собой истончившийся лунный обод – узкий, как поставленная на ребро половинка бочарного обруча, из каких мы в детстве мастерили луки. Следующей ночью ему предстояло совсем исчезнуть.

К обеду на неизменно безоблачном небе появились легкие белые мазки. За ними, как армия за передовыми разъездами, впервые за все недели осады стала наплывать облачная гряда, обещая ночь не только безлунную, но и беззвездную. Грозы, однако, ничто не предвещало.

Ближе к вечеру я прошелся по лагерю. Всё было как всегда, и в то же время во всём чувствовалось нарастающее напряжение. Дамдин распорядился не таить наши приготовления от осажденных, чтобы ожидание штурма измотало им нервы и спровоцировало бездумный огонь по невидимым в темноте верблюдам. Лагерь гудел, в самых будничных занятиях ощущалась демонстративная избыточность усилий, призванная вдохнуть в них соответствующий величию минуты смысл.

Перед майханом Дамдина царила та же атмосфера азартной бестолковости и воинственного угара. Одних знаменосцев тут собралось человек двадцать. Над ними, как молодой лес, поднимались палки с флажками, вымпелами, конскими хвостами на обручах. Они поднимали боевой дух до таких заоблачных вершин, откуда разговоры об осадных лестницах, порядке замещения выбывших из строя командиров, сигналах, связи и прочих низких материях виделись в лучшем случае лишними, в худшем – паникерскими.

В майхане собрались бригадные ламы. Они что-то бубнили характерным для буддийских богослужений речитативом с резким перепадом высоких и низких тонов. Их силуэты темнели на алом шелке, озаренном изнутри текучим пламенем лампад и плавающих в плошках с жиром веревочных фитилей. Слышался неритмичный стук храмовых барабанчиков-дамаров. Начинался, видимо, молебен о даровании нам победы.

Кто-то сзади положил мне руку на плечо; я обернулся и увидел Гиршовича. Вместо панамы на нем была бурятская шляпа с узкими полями, дачные сандалии сменились ичигами, но подаренная Кургановым блуза, как у Левитана, осталась та же.

– Сегодня я с ним поговорил наедине, – глазами указал он на идущего мимо Наран-Батора с двумя дергетами, выглядевшими скорее как его конвоиры, а не телохранители. – Он был со мной откровенен. Фокус с верблюдами кажется ему полной глупостью, и большинство офицеров того же мнения, но все подчинились, никто не протестует.

– И почему? – спросил я.

– А вы поставьте себя на их место. Не захотите, чтобы в половой член ввели конский волос, – подчинитесь как миленький. Боль адская… С вашим монгольским вы просто многого не понимаете, о чем здесь люди толкуют, а я за эти дни всякого наслушался. Еще и китайцы на подходе, – Гиршович сжал мне локоть и задышал в лицо. – Я с моей командой сейчас уезжаю, у нас всё готово. Присоединяйтесь! Я искал вас, чтобы это вам сказать.

– Как же ваш репортаж? Придется возвращать аванс, – улыбнулся я, чтобы не выдать тревоги.

– Вот еще! – оскорбился он. – Авансы не возвращают… Послушайте меня: ничего хорошего нас тут не ждет; при большой удаче попадем в плен. А знаете, каково это – сидеть в китайской тюрьме? Вернетесь инвалидом. Если вернетесь… А сегодня им не до нас; другого такого случая не будет. Даю вам час на сборы, засекайте время.

Я, словно под гипнозом, послушно поддернул рукав и посмотрел на свои американские часы с покрытыми фосфором стрелками и делениями циферблата. В быстро густеющих сумерках они начали наливаться гнилушечным зеленоватым свечением.

– Берите Цаганжапова, подменных лошадей, карабины, патроны, одеяла, провиант какой есть, – деловито начал перечислять Гиршович, будто мы уже обо всём договорились. – Палатку не снимайте, это может вызвать подозрения. Не зима, обойдетесь. Грацию тоже лучше оставить. Подножный корм не для вашей герцогини, а фуража у нас нет. Возьмите монгольскую лошадку. Не придете через час – пеняйте на себя.

– Поезжайте. Я не поеду, – решился я не без колебаний.

– Боитесь, что начальство в Урге обвинит вас в трусости? – догадался он. – Бросьте, вам и врать-то не придется. Скажете, что власть в бригаде захватили Дамдин и Зундуй-гелун, вы сочли невозможным для себя выполнять их указания.

Я повторил, что не поеду, не нужно меня уговаривать.

– Объясните хотя бы, почему, – попросил Гиршович.

– Не могу бросить Грацию, – сказал я. – Монголам такие лошади ни к чему, без меня ее сразу пустят на мясо.

Он понял, что я не хочу обсуждать с ним настоящую причину отказа, пожал мне руку и ушел.

Я закурил, невольно вслушиваясь в рев обреченных на смерть верблюдов. Торгоуты укрыли их за холмом, отделявшим наш лагерь от Бар-Хото. Вчера они были спокойны, а сегодня всю вторую половину дня жалобно ревели. Верблюжьи духи предсказали им смерть в редчайшую для этих мест ночь, когда над ними не будет ни белых колючек, ни желтой небесной лепешки.

Подошедший Дамдин непритворно вздохнул, жалея несчастных тэмэ. Мы с ним всегда говорили на русском, но слова «лошадь» и «верблюд» он произносил по-монгольски – «морь» и «тэмэ». Никакой другой набор звуков не в силах был передать его отношение к этим животным и адекватно выразить их сущность.

– Что вы надумали относительно писем Серову, Баеву и Комаровскому? – спросил он.

– Давай сначала возьмем Бар-Хото, – ушел я от прямого ответа.

Он нырнул в свой майхан. Пение и стук дамаров сразу сделались громче.

Первое время по приезде в Ургу я снимал квартиру недалеко от Гандана – и внимал этим звукам со старательно возбуждаемым в себе благоговением перед религией первородных истин, но теперь они не пробуждали во мне никаких чувств или напоминали о моем одиночестве. Я свыкся с ним, но сейчас оно испугало меня, как пугает привычная ноша, когда вдруг становится неподъемной и показывает тебе, что ты болен. Гиршович уехал, я один остался в азиатской ночи, среди людей, чьи души меняют тела как перчатки.

Пришел Цаганжапов, принес похлебку и сухари. Мы с ним поели из одной манерки, входившей в ассортимент военных поставок из России.

Алый майхан, как стрелки на моих часах, светился всё ярче; на площадку перед ним стекались цырики. Появились факельщики. Отдельно стояли дергеты под личной хоругвью Зундуй-гелуна. Она представляла собой забранный в парчовый каркас квадрат красной далембы, в центре которого чернел знак суувастик – равноконечный крест с загнутыми по ходу часовой стрелки концами перекладин.

Этот буддийский символ торжества новой истины изображается обычно на желтом фоне покоя, осеннего увядания и угасания страстей, или на траурном белом поле зимы и смерти, – а здесь он был впечатан в красный шелк. Цвет огня и крови указывал на то, что очередной круг бытия не даст предыдущему исчезнуть тихо и незаметно, как исчезает всё, в чем завершенность таинственно слита с неизбежностью продолжения.

26

Чья-то услужливая рука изнутри откинула полог майхана. Появился Наран-Батор, ручейком вытекли ламы. Следом вышел Зундуй-гелун с маузером на перевязи, но вместо казачьей шашки на боку у него висела какая-то антикварная китайская сабля, дрянная, конечно, как всё производимое в Китае оружие, зато в усаженных кораллами ножнах. Последним показался Дамдин. Тут же, освещая его справа и слева, к нему придвинулись два факела, а из толпы выступил наш тульчи со своим моринхуром. Послышался его вибрирующий в небольших интервалах, поначалу кажущийся монотонным, чистый, сильный тенор: «О, великий Абатай…» Я догадался, что он обращается к Дамдину как к воплощению его великого предка.

– Родился ты, держа во рту алмазный ясный меч, говорят, – шепотом начал переводить Цаганжапов, понимая, что язык монгольской эпической поэзии мне недоступен. – Выходя на свет из желтой утробы матери своей, в руке ты держал кусок запекшейся черной крови величиной с печень. Пошарили, говорят, у тебя на спине и не нашли позвонка, который мог бы согнуться. Поискали, говорят, у тебя между ребер и не нашли промежутка, куда можно ввести черный булат…

Такие песни насчитывают тысячи строк и поются часами, но эта, видимо, исполнялась в походном варианте, с купюрами. Минута – и перед молниеносно возмужавшим героем предстал первый противник – мангыс ростом с Хангай, с телом красным, как сырое мясо, с мясом черным, как курительная свеча, правым плечом заслоняющий солнце, левым – луну, ревущий голосом тысячи драконов, на расстоянии сорока дней пути всасывающий в себя плевок двухнедельной мыши. Ядовитым пятицветным туманом заволокло счастливые кочевья, но юный Абатай огненной, бешеной, белой стрелой, которую доставили ему на девяноста девяти верблюдах, поразил чудовище в середину грудного хряща, в сокровенную пунцовую родинку размером с большой сустав большого пальца, вместилище его черной души.

– Разрубил ты его на семь частей, сжег, не оставил запаха лисе унюхать, прервал семя, развеял пепел, взял овец, лошадей, верблюдов, золото, серебро, драгоценности трех родов, – пел тульчи.

Цырики стали палить в воздух. От центра лагеря стрельба покатилась к его окраинам. Дамдину подвели коня, но он оттолкнул коновода и пошел пешком. Наэлектризованная толпа потекла за ним. Замелькали искаженные злобой лица, пустые глаза, ощеренные рты.

– Не бойтесь, расправ над пленными не будет, – верно истолковал Дамдин мои опасения. – Сложившим оружие мы сохраним жизнь и дадим возможность вернуться на родину.

Подошли к загону с верблюдами. Некоторые из них отказывались встать даже под пинками и ударами ташуров[17] и подчинялись, лишь когда их тыкали факелами. Несколько стервятников, дожидавшихся, когда они подохнут, с шумом поднялись и растворились в ночном небе. Один пролетел совсем близко от меня, лицо обдало волной посвежевшего к ночи воздуха.

Верблюды ревели, и где-то за лагерем им отвечало встревоженное конское ржание. Лошади уже почуяли разлитый вокруг запах смерти, паленой шерсти и надвигающегося безумия.

Раздался чей-то истошный вопль. Толпа расступилась; мимо меня, хрустя щебенкой, потекла верблюжья армада. Кое-где глаз выхватывал скрючившиеся между горбами фигурки погонщиков. За верблюдами побежали человек тридцать дергетов Зундуй-гелуна и столько же тордоутов – им предстояло беспорядочной стрельбой создать видимость начинающегося штурма. Тордоуты заартачились было, тогда их, как верблюдов, погнали вперед ташурами. Каким-то чудом я сумел выдернуть из рядов моего Зоригто.

Людей и животных поглотила тьма, топот стих, факелы в руках бегущих со стадом и направляющих его движение людей превратились в ворох красноватых дрожащих огоньков. Они словно бы не удалялись, а уменьшались, делаясь похожими на рассыпанные прямо передо мной угли прогоревшего костра. Казалось, можно присесть, протянуть руку и дотронуться до них.

Постепенно их россыпь стала утончаться, растягиваться вширь. Я понял, что верблюды достигли возвышенности, на которой стоит Бар-Хото, и разбегаются в обе стороны вдоль подножия. Погонщики больше не старались удерживать их вместе и отстали, чтобы в свете факелов китайцы не обнаружили обман. Дергеты начали стрелять, но вызвать ответный огонь пока не могли.

Крепость потонула во тьме, лишь два костра, вернее, их отблески на внутренней поверхности угловых башен, отмечали границы обращенного к нам участка стены. Между ними всё было черно. Ни я, ни Цаганжапов, ни стоявшие рядом офицеры не знали, удалось осажденным разгадать нашу хитрость, или они хотят подпустить атакующих поближе и берегут патроны. В страшном напряжении прошло еще две-три минуты.

Наконец сверкнуло раз, другой. Пока звук выстрелов доходил до нас, я увидел череду новых вспышек, затем прерывистой полосой полыхнуло в районе надвратной башни. На секунду обрисовалась линия зубцов, донесло протяжный грохот ружейного залпа, распавшийся на отдельные хлопки. По всему гребню стены тьма прорезывалась суматошным беглым огнем.

Вокруг меня послышались радостные возгласы, но стрельба прекратилась так же внезапно, как началась.

Высоко над нами белая дуга прочертила беззвездное небо – произошло то, что с большой долей вероятности должно было произойти и чего я не предвидел, ослепленный утешительной для моего самолюбия мыслью, что осада Бар-Хото не имеет ничего общего с современной войной, вот почему от меня здесь было мало проку.

Звук, сопровождавший появление этой дуги, был скраден расстоянием до него, но я легко вообразил хорошо мне знакомый треск раздираемой марли, с каким взлетает осветительная ракета. Истекая дрожащим зеленоватым сиянием, она зависла над сожженным предместьем, над мечущимися по полю живыми и застывшими, как черные бугры, мертвыми верблюдами, над бегущими назад стрелками.

В ее беспощадном свете видно стало, что крепость нам не взять: не будет ни утреннего штурма, ни, следовательно, похода на Ургу. Мятежник имеет шанс победителем войти в столицу, только если летит к ней на крыльях другой победы. Экспедиционный отряд из Шара-Сумэ появится со дня на день, пора сматывать удочки.

В кармане у меня лежал электрический фонарик, перед походом купленный в американском магазине на Широкой вместе с фосфоресцирующими часами. Луч у него был тоненький, жалкий по сравнению с громадой обступившей нас тьмы, но с его помощью мы с Цаганжаповым легко отыскали нашу палатку. Я разделся, лег, последний раз взглянул на часы и провалился в сон. Шел первый час ночи, по-монгольски – час мыши.

27

Проснулся я оттого, что Цаганжапов тряс меня за плечо.

– Что? – всполошился я, решив, что подходят китайцы и дунгане из Шара-Сумэ.

– Смотрите, – указал он.

Полог был открыт, я выглянул наружу. Облака поредели, в просветах между ними высыпали звёзды. Путеводная Венера, по-монгольски Цолмон, еще стояла на склоне чуть побледневшего неба. Стены и башни Бар-Хото терялись в серой мгле, но из нее уже проступали очертания ближних сопок. Их шевелило каким-то светом, падавшим у меня из-за спины.

Я вылез из палатки. На холме за лагерем поднимался столб пламени. Накануне цырики сложили там громадную копну сухого хармыка, теперь он горел белым бенгальским огнем. Это был сигнал к началу штурма.

По моему плану, доведенному до командиров полков, дивизионов и команд, занять исходные рубежи им надлежало через час после верблюжьей атаки – если, конечно, она будет хоть сколько-нибудь успешной, – но гул просыпающегося лагеря говорил о том, что на позициях никого нет: эту ночь люди провели там же, где всегда. Все, видимо, как и я, были уверены, что штурма не будет.

