Сора Наумова, Мария Дубинина

Серебряный змей в корнях сосны – 2

© Наумова С., Дубинина М., 2024

© Raccun, иллюстрации, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

Список действующих лиц[1]

Главные герои

• МАЦУМОТО ХИЗАШИ – ученик школы Дзисин, змей-оборотень, проклятый богами и ставший человеком.

• КУМАТАНИ КЕНТА – ученик школы Дзисин, его духовное оружие – меч по имени Има.

• УЧИДА ЮДАЙ – ученик школы Фусин, его духовное оружие – нагината по имени Кэйдо.

• МАДОКА ДЖУН – ученик школы Дзисин, его духовное оружие – меч по имени Каёку.

• САСАКИ АРАТА – изначально ученик школы Дзисин, его духовное оружие – меч по имени Цубамэ.

• МОРИКАВА ДАЙКИ – учитель в школе Дзисин, его духовное оружие – меч по имени Рендзё.

• САКУРАДА ТОШИНОРИ – учитель в школе Дзисин, его духовное оружие – меч по имени Гэкко.

• НИИХАРА – старый наставник в Дзисин.

Смятение.

Огни в дождливой ночи

• ВАТАРУ – ёкай-хитобан, живущий в лесу возле горы Тэнсэй.

Разочарование.

Рёкан с призраками

• ФУДО – слуга Учиды Юдая.

• ГОСПОЖА АСАМИ – хозяйка рёкана «Нэкоджита»

• МИНОРИ – старшая дочь госпожи Асами.

• МИЮКИ – вторая дочь госпожи Асами.

• МОМОКО – третья дочь госпожи Асами.

• МИХО – младшая дочь госпожи Асами.

• ЧИЁКО – временная служанка в рёкане «Нэкоджита».

Жертвенность.

Рассвет на красной горе

• ХАНАБЭ-САН – вдова из усадьбы на горе.

• ЮКИ – погибший сын Ханабэ-сан.

• ТОРУ – парень из деревни Янаги.

• УВАБАМИ – белая змея-оборотень, посланница богов.

Система времени

ЧАС ОБЕЗЬЯНЫ – С 3 ДО 5 ДНЯ.

ЧАС КУРИЦЫ – С 5 ДО 7 ВЕЧЕРА.

ЧАС ПСА – С 7 ДО 9 ВЕЧЕРА.

ЧАС СВИНЬИ – С 9 ДО 11 ВЕЧЕРА.

ЧАС МЫШИ – С 11 ДО 1 ЧАСА НОЧИ.

ЧАС БЫКА – С 1 ДО 3 НОЧИ.

ЧАС ТИГРА – С 3 ДО 5 УТРА.

ЧАС КРОЛИКА – С 5 ДО 7 УТРА.

ЧАС ДРАКОНА – С 7 ДО 9 УТРА.

Календарь

(названия месяцев, принятые в книге)

ЯНВАРЬ – МИТСУКИ – месяц гармонии, месяц пионов.

ФЕВРАЛЬ – КИСАРАГИ – месяц, когда надевают много одежд, месяц камелии.

МАРТ – ЯЁЙ – месяц произрастания, месяц сливы.

АПРЕЛЬ – УДЗУКИ – месяц дейции, месяц сакуры.

МАЙ – САТСУКИ – месяц рисовых посевов, месяц глицинии.

ИЮНЬ – МИНАДЗУКИ – месяц без дождей, месяц гортензий.

ИЮЛЬ – ФУМИДЗУКИ – месяц литературы, месяц лотосов.

АВГУСТ – ХАДЗУКИ – месяц опадающих листьев, месяц космеи.

СЕНТЯБРЬ – НАГАТСУКИ – месяц длинных ночей, месяц хризантем.

ОКТЯБРЬ – КАННАДЗУКИ – месяц без богов, месяц георгин.

НОЯБРЬ – СИМОТСУКИ – месяц заморозков, месяц кленов.

ДЕКАБРЬ – СИВАСУ – месяц окончания дел, месяц увядания.

«Черный человек сказал, что ждет своего Ясухиро».

Эта фраза преследовала Хизаши, заползала в голову при каждом моменте слабости, стоило потерять бдительность, и пускала корни, отравляя разум и тело, как ядовитый плющ.

Кто ты такой, Ясухиро? Почему твое имя отдается холодом в кончиках пальцев и сосущей пустотой в желудке? Хизаши задавал эти вопросы, но некому было дать на них ответы, потому что сам он их не знал. И, возможно, не хотел бы знать.

Ёкаи указали направление, а Учида, обладающий отличной памятью и хранящий в голове массу знаний, которыми Фусин пичкала своих адептов в надежде однажды пошатнуть лидерство Дзисин, извечных соперников, рассказал, какие города и крупные деревни лежат на их пути. Названия ничего не говорили Хизаши, пока не была известна цель «Кенты». Он мог пойти этой дорогой по прихоти, им не узнать правды, не спросив напрямую. Так думал Хизаши, но страх снова заглянуть в ставшие такими чужими глаза нарастал с каждым пройденным ри[2].