Не умывшись, на бегу застегивая портупею, я бросился искать Дамдина. По лагерю в разных направлениях проезжали верховые, кучками бежали цырики с винтовками, пиками, знаменами. Никто не мог мне сказать, кто дал приказ идти на приступ.

Алый майхан был пуст, как и шатер Наран-Батора. Ни начальника штаба, ни полковых командиров нигде не было видно. Люди, лошади, двуколки пулеметной команды – всё смешалось в полнейшей неразберихе. Я начал выкрикивать имена знакомых офицеров – ни один не отозвался. Бригада на глазах возвращалась в то состояние, в каком я застал ее по приезде в Ургу. В рассветных сумерках она двумя языками обтекала отделявший нас от крепости длинный холм и, пьяно расползаясь по равнине, паля из всего, что способно стрелять, двигалась к Бар-Хото.

Среди пешей массы виднелись офицеры на конях. Они крутились в седлах, ташурами подгоняя отстающих. Я подбежал к одному из них с криком:

– Кто велел начинать штурм? Где Дамдин? Где Наран-Батор?

– Струсил. Сбежал ночью, – ответил он только на последний вопрос.

Меня обдало холодом. Значит, он нашел в себе смелость воспротивиться штурму – и поплатился за это жизнью. На груди у него висел особым образом сложенный бумажный листок, на нем по нескольким вписанным одна в другую окружностям, образуя подобие зонта, была начертана обороняющая от свинца и железа мантра Белозонтичной Тары; монголы носят ее на груди, как мы – 90-й псалом.

Выходит, если грудь у него была защищена, его убили выстрелом в спину, подумал я. В другое время и при других обстоятельствах такая мысль никогда не пришла бы мне в голову, а сейчас казалась вполне естественной.

Два года назад, в первый месяц моего пребывания в Урге, Наран-Батор объяснил мне, почему выпал из календаря очередной понедельник, на который я назначил выездные учения, – ламы изъяли этот день как несчастливый, зато дважды повторили следующее за ним число, чтобы количество дней в лунном месяце осталось неизменным. Наш генерал-солнце считал этот финт торжеством человеческого разума над кознями могущественных, но лишенных обыкновенной житейской смекалки демонических сил: так солдат обманывает чёрта, мальчик-с-пальчик – людоеда, но в конце концов смерть приходит и за ними.

– Мы сбросили с себя маразм пацифизма! На Калганском тракте всё было иначе, – услышал я голос Дамдина.

Глаза его сияли. Непрочный энтузиазм бегущих мимо цыриков знаменовал для него начало новой эры монгольской истории. Я спросил его о Наран-Баторе. Он, как от мухи, отмахнулся от моего вопроса и в упоении рванул вперед.

В бинокль я разглядел на стене высокую грузную фигуру полковника Ляна. По взмаху его руки солдаты открыли дружный огонь. Двое цыриков упали, прочие дрогнули, не пройдя под пулями и полсотни шагов. Некоторые, вспомнив мою науку, залегли и стали отстреливаться, укрывшись среди камней или за тушами убитых верблюдов, но основная масса подалась назад.

Отход еще не превратился в бегство, как вдруг в самой гуще отступающих грохнуло, плеснуло огнем. Полетели земляные комья. Это походило на разрыв ручной гранаты, но добросить ее туда с крепостной стены было не в человеческих силах. Метнуть гранату на такое расстояние способен разве что мангыс, одним плечом заслоняющий луну, другим – солнце.

Наверняка та же мысль не миновала и цыриков. Пропаганда сделала свое дело, но не совсем так, как предполагалось авторами идеи о тождестве гаминов с мангысами. Наши воины в ужасе осознали, что ни молитвы лам, ни амулеты-гау, ни обычай мочиться на дуло ружья, чтобы оно знало своего хозяина и не внимало голосам злых духов, в бою норовящих заклинить затвор или перекосить патрон в патроннике, ни зашитые в халаты лоскутки с заклинаниями и висящие на шее мешочки с землей из погребений святых пандитов и хубилганов, – ничто не может противостоять магии засевших в Бар-Хото демонов.

Рвануло, окуталось дымом, подбросило вверх щебенку еще раз пять-шесть по сторонам от места первого разрыва, но я уже успел заметить мелькнувшие в воздухе стрелы с непропорционально большими наконечниками – и сообразил, что рвутся шомпольные гранаты. Это оборонительное оружие нетрудно изготовить в обыкновенной слесарной мастерской. Граната навинчивается на шомпол, другой его конец вставляется в винтовочный ствол и при выстреле выталкивается из него пороховыми газами. Шомпол с такой насадкой летит на 50–60 метров, а пущенный с высоты – и дальше.

Я хотел кому-нибудь об этом сказать – бесполезно, никто меня не слушал. Бригада неудержимо хлынула обратно в лагерь. Напрасно Дамдин с наганом в руке и еще трое-четверо офицеров старались удержать бегущих. С тем же успехом они могли попытаться остановить стадо взбесившихся быков, пуляя по нему из трубочки жеваной бумагой.

Осажденные экономили патроны. Стрельба стала стихать, и тогда впервые за всё время осады я услышал, как гудят гонги в безмолвствовавшем до сих пор храме. Китайцы бросили в бой свой последний резерв. С началом штурма шелуха атеизма облетела с них, как вишневый цвет под дыханием бури.

Казалось, всё потеряно, когда наперерез потоку беглецов поплыло красное полотнище хоругви Зундуй-гелуна. Пеший среди конных дергетов, расчищающих ему путь в толпе, он шел поперек ее течения, воздевая над собой и растягивая на поднятых руках нечто бледно-желтое, тонкое, похожее на воздушного змея или на заготовку к нему, вырезанную из огромного куска бросовой бумаги. Что это такое, я понял в тот же миг. Мангысы тоже смертны: вот о чем должна была напомнить нашим бойцам снятая с китайского офицера кожа. По тому, как она выгибалась, стремясь вернуться в привычное положение, видно было, что ее хранили скатанной в рулон. Свисал и болтался, как тряпка, скальп с короткими обесцвеченными волосами.

Беглецы начали останавливаться. Глаза тех, что находились ближе ко мне, стали обретать осмысленное выражение, словно они спросонья умылись холодной водой – и сквозь тающую пелену ночного кошмара различают знакомые места.

Зундуй-гелун пропал из виду, но через полминуты вновь появился. Теперь он шел совершенно один, окруженный сферой передвигавшейся с ним пустоты. Бывшие при нем всадники отстали, встречные шарахались от него. Он шел прямо к крепостным воротам, и, может быть, полковник Лян принял его за парламентера. Пальба смолкла, тишину нарушали только гудение гонгов и звяканье пришедших им на помощь храмовых колокольчиков.

Шагов за триста от крепости, в зоне досягаемости ружейного выстрела, хотя еще за пределами выстрела прицельного, Зундуй-гелун выбрал участок поровнее, положил кожу на землю и придавил камнями края, чтобы не заворачивались вовнутрь. Я следил за ним, затаив дыхание.

Ему подвели расседланную лошадь. Он вынул маузер и выстрелил ей в голову. Когда замерли дергающиеся в агонии ноги, дергеты и присоединившиеся к ним бригадные ламы подтащили лошадиный труп к расстеленной на земле коже. Зундуй-гелун встал на нее, переложил маузер в левую руку, правой извлек из ножен свою китайскую саблю и стал раскачиваться, приплясывать, приседать, кружиться, как камлающий шаман. Движения убыстрялись, его глазные яблоки закатились за орбиты. Глаза жутко синели сплошными белками, как бельмами. Ламы помогали ему войти в транс, гремя дамарами и колотушками для отпугивания злых духов. Я понял, что он обеспечивает нам содействие высших сил, призывает их вселить страх в сердца соратников того мангыса, чья сушеная оболочка превратилась в молитвенный коврик под ногами Зундуй-гелуна, в батут для прыжка в иные миры. Там он искал союзников, чтобы с их помощью переломить ход сражения.

Точный смысл его пляски был за пределами моего понимания, но цырики оказались догадливее, чем я. «Чжамсаран! Чжамсаран!» – пронеслось вокруг.

Я и сам, без подсказки, мог бы это понять. В книге Позднеева, которую на благотворительном чаепитии я подарил Лине, описывался последовательный ряд видений, возникающих при медитации перед мысленным взором адептов этого божества: сначала им нужно представить всё пространство мира пустым, потом в этой пустоте увидеть безграничное волнующееся море из человеческой и лошадиной крови с встающей над волнами четырехгранной медной горой; на вершине ее – трупы коня и человека, на них – Чжамсаран. Он коронован пятью черепами, в его испускающей пламя правой руке зажат меч, на сгибе левой висит лук со стрелами, пальцы сжимают сердца́ врагов желтой веры. Рот страшно открыт, четыре острых клыка обнажены, брови и усы пламенеют как огонь при конце мира.

Чем это отличается от того, что я вижу? Почти ничем.

Почва здесь богата медью, а человеческой и лошадиной крови в ней хватает. Брови не испускают пламя? Возможно, при ярком солнечном свете я его просто не вижу. Нет короны из черепов? Клыки не обнажены? Мелочи. Есть меч в правой руке, а в левой вместо лука – маузер с полной обоймой. Сердца́ врагов буддизма еще бьются в их груди, но это лишь до поры до времени.

Усилием воли я стряхнул наваждение – и увидел перед собой немолодого, тяжело дышащего, босого человека с блестящим от пота лицом, старательно исполняющего обязательный ритуал, в действенность которого сам он не очень-то верит.

Китайцы опомнились раньше меня – и возобновили стрельбу. Фонтанчики пыли брызнули в опасной близости от Зундуй-гелуна. Чтобы освободить правую руку, он бросил саблю, зычно харкнул себе в ладонь и тем же движением, каким Дамдин кидал вслед ускакавшим гаминам отрезанные уши их товарища, метнул плевок в сторону Бар-Хото.

Смысл жеста был ясен всем, включая меня: в полете слюна затвердеет, ее брызги обернутся стеклянными пулями, и они поразят множество врагов. На Калганском тракте наши ламы проделывали этот трюк без видимого успеха, но мне показалось, что цепь стрелков на стене поредела. Многие от греха подальше попрятались за зубцы.

Вот тогда-то, первый раз за сегодняшнее утро, завыли бригадные раковины. Их рыкающий звук разнесся по розовеющей от восходящего солнца равнине. Им откликнулись все четыре наших «льюиса». Как на учениях в Дзун-Модо, кирпичная крошка взвилась над зубцами.

Бригада снова пошла на приступ. Полки двигались в прежнем беспорядке: кто-то верхом, кто-то на своих двоих, где-то сплошной массой, где-то пореже, – но от всех веяло уверенностью в победе. Стараниями Зундуй-гелуна она уже была достигнута в мире менее призрачном, чем этот; оставалось скопировать то, что свершилось там.

Вспархивали дымки выстрелов, пестрели флажки, раскрашенные в разные цвета конские хвосты и ленты на древках пик. На дороге, вьющейся под стенами, показались всадники. Некоторые вставали на сёдла и орудовали пиками, другие карабкались вверх по заброшенным на зубцы арканам. С полдесятка ручных гранат, сея белые фосфорные искры, ударились о стену, отскочили и разорвались под ней, не причинив обороняющимся вреда, но одну кто-то ухитрился подкатить к самым воротам. Они, правда, устояли, взрывом лишь вспучило нижнюю часть обшивки из листового железа.

Уцелевшие осадные лестницы были забыты в лагере, штаб не подавал признаков жизни. О моей диспозиции никто не вспоминал: наступали прямо в лоб, без отвлекающих маневров, без огневого прикрытия, без единого командования; тем не менее, исход атаки был предрешен. Последний опорный пункт Пекина в Халхе доживал последние часы, если не минуты. Китайцы еще сопротивлялись, но ленты их пулеметов опустели, ружейный огонь делался слабее. Полковник Лян исчез, гонги умолкли, только раковины гудели не переставая.

Еще четверть часа – и на гребне стены замелькали островерхие монгольские шапки. Дамдин с группой цыриков каким-то образом очутился по ту ее сторону – я узнал его, когда он изнутри отворил покореженные ворота, и людской поток с ревом хлынул в крепость.

28

Первым, кого я увидел, войдя в ворота, был сидевший на земле китайский солдат с окровавленным лбом. Разведенные локти торчали в стороны, обеими ладонями он сжимал себе виски. Крови на лице было немного, на голове она скрадывалась впитавшими ее черными волосами. Я решил, что рана не опасна, а руки у висков – жест беспредельного отчаяния при виде вступивших в Бар-Хото монголов, но, подойдя поближе, содрогнулся: сабельный удар, нанесенный, видимо, с высоты седла, раскроил ему верхнюю часть черепа, и он из последних сил прижимал обе половинки друг к другу. Не знаю, почему при такой ране он не умер сразу и даже не потерял сознание. Глаза его были открыты, взгляд казался осмысленным, но видел ли он хоть что-нибудь? Проносились ли какие-то обрывки мыслей в его разрубленном мозгу? Остаток жизненных сил требовался ему, чтобы не впасть в беспамятство и продолжать делать то, что делает, потому что только так он еще мог жить.

– Страх какой! – ужаснулась Ия, когда я ей об этом рассказал. – Ты про него сейчас пишешь?

– Есть выражение: лицо войны, – ответил я. – Для меня оно – лицо того китайца. Ничего страшнее я в жизни не видел.

– Даже на германском фронте?

– Я служил в штабе корпуса, – сказал я, – от до окопов было километров двадцать. Если тебе хочется видеть во мне боевого офицера, героя войны, ничем не могу помочь.

– А как же?.. – одним пальчиком тронула она мое плечо, где остался шрам от шрапнели.

Я объяснил, что это случайность, ничего героического. Ночью с наштакором заблудились на автомобиле, заехали не туда и утром попали под обстрел.

В моей офицерской биографии нет ничего такого, чем можно пленить женщину, – я дослужился до капитана, ни разу не побывав под огнем. В Монголии участвовал в стычках с китайцами на Калганском тракте, хотя и там непосредственно на поле боя никак себя не проявил. Я исполнительный и грамотный штабной работник, но лишь в очень малой степени обладаю необходимыми военному человеку качествами: физической отвагой, самообладанием, умением в нужный момент отключать одни чувства и включать другие.

– И очень хорошо, – одобрила Ия отсутствие во мне этих черт.

Сидели на берегу Селенги. Ия старается бывать у меня как можно реже; пока не настали холода, раз или два в неделю встречаемся с ней на Селенге. Здесь у нас устроено сезонное убежище в зарослях тальника. Два пустых ящика служат креслами, третий – столом. Застланные ветошью и верхней одеждой доски – наше ложе любви.

Ия приходит сюда отдельно от меня, уходим тоже порознь, чтобы никому не мозолить глаза нашими отношениями. Здесь мы проводим убывающий с каждой неделей отрезок времени между концом рабочего дня и наступлением темноты. Едим то, что ей удается вынести из столовой, курим, говорим обо всём на свете, кроме ее оставшегося в Ленинграде мужа.