Учида назвал деревню, куда надо попасть к ночи, чтобы не спать под открытым небом. Пришлось идти через лес – время не терпело, но лошадей неоткуда было взять. Повезло, что кицунэ показывала Арате тайные тропки, которые вели наикратчайшим путем. Месяц кисараги подходил к концу, днем зимние ветра уже не дули с такой силой, и природа постепенно готовилась к весне, но вот с наступлением темноты не по себе делалось даже Учиде, из них троих менее всего чувствительному к дорожным лишениям. А Хизаши мерз, и на ум, как назло, приходили теплые воспоминания о жарком лете, когда они впервые отправились на задание в Суцумэ, об изводящей духоте пыльной дороги в сторону деревни Янаги и прохладе речной воды, к которой он бы и не приблизился, если бы не Куматани Кента… Почему-то самые лучшие воспоминания с течением времени начинали казаться вымыслом – будто бы Хизаши все придумал, чтобы оправдать себя. И чтобы однажды сказать – а ведь бывало неплохо, да? Я же не всегда притворялся.

– Надо останавливаться, – услышал он тихий голос Араты. – Нет смысла идти дальше сейчас.

– Ты устал? – недовольно спросил Учида.

– Нет, но…

Хизаши зыркнул на них исподлобья, и Арата замахал руками.

– Нет, нет! Я не думаю, что Мацумото-сан устал, просто он выглядит нездоровым. Не лучше ли экономить силы? От нас может потребоваться вся наша энергия.

«Когда мы догоним Кенту».

– Не надо обо мне печься, – огрызнулся Хизаши. – Я вполне могу идти еще хоть до утра.

На самом деле он и правда начал отставать – в основном усталость была духовной, но и от холода пасмурного дня под сенью мрачных деревьев тело знобило, и промокшие таби[3] совсем не грели натруженных ступней. К тому же из-за туч стемнело раньше положенного, и промозглый воздух драл горло.

– Хорошо, на сегодня остановимся здесь и отдохнем, – решил Учида и скинул нагинату с плеча, упирая пяткой в землю.

– Некогда отдыхать! – сорвался Хизаши и испуганно округлил глаза. Он не собирался кричать, просто так вышло. – Ты сам говорил, надо к ночи добраться до человеческого жилья.

Учида прищурился.

– Давно ты стал прислушиваться к моим словам?

Хизаши промолчал.

– Надо согреться и просушить ноги, – рассудил Юдай. – Идти впотьмах по лесу – плохая затея. Разведем огонь и выпьем теплого сакэ. Это согреет изнутри.

Так и поступили. Сасаки с Учидой присмотрели место под раскидистой кроной, собрали лапника, укрыли одеялами, развели костер и достали еду. Хизаши не участвовал ни в чем из этого, хмурой тучей держась в отдалении, погруженный в невеселые думы. Ему казалось, что стоит ответить всего на один, такой вроде бы простой, вопрос, и все встанет на свои места. Он сразу же найдет способ вернуть Куматани.

Кто такой Ясухиро?

Враг он им или союзник? Но он точно был знаком тому, в кого превратился Кента, и их связывало нечто большее, чем даже самая близкая дружба. Хизаши чувствовал между ними родственную связь, и это только сильнее все запутывало. Скорее всего, загадочный Ясухиро давным-давно мертв и ничем не может им помочь.

– Эй, Мацумото! – позвал Юдай. – Давай ешь и пей, иначе станешь нас задерживать.

Он протянул Хизаши фляжку, и тот, морщась от запаха, сделал глоток. Жидкость приятно согрела гортань, стекла в желудок и расцвета огненным цветком. Сасаки поделился частью той пищи, что собрала для них Чиёко, и под уютный треск костра Хизаши понял: снова придется заводить долгий рассказ. Но прежде чем он решил, с какой еще неприятной правды начать, заговорил Арата:

– Может ли быть, что черный страшный человек, увиденный тэ-но мэ[4], – это не Кента-кун? Я раньше срока покинул Дзисин, но мне все еще сложно представить, что такое могло произойти с ним…

Из темноты возникла молодая лисица и свернулась рядом со своим человеком, будто в утешение привалившись к нему пушистым боком и обвив хвостом.

– У меня нет сомнений, это Куматани, – сказал Учида, потирая запястья, изуродованные стальной паутиной. – Не важно, Фусин, Дзисин или Кёкан, все мы знаем, что одержимость делает с людьми, даже с самыми хорошими и порядочными.

Хизаши стиснул кулаки, все в нем восставало против слов Юдая, но он был прав.

– Этот демонический меч и впрямь силен, – согласился Арата и погладил кицунэ между вздрагивающих ушей.

– Невероятно силен, – глухо подтвердил Хизаши.

– Он помог бы тебе скинуть смертную оболочку, правильно? Почему ты так в этом уверен?

– Потому что… – начал было Хизаши и вдруг замолчал. Потому что так ему предсказали? Гадатели, которые, как они недавно выяснили, преследовали какие-то свои цели и поклонялись никому не известному богу. И Хизаши почувствовал себя таким невероятно глупым, что захотелось ударить себя по лицу.

– Мацумото, ты уже и сам все понял, – добил фусинец. – Ведь тебя попросту использовали.