Разогревать еду не рискуем, костер – недоступная для нас роскошь. Дым заметят со станции, прибегут милиционеры, а лишний раз иметь с ними дело нам ни к чему, хотя охотятся они не на таких, как мы, а на сибирских и забайкальских чалдонов. Советская власть проредила это бродяжье племя, но под корень не извела. Изредка на реке, а то и в самом поселке я встречаю этих оборванцев с котомками, темноликих отнюдь не от загара. На лице у них такой толстый слой грязи, что спокойно могут ночевать в тайге: гнус и комары бессильны прокусить им кожу. Рано или поздно Ия уйдет из моей жизни; тогда у меня будет всё, чтобы стать одним из них.

С трех сторон наше убежище окружает тальник, с четвертой открывается вид на Селенгу. На обоих ее берегах – поросшие лесом сопки, но на противоположном от нас, левом, среди хвойного массива есть вкрапления лиственных пород. Участки низкорослого березняка пожелтели и причудливой вязью выделяются на фоне темного ельника. Особенно много их у подножия сопки с триангуляционной вышкой на вершине. При небольшом усилии воображения возникает стойкая иллюзия, будто березки специально высажены так, чтобы осенью их листва образовала какую-то надпись, понятную лишь посвященным.

– Смотри, – указал я на них Ие. – Там как будто что-то написано. Можно попробовать прочесть.

– Зачем? – не проявила она интереса к этой игре. – Такими большими буквами у нас ничего хорошего не напишут.

Она вынула из сумки две ложки, тщательно протерла их носовым платком с излишней в нашем положении требовательностью к гигиене, и мы стали есть из литровой банки холодное картофельное пюре с красноватой от комбижира мясной подливой и ломтиками соленого огурца. На этот раз мяса ей не досталось.

29

Случайно угодить под пущенную со стены пулю не входило в мои расчеты. Я держался позади атакующих, но и когда ворота распахнулись, не бросился туда вместе со всеми – вошел последним, увидел китайца с разрубленным черепом и тут же повернул назад, чтобы не стать свидетелем тех ужасов, которые следуют за взятием долго осаждаемой крепости. Победители возьмут свое, помешать им не в моих силах, а присутствовать при этом – не по моим нервам.

Я вернулся в опустевший лагерь, засел в палатке и попытался по горячим следам записать впечатления, но из этого, разумеется, ничего не вышло. Стрельба скоро затихла, не раздавались даже одиночные выстрелы, тем не менее спешить я не стал и во второй раз подошел к крепости часа через три после штурма. Как я и предполагал, всем было не до меня, никто не заметил моего отсутствия.

Солдат с разрубленным черепом был уже мертв. На его рваное и грязное парусиновое хаки никто не польстился, но чуть дальше лежали десятка полтора полураздетых трупов, среди них – одна женщина, почти голая, с широким темным лицом степнячки. Китайцы в Халхе часто женятся на монголках; она погибла, сражаясь рядом с мужем против братьев по крови.

От ворот отходила единственная улица, длиной не более сотни метров. Над ней висел слитный гул – всю ее заполняли сидевшие на корточках возле домов или бродившие по ней цырики со своими и трофейными ружьями, возбужденные, но без признаков недавнего безумия. Пьяные попадались редко. Многие держали в руках найденные в чьем-то буфете или на гарнизонном складе желтые палочки гороховой лапши и, как дети, грызли ее сырой. Возле лавок были выставлены караулы. По их малочисленности они не способны были бы совладать с ищущей поживы толпой, но никому не приходило в голову покуситься на доверенные им ценности. Старик-китаец опасливо прошмыгнул из одной фанзы в другую – никто его не тронул. Все-таки монголы удивительное племя! Те же дунгане на их месте перерезали бы кучу народа, погромили и разграбили всё что можно – а тут лишь два-три дома зияли пустыми дверными проемами.

Немногие счастливчики под завистливыми взглядами товарищей тащили в лагерь скромную добычу: отрез далембы, лампу, сапожный инструмент, медную посуду. Двое обозных с грохотом прокатили громадный котел, взятый не иначе как на солдатской кухне.

Гамины, похоже, сдались без сопротивления и не отстреливались из окон. За пределами небольшого пятачка у главных ворот трупов нет – значит, не было ни уличных схваток, ни резни. Пожаров не видно, запах дыма не носится в воздухе. Страшное напряжение, с которым я входил в ворота, отпустило, я сунул в кобуру вынутый по дороге револьвер и попробовал порадоваться тому, что наши усилия были не напрасны, мы победили, и вот я, капитан Солодовников, спокойно иду по поверженной твердыне, – но радости не испытал. Беспричинная сосущая тревога – вот единственное, что я чувствовал.

Откуда-то вынырнул Дамдин с укором:

– Ну наконец-то! А я вас ищу! Куда вы пропали?

– Не завтракал, решил перекусить, – оправдался я.

– Нашли время! – возмутился он. – Такой день бывает раз в жизни! Идемте, покажу дворец фудуцюня.

По пути то и дело приходилось останавливаться. Через каждые десять шагов к Дамдину подбегал какой-нибудь офицер или цырик, или он сам бросался к кому-то из встречных, желая разделить с ним счастье победы. Они обнимались, ликующе вопили и потрясали оружием, обратившись лицом в ту сторону, где, видимо, по их мнению, находился Пекин.

В промежутках он успел рассказать, что фудуцюнь и все чины гражданской администрации с семьями и охраной ночью бежали в горы. Покинуть крепость им удалось незаметно, предательство открылось незадолго до рассвета. Началась паника, в темноте часть гарнизона тоже разбежалась, но полковник Лян сумел навести порядок. Он принял на себя всю полноту власти, организовал оборону, а когда положение стало безнадежным, со всеми оставшимися при нем офицерами отступил в казарму – они забаррикадировались, чтобы им не помешали умереть достойно, простились друг с другом, легли на циновки и отравились цианидом. Покончить с собой не решился лишь один лейтенант. Прикинувшись мертвым, он лежал среди трупов, но был разоблачен.

– И что с ним сделали? – напрягся я.

– Ничего, – успокоил меня Дамдин. – Я же обещал вам, что ни насилий над жителями, ни расправ над пленными мы не допустим.

Дворец фудуцюня оказался невзрачным глинобитным строением в один этаж. От соседних домов он отличался лишь размерами, застекленными окнами и тем, что стоял в глубине просторного двора с засохшими цветниками. Состоятельные китайские коммерсанты в Урге имели жилища куда более роскошные.

Ворота стерегли двое дергетов с винтовками и перекрещенными на груди патронными лентами. Мы прошли между ними и вошли в дом. Обстановка была эклектическая: смесь Азии и мещанской Европы. Налево располагались жилые помещения, направо – приемные покои. Дверь в эту часть здания была закрыта, из-за нее доносились голоса. Дамдин сказал, что Зундуй-гелун совещается там с ламами. Завтра он вновь примет монашеские обеты и проведет молебен.

На левой половине остались следы поспешного бегства: пол усеян рваной бумагой, кусками веревок, валяется брошенная одежда. Миновали две комнаты, тесно, как в мебельном магазине, заставленные ажурными столиками, ширмами, пуфиками, скамеечками, и вступили в третью, с похожей на короб широкой низкой кроватью и каном[18] под ней. Покрывало скомкано, шелковые простыни смяты, как будто хозяева перед побегом занимались любовью, на стенах – галерея картинок с изображением совокупляющихся животных. Бараны, лошади, обезьяны, собаки, даже свиньи – все совершали половые акты, а одинокие представители дикой и домашней фауны имели возбужденные члены.

Дамдин молча ждал моей реакции. Он, ясное дело, для того меня сюда и привел, чтобы предъявить эту зоологическую порнографию как доказательство морального упадка наших врагов, но мне она была не внове. В Урге такого рода живопись продавалась в китайских лавках на Захадыре и ажиотажным спросом не пользовалась.

– Это правда, – кивнул Дамдин, когда я ему об этом напомнил. – Развратить нас им не удалось.

Отсюда его критическая мысль скакнула к Богдо-гэгену, вопреки традиции сожительствующему с женщиной, а от него – к нашему вчерашнему разговору: Бар-Хото взят, что я надумал насчет писем Серову, Баеву и Комаровскому? Я с легким сердцем обещал их написать, лишь сейчас сообразив, что это даст мне возможность сообщить в столицу о готовящемся мятеже.

– Напишете – отдадите мне. Подойдем к Урге, тогда и отошлем, – разрушил Дамдин мои планы.

Опять вышли на улицу и через полсотни шагов уперлись в приземистое здание единственного в крепости храма с навесом и тонкими красными колоннами вдоль фасада. Храм примыкал к противоположному от ворот сегменту крепостной стены, из лагеря виден был только верх его черепичной кровли. В первый момент я не понял, что́ с ним не так, потом сообразил: он же деревянный, а в радиусе тысячи газаров от Бар-Хото нет ни одного дерева.

Дамдин сказал, что это храм Конфуция, очень почитаемый, когда-то стоял в Маймачене[19] – много лет назад китайцы его разобрали, по бревнышку перевезли сюда и собрали в прежнем виде. При нынешнем фудуцюне был опечатан, службы в нем не проводились.

Я отметил, что решетчатые двери закрыты, а медные дверные кольца в форме драконьих морд стягивает амбарный замок явно русского происхождения. Перед входом расположились человек десять цыриков с винтовками на коленях. Напротив, чуть поодаль, дулом к дверям установлен пулемет.

– Здесь они все и сидят. Солдаты, мобилизованные поселенцы, рудничные рабочие и конторщики, перебежчики-тордоуты, – перечислил Дамдин запертых в храме пленников.

Меня удивило, что тордоуты ночью не сбежали из крепости – уж им-то есть куда податься. Почему они остались?

– Потому что верность для нас – превыше всего, – снисходительно улыбнулся Дамдин моей наивности. – Мы, монголы, не изменяем тем, кому служим, и ценим это в других. Завтра они выйдут на свободу. Их около трех десятков, а солдат и поселенцев человек полтораста. Лейтенанта посадили отдельно. Умный оказался парень, отлично понимает, чья это на самом деле земля. Я с ним поговорил, он согласен сформировать из пленных отряд милиции для контроля над местными китайцами и сотрудничать с нами. Добровольцы найдутся.

Звучало обнадеживающе, но меня смущал нацеленный на двери пулемет. Я поинтересовался, что будет с остальными.

– Опять за рыбу деньги! – огорчился Дамдин. – Не волнуйтесь, ничего с ними не будет. В Монголии нет смертной казни. Это тибетцы решили согласовать ее с заповедью «щади всё живое» и придумали целую теорию: дескать, убивая преступника, они обеспечивают ему более благоприятное перерождение, а то он совершит новые злодеяния и ухудшит свою карму. Софистика!

– Ты не ответил на мой вопрос, – указал я ему. – Что будет с теми, кто не захочет вступить в отряд этого лейтенанта?

– Снабдим провиантом на дорогу, оставим одну винтовку на десять душ, и пусть идут на родину. Я бы на их месте ушел, в чужой земле счастья нет, но если кто захочет остаться – пожалуйста, милости просим. Это в Урге что ни китаец, то купец, или ростовщик, или бывший сборщик налогов. Здесь – другое дело. Фудуцюнь со своей пекинской сволочью сбежал, остались простые солдаты, фермеры, рудокопы. Мы на них зла не держим. Воевали они храбро, но, когда их разоружили и повели сюда, перепугались до смерти. Я поклялся, что они могут не опасаться за свою жизнь. Сказал им, что Абатай-хан – мой предок, и поклялся его именем. Они сразу успокоились.

Дамдин убежал по своим делам, а я, заслышав ровное гудение многих голосов, пошел на этот звук по узкому проходу между крепостной стеной и домами – и через минуту вышел на небольшое открытое пространство, стиснутое глухими оградами соседних фанз. В том, что в Бар-Хото есть рыночная площадь, я не сомневался; поразило другое – на ней происходило именно то, для чего она предназначалась. Кровь убитых еще не высохла, Марс только-только вложил меч в ножны, – а тут уже царил Маммона. Вековечные враги объяснялись друг с другом с помощью пары десятков слов, которые монголы знают по-китайски, а здешние китайцы – по-монгольски. Я, конечно, преувеличил дисциплинированность и скромность наших воинов – кое-чем они поживились, и теперь продавали трофеи прежним хозяевам или отдавали в обмен на то, в чем действительно нуждались.

На краю этого торжища меня разыскал Цаганжапов. Его довольный вид и оттопыренные карманы галифе говорили о том, что он удачно провернул какую-то меновую или торгово-финансовую операцию. Раскрывать детали ему не хотелось, и я от него отстал.

Монголы любят попрекнуть бурят, что те забыли о кочевых добродетелях и занимаются торговлей, но, как выяснилось, коммерческая жилка имелась и у них самих. Цаганжапов сказал, что китайские изделия из железа – низкого качества, многие цырики взяли с собой в поход купленные в русских лавках ножи, топоры, мотыги, мешочки с гвоздями. Всё это выменивалось на шелк, фарфор, медное и бронзовое литье.

Вдруг словно ветер пронесся над площадью. Под его порывом непрочное братство торгующих распалось, как подброшенное лопатой на току неочищенное зерно распадается в воздухе на зерно и полову. Китайцев стало сносить в одну сторону, монголов – в другую. Нас с Цаганжаповым захватило и понесло общим движением.

30

На истоптанных цветниках перед дворцом фудуцюня горел костер из китайских столиков и лежанок. По периметру ограды толпились цырики. Еще за воротами я услышал их возбужденно-сдержанный, как в театре перед началом спектакля, гул и стук дамаров. Использовать эти храмовые инструменты могут исключительно ламы, но, пробравшись вперед, я увидел, что из наших лам в наличии всего двое – презираемый даже пастухами и обозными гадатель по бараньим лопаткам, сифилитик и пьяница, чьим предсказаниям никто не верил, и мальчик-хуврэк. Они-то и стучали ладонями в барабанчики.

Рядом стояли знаменосцы с полковыми штандартами и хоругвью Зундуй-гелуна. Передние ряды занимала бригадная аристократия, но даже при беглом взгляде я отметил, что многих здесь не хватает. Это наводило на мысль, что и ламы, и некоторые офицеры постарались избежать участия в том, что должно произойти.

Напрасно я пытался это узнать: все отмалчивались. Наконец, один офицер, считавший себя моим другом, сказал, что русским здесь нечего делать, мне лучше уйти. Никаких разъяснений я от него не добился, и это еще сильнее разожгло мое любопытство.

Дамары загремели громче, едва из дворца вышел Зундуй-гелун. Он был без оружия, в монашеской курме, но, должно быть, лишенной каких-то обязательных знаков духовного сана, который ему предстояло возложить на себя завтра. Глаза блестели, как у кокаиниста, но лицо было безжизненным, походка – неуверенной. Позднее, задним числом, я нашел метафору, способную передать мои тогдашние ощущения: казалось, в нем поселилась некая сила, соприродная его душе, но не вполне обжившаяся в его теле.