Хизаши едва слышал его голос сквозь яростный шум в ушах. Гнев, подобный которому он испытывал лишь несколько раз в жизни, выжигал изнутри, заставляя энергию ки трескучими волнами окутывать напряженное тело. И кто знает, что бы он сделал, если бы не ледяной тон Учиды:

– Найдем их и заставим ответить. Наказание неизбежно.

Наказание неизбежно. Хизаши повторил это про себя несколько раз. Наказание неизбежно – и он однажды его получит, теперь уже за дело.

– Нам стоит отдохнуть перед завтрашним днем, – мягко напомнил Арата. – Мы нужны Кенте. Он еще жив, еще там, в плену своего тела. Понимаете? Не надо думать о наказании. Надо думать о спасении.

Кицунэ подняла треугольную голову и сонно моргнула. Ее розовый шершавый язык мелькнул меж белоснежных зубов, когда она широко зевнула. Сквозь прорехи облаков проник холодный свет звезд, отразившийся в янтарных лисьих глазах. Ей не было дела до трудностей людишек, она просто шла за Сасаки, и это все, что ее интересовало. Хизаши понимал ее мысли, но разделить их уже не мог. Грань была преодолена – когда, он и не заметил. Просто начал ощущать себя не змеем в теле человека, а человеком со змеем внутри. И так хотелось обсудить это с Кентой, по-настоящему, открыто, как с другом, дороже которого нет на всем белом свете. Одиночество – это и впрямь больно.

С таким желанием Хизаши и заснул, пристроившись в опасной близости от затухающего костра.

Еще перед рассветом они почувствовали далекий отголосок дыма.

Хизаши проснулся мгновенно, Сасаки не было, а Учида собирал вещи. Холод раннего утра делал воздух прозрачным и звенящим, пепел в кострище давно остыл, как и руки Хизаши, которые он пытался согреть дыханием, зябко потирая друг о друга.

– Где Сасаки?

– Повел свою кицунэ проверить, откуда запах.

Но, судя по напряженной челюсти и чересчур резким движениям, Учида уже догадывался, какие новости принесет Арата. Догадывался и Хизаши, ведь его обоняние острее, и он вполне способен отличить запах горящего леса от пожара в человеческом жилище. Хорошо это или нет, но ночевка под открытым небом могла по чистой случайности спасти им жизни.

Хизаши не стал мешать Учиде сворачивать лагерь, тревожно вглядываясь в ту сторону, откуда доносился страшный запах.

– Похоже, мы не дошли до выхода из леса всего ничего, – сказал он.

– Значит, такова судьба, – уверенно произнес Учида. – Я не знаю, какие мысли бродят в твоей голове после встречи с итако, но мне не нравится, что они могут помешать тебе, когда мы догоним Кенту.

– Помешать сделать что? – прямо спросил Хизаши.

– Остановить его, если потребуется.

Хизаши удивленно вскинулся.

– Ты же не думаешь, что я снова стану сражаться с Кентой?!

– А ты уверен, что он послушает хоть кого-то из нас? Даже тебя?

Жестокие слова камнем упали в чистом лесном воздухе, рождая рябь. Или это просто потемнело в глазах у Хизаши.

– Разговоры не помогут, – уже немного мягче, насколько он вообще умел, добавил Учида. – Не обманывайся. Чтобы спасти Кенту, нужна сила и решительность. И не думал, что когда-то смирюсь с этим, но нам понадобится именно твоя сила и твоя решительность, Мацумото.

– Почему?

Учида не ответил, поднял взгляд, а следом и Хизаши почуял приближение Сасаки и его лисы. Юноша вышел из-за деревьев, смурной и бледный, с собой он принес едкий запах, который ни с чем не спутаешь, если хоть раз сталкивался с ним.

Хизаши сталкивался.

– Я не стал подходить ближе, но тут совсем рядом деревня, – сказал Сасаки и потер кончик носа. – Если честно… У меня дурное предчувствие.

– Идем и проверим, – решил Учида.

Они двинулись без лишних разговоров, и каждый в глубине души знал, что придет не в деревню, а на кладбище. Хизаши гнал от себя тревогу, цепляясь за то, что не так уж давно презирал, – за надежду. И больше не страдал от холода, хоть утро и выдалось едва ли не по-зимнему свежим, и не жаловался на боль в ногах. Тропы не было, но кицунэ уверенно вела их между деревьями, то появляясь, то растворяясь в воздухе мерцающей дымкой. Наконец показался просвет, и еще с опушки стало понятно, что им не встретятся живые – над раскинувшейся под невысоким холмом деревней стелился сизый дымок вчерашнего пожара. На этот раз первым сдвинулся с места Хизаши, он чуть ли не бегом спустился с пригорка и оказался возле темного остова дома, покрытого сажей. Сгорело почти все, начиная с крыши. Он провел пальцем по слою жирного пепла и сразу ощутил темную энергию. Она смешивалась с дымом и запахом горелой плоти и крови, впитавшейся за ночь в землю.

– Разойдемся, – скомандовал Учида, Арата с лисой подчинились, а Хизаши упрямо встретил тяжелый взгляд фусинца.