Имя этого квартиранта открылось после того, как хуврэк и гадатель запели в обычной манере буддийских молебнов: «Поклоняемся тебе, якша Чжамсаран, тебе, страж веры, владыка смерти, одаренный лицом, на которое невозможно смотреть…»

Скоро я перестал разбирать слова, но просить Цаганжапова о помощи, раз сам он ее не предложил, не хотелось. В паузах слышно было, как потрескивает костер, шумит разорванный пламенем воздух и вдалеке, за крепостными стенами, сварливо кричат грифы, стараясь отогнать гложущих верблюжьи туши собак.

Зундуй-гелун шагнул вперед и остановился у костра лицом ко дворцу. Оно было запрокинуто, от судорожно дергающейся головы разлетались брызги пота. Я кожей ощутил, как толпу охватывает благоговейный трепет.

Хуврэк и гадатель по-прежнему тянули свой гимн: «Ужасный, пламенеющий, как огонь при конце мира…»

Двое дергетов вывели из дворца румяного стройного юношу. На нем были форменные штаны и башмаки с высокой шнуровкой, но выше пояса не осталось даже рубашки. Цаганжапов шепнул мне, что это китайский лейтенант, найденный среди отравившихся товарищей.

Он шел, ссутулившись, затравленно вздрагивая при каждом прикосновении идущих за ним конвоиров. Ясно было: надеяться ему не на что, в лучшем случае будут бить палками.

Я повернулся и хотел выбраться из толпы, но ни один из теснившихся вокруг цыриков не подвинулся, чтобы дать мне дорогу. Все неотрывно смотрели в одну точку у меня за спиной.

Я посмотрел туда же – и с осторожной надеждой убедился, что ничего страшного там не происходит; напротив, вопреки моим опасениям, Зундуй-гелун с ободряющей улыбкой раскрыл объятья навстречу еле живому от страха бедняге-лейтенанту.

– Я говорил ему, что этот парень готов сформировать милицию из пленных, – услышал я голос протиснувшегося ко мне Дамдина. – Он приветствует его как союзника.

Зундуй-гелун шире развел руки. «Ну же! Смелее!» – говорила вся его поза, но я истолковал ее не как жест примирения или прощения – порывов, Чжамсарану совершенно не свойственных, а как приглашение отречься от прошлого, сменить кожу вместе с мундиром и тем самым избавиться от наказания палками.

Стук дамаров сделался мягче, глуше, и все-таки прошло не меньше минуты, прежде чем лейтенант робко сделал первый шаг. Казалось, он не может поверить своему счастью.

Еще шаг.

Еще.

Подавшись вперед, Зундуй-гелун принял его в объятия, но за мгновение до того, как сомкнуть их у него за спиной, внезапным резким движением вывернул локоть правой руки, одновременно встряхнув кистью, и из рукава в ладонь ему скользнул монгольский нож с узким прямым лезвием. Нож вонзился лейтенанту под лопатку как раз в тот момент, когда он наконец ответил улыбкой на улыбку своего убийцы.

Дергеты, не давая лейтенанту упасть, подхватили его с обеих сторон. Он бился в агонии. Удерживая его одной рукой, Зундуй-гелун наотмашь распластал ему подреберье, вырвал кровавый ком еще конвульсирующего сердца и победно воздел его над собой. Он, видимо, ожидал приветственных кликов, но их не было. Все молчали.

Ноги стали ватными и приросли к земле. Взгляд упал на Дамдина. Лицо его было таким, будто прекрасная нагая дакиня, к которой он, очарованный, протянул руки, повернулась к нему спиной, показывая кишечник со всем его содержимым, с пузырями газа и ленточными глистами.

Такова, в сущности, и война – с той лишь разницей, что вначале мы видим ее со спины, с парадами и развернутыми знаменами, а потом она оборачивается к нам оскаленным ртом трупа.

Не в силах пошевелиться, я смотрел, как древко хоругви Зундуй-гелуна медленно наклонилось, полотнище с черным знаком суувастик почти коснулось земли. Двое дергетов, взявшись за края, растянули его так, что оно стало тугим и гладким.

При всём ужасе происходящего я не потерял рассудка – и сознавал, что присутствую при древнем обряде освящения знамен. Он широко практиковался при Чингисхане и несколько столетий после него. Абатай-хан запретил его как несовместимый с учением о восьмичленном пути и четырех благородных истинах, но война за независимость вернула ему право на жизнь. Иногда до Урги доходил слух, что где-то на периферии командир какого-нибудь полубандитского отряда совершил эту варварскую процедуру.

Зундуй-гелун положил сердце в подставленную ему большую бронзовую чашу, окунул в нее кисточку для письма и кровью, как тушью, вывел на хоругви какой-то магический, видимо, знак наподобие лежащего вверх рогами полумесяца среди языков огня или запутавшейся в камышах лодки.

Труп лейтенанта за ноги потащили на задний двор. Освященная его кровью хоругвь взмыла в небо, на смену ей поплыло вниз древко другого знамени, но выпрямилось оно уже у меня за спиной.

31

За воротами меня нагнал Цаганжапов.

– Смотрите! – указал он.

Я оглянулся. В том месте, где находился храм Конфуция, поднимались клубы дыма.

Мы побежали обратно в крепость. Навстречу большими группами выходили цырики. Отдельно шли бригадные ламы, в том числе хуврэк и гадатель. Я спросил одного офицера, почему они возвращаются в лагерь. Он не ответил, но скоро мне и самому это стало понятно: протолкавшись сквозь собравшуюся перед входом в храм другую часть бригады, менее чувствительную или более склонную доверять начальству, я увидел, что стены обложены копнами сухого хармыка вперемешку с аргалом[20], колонны фасада стоят в огненных гнездах. Рядом суетились дергеты с факелами. Ударивший в ноздри сладковатый дух керосина говорил, что это не импровизация – дело готовилось заранее. Пока что огонь пожирал только траву, навоз и цоколи колоннады, но его треск не мог заглушить доносившиеся из храма вопли пленных – они уже поняли, что́ их ждет.

Мне тоже стало не хватать воздуха. Я вырвал у одного из дергетов факел и принялся топтать ползущий по черной от керосина земле язык пламени. Сзади кто-то положил мне руку на плечо. В бешенстве я сбросил ее и обернулся. Это был Зундуй-гелун.

– Отдай, – спокойно сказал он.

Мериться с ним физической силой не имело смысла. Он без труда разжал мне пальцы, отнял факел. От ярости и беспомощности нужные монгольские слова исчезли из памяти, я заорал на него по-русски, матерно, как фельдфебель на новобранца:

– Ты что делаешь, мерзавец? Я тебя арестую и отправлю в Ургу! Пойдешь под суд!.. Переведи, – велел я Цаганжапову. Тот, однако, и не подумал исполнять мой приказ.

Зундуй-гелун не мог не догадаться, что я ему угрожаю, но не изменился в лице. Значение произнесенных им нескольких коротких фраз до меня не дошло, или я их не расслышал из-за бухавшего в ушах сердца.

– Вы, русские, что? Камыш! Подожгу – и вас не останется здесь, как не будет и китайцев, – перевел Цаганжапов.

Обычная осторожность меня оставила. Я потянулся к кобуре, но Цаганжапов схватил меня за правую руку, а один из людей Зундуй-гелуна – за левую. Второй завладел моим револьвером, выщелкнул на ладонь все патроны из обоймы, вставил ее обратно и бросил выпотрошенный револьвер мне под ноги. Я не стал его подбирать, а Цаганжапов поднял и сунул себе в карман.

– Идемте, господин капитан! Идемте отсюда, – шептал он, пытаясь увести меня прочь.

Подбежал мой Зоригто. Он успел сообразить, кого надо умолять о спасении ушедших в Бар-Хото отца и братьев, и упал на четвереньки перед Зундуй-гелуном, подполз к нему, ткнулся лбом в его босые ступни, повторяя: «Нойон! Нойон!». Тот отпихнул его ногой; он кинулся к дверям, прикладом стал сбивать с них замок. Его оттащили, он вырвался, наставил на поджигателей винтовку – и, уронив ее, осел под грохнувшим откуда-то сбоку выстрелом.

Хармык прогорел, занялась облитая керосином обшивка из досок. Но я, как многие интеллигенты в подобной ситуации, еще позволял себе думать, что такого просто не может быть, и вот-вот недоразумение разрешится, к моему и всеобщему удовлетворению.

Двери затряслись от ударов. В них ритмично били изнутри чем-то тяжелым, скамьей, может быть, орудуя ею как тараном. Запрыгал стягивавший дверные кольца замок. Пулеметная очередь пресекла эти попытки. Брызнула щепа, внутри кто-то страшно закричал.

Я рванулся к Зундуй-гелуну, но один из его телохранителей успел поставить мне подножку. Я растянулся на земле и остался лежать, от бессилия кусая кулаки. Цаганжапов поднял меня, отряхнул мне штаны. Я стоял перед ним как мертвый. Было чувство, что я с ног до головы обмазан чужой кровью – и никогда не смогу отмыться.

Огонек надежды затеплился во мне, когда за спиной Цаганжапова я увидел Дамдина. Толпа расступилась, он прошел сквозь нее к храму, но, наткнувшись на заступивших ему дорогу дергетов, обратился к цырикам с речью. По его ледяному спокойствию можно было понять, насколько он не в себе. В голове щелкнуло, и я вновь стал понимать монгольский язык: Дамдин убеждал наших воинов слушать не злых людей, а собственное сердце, которое велит им открыть двери, выпустить несчастных, потушить еще не разгоревшееся пламя, но в пользу необходимости так поступить приводил недоступные солдатской массе аргументы нравственного порядка, еще и несовместимые друг с другом. Он говорил о заповеди «щади всё живое» и о естественном для буддиста стремлении избежать страданий, но сами эти страдания описывал как муки христианской совести, хотя цырики о ней понятия не имели.

Ответом было недоуменное молчание. Оно вынудило Дамдина осознать ошибку и сменить тактику: он отставил моральные соображения и объявил, что обитающие в храме китайские духи жестоко отомстят тем, кто лишил их крова и пищи.

Это произвело впечатление. Смутный ропот прошел по толпе – но стих, едва раздался голос Зундуй-гелуна. Бесстрастно и буднично, как о чем-то само собой разумеющемся, о чем не стоило и говорить, если бы Дамдин не заставил его повторять общеизвестное, он сказал, что по приказу безбожного фудуцюня храм был опечатан, молебны в нем не проводились, жертвоприношения и воскурения не совершались. Оскорбленные духи покинули его и переселились в другие места.

Дамдин застыл в растерянности, не зная, что ответить. С полминуты он молчал, вдруг лицо его страдальчески исказилось, губы задрожали, сдавленные звуки потекли из горла. Показалось, он плачет, но нет – он пел. Я узнал слова, которые от него же и слышал. Триста лет назад князь Цогто-тайджи вырезал их на диабазовой скале в долине Мишик-гун на северо-западе Халхи, и они стали народной песней.

«Велико различие между бодхисатвами и простыми смертными, имеющими просветленное сердце, но в деле милосердия и сострадания их путь един», – пел Дамдин не своим обычным фальцетом, а низко и хрипло, как если бы в нем, как в Зундуй-гелуне – Чжамсаран, поселился его властительный предок.

«Велико различие между законами и судом владетельных князей и могучих хаганов, поддерживающих порядок на земле, и судом Эрлик-хана в подземном мире, но в суждении о правде и неправде их путь един», – продолжил он в той же тональности.

«Велико различие между человеком, ищущим пропитание, и диким зверем, бродящим по горам и лесам в поисках добычи, но в утолении голода их путь един», – нарастил он напряжение, чтобы затем перейти к главному.

«Велико различие между Халхой и Огнотской землей, далека моя сестра Калгота, пребывающая на реке Онон, от меня, кочующего по Орхону и Толе, но во взаимной тоске и любви наш путь един», – закончил он на последнем пределе чувства, за которым уже не могло быть ничего, кроме слез.

Это был заключительный куплет, но, к моему изумлению, Дамдин почти без паузы пропел еще один, в оригинале отсутствующий.

«Велико различие, – вознесся его рвущий душу голос, – между монголом, пасущим скот на родной земле, и китайцем, поедающим свинину и пришедшим на его землю с востока, но в стремлении сохранить жизнь и породить потомство их путь един».

Дамдин говорил мне, что от этой песни, от сострадания к разлученному с любимой сестрой Цогто-тайджи, в Монголии плачут даже камни, – но наши цырики оказались тверже диабаза. Глядя на вырванное у китайского лейтенанта сердце, они не разразились восторженными кликами, но и сейчас тоже безмолвствовали. Слова о единстве всего сущего были брошены на ветер: ни один человек не двинулся с места.

Вот тогда-то Дамдин заплакал по-настоящему. Я обнял его, как ребенка, притянул к себе. Он был на полголовы ниже меня, я вжался подбородком в его горячую макушку и зашептал, имея в виду Зундуй-гелуна:

– Скажи ему, что об этом скоро станет известно в Урге, через иностранных консулов попадет в газеты. Все отвернутся от вас, все твои планы пойдут псу под хвост. Он погубит тебя и себя. Казаки арестуют вас обоих…

Дамдин отстранился. Я увидел его грязные от размазанных слез подглазья, услышал голос, опять ставший высоким и тонким:

– Мне всё равно…

Чары спали, он возвратился к своему истинному облику. Передо мной стоял читинский гимназист, парижский студент, поклонник Брюссона и страдающий от одиночества в браке муж Цыпилмы. Прочее развеялось, как утренний туман.

Я взял его за плечи, развернул лицом к внимательно наблюдавшему за нами Зундуй-гелуну, подтолкнул в спину:

– Иди!

Он сделал пару шагов и остановился. Зундуй-гелун сам подошел к нему, но не торопился начинать разговор.

Щекой я почувствовал нарастающий жар. Пламя всё выше поднималось по обшивке. Внизу оно добралось до скрытых под ней бревен и неровными полосами выбивалось между догорающими плашками. От хармыка и аргала осталась лишь черная пыль.

Дамдин заговорил первым. Всё, что я ему говорил, влетело в одно его ухо и вылетело в другое. Вместо того чтобы напирать на роковые последствия зверской казни пленных и объяснять Зундуй-гелуну ее вопиющую неразумность, он униженно воззвал к его милосердию.

Самое удивительное, что это подействовало – глаза грозного Чжамсарана тоже увлажнились. Пряча слёзы, он склонил голову и сказал, что при мысли о предстоящей этим людям мучительной смерти у него сердце обливается кровью – но увы, другого выхода нет. Монголы вызывают у соседних народов презрение, а должны внушать страх. Китайцы, японцы, русские должны знать, что мирные незлобивые кочевники способны на всё, как это было при Чингисхане, иначе жалкой будет их участь.

На его слова, будто бы соглашаясь с ними, природа отозвалась порывом ветра. Высушенные зноем стены мгновенно охватило пламенем, оно с ревом взметнулось до самой кровли. Вопли сгорающих заживо людей слились в страшный нечеловеческий вой. Он, как воронка, ввинтился в небо над Бар-Хото, втягивая в себя все остальные звуки.