– Его здесь нет, – сказал Хизаши. – Я бы почувствовал.

– Не сомневаюсь, – без тени насмешки ответил Юдай. – Меня больше волнует вопрос, был ли он здесь.

Хизаши сглотнул, не в силах ни согласиться, ни отрицать, однако Юдай не стал ждать и отправился на обход. В черном, высокий и статный, с прямой спиной и с нагинатой в сильной руке, он удалялся четким шагом, будто такое – весь этот ужас – было для него привычным делом. Так почему же Хизаши вдруг ослабел? Он прожил два века, и смерть пары-тройки десятков человек не должна его трогать.

И снова обман. Плевать на людей, он просто боится признать, что их убил его друг.

Подтверждений тому оказалось достаточно. Хизаши повсюду находил зарубленные тела, убивали с одного удара, рассекая плоть как рыхлый тофу. Юдай опытным взглядом подтвердил, что использовали длинный меч. Например, тати…

Дзайнин.

Арата предложил собрать тела в кучу и сжечь, чтобы дать покой невинным душам, ничем не заслужившим такой смерти.

– Даже после Парада ста духов не остается столько мертвецов, – поразился Арата. – Кому могло понадобиться…

Он замолчал, сообразив, как страшно звучат сейчас эти слова. Кицунэ заскулила, завертелась и, подпрыгнув, превратилась в девушку в ярко-рыжем кимоно.

– Мерзкое, мерзкое, мерзкое место, – закапризничала она, – хочу уйти! Арата! Давай уйдем сейчас же!

Она вцепилась ему в локоть и бросила на Хизаши с Юдаем злобный взгляд. Хвостатая мерзавка недолюбливала их и к тому же явно умела вить из хозяина веревки. Но ни ее милое девичье личико, ни сладкий голосок не могли обмануть оммёдзи.

– Уйми свою кицунэ, – велел Юдай раздраженно, на что Аканэ показала ему язык.

– Она просто напугана, – ответил Арата. – Вы разве не чувствуете? Та же демоническая аура, которой заражают ёкаев в последние месяцы. Находиться здесь опасно, особенно для Аканэ-сан. И… для Хизаши.

– Ничего мне не будет, – отмахнулся тот. – Уводи свою лису отсюда, а я задержусь. Хочу проверить святилище.

Арата тихо вздохнул, но не подчинился – остался ждать на месте. Юдай посмотрел туда, откуда еще поднимался дым, на дальнюю окраину поселения. Это все смутно напомнило Хизаши случай из прошлого. Он пока не стал ничего говорить, а просто направился по пустой улице. Учида догнал его и, едва только они ушли достаточно далеко вперед, заговорил:

– Ты выглядишь как человек, который что-то скрывает.

– Надо же, спасибо за добрые слова, – съязвил Хизаши. – Я выгляжу как человек, а не бакэмоно какой-то.

– Не передергивай. Ты вошел в деревню и сразу что-то понял. Почему молчишь? Не доверяешь мне или Сасаки?

Хизаши опустил голову и тут как раз наткнулся взглядом на отрубленную женскую руку. Отсекли ровно, Дзайнин вернул себе прежнюю силу, снова стал смертоносно острым и невероятно жестоким.

– Думаешь, я всем подряд рассказываю, что я проклятый богами хэби, который решил обокрасть экзорцистов? Не считаешь это проявлением крайнего доверия?

Он перестал изучать землю под ногами и обернулся на Юдая. Им в прежние времена не часто доводилось беседовать без взаимных оскорблений и недовольств, но за прошедшие с их встречи в лесной деревеньке Оми дни стало казаться, что они… друзья?

– Прости, но ты все еще ёкай, хоть и выглядишь ничем не отличимо от человека, – безжалостно ответил Учида. – Мне сложно изменить свое мнение за такой срок. Но и прошлое я не могу перечеркнуть одним взмахом кисти. Поэтому не жди от меня признаний. Просто давай спасем Кенту. Вместе.

Они остановились у последнего дома, встав в его мрачной искореженной тени. Удушающе пахло, но не смертью и огнем – этот запах исходил из более глубоких слоев. Зло, свершившееся здесь минувшей ночью, не успело развеяться и висело в воздухе, ощутимое даже простыми людьми. Будто тонкая липкая пленка, что покрывает кожу в душные часы перед грозой, привкус сырой земли во рту. Юдай поморщился.

– Все началось отсюда, – предположил он, и Хизаши согласился.

Они вышли из тени и по тропинке добрались до святилища, по размеру скорее хокора[5], чем полноценный храм, как тот, что был осквернен в лесу за деревней Суцумэ. Оно высилось на груде камней и представляло собой крохотный домик под двускатной изогнутой крышей, где за деревянной решеткой обычно помещали изображение ками или ритуальный предмет. Сейчас же она была оторвана, и внутрь святилища засунута отрубленная человеческая голова. Но хуже другое – внизу, у каменного постамента, стоял закрытый деревянный короб. В нем не было ничего ужасного, но Хизаши невольно попятился прочь.

– Что это? – не понял Юдай, и Хизаши едва успел перехватить его запястье, не позволив подойти слишком близко к… этому.