Жестом беспредельного отчаяния Дамдин зажал ладонями уши, как тот китаец – половинки разрубленного черепа. Все попятились от ударившего в лицо жара, один он остался стоять там, где стоял. Волосы у него шевелило волнами раскаленного воздуха.

32

Вечером я узнал, что Дамдин застрелился у себя в майхане, но даже не пошел взглянуть на него в последний раз. Все мысли были заняты подготовкой к побегу. Вскоре после наступления темноты мы с Цаганжаповым и тремя его земляками из Бурятской сотни незаметно покинули лагерь. Грацию пришлось оставить, и вряд ли после этого она прожила долго.

Чтобы запутать следы, сначала двинулись на северо-запад, к Кобдо, а уже потом свернули на северо-восток, к Урге. Никто, впрочем, за нами не гнался. Первое время о Дамдине я почти не думал, он стал являться мне позже. Мир во сне ничем не пахнет, но запах горелого человеческого мяса преследовал меня по ночам. Днем его заглушали зрительные впечатления.

Жара стояла адская. Ехали рано утром и вечером до тех пор, пока хоть что-то могли рассмотреть в быстро густеющей темноте. Днем отдыхали. Укрыться от солнца было негде, тень давали только лошади; под ними и прятались. Трава для них попадалась редко, но один из бурят знал эти места – и часть пути мы проделали вдоль русла двух не обозначенных на карте, почти пересохших речек. Тут наши лошадки худо-бедно могли прокормиться тальником.

Мы уже двигались по степи, и корм для лошадей перестал быть проблемой, когда меня свалил не то тиф, не то одна из тех загадочных болезней, которыми в Азии болеют только европейцы. Нас приютил встреченный по пути добрый дергет. Две недели я провалялся в его юрте, неделю находился на грани между жизнью и смертью – и переступил бы ее, если бы не Цаганжапов. Он ходил за мной, как за сыном, но, к счастью, не заразился. Спутники нас бросили, мы остались вдвоем и к началу июля достигли монастыря с деревянным фаллосом. Впрочем, теперь он куда-то пропал, зато появились монахи. Изгнание укрепило в них стойкость перед плотскими соблазнами, и в нем больше не было нужды.

Здесь мы застали прибывшую из Китая американскую научную экспедицию. Янки, среди которых была одна дама, на двух автомобилях направлялись в Гоби искать кости и окаменевшие яйца динозавров. Они сообщили мне, что 28 июня в Сараево сербский студент Гаврила Принцип застрелил австрийского эрцгерцога Франца-Фердинанда с супругой. Их очень беспокоила эта новость, я же отнесся к ней с полнейшим равнодушием – в то время и в тех местах она представляла для меня не больший интерес, чем если бы я узнал, что на оборотной стороне Луны член венерианского тайного общества убил наследника марсианского престола. Наутро мы расстались с американцами и через несколько дней без приключений добрались до Урги.

На квартире у моей чешки я заставил себя принять душ, потом повалился в постель и проспал, не просыпаясь, пятнадцать часов. Встал около полудня, попил чаю, снова помылся, стараясь не глядеть на выпирающие под кожей рёбра, опять лег и уснул еще на два часа. Проснувшись, позавтракал яичницей из трех яиц с колбасой и творогом со сметаной и выпил две кружки кофе с молоком. Бившее в окна солнце напоминало о нашем с Линой единственном интимном свидании.

Мое нижнее белье, галифе и гимнастерка дальнейшей носке, а значит, и стирке не подлежали. Я выбросил их в мусор и надел всё свежее. Через калитку на заднем дворе, тем же путем, каким уходила от меня Лина, дошел до Широкой и завернул в первую попавшуюся китайскую цирюльню. Парикмахер еще раз вымыл мне голову, постриг, побрил и опрыскал какой-то бодрящей мускусной жидкостью вместо одеколона. Я вышел от него на улицу с чувством, будто лечу, не касаясь ногами земли.

В штабе войск нашего экспедиционного корпуса в Монголии никого не было, кроме дежурного офицера. Он дал мне бумагу и самопишущее перо, и я написал подробную докладную записку инспектору штаба Восточно-Сибирского округа, который являлся моим непосредственным начальником. На это ушло два часа. В начале шестого я вернулся к себе на квартиру и обнаружил переданную через Бурштейна и засунутую кем-то из его прислуги мне под дверь телефонограмму от Гиршовича: он просил заглянуть к нему, когда у меня появится свободное время. Тут же, не заходя домой, я отправился к хорошо известному мне дому на южной оконечности Консульского поселка, возле русского кладбища. Гиршович занимал одну его половину, во второй помещалась типография.

Он сам вышел на звонок и провел меня в жилые комнаты, по-холостяцки неуютные. Запах типографской краски чувствовался и здесь.

При еврейском отце и монгольской матери, чью внешность он унаследовал, настоящие евреи типа Бурштейна не признавали его своим, а для европеизированных он был чересчур азиат. Монголы тоже относились к нему с недоверием, и только русские, с нашим безразличием к особенностям физиономии и составу крови, охотно принимали его в свой круг, но это не помогло ему найти в нем подругу жизни. Интеллигентных русских женщин в Урге можно было сосчитать по пальцам, и все были замужем, а неинтеллигентными он не интересовался.

Столовая по совместительству служила и кабинетом: в углу – письменный стол, в центре – обеденный. У стены громоздились наборные кассы с литерами, подоконники были завалены корректурами, старыми номерами «Русского колониста», «Восточной окраины», «Верхнеудинского вестника». Книжный шкаф вмещал сотен пять томов, но судить по ним об умственных интересах хозяина было невозможно из-за множества расставленных за стеклом и заслонявших корешки фотографий. Ламы, князья, китайские торговцы на Захадыре, рогатые монгольские красавицы, борцы и стрелки из лука на празднике Надом, олени в зверинце Богдо-гэгена и давно умерший слон, подаренный хутухте каким-то купцом из Красноярска, промелькнули передо мной, пока мы шли к застеленному грязноватой скатертью обеденному столу. Гиршович увлекался фотографированием и снимал всё подряд своим цейсовским портативным аппаратом, которым очень гордился.

Садясь за стол, я отметил стоявшую на нем бронзовую фигурку бодхисатвы Маньчжушри, покровителя просвещения с поднятым мечом. Вроде бы меч в его руке был совершенно неуместен, но я знал, что он рассекает им мрак невежества и заблуждений.

– Вы, конечно, хотите знать, по какому делу вы мне понадобились, – начал Гиршович, усаживаясь напротив меня и сгребая вбок лежавшие на столе папки с бумагами, – но никакого дела нет, есть небольшая просьба. Я ведь не отказался от идеи написать репортаж для «North China Gerald», и буду вам очень признателен, если вы дадите мне возможность увидеть штурм Бар-Хото вашими глазами.

– С вас часть гонорара, – сказал я.

Он вежливо посмеялся моей шутке, послал слугу за чаем, вооружился карандашом, и минут через сорок, на пятой чашке, прервавшись, чтобы отлить предыдущие четыре, я закончил пересказ составленной мною в штабе докладной записки.

Разночтений было немного. Стоит хоть раз что-то изложить на бумаге – как всё, не вошедшее в этот текст, испаряется из памяти, и потом, как попугай, всегда повторяешь одно это. Наша жизнь – то, что мы о ней написали. Всё остальное – мираж, майя.

– Спасибо, – поблагодарил меня Гиршович. – Часть бригады уже прибыла в Ургу, и один офицер рассказал мне вроде бы то же самое, но глаз монгола и глаз европейца – разные оптические инструменты. Многое я увидел по-другому. А теперь моя очередь… Вам сообщили, что произошло в Бар-Хото после вашего бегства?..

Я покачал головой; тогда он напомнил мне, что от Бар-Хото до Кобдо в два раза ближе, чем до Урги, а в Кобдо стоит сотня казаков Верхнеудинского полка под командой есаула Комаровского. Оказывается, Наран-Батор был с ним знаком, и дней за десять до штурма послал к нему гонца с письмом.

– Наран-Батор был неграмотен, – перебил я.

– Почему «был»? – удивился Гиршович. – Он, слава богу, живехонек; а письмо было устное…

Гонец передал Комаровскому, что Дамдин и Зундуй-гелун захватили власть в бригаде, высказывают не только антикитайские, но и антирусские настроения, и готовят мятеж. Комаровский решил их арестовать и со своей сотней выступил к Бар-Хото. По пути к нему присоединился бежавший из лагеря Наран-Батор, но они прибыли на место после того, как крепость пала. Дамдин был мертв, а Зундуй-гелуна взяли под стражу. Никто за него не вступился, кроме дербетов, да и те сложили оружие после короткой перестрелки. Наран-Батор на правах губернатора новой провинции въехал во дворец фудуцюня и первым делом обложил торгоутов налогом, чтобы возместить казне и себе самому расходы на их освобождение.

– А китайцы из Шара-Сумэ? – спросил я.

– Узнали о штурме, о подошедших казаках – и ушли назад без боя, – сказал Гиршович. – Зундуй-гелуна увезли в Кобдо. До сих пор русские не вмешивались в наши внутренние дела, но тут случай особый. Действия Комаровского наверняка будут одобрены, и Зундуй-гелун больше не вернется в Ургу. Из Кобдо ему одна дорога: в Сибирь.

– Но чего он в конечном счете хотел? – задал я вопрос, мучивший меня все последние недели. – Какова была его цель?

– А черт его знает! – пожал плечами Гиршович. – Одно ясно: он нуждался в потомке Абатай-хана, чтобы повысить свой авторитет, а Дамдин видел в нем воплощение национального духа.

О планах самого Дамдина я предпочел умолчать. Если они станут известны в Ногон-сумэ и в Министерстве внутренних дел, отвечать за сына придется отцу, за мужа – Цыпилме. Преследование родственников за преступление одного из членов семьи – это здесь обычное дело, а то, что виновный мертв, не имеет значения. Смерть в Монголии не есть что-то окончательное и бесповоротное, как у нас.

– Дня не проходит, чтобы я о нем не подумал, – вздохнул Гиршович. – Он был чистый, отважный, добрый мальчик.

– Любимцы богов умирают молодыми, – не нашел я ничего лучшего, как ввернуть эту банальность.

Тогда я не знал поразительную по своей утешающей силе, красоте и печали фразу Новалиса: «Кто умирает молодым, засветло возвращается домой».

Через двадцать лет я услышал ее от Ии в нашем убежище на Селенге. Ею она закончила рассказ о смерти сына.

33

Опять, в который уже раз за последние полчаса, я поддернул рукав, чтобы посмотреть на часы. От Гиршовича не укрылось это мое навязчивое, как нервный тик, движение.

– Вы куда-то спешите? – улыбнулся он.

– Угадали, – кивнул я. – Хочу еще сегодня успеть к Серову.

Шел десятый час, но я прибыл с театра военных действий, владел важной информацией и полагал себя вправе нанести ему визит в это время. Ходу тут пять минут – перейти овраг, обойти кладбище, и я на месте. Серов сейчас должен быть дома, а не в служебном кабинете, – значит, есть шанс увидеть Лину.

Гиршович встал и поманил меня к окну. Здание «Монголора» рисовалось на темно-лиловом небе с багровой каймой в западной части горизонта. Кое-где в окнах горело электричество, но во втором этаже, в том крыле, где располагалась квартира Серовых, всё было темно.

– Их нет, – сказал Гиршович. – Уехали.

– Не знаете, к кому? – спросил я, прикидывая, что, если они гостят у кого-то из общих знакомых, я могу застать их там.

– Они уехали во Владивосток. Боюсь, это уже навсегда, – приглушил он главное слово тремя вводными, как смягчают смертный приговор надеждой на апелляцию.

Мы снова сели за стол, и Гиршович изложил мне предысторию их отъезда. В Монголии новости распространяются быстро; после того как в Ургу дошла весть о гибели в Бар-Хото рабочих и служащих с медных рудников, директор китайского Пограничного банка Чань Интай, на приемах у которого пьют революционное каберне, подал Богдо-гэгену жалобу на неправомочные действия его войск и потребовал возмещения убытков. Он, оказывается, создал акционерное общество для эксплуатации этих рудников, правительство предоставило ему концессию на их разработку, а пролоббировал решение Серов, входивший в число акционеров. Более того, через подкупленных им чиновников он сумел ускорить начало похода. Дело приобрело огласку, и кто-то из сотрудников агентства по телеграфу донес в Петербург о его непозволительном для дипломата поведении. Ему велели подать в отставку, он сдал дела и позавчера вместе с Ангелиной Георгиевной и Машей отбыл в Верхнеудинск. Оттуда поедут во Владивосток, за ним зарезервировано место преподавателя китайского языка в тамошнем Восточном институте.

– Уехали в спешке, чтобы ни с кем не встречаться, – рассказывал Гиршович, – не дождались даже отправки багажа. Русская публика открыто злорадствует на их счет. Последнюю неделю Ангелина Георгиевна не выходила из дому и никого не принимала, я – единственное исключение.

Еще в начале разговора он сказал, что передал ей мое письмо. О том, не оставила ли она ему письмо для меня, я мог и не спрашивать, догадываясь, что ответ будет отрицательный, – но смалодушничал и спросил.

Он сокрушенно развел руками и начал перебирать папки на столе. Отыскав нужную, порылся в ворохе лежавших там фотографий, достал одну, перевернул, чтобы люди на ней не оказались передо мной вверх ногами, и, в обход стоявшего между нами Маньчжушри с мечом, придвинул ее ко мне. Гнетущее предчувствие охватило меня.

Краем глаза я зацепил три человеческих фигуры в центре снимка, ближе к нижнему обрезу, инстинктивно накрыл их ладонью и обратился к заднему плану. В стенной нише сидел Будда с отбитым носом и тронутыми улыбкой губами. Прежде я видел в ней знак приятия этого исполненного страданий мира как необходимого этапа на пути к просветлению, а сейчас – брезгливый скепсис по отношению ко всем, кто надеется его улучшить.

Убрав наконец ладонь, я обнаружил, что людей на фотографии не трое, как мне показалось, а двое. Третьим был детородный мужской орган в человеческий рост, услада лишенных спины демонических самок. Позируя, Лина обвила его одной рукой, а ее саму обнимал за плечи лысоватый чернобородый мужчина с фальшиво-надменным лицом. На нем была та самая блуза, которую он потом подарил Гиршовичу.

Курганов принадлежал к какому-то новейшему течению в искусстве. Лина говорила мне, что он очень ответственно подходит к миссии художника и каждое произведение снабжает философским комментарием. В Урге, впрочем, Аполлон перестал требовать от него священной жертвы, и он отдался служению Маммоне – писал парадные портреты русских купцов и их жен, перерисовывал с открыток памятные им церкви и виды сибирских городов, где эти денежные мешки провели счастливые годы детства, – но для Лины он был приятелем Блока и близким другом Скрябина, убедившим его перекрасить до-мажор из алого в красный. Из-за одного этого с нее сталось бы им увлечься, и я даже готов был ее понять, если бы не выражение, с каким она обнимала этот пенис. В ее глазах, лукаво скошенных на невозмутимого любовника, читалось не восхищение его талантом, а совсем иные чувства.