А тут как раз раздался звон колокольчиков, и вместе с ним из воздуха появилась кицунэ, уже в своем лисьем облике. Она не говорила, но Хизаши прочитал послание по ее глазам.

– Человек? – переспросил он. – Живой?

Лиса нетерпеливо дернула хвостом. Хизаши поднял голову и увидел, как Сасаки ведет к ним молодого мужчину с растрепанными волосами. Живой человек – это хорошо, это большая удача для них. Хизаши отпустил Юдая, тем более тот передумал совершать необдуманные поступки, и они отошли от святилища встретить Арату.

Но тут незнакомец понял, куда его ведут, и взбунтовался. Арата не успел ничего сделать, как тот с силой оттолкнул его и с безумным воплем кинулся прочь, не разбирая дороги. Хизаши схватился за веер, но человек не успел даже скрыться за руинами домов, когда кицунэ набросилась сверху, придавила, а после еще и прикусила за ногу. Человек перестал вопить, затрясся от ужаса, только заскребли по земле грязные ногти.

– Мы не обидим тебя, – ласково заверил Арата, на ходу отряхивая одежду. – Мы оммёдзи. Аканэ-сан, прошу…

Лиса неохотно подчинилась, выпустила ногу несчастного и, фыркнув, отошла, но на этот раз не исчезла, а пристально наблюдала со стороны, как Арата протягивает человеку руку.

– Как твое имя? Ты живешь в этой деревне? – продолжал он говорить, успокаивая мягким негромким голосом. Почти как Куматани Кента. – Меня зовут Сасаки Арата.

Он помог человеку подняться, и вблизи тот оказался их ровесником, может, младше. Несмотря на застывшую на лице печать ужаса, он был недурен собой, даже хорош.

– Как тебе удалось спастись? Кто напал на деревню? Это был один человек или банда негодяев? – принялся за допрос Юдай. Арата посмотрел на него с неодобрением, а юноша – со страхом.

– Ма… ма… – залепетал он, заикаясь. – Масаши.

– Что Масаши? – подбодрил Арата. – Это твое имя? Тебя зову Масаши?

Тот не отвечал, во все глаза уставившись на оскверненное святилище.

– О… тец?

Хизаши едва не обернулся, но тут же вспомнил, что позади не было ничего, кроме отрубленной головы внутри алтаря. По спине пробежал холодок.

Масаши упал на колени и тихо заплакал. Дорожки слез размазывали по щекам копоть и грязь, он не вытирал их, словно в теле закончились силы, и он не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Сасаки опустился на одно колено рядом с ним и погладил по спине. Больше он не говорил, наверное, не знал, какие слова способны помочь, и есть ли такие вообще.

Хизаши шагнул вперед и ткнул в юношу сложенным веером.

– Если не расскажешь, что здесь произошло, душа твоего отца навсегда останется скитаться в поисках отмщения, пока не станет злым духом, и экзорцисты, может быть, даже кто-то из нас, не изгонит ее или не развеет навсегда. Ты этого хочешь, Масаши? Такой ты сын?

Тот замотал головой.

– Тогда говори! Кто убил твоих односельчан? Как тебе удалось уцелеть?

Мутный взгляд остановился на нем, и юноша, запинаясь, произнес:

– Эт… то был… страшный ч… человек. Темный ч… человек с меч… чом.

Хизаши тяжело сглотнул. Взгляд Юдая буравил спину, а вот Арата, напротив, отвернулся, избегая смотреть прямо, ведь только что подтвердилось самое ужасное.

Кента стал убийцей.

Масаши с трудом, но поведал о том, как все произошло.

Вечером, когда на деревню упали густые сумерки и люди уже укладывались спать, чтобы с утра подняться пораньше, как заведено, со стороны леса показался человек. Он искал ночлега и еды, и отчего-то никто не решился отказать ему. Да и как прогнать уставшего путника на ночь глядя? Он был один, и пусть длинный меч, замотанный в ткань, внушал опасения, человеку позволили остаться и выделили место в амбаре, где была крыша, чтобы не спать под открытым небом, и старая солома, чтобы не страдать от ночного холода.

Масаши хорошо помнил тот момент, когда проснулся среди ночи от яркого света. Луна шла на убыль, да и с вечера собирались облака. Так что же это на странный голубоватый свет, танцующий за мутной пленкой единственного окошка?

– И никто не кричал? Не звал на помощь? – усомнился Юдай.

– Нет, господин. Когда я проснулся, б… было уже поздно.

Масаши вышел на улицу и в пляшущих отсветах синего пламени, охватившего все дома в деревне, увидел фигуру чужака с длинным обнаженным мечом, с которого капала кровь. Этот образ навечно засел у него в голове. Чужак отвернулся, и в тот же миг росчерк меча рассек здорового Атсуши – Масаши считал его самым сильным человеком на свете, – выпуская наружу кишки. Кровь залила убийцу, пропитывая одежду. Тело мертвого Атсуши повалилось ему под ноги, и чужак переступил через него и пошел дальше.

Было тихо. Так странно тихо, что Масаши казалось, он оглох. Не трещало колдовское пламя, в котором исчезали дома вместе с не успевшими проснуться и спастись людьми, а тех, кто выбегал, беззвучно раскрывая рты, ждала незавидная участь. Тогда Масаши кинулся к святилищу. Не может быть, чтобы ками оставил их без защиты! Он упал на колени перед ним, но в клетке для подношений бушевало все то же синее пламя. Ужас охватил Масаши, он вскочил и побежал прочь, пока не оказался лицом к лицу с залитым кровью человеком. Его меч был направлен в землю, однако Масаши чувствовал, что скоро умрет. Тело застыло, не хотелось ни бежать, ни бороться. Глаза чужака были непроглядно черными, будто засасывали в себя весь свет – две мрачные бездны, на дне которых тлели алые угли. Внутри Масаши исходил криком, но вслух не проронил ни единого звука.

– Беги, – велел ему человек с мечом. – Живо!

И Масаши побежал. Прочь от бесполезного святилища, возле которого едва не оборвалась его жизнь, пока не упал без сил в каких-то зарослях, где пролежал до утра, то и дело проваливаясь в сонное оцепенение.

– И ты не видел, куда этот человек ушел? – спросил Хизаши звенящим от напряжения голосом.

Масаши затряс головой, потом замер и неуверенно кивнул.

– П… перед рас… светом приехали эти…

– Кто?

– Про… про… – он вконец потерял дар речи и только испуганно заикался, застряв в самом начале слова. Хизаши хотелось ударить его, но он стиснул пальцы, силой здесь ничего не изменить.

– Прорицатели? – подсказал Юдай. Все удивленно посмотрели на него.

– Да.

– Как ты понял? – удивился Арата, но его перебил Хизаши:

– Снова их след…

– Они пош… шли к святилищу, – продолжил меж тем Масаши. – Потом… потом не помню.

Впрочем, кое-что Масаши все же помнил. О том, как перед уходом из разоренной деревни страшный человек с мечом посмотрел в сторону его укрытия и совершенно точно увидел.

Но не убил.

Троица оммёдзи отошла обсудить услышанное. Тягостное молчание не сразу удалось нарушить, и Учида, кашлянув, хрипло произнес:

– Не нравится мне эта история. Если этому Масаши не привиделось, то Кента пощадил его дважды, но зверски убил всех остальных. Зачем? Ради чего?

– Не называй его Кентой, – потребовал Хизаши. Слышать имя друга сейчас, в окружении мертвецов, было невыносимо.

– А как мне его называть?

– Да хоть демоном.

Арата поднял вверх ладони.

– Пусть будет демон, хорошо? – примирительно сказал он. – Мацумото-сан, подумай, пожалуйста, что это может означать? Из нас ты лучше всех знал Кенту и был к нему ближе прочих.

Учитывая обстоятельства, звучало как изысканная насмешка, только вот защищаться не хотелось. Хизаши постучал веером по раскрытой ладони и вдруг вспомнил.

– Масаши!

– Привести его? – мигом отреагировал Юдай.

– Нет. Просто это имя… Однажды я назывался им, и Кенте это было известно. Возможно, это послание мне. Знак, что Кента все еще жив и пытается освободиться.

– О чем ты? – нахмурился фусинец.

– Потом расскажу, – отмахнулся Хизаши, – сначала откроем ящик.

Он первым ринулся к нему, хотя не так давно останавливал Юдая. Догадка о том, что Кента пытается подавать ему знаки, пользуясь воспоминаниями, которые принадлежали лишь им двоим, придала сил. Ящик больше не пугал, но как только Хизаши оказался достаточно близко, снова засомневался.

– Этот предмет опасен, – поделился ощущениями Сасаки. – Аканэ-сан говорит, что его нельзя трогать ни смертным, ни бессмертным.

– Я знаю, – ответил Хизаши и взмахом веера заставил грубо сколоченную крышку взмыть в воздух и, перевернувшись, отлететь подальше. Смрад темной энергии тут же просочился наружу, и Хизаши безжалостно опрокинул ящик с помощью ки, доски разошлись, и по земле рассыпалось жуткое содержимое.

– Светлые ками! – воскликнул Сасаки и прикрыл лицо рукавом. Учида схватился за нагинату, духовное оружие завибрировало, готовое защищать своего хозяина.

Хизаши вспоминал ночь, едва не стоившую им с Кентой жизни и после которой осталось слишком много вопросов. Кажется, спустя два с небольшим года он получит на них ответы.

Взвизгнула кицунэ, тявкнула и заскулила, совсем как обиженная человеком собака. Арата встревоженно обернулся, и в глаза им ударил яркий синий свет, объявший фигуру Масаши. Из широко раскрытого рта не вырывалось крика, но он будто бы звенел в воздухе, скрюченные пальцы раздирали грудь, и там Хизаши вдруг увидел демоническую метку: выжженный в плоти глаз со спиралевидным зрачком и разорванную вертикальную линию по центру. Хизаши перехватил взгляд Юдая и понял, что он тоже ее узнал – такой же рисунок был на груди одичавшей Дзёро-гумо. Тем временем Масаши все-таки смог прорвать странный кокон тишины и с яростным воплем ринулся на них. Метка на груди впиталась в раскаленную докрасна кожу, и Масаши начал стремительно меняться: вытянулись конечности, из приоткрытого рта выползли загнутые клыки, а на щеках появились поперечные раны, которые раскрылись, как жуткие веки, и в них показались бешено вращающиеся зрачки.