– Понимаю, вам тяжело это видеть, но иначе вы бы мне не поверили. Я не хочу сделать вам больно, – оправдался Гиршович, и я понял, что именно этого он добивается. – Нам больно, когда женщина предпочитает нас кому-то другому, но ведь Ангелина Георгиевна ни на кого вас не променяла. С Кургановым у нее всё закончилось задолго до того, как начались ваши отношения… Да, сейчас вы шокированы, но так вам легче будет вырвать ее из сердца, чем если бы думали о ней как об ангеле, принесшем свое счастье на алтарь супружеского долга. У нее и после вас будут романы, и до Курганова были.

– С вами – тоже? – осенило меня.

– Да, – признал он не без гордости, – а потом я стал ее другом. У нее со всеми так. Вот увидите, пройдет время – и вы тоже станете друзьями. Все ее связи с мужчинами – от одиночества. Она страшно одинока.

Я сунул в рот папиросу и встал лицом к окну. Собачий хор гремел на краю оврага перед русским кладбищем. За многие годы там не прижилось ни кустика; на голой площадке, открытой всем ветрам, могильные холмики лепились один к другому, как пирожки на противне. Эта картина жила у меня в памяти, но наяву я видел лишь свое отражение в оконном стекле. Между нами плыл папиросный дым и текли слова, которые лучше было забыть:

Когда первая звезда зовет пастуха домой,

когда бледная луна окрашивается кровью,

когда всё вокруг покрывает тьма,

и нет ничего,

что напоминало бы о тебе, —

я вспоминаю тебя.

Хозяин дома почувствовал мое состояние и деликатно прикрутил фитиль лампы. Отражение в стекле поблекло, сквозь него проступил мир за окном. Два года я был его частью, но всё на свете имеет конец.

– Этот шодой[21] сам Курганов и вырезал из бревна, – говорил Гиршович мне в спину. – Я рассказал ему, что между Старо-Калганским и Улясутайским трактом есть заброшенный хурэ, и он загорелся его там поставить.

– Зачем? – спросил я, не оборачиваясь.

У Курганова, сказал Гиршович, насчет этого есть теория, но излагать ее своими словами – профанация. Если конспективно, наш член – не только то, чем он является в анатомическом смысле, он – древний символ свободы и свободного жизнетворчества и призван служить мирному обновлению жизни, но государство с помощью религии обставляет половую сферу множеством ограничений. Всё это подается как забота о морали, хотя не имеет к ней отношения. На самом деле в результате этих запретов в человеке скапливается энергия, которую государство использует в собственных интересах, прежде всего – для войны.

– Курганов хотел поставить такие же члены возле церкви, мечети, синагоги, сняться с ними, а потом устроить в Петербурге выставку фотографий с лекциями, – рассказывал Гиршович. – Ангелина Георгиевна выпросила у мужа автомобиль с шофером, мы отвезли его туда на автомобиле. Вырыли яму, вкопали, укрепили камнями. Меня они взяли как проводника и фотографа. Я заснял Курганова раз двадцать, в разных ракурсах, дома проявил, напечатал на лучшей бумаге, а часть, по его просьбе, на картоне. Ангелина Георгиевна предлагала компенсировать мне расходы, но я отказался брать у нее деньги.

За кладбищем, вдоль единственной улицы Консульского поселка, в домах зажигались огни; за ними угадывалась в темноте безмолвная громада Богдо-улы. Остальное пространство занимала главная монгольская достопримечательность – звездное небо невероятной красоты и мощи. Эта сверкающая бездна с резко бросающимися в глаза созвездиями всегда вызывала у меня мысль о соседстве каких-то таинственных и грозных сил, нигде больше не подступающих к нам так близко. Вечерами, так же покуривая у окна моей квартиры, глядя на выбеленный луной медный купол Майдари-сумэ, я думал, что этот мир останется неуязвим для нивелирующей европейской пошлости, – а сейчас музыка сфер над ночной Ургой казалась сродни патефонному шлягеру в дешевом борделе.

Через неделю я навсегда оставил Ургу. Предстояло доехать до Усть-Кяхты, там сменить лошадей на пароход, по Селенге приплыть в Верхнеудинск и сесть на поезд до Петербурга. Выехали рано утром, подножие Богдо-улы и ближайшие к дороге лощины были затянуты туманом. Выше, над выжженной июльским зноем высокой сухой травой, темнела не подвластная смене сезонов, по-монашески строгая зелень кедров и сосен. На фоне обволакивающей их бледной кудели то и другое казалось впечатанной в тело священной горы аллегорией бесплодности страстей и плодотворности аскезы.

Сразу за Ганданом подъем кончился, лошади побежали вниз, и Урга с ее дворцами, дуганами, юртами и фанзами быстро исчезла за грядой подступающих к ней с севера каменистых полугорий. Последним скрылся из виду позолоченный ганжир на заложенном еще до моего приезда и лишь недавно достроенном храме Мижид Жанрайсиг[22]. Внутри него ярусами стояли десять тысяч бронзовых фигурок Будды Аюши, покровителя долгоденствия, – ожидалось, что они возвратят Богдо-гэгену зрение и продлят его царствование до пришествия Майдари. Все воины в этом бравом тумене отлиты были не в китайском Ланьчжоу, откуда издавна шла в Монголию такого рода продукция, а на варшавской фабрике Мельхиора. Труды Серова не пропали даром. Братья Санаевы уже воспели в стихах несравненное качество этих изделий.

34

За день до отъезда мне показали рапорт Комаровского о его пребывании в Бар-Хото и аресте Зундуй-гелуна.

«Когда я с двумя казаками и конвой-переводчиком зашел к нему, – писал он, в частности, – Зундуй-гелун растерялся. Я через переводчика сказал ему, что он арестован, и попросил отдать мне винтовку, которую, как я успел заметить при входе, он быстро зарядил и поставил у стены. Он нерешительно подал ее мне, сомневаясь, по-видимому, правильно ли делает. Она оказалась заряжена полной обоймой, очередной патрон в стволе. Я потребовал выдачи всего имеющегося у него в наличии оружия и получил карабин-пистолет Маузера с приставленным к нему прикладом-кобурой, также заряженный полной обоймой из десяти патронов, очередной патрон в стволе, предохранитель открыт.

“Больше никакого оружия у меня нет”, – сказал Зундуй-гелун, после чего я объявил ему, что завтра он поедет со мной в Кобдо. Он ответил: “Да-да, я поеду в Кобдо, обязательно поеду, но не сейчас. Сейчас я болен. Как только выздоровею, сразу и поеду”. На это я ему повторил, что он арестован и поедет со мной, когда я ему прикажу.

Во время нашего разговора началась перестрелка – это хорунжий Попов со 2-й полусотней приступил к разоружению дербетов из его личной охраны и других преданных ему лиц, которые предварительно были мне указаны Наран-Батором. Стрельба продолжалась не более двух-трех минут, затем всё стихло. Позже мне доложили, что с нашей стороны потерь нет, а у монголов один человек убит, трое ранены.

Когда раздались первые выстрелы, казак, стоявший позади Зундуй-гелуна, сказал мне: “Ваше благородие, он в левой руке, под халатом, что-то держит”. Переводчик тотчас взял его за левую руку, я – за правую и приказал ему встать. Он повиновался, при этом из-под халата у него выпал малый пистолет Маузера. Подняв и осмотрев его, я убедился, что и он заряжен полной обоймой из десяти патронов, десятый патрон в стволе, предохранитель открыт.

Я сел напротив него и спросил, чего он хотел достичь, узурпируя власть над бригадой и требуя изгнания из Монголии всех русских. “Счастья для монгольского народа”, – ответил он, как мне показалось, искренне, хотя в его положении ему не оставалось ничего иного, как оправдывать свои действия добрыми намерениями. Я предложил ему объяснить, в чем, по его мнению, состоит счастье монгольского народа…»

Дальше шел какой-то сумбур. То ли Зундуй-гелун не смог толком ответить на вопрос Комаровского, то ли переводчик его не понял или не сумел достаточно внятно перевести ответ на русский, то ли Комаровский плохо понял переводчика. Пришлось несколько раз перечитать это место, чтобы восстановить примерный смысл сказанного.

Он, если я правильно понял, состоял в том, что Чжамсаран как бог войны должен стоять выше и почитаться больше, чем якобы кроткие и милосердные, а на самом деле расслабленные и бессильные будды и бодхисатвы. Их миролюбие, их сострадание ко всему живому проистекают из тщеславия стариков, желающих видеть в них свое подобие, а Чжамсаран – это просто сила и власть, ничего более. Поклоняясь ему в его, Зундуй-гелуна, лице, монголы отвергают ложные добродетели, навязанные им чужеземцами, чтобы держать их в покорности, и возвращаются к первоосновам жизни. Китайцы, даже русские скоро ослабеют под гнетом старческих сказок о добрых божествах, карающих человека за стремление следовать его изначальной природе, тогда монголы вернут себе былое величие. А величие для них и есть счастье.

Потом я не мог отделаться от чувства, что где-то всё это читал или слышал, но так и не вспомнил, где именно. А спустя три года, в Петрограде, долечиваясь после ранения, перечитывал «Волю к власти» Ницше – и наткнулся на нечто очень похожее, только вместо Чжамсарана здесь фигурировали витальные эллинские боги, вместо будд и бодхисатв – христианские святые.

Зундуй-гелун не читал Ницше и вряд ли слыхал о нем от Дамдина, но что-то такое носилось тогда в воздухе от Германии до Монголии – вернее, копилось, как электричество, в стоявших над миром тучах и вот-вот должно было разрядиться молнией.

35

Утром 30 сентября я доехал на товарном до Улан-Удэ и первым делом отметил в вокзальной милиции выданное мне Шибаевым разрешение. От вокзала до Республиканской библиотеки четверть часа ходьбы, я взял там в абонементе совершенно ненужную мне книгу Коробкова «Обязанности и права бухгалтера и учет советского хозяйства», которую законспектировал два года назад, по приезде в Березовку, а оттуда по Рабочей, бывшей Ново-Спасской, дошел до красивого трехэтажного здания с исчезающими следами прошлогоднего ремонта. Когда-то оно принадлежало моему ургинскому соседу Бурштейну, после революции в нем обитали разные советские конторы, а год назад разместился Бурят-Монгольский педагогический институт.

Цаганжапов ждал меня у входа. На нем был доставшийся, видимо, от сына, слишком для него просторный, обвисающий на плечах пиджак с поддетым снизу бумазейным свитером и каким-то значком на лацкане, в руке – лыжная палка. Он усох, побурел лицом, стал ниже ростом, но я узнал его сразу, как и он меня. Мы обнялись и после бессловесных восклицаний, чей смысл – изумление перед могуществом судьбы, подарившей нам эту счастливую встречу почти за гранью возможного, поднялись на крыльцо, продолжая похлопывать друг друга по спине. Я обратил внимание, что Цаганжапов припадает на одну ногу. Палка служила ему тростью.

– Возле Гусиного озера гнались за Унгерном, упал с лошади, – объяснил он свою хромоту.

Вошли в пустынный вестибюль. Раздевалка за проволочным вольером, бачок для питьевой воды с прикованной к нему цепью кружкой, бюст Ленина. Со второго этажа неслись звуки баяна. Цаганжапов сказал, что воскресенье – день культурных мероприятий, лекция Адамского входит в их число. До нее оставался час с небольшим.

В буфете продавали чай и бутерброды двух видов: с селедкой и конской колбасой. От нее шел такой дух, что слышно было в коридоре. Я выбрал селедку, Цаганжапов – колбасу. Раньше буряты и монголы не ели рыбу, но за последние годы распались в прах и не такие устои. Две дочери бурятского народа трескали эту селедку за милую душу, и Цаганжапов, хотя остался верен заветам предков, поглядел на них без осуждения.

Он заплатил за нас обоих, и сам выбрал стол, отвергнув мой выбор. Время, когда он смотрел на меня снизу вверх, ушло безвозвратно. О том же говорило его обращенное ко мне «ты».

– У нас дешевле, чем в заводских столовых, – похвалился он, прихлебывая из стакана чай цвета прелой соломы, который буфетчица разливала черпаком из кастрюли. – На студентов советская власть денег не жалеет, лишь бы учились.

Разговор тек вяло, цеплялся за его детей и внуков и отсутствие таковых у меня, за небывало теплую для конца сентября погоду, за багрово-золотой значок в честь какой-то годовщины, которым Цаганжапова наградили как участника боев с Унгерном. Я слушал, поддакивал, но всё время помнил, что он должен сообщить мне что-то важное, – и за полчаса до лекции спросил об этом прямо.

Цаганжапов смял в кулаке и бросил в угол, в стоявшее там мусорное ведро, промасленную бумагу от бутербродов – не попал, но и не подумал исправить промах; налег грудью на стол, дохнул на меня колбасной вонью. Я увидел его приблизившееся морщинистое лицо и с обреченностью человека, принявшего ошибочное решение, но уже не могущего дать задний ход, подумал, что, может быть, мне лучше не знать того, о чем он намерен поставить меня в известность. Его левая рука сжалась в кулак, пальцы правой забарабанили по столу. Казалось, перед началом разговора он накачивает себя враждебностью ко мне.

– Зундуй-гелуна помнишь? – спросил Цаганжапов так, будто я мог ответить отрицательно, и он готовился уличить меня во лжи. Я понял, что его тревожат те же тени, что и меня.

– Это хорошо, – одобрил он, когда я сказал, что да, конечно. – Ты говорил, он убийца, бешеный волк, и я тебе верил, – а теперь я думаю, что он тогда всё сделал правильно.

Сбавив голос, чтобы наши луноликие соседки его не слышали, Цаганжапов начал описывать положение, в котором мы очутились после взятия Бар-Хото: китайцы и дунгане из Шара-Сумэ находились в двух дневных переходах, их было больше, и у них были пушки, а монголы привыкли воевать в седле, оборонять крепости они не умеют. Бригаде грозили разгром и гибель – тогда Зундуй-гелун решил показать нашим врагам, какой силой духа мы обладаем, раз готовы сжечь пленных, а не обменять их на свою жизнь и свободу. Они должны были убедиться, что мы будем стоять до конца, а цырики – что сдаваться в плен нельзя, китайцы тоже никого не пощадят. Если бы не Зундуй-гелун, Бар-Хото не был бы нами взят, да и удержан не был бы без него. Монголы обязаны ему победой и жизнью. Он достиг высот святости, но сошел с них, пожертвовал своим просветлением ради спасения простых людей и величия Монголии.

– Взошедший на гору должен спуститься вниз, – процитировал Цаганжапов кого-то, видимо, из буддийских авторитетов.

– Чьи это слова? – спросил я.

– Сам Зундуй-гелун так сказал, когда последний раз говорил с Дамдином, – ответил он. – Ты их, наверное, не расслышал или не понял.

Я знал, что́ это за гора. Медная, четырехгранная, она поднялась над морем человеческой и лошадиной крови, на вершине у нее были солнце, лотос, трупы коня и человека, а на них – Чжамсаран, босой, с глазами без ресниц.

– Если бы не он, – заключил Цаганжапов, – китайцы отобрали бы у нас Бар-Хото и перебили всю бригаду. А так они испугались и ушли.

– Они ушли, потому что Комаровский привел казаков из Кобдо, – одолел я соблазн согласиться с ним ему в угоду.

Цаганжапов аж затрясся от возмущения:

– Из Ленинграда тебя выселили – и правильно сделали. Погоди, попрут и отсюда. У нас и монголов один недостаток – слишком добрые…

Он задохнулся и умолк, схватившись за левую сторону груди под пиджаком, сминая там свитер. У него побледнели губы.

– У меня есть валидол. Дать? – предложил я.

Цаганжапов достал из внутреннего кармана бумажный пакетик, дрожащими пальцами высыпал на ладонь щепотку белого порошка, слизнул, запил остатками моего чая.

Я смотрел на него с сочувствием, хотя и не бо́льшим, чем вызвал бы у меня случайный прохожий, которому стало плохо на улице. Когда-то он спас мне жизнь, я жалел его, но сознавал, что это не настоящая чистая жалость. Я старался выработать в себе это чувство из его обращенной на меня ненависти, как опилки перерабатывают в спирт. Чтобы она перестала быть такой пугающей, я должен был увидеть в ней проявление слабости, а не злобы.

– Не пойду на лекцию, иди без меня, – решил он, отдышавшись. – Актовый зал на втором этаже.

Предложение проводить его до дому Цаганжапов отверг, но не возражал, когда я вышел с ним на крыльцо и помог спуститься по ступеням. Он нехотя пожал протянутую ему руку и захромал к трамвайной остановке – маленький, сердитый, в пиджаке с чужого плеча. Лыжная палка клацала по асфальту. Я следил за ним, пока он не сел в трамвай, потом вернулся в институт.

36

Я опоздал и вошел в зал, когда лекция уже началась. Адамский недовольно покосился на меня, но промолчал. Небольшого роста, плотный, с остриженной под машинку седеющей головой и бледными, в тон цветущего льна, польскими глазами, в элегантном сером костюме-тройке с небрежно повязанным пестрым галстуком, он стоял на сцене возле двуногой конструкции из реек с прикнопленной к ней физической картой Центральной Азии. Зелени на ней было с гулькин нос, преобладали буро-коричневые разводы пустынь, гор и плоскогорий. По ним, от руки проведенные черной тушью, проходили границы государств, пунктирные на тех участках, где размежевание было делом будущего, и тянулась составленная из красных стрелок извилистая линия. Не прерываясь, Адамский иногда подносил к ней указку и делал легкое движение снизу вверх, с юга на север. Это был маршрут его последней экспедиции. Пока лекция шла без меня, он успел миновать Тибет и Амдо и вступил на территорию Монгольской народной республики.

Еще стоя в дверях, я заметил, что красные стрелки, пройдя через хребты Мацзюньшаня, выходят в район, где расположен Бар-Хото, но меня это даже не очень удивило – я словно ждал чего-то подобного. Бывают периоды, когда судьба подчиняет себе жизнь и вопреки теории вероятности преобразует ее в ряд якобы случайных совпадений. Я сам создал вокруг себя это силовое поле. Мои записки приманили ко мне Цаганжапова-младшего, тот свел меня с отцом, а встреча с ним не могла не иметь продолжения.

Я пробрался к свободному месту поближе к сцене. Слушателей набралось от силы человек двадцать. Студентов почти не было, и почему-то чувствовалось, что большинство этих людей явилось сюда по долгу службы или по разнарядке из учреждений. Все сидели в двух первых рядах, дальше до конца зала тянулись пустые стулья.

Я знал, что в Монголии закрывают монастыри, лам ссылают или делают из них пастухов, а они слагают монашеские обеты, как Зундуй-гелун перед походом на Бар-Хото, и берутся за оружие. Аратов сгоняют в колхозы, конфискованный у них скот и лошади десятками тысяч мрут без хозяев, царь-голод шагает по степи; но Адамский рассказывал только об успехах социалистического строительства – о школах и прекрасной больнице в Улан-Баторе, о борьбе с чумой и трахомой, об успехах на культурном фронте. После смерти Богдо-гэгена его дворец превращен в музей, часы из его коллекции показывают время колхозникам в домах культуры, рабочим на фабриках и служащим в государственных учреждениях. Красная армия и Народная армия Монголии стоят на страже ее рубежей и не позволят китайским и японским империалистам реставрировать в ней феодальные порядки. Вторая в мире страна победившего социализма уверенно строит справедливое общество, о котором столетиями мечтали монголы, создавая утопические легенды о Шамбале и пришествии Майдари. Такие легенды, отражающие чаяния угнетенных масс, есть у всех народов, но не у всех они воплощаются в жизнь, как произошло в МНР благодаря Монгольской Народно-Революционной партии. Лекция через край была полна оптимизма, но чересчур ровный голос лектора, его обожженное гобийским солнцем усталое умное лицо и нервические подергивания его указки не вполне гармонировали с тем, о чем он говорил.

Он интонацией обозначил конец лекции и замолчал. Ему поаплодировали, затем в первом ряду встала ответственная, видимо, за это мероприятие толстая бурятка в национальном халате, с таким же, как у Цаганжапова, значком на груди, и предложила задавать вопросы лектору, но вопросов не было.

– Товарищ Адамский будет жить в Ленинграде, работать в восточном секторе Ленинградского отделения Академии наук, – объявила она. – Пожелаем ему успеха!

Опять похлопали, и потянулись к выходу. Адамский начал снимать со стойки свою карту. Женщина со значком о чем-то поговорила с ним и ушла, мы остались вдвоем. Я подошел к краю сцены и спросил, довелось ли ему побывать в Бар-Хото.

Он взглянул с любопытством:

– Почему вас это интересует?

Я представился и сказал, что двадцать лет назад служил русским военным советником в монгольской армии, участвовал в осаде и штурме Бар-Хото.

– И знали Зундуй-гелуна? – спросил он, едва дав мне договорить.

– Знал, – кивнул я.

До этого Адамский стоял надо мной на сцене, стягивая шнурком скатанную в рулон карту и завязывая бантик, но сейчас быстро спустился ко мне:

– Правда, что он всегда ходил босой?

Я это подтвердил.

– О нем много легенд, не всегда возможно отделить их от фактов, – пояснил он свой вопрос. – Монголы верят, что обувь ранит землю, и Зундуй-гелун будто бы дал обет не причинять монгольской земле дополнительных страданий, пока с нее не будут изгнаны все иноземные захватчики. В народной Монголии его чтят, два колхоза носят его имя. Считается, что он боролся с угнетателями и стал жертвой царского режима. Из Бар-Хото казаки увезли его в Бийск, он сидел в тюрьме, позже был выслан в Якутскую область. В Якутии заболел туберкулезом и умер.

Я сказал, что мне известна другая версия его гибели, но он не проявил к ней интереса. Видя это, излагать ее я не стал и спросил, как выглядит Бар-Хото, что́ там теперь.

– Ничего, – ответил Адамский.

– То есть как? – не понял я.

– Так, – констатировал он со спокойной усталостью, словно ему уже не раз приходилось об этом говорить, и все слова были у него наготове. – Китайцы ушли, русские не пришли. Земля в окрестностях не обрабатывается, колодцы высохли. Крепостные стены и башни стоят, но начинают разрушаться. А внутри – ни души, трава и развалины. Глина – не самый долговечный материал. Людей нет, зато полно щитомордников. Мой слуга был без сапог, в траве наступил на одну такую гадину, и она его ужалила. Для человека их яд не особенно опасен, к вечеру немного поднялась температура – и всё, а лошадь может и умереть от укуса. Мы там не задержались.

– Странно, – удивился я. – Поблизости ведь были медные рудники.

Он присвистнул:

– Вспомнили! Они и тогда были истощены, а после вашего похода добыча в них не возобновлялась. Монголов под землю не загонишь, а китайские рудокопы и служащие погибли при штурме Бар-Хото.

– Вы и об этом знаете? – вскинулся я.

– Кое-что слышал, – предпочел он не распространяться о том, что конкретно ему известно, и перешел к тордоутам, тоже, как оказалось, покинувшим эти места. – Торговать не с кем, часть родов откочевала в Шара-Сумэ, другая – в Кобдоский округ. Был цветущий край, а сейчас – ничего и никого. Пустыня… Причина еще и в том, что в последние десятилетия климат в этих краях стал более засушливый, – добавил Адамский, спохватившись, видимо, что наболтал лишнего незнакомому человеку.

Я простился и пошел к выходу, но он окликнул меня:

– Минуточку… В Улан-Баторе я познакомился с одним бывшим ламой из вашей бригады. По его словам, Зундуй-гелун страдал онихомикозом… Ну, грибком на ногтях. Чтобы избавиться от него, какой-то эмчин[23] посоветовал ему ходить без обуви.

Я не сумел сдержать саркастической улыбки, и Адамский прекрасно меня понял.

– Да, – тоже улыбнулся он, но без иронии, скорее печально. – У Чехова в «Записных книжках» сказано: нет ничего, что история бы не освящала.

С трудом я извлек из памяти полное, многоступенчатое имя Дамдина. На мой вопрос, знакомо ли оно ему, Адамский покачал головой и рассеянно поглядел в потолок, показывая, что теперь наш разговор точно окончен.

На вокзале я выпил в буфете сто граммов водки, а в Березовке, отметив на станции выданное мне Шибаевым разрешение, завернул в магазин и впервые с прошлой осени взял бутылку.

Полночь застала меня сидящим на земле возле слабо белеющего в лунном свете памятника красноармейцам-интернационалистам. Пустая бутылка валялась рядом. Полустертые мадьярские фамилии на обелиске скрывала тьма, но они попадались мне на глаза каждый день по дороге на работу и с работы, за два года я выучил их и мог воспроизвести с первой до последней и в обратном порядке. В Березовке я, наверное, единственный держал их в памяти, поэтому лицо мое было в слезах. Я плакал о том, что скоро зима, что старость на пороге, что в нашем пустеющем и остывающем мире никто ничего не помнит, и, когда эти фамилии окончательно сотрутся, а меня не будет в живых, они канут в Лету вместе со мной.

37

По субботам Ия приходит ко мне после работы – и уходит так, чтобы к девяти быть в общежитии, но на этот раз пришла в начале девятого. Я ее уже не ждал. Сняла телогрейку, причесалась перед осколком зеркала и молча обняла меня, увлекая к кровати.

– Не надо, Ия. Тебе скоро уходить, – попробовал я отстраниться, но быстро сдался.

В комнате было холодно. Углем я стараюсь не топить, чтобы не разводить грязь, а дрова приходится экономить. Когда всё кончилось, я не стал накидывать на нас отброшенное в ноги одеяло – не то пригреется, ей тогда сложнее будет встать, одеться и уйти, – но она сама укрыла им меня и себя. Спокойно улеглась рядом, попросила папиросу.

– Тебе пора, – напомнил я ей. – Опоздаешь.

Ноль внимания.

– Что с тобой? – забеспокоился я.

– Ничего, – сказала она со странным в этой ситуации спокойствием, которое меня и встревожило. – Я знаю, курить в постели после любви – пошлость, но мы с тобой всегда это делаем. Давай не будем нарушать традицию.

Я нашарил на подоконнике пачку «Первомайских» и крышку от консервной банки вместо пепельницы. Затянувшись пару раз, Ия выпростала из-под одеяла голую ногу и с преувеличенным вниманием принялась разглядывать пальцы на ней. Она, разумеется, ждала, когда я спрошу, что ее там так заинтересовало, и я не стал обманывать ее ожиданий.

– Девочкой мне казалось, что ноготь большого пальца у меня на правой ноге похож на мою учительницу музыки, – объяснила Ия. – Я этого стыдилась ужасно. Думала: какая же я гадина, что так думаю про милую, чудную Елизавету Карловну, – но ничего не могла с собой поделать… Помнишь, летом этот ноготь у меня был черный?

Еще бы я не помнил! Хотела накалить утюг – и уронила его на ногу. Хорошо, холодный.

– А на другой день, – договорила она, – получаю письмо от мамы. Пишет, у Елизаветы Карловны – инсульт.

– У тебя чернота сошла, нормальный ноготь. Может, и она уже поправилась, – принял я ее логику. – Напиши маме, спроси.

– Сама скоро узнаю, – сказала Ия.

Я вопросительно взглянул на нее.

– Тебе интересно, чего это я сегодня такая храбрая? Почему разлеглась тут у тебя как барыня, не вскакиваю, не бегу как угорелая? – невпопад ответила она на вопрос, который я ей не задавал. – Потому что плевать я хотела на нашу комендантшу. Захочу – приду в девять часов, захочу – не приду, мое дело.

– Говори толком, что случилось, – попросил я.

– Мне разрешено вернуться в Ленинград, – проинформировала меня Ия. – Муж хлопотал, хлопотал – и выхлопотал. Позавчера Шибаев вызвал меня к себе и показал эту бумагу. Я расписалась, что ее прочла.

– Прекрасно, – оценил я ее новость. – Вернешься к мужу.

– Муж… Объелся груш. – Она прижалась ко мне, взяла за руку. – Хочешь, я никуда не поеду? Останусь здесь, с тобой? Одно твое слово, и я останусь.

– Ты сама не веришь тому, о чем говоришь, – сказал я.

– Честное слово! – поклялась она и перекрестилась для убедительности.

– Это ты сейчас так говоришь, а потом пожалеешь, и я же буду у тебя виноват. Возненавидишь меня – и всё равно уедешь. Лучше уезжай сейчас.

– Хорошо, – проявила она не свойственную ей покладистость, – но скажи хотя бы, что́ я могу для тебя сделать в Ленинграде. Пожалуйста, дай мне какое-нибудь поручение!

Я закурил вторую папиросу, Ия – тоже, хотя обычно она не выкуривает больше одной за вечер.

– Не обязательно решать сию секунду; у меня билет на двенадцатое. Еще целых шесть дней, – посчитала она, загибая пальцы, – есть время подумать. На той неделе я буду приходить к тебе каждый вечер. Каждую ночь мы будем вместе, да?

– Нет, – отверг я эту идею.

Она тут же согласилась:

– Ты прав. Прости… Но подумай все-таки, вдруг у тебя будет ко мне какая-нибудь просьба.

Какое-то время мы лежали молча. Ия продолжала держать меня за руку. Руки у нее всегда были холоднее моих, но сегодня – теплее. Обручальное кольцо на безымянном пальце на ощупь казалось крупнее, чем на вид.

– Будет, – сказал я, хотя минуту назад и мысли такой не было. – Я почти закончил мои записки, осталась последняя глава. Завтра допишу, встретимся, и я их тебе отдам. Это две общие тетради. Возьмешь с собой, в Ленинграде пойдешь в Академию наук, восточный сектор, найдешь Адамского Георгия Николаевича и скажешь, что человек, с которым он познакомился на лекции в Улан-Удэ, просит сохранить их у себя.

– А вдруг он мне откажет? – засомневалась она.