Бедняга больше не был человеком, но и демоном он стать не мог. Искореженное быстрым превращением тело доживало свои последние мгновения, все еще охваченное синим холодным пламенем. Оно отражалось в глазах Сасаки, Учиды и в глазах самого Хизаши. Фусинец опомнился и выставил перед собой нагинату, но Масаши превратился в горстку пепла раньше, чем напоролся на острие духовного оружия.

Тихий скулеж напуганной кицунэ нарушил мрачную тишину, повисшую над мертвой деревней – теперь уже мертвой до самого последнего человека. Хизаши подумалось с какой-то веселой обреченностью, что если это и было знаком для него, то только насмешкой, пальцем, погруженным в открытую рану.

– Объяснись, Мацумото! – строго потребовал Юдай. – Мне думается, у тебя больше ответов, чем ты хочешь нам показать.

Арата погладил Аканэ по вздыбленной шерсти, и лиса исчезла. Хизаши чувствовал, что она покинула деревню, и им бы тоже не помешало. Но оставалось незаконченное дело.

– Сначала мы уничтожим это, – он указал на открытый короб, – потом я расскажу вам одну историю …

Смятение

Огни в дождливой ночи

С некоторых пор находиться в одном помещении с Мадокой стало попросту невыносимо. Казалось, все его мысли заполонило приближение обязательной для младших учеников церемонии Гаппай-но хи, а ведь он и без того приходил в восторг от одного упоминания будущего духовного оружия, а как сумел-таки выбиться из воспитанников в младшие ученики, только об этом и говорил, чем начал выводить из себя даже святую невинность – Сасаки Арату.

– Ты и без духовного оружия скоро сможешь распугивать всю нечисть вокруг одной только бесконечной болтовней, – не выдержал наконец Хизаши, когда частота упоминания Гаппай-но хи превысила все мыслимые и немыслимые пределы. Стремительно близилось время цветения сакуры, и Хизаши был скорее настроен на созерцание красоты, чем на выслушивание одной темы на разный манер. Тем более от Мадоки.

– Как будто ты не ждешь этого дня, – обиженно ответил Мадока, не представляя себе, насколько ошибается. – Это же… Это событие!

Хизаши спрятал тяжкий вздох в ладони и отвернулся. Этим ранним утром их ученический павильон отвечал за уборку, и все четверо его обитателя усердно подметали дорожки второй площадки горы Тэнсэй – места проживания адептов и наставников. Предрассветный холодок скоро обещал смениться приятным весенним теплом удзуки – месяца цветения сакуры, но пока прочие досыпали оставшееся до начала учебного дня время, приходилось терпеть зябкий ветерок, поглаживающий разомлевшую со сна кожу. Хизаши поёжился и остановился, опершись на метлу.

Минуло почти два месяца с их возвращения из сгоревшего замка Мори. Пережитые там волнения незаметно отошли в прошлое, сменившись утомительными буднями Дзисин с их суровыми тренировками, скучными лекциями и не всегда приятным соседством. Недолго их компания была у всех на слуху. Еще бы, они смогли воочию увидеть священное оружие, выкованное легендарным кузнецом, можно сказать, прикоснулись к чуду, только вот никто и не догадывался, насколько близко это чудо подтолкнуло Хизаши к провалу. Плечо еще ныло, особенно в час Быка, хотя от ожога остался лишь слабо различимый белесый след, под которым, к счастью, невозможно было разглядеть царапину от Тайма-но кэн[6]. Поначалу Хизаши казалось, что Кента странно на него смотрит, но постепенно страх сошел на нет, и все вернулось на круги своя.

В том числе и это ненавистное утреннее дежурство.

– А все-таки, – Мадока Джун подобрался опасно близко и, поднимая пыль своей метлой, продолжил: – когда я получу меч, мне же надо его как-то назвать. Вот что ты скажешь, Мацумото? Как звучит лучше – Юрэцу или Кахо? Или, может, Тякудзицу?

И в ожидании уставился на Хизаши горящим взглядом, уже наверняка представляя себя на поле битвы с ордой демонов с мечом «Мудрость» в руках. Или «Решительность», или «Надежность». В любом случае, лишней скромностью Мадока не страдал, у него, по мнению Хизаши, даже необходимого минимума не наблюдалось, что уж говорить об излишке.

– Назови его Тосё[7], – с усмешкой посоветовал Хизаши.

Мадока насупил широкие брови, задумался, а потом едва не выронил метелку.

– Ты! Не смей надо мной издеваться! Сам-то как меч назовешь?

– А никак, – ответил Хизаши и лениво махнул метлой, ссыпая на только что очищенную Мадокой территорию ворох опавших за ночь белоснежных сливовых лепестков. – Нужен мне был ваш меч, ха.

Со стороны дальних павильонов показался Куматани. С подвязанными белым пояском рукавами кимоно он больше походил на работника идзакаи, чем на младшего ученика школы оммёдо. Немного раскрасневшись от усердия, он улыбнулся Хизаши.