– Не откажет, – заверил я ее, сам не вполне понимая, на чем основана моя уверенность.

– Всё сделаю, можешь быть спокоен, – пообещала Ия. – Один вопрос: я должна буду поклясться, что ни одним глазком не загляну в твои записки? Или ты все-таки позволишь мне их прочесть?

– Да читай на здоровье, – разрешил я. – До Ленинграда поезд идет шестеро суток, по дороге и прочтешь. Не так скучно будет ехать. Когда дойдешь до конца этой истории, будешь знать больше, чем теперь.

– Ой! – разволновалась Ия. – Я же это знаю! Это же из «Снежной королевы» Андерсена!

Она стала целовать меня в нос, в лоб, в щеки, шепча, что никто этого не помнит, только я, и боже мой, боже мой, как же она со мной расстанется, если мы с ней помним одно и то же, словно всю жизнь прожили рядом. Как? Зачем? Кому это нужно?

Голой грудью она касалась моей груди, но я видел ее маленькой девочкой с книжкой Андерсена на коленях. Сердце обливалось не жаром, а прощальным, как на исходе бабьего лета, горьким теплом.

На следующий день было воскресенье, на работу идти не надо. Мы вместе попили чаю, потом она ушла, а я сел за стол, поставил перед собой мою Белую Тару и раскрыл тетрадь.

38

Из Урги до Усть-Кяхты я ехал на лошадях, затем на пароходе по Селенге приплыл в Верхнеудинск – и на пристани узнал, что австрийцы объявили войну Сербии, в России идет всеобщая мобилизация.

Началась моя новая жизнь. В Петрограде я занимался формированием пополнений для фронта, позже сам попал на фронт, и летом 1917 года был ранен в плечо круглой, как у кремневого ружья, шрапнельной пулей.

Госпиталь находился в Гатчине. К сентябрю рана почти зажила, я выходил в город, гулял в дворцовом парке. Дворец принадлежал великому князю Михаилу Александровичу, но хозяин был на фронте, после революции сторожа впускали сюда любого желающего, будь он хоть сколько-нибудь прилично одет. Парк был запущенный, в глухих углах попадались заросшие кустарником гроты, постаменты без статуй, полуотесанные глыбы розового финского гранита с выбитыми на них собачьими кличками, похожими на названия миноносцев, – надгробья любимых охотничьих псов Александра III.

Возле ворот, предлагая себя на роль гида, охотился на туристов ушлый гатчинский старожил. За рубль он провел меня по парку и среди прочего показал мрачного вида амфитеатр с ареной и замшелыми скамьями по одну сторону его овальной каменной чаши. Покойный государь тешился здесь петушиными боями. При Павле I в амфитеатре устраивались рыцарские турниры, но за сто лет царские забавы измельчали, плюмажи слетели со шлемов и прыгали по арене, рассыпаясь пухом.

В Урге я не раз наблюдал, как китайцы стравливают петухов. Воспоминание о том, как летят перья, как болтается на кровавой нитке выклеванный глаз, вопят и беснуются сделавшие ставки зрители, оказалось неожиданно острым. Среди публики бывало много детей, и Дамдин этим возмущался, говорил, что у них, у монголов, такое невозможно: маленьким детям не позволяется присутствовать ни на охоте, ни при убое скота, до семи лет они не видят крови и не знают, что такое смерть.

Цепочка ассоциаций привела к Дамдину, о котором я на фронте вообще не вспоминал; а спустя неделю, на Воздвиженье, выйдя из госпиталя и вернувшись к себе на Петроградскую сторону, где я в то время снимал квартиру, я увидел его на Кронверкском проспекте.

Накануне попалось на глаза газетное сообщение о прибывшей в Петроград монгольской делегации: делегаты собирались просить Временное правительство о помощи против китайского генерала Сюй Шичжена, который уже ввел войска в восточные районы Халхи и вынашивает планы похода на Ургу с целью низложить Богдо-гэгена и ликвидировать гарантированную Россией автономию Внешней Монголии.

Ниже сообщалось, что на Кронверкском проспекте, в фойе цирка «Модерн», развернута передвижная выставка, посвященная прошлому и настоящему этой страны. Экспонаты подобраны при участии русского дипломатического агентства в Урге. Работает буфет.

Я отправился туда на следующий день. Выставка занимала один угол слева от входа: на стене развешаны фотографии, сбоку торчит флагшток с монгольским флагом. Вытканный на нем знак «Соёмбо» терялся в складках обвисшей ткани. Рядом – базарный лоток с фанерным навесом на увитых разноцветными лентами столбиках. В центре лотка стоял тронный портрет Богдо-гэгена под охраной двух внушительных Будд из посеребренной бронзы, а его примыкавшая к стене задняя часть была декорирована разрисованной в тибетском духе клеенкой с длинными облаками и какими-то фигурами. В тот момент я их не рассмотрел.

Посетителей, кроме меня, было четверо. Две женщины мещанского облика перебирали разложенные на лотке изделия народных промыслов – в основном, мастерски вырезанные из дерева фигурки домашних животных с ценниками на рогах; двое мужчин разглядывали фотографии. Пояснения давал интеллигентный монгол в синем дэли из дорогой далембы. Я без труда его узнал, хотя в Урге он всегда одевался по-европейски. Лицо его не изменилось, лишь еврейская скорбь в глазах исчезла.

Он тоже меня узнал – и расплылся в улыбке:

– Борис Антонович! Господин капитан!

– Уже подполковник, – сказал я, пожимая ему руку.

Сели в буфете, взяли пиво, сухарики, по паре сардинок на брата. Обсудили политическую обстановку и здоровье Богдо-гэгена, перебрали общих знакомых. Я поинтересовался, не известно ли ему что-нибудь о Серовых: как они поживают? Где? Остались во Владивостоке или уехали?

Гиршович сделал грустное лицо. Оказалось, в позапрошлом году Серов умер от рака легких. Еще из Урги он ездил в Иркутск, там в военном госпитале его просветили на рентгене и поставили диагноз, но Ангелина Георгиевна не знала о его болезни. Он ей тогда ничего не сказал, хотя в авантюру с рудниками он ввязался – из-за нее: она бы получала дивиденды после его смерти. Врачи дали ему полгода жизни, вот он и постарался ускорить поход на Бар-Хото, передвинуть его с конца лета на весну – не думал, что проживет целый год, боялся оставить жену и дочь без средств.

Я удивился: откуда ему это известно в таких подробностях? Он ответил, что от нее и известно, от Ангелины Георгиевны: они дружны по-прежнему. Когда Серов умер, один богатый баргут дал ей денег на школу с пансионом для монгольских девочек, и она с Машей возратилась в Ургу. Сейчас в ее школе около сорока учениц, но это не предел, будет больше. Маша учится вместе с ними. Часть предметов ведет сама Ангелина Георгиевна, часть – Цыпилма. Замуж она больше не вышла, нашла себя в педагогике. Они с Ангелиной Георгиевной живут душа в душу. Никто, кроме друг друга, им не нужен, возятся со своими сопливками – и счастливы.

– Дай-то бог, – сказал я.

Мы допили пиво и вернулись к выставке. Теперь я присмотрелся к клеенке позади лотка с сувенирами. Во всю ее длину художник изобразил компанию из примерно полутора десятков сидящих за пиршественным столом монголов. Тот, что посередине, был самым монументальным; по мере удаления от него в ту и другую сторону фигуры постепенно теряли в росте и физической массе. Манера живописи была самая примитивная: пропорции не соблюдены, тени не наложены, как будто свет падает равномерно из каждой точки окружающего пространства, любой контур заполнен одним-единственным цветом; но чем дольше я смотрел, тем сильнее волновала меня поразительная яркость красок. Все анатомические огрехи меркли в их сиянии, а необходимое, как я привык думать, для художника умение различать и передавать на холсте полутона и оттенки не казалось таким уж обязательным.

Гиршович стал объяснять, кто тут изображен: в центре – Чингисхан, слева от него Угэдэй, дальше Абатай-хан, Цогто-тайджи, Ундэур-гэген Дзанабадзар[24]. Прочие имена ни о чем мне не сказали.

– А вот и наш друг, – указал он на крайнюю в левом ряду, самую из всех маленькую фигурку в желтом княжеском дэли и шапочке с двумя павлиньими перьями.

На живого Дамдина, каким я его помнил, этот человек был мало похож, но идеальная симметрия обеих половин лица по сторонам от линии носа говорила, что он изображен в момент перехода из низшей формы существования в высшую. С этим лицом, а не с тем, каким я увидел его в Бар-Хото, когда Зундуй-гелун вонзил нож в спину китайскому лейтенанту, он очнулся для новой жизни. До семи лет он не видел крови и не знал смерти – и после нее вернулся в те блаженные времена. Бодхисатва Маньчжушри мечом рассек мрак его заблуждений, поэтому никакого оружия при нем не было, в руке он держал бутон лотоса – знак покоя и совершенной радости.

Слёзы встали в горле. Я сглотнул их, не подпуская к глазам, и перевел взгляд на конец другой шеренги – той, что тянулась не слева от Чингисхана, а справа.

– Не ищите, его нет, – догадался Гиршович, кого я там высматриваю и при этом надеюсь не увидеть. – Знаете, кстати, как он кончил? Хотя откуда же вам знать… Его отправили в Якутскую область, на поселении он отказался уплатить карточный долг какому-то ссыльному из уголовных – и тот его зарезал.

Народу на выставке прибыло, подошли сидевшие до того в буфете двое лам, молодой и старый. Наголо обритые, гладкие, они пересекли наполнявшееся публикой фойе, как два тюленя, случайно заплывшие в тропическую бухту с летучими рыбками и черепахами, и, скрестив ноги, уселись на полу, под стеной с цирковыми афишами, на фоне воздушных гимнасток, усатых силачей с гирями, борцов, клоунов, дрессированных собачек.

– Для них есть пять запретных мест: винная лавка, дом терпимости, игорный дом, бойня и царский дворец, – улыбнулся Гиршович. – Цирк в этом списке не значится.

Ламы положили перед собой на коврике и раскрыли на закладке большую, с том Брокгауза и Эфрона, книгу с разноцветными, как в детской книжке, буквами – и речитативом, резко переходя от высоких тонов к низким, затянули молитву. Они находились тут как элемент национального колорита, как экспонаты выставочного павильона, но голоса и лица у них были такими, словно от их пения зависит что-то необычайно важное.

– О чем они молятся? – спросил я.

– О счастье для монгольского народа, – ответил Гиршович. – Если забыли язык, могу перевести.

В его переводе пели они следующее:

«Да укротится всякое зло, поставляющее преграды телу, духу и слову о муках рождения, болезни, старости и смерти.

Да укротится всякое зло, поставляющее преграды добродетели, несущее страдания и беды, во главе которых идут болезни людей, болезни скота, войны, распри и смуты раздоров.

Да укротится всякое зло, поставляющее преграды росту семян и корней, накоплению сока плодов и полевых растений.

Да укротится всякое зло, поставляющее преграды доброй славе, обилию потомства, друзей, скота и домашнего скарба.

Да укротится всякое зло, поставляющее преграды увеличению коровьего и кобыльего молока, масла и творога…»

Я опять обратился к картине. Местом пиршества был широко распахнутый навстречу зрителям громадный шатер, осененный красным, как тональность до-мажор у Скрябина, солнцем и того же размера молочно-белой луной – отцом и матерью монгольского народа. Всё внутреннее пространство шатра полнилось золотистым туманом, свидетельствующим о незримом присутствии божества или божественности самих пирующих. Герои и мудрецы восседали на стопках плоских подушек-олбоков, на низких столиках перед ними стояли чаши с кумысом, чашки с чаем и блюда дымящегося мяса, на блюдах лежали сушеный сыр, изюм, финики, орехи.

Я сделал полшага в сторону, чтобы оказаться прямо перед Дамдином. Он смотрел куда-то мимо меня, и, как я ни пытался встретиться с ним глазами, как ни менял позицию, приседая и отклоняясь то вправо, то влево, поймать его взгляд мне не удалось.

39

Последнее свидание я назначил Ие в нашем убежище на Селенге. Здесь и пишу, пока ее нет. Она прочтет это где-нибудь между Иркутском и Красноярском – если, конечно, из любопытства раньше времени не заглянет в конец; при ее характере так, скорее всего, и будет.

Тальник почти облетел и тут, и на островах. Редкие листья висят на голых прутьях. Из надписи, образованной кронами берез на том берегу, выпала бо́льшая часть букв. Селенга, зеленоватая летом, посерела и течет как будто медленнее. Забыл, от какого бурятского слова происходит ее название, но мне слышится в нем имя греческой Селены. Для меня это лунная река.

Она течет с юга, из Монголии. Там в нее впадает Орхон, а он принимает в себя Толу. Первый протекает мимо Эрдени-Дзу, куда Абатай-хан привез безногого Будду, вторая – мимо Улан-Батора, который для меня всегда будет Ургой, мимо ставшего музеем Ногон-Сумэ и заповедной Богдо-улы. Там, на юге, лежит бедная, пустынная, дикая, забытая Богом, прекраснейшая в мире страна моей молодости. Там осталось мое сердце, но я не могу объяснить, почему не пытаюсь вернуть его обратно, почему даже Зундуй-гелун не заставил меня подыскать для него более комфортабельное место хранения. У ненависти обязательно найдется причина, а любовь – беспричинна.

Стоит лишь облететь листве, а земле затвердеть от утренников, слышнее делается стук составов на магистрали. Пассажирские с четными номерами идут вдоль Селенги на восток, с нечетными – на запад. Грохот первых быстро стихает за поворотом, вторые гремят дольше. За ними тянется отраженное водой и прибрежными скалами эхо. На морозе оно станет еще громче. Скоро зима. Вчера выпал первый снег; значит, через месяц ляжет и уже не растает.

Notes

1

Халха (монг. щит) – Внешняя Монголия.

2

Ныне Улан-Батор.

3

Молочная водка.

4

Солдат-всадник.

5

Гороховая лапша.

6

Белый царь, т. е. Николай II.

7

Мифическая гора, центр мироздания в буддийской космогонии.

8

От китайского «гэмин» – революция.

9

Буддийский перерожденец, в просторечии – Богдогэген VIII.

10

Бар – тигр (монг.).

11

Китайские мусульмане.

12

Главный ургинский базар.

13

Скотоводы, зависимые от князей или монастырей.

14

Шелковый шарф, используемый в разного рода церемониях.

15

Монастырский послушник, мальчик или юноша.

16

Монастырь.

17

Ташур – ременная плеть на длинной рукояти. Используется погонщиками верблюдов.

18

Жаровня для углей.

19

Китайский пригород Урги.

20

Сухой навоз. (монг.)

21

Пенис. (монг.)

22

Монгольское имя Авалокитешвары Великомилосердного.

23

Лама-целитель.

24

Великий монгольский просветитель, создатель алфавита «Соёмбо», выдающийся скульптор-литейщик (1635–1723).

Content

Леонид Юзефович
Поход на Бар-Хото

От издателя

Тетрадь первая

Тетрадь вторая

Notes