– Вы закончили? Если да, давайте все вместе поможем Арате… – Его взгляд упал на мусор возле ног Мадоки. – Чем вы двое тут только занимались?

Хизаши закатил глаза, а Джун принялся ябедничать, то и дело срываясь на обсуждение всем надоевшей темы.

– Как ты назовешь свой меч, Кента? – спросил он, пока тот без лишних слов устранял наведенный ими беспорядок.

Куматани пожал плечами и смахнул со лба прилипшую прядку.

– Не знаю. Как-нибудь несложно.

– То есть ты правда еще не придумал? – ужаснулся Мадока. – Совсем?

– Придумаю на месте, – простодушно ответил Кента. А Хизаши обратил внимание, что во время неизменных разговоров о грядущей церемонии он никогда не высказывался определенно. Радуется ли он скорому получению меча или нет, лишь старание, с которым он относился к занятиям с Сакурадой-сенсэем, говорили о том, что он, по крайней мере, хочет быть достойным носить свое духовное оружие. И его успехи даже строгого учителя заставляли расщедриться на похвалу.

После утренней уборки территории все адепты отправлялись на тренировку, чтобы подготовиться к дневным нагрузкам. Хизаши был слишком ленив для такого, но приходилось переступать через себя ради маски примерного ученика, которой он скрывал свою сущность вот уже больше полугода. Тело легко отзывалось на привычные действия: растягивалось, разминая мышцы, вставало в нужные стойки, перетекая из одной в другую с гибкостью змеи. Надлежало при этом поддерживать циркуляцию ки в себе, и самым важным упражнением с утра было гармония и равновесие. Хизаши, стоя на одной ноге со сложенными перед грудью ладонями, порой с трудом подавлял веселье, искоса поглядывая на попытки Мадоки удержать свое массивное, крепко сбитое тело. Видно было, как тяжело проходит в нем поток ки, постоянно нарушаемый его нервным дерганьем.

А вот Кента легко и надолго замирал с закрытыми глазами, и пусть его поток слаб – он надежен, как тонкий лесной ручеек, упорно текущий по извилистому руслу к полноводной реке. Поза Куматани была правильной, хоть и лишенной изящества, как, например, у Сасаки, но незыблемой. И Хизаши уже не раз после возвращения из замка Мори ловил себя на пугающей, холодной, как горные ветра, мысли, что однажды эта скрытая сила окрепнет и обернется против Хизаши.

Без меча и уверенности Кента был лишь забавным мальчишкой, иногда нелепым и смешным, иногда серьезным и до странного… мудрым? Хизаши не понимал его, но начинал думать, что та их встреча у камня в Лисьем лесу не была такой уж случайной.

Закончив заниматься, юноши отправились умываться перед завтраком. Хизаши со вздохом погрузил руки в ледяную воду. Конечно, она придавала его лицу живой румянец, но он бы предпочел оставаться бледным, чем подвергаться этой ежедневной пытке.

Проходя мимо, Мадока злорадно ткнул его локтем в бок.

– Хороша водичка, да? – спросил он и, хохоча, пошел в трапезную.

– Он не со зла, – успокоил Кента.

– Еще бы, – съязвил Хизаши, – для злого умысла он слишком тупой.

– Так ты же сам его и подначиваешь вечно.

– Я? Поспрашивай обо мне учителей, они заверят, что я идеален.

Куматани ответил ему странной улыбкой.

– Это меня и беспокоит, Хизаши-кун.

Хизаши не нравилось, когда Кента говорил подобные вещи, будто видел его насквозь. Ему вообще не стоило совать свой нос в чужие дела.

– Ты говоришь как старик Ниихара, – отшутился Хизаши. – Это пугает. Не делай так больше.

Куматани ничего не ответил.

В обеденном зале было оживленно, похоже, чем ближе становился день церемонии Гаппай-но хи, тем большее число учеников заражалось от Мадоки восторженным нетерпением. Никто ничего толком не знал. Сэмпаи[8] неохотно делились историями о своем опыте, да и что говорить – в Дзисин иерархия между воспитанниками, младшими и старшими учениками и самими учителями была почти что священной. Тем страннее выглядел Морикава-сэнсэй, читавший им по дороге стихи.

К слову о Морикаве.

Говорят, после ранения он покинул Дзисин и восстанавливался в горном монастыре и к церемонии обещал вернуться. Узнали ученики об этом от Сакурады-сэнсэя, обычно молчаливого, если дело не касалось Морикавы.

– Говорят, в юности они были неразлучны, – проглотив рис, почти не жуя, поделился информацией Мадока. – Хотя кто бы стал дружить с Сакурадой-сэнсэем?

Арата быстро огляделся по сторонам – не прислушивается ли кто-нибудь – и сказал:

– Противоположности притягиваются.

– Как Мацумото и Кента-кун?

Повисла неловкая пауза, и Куматани произнес:

– Не очень хорошо обсуждать жизнь учителей. Давайте доедим и после занятия по кэндзюцу[9] помедитируем в свободное время.

– Еще чего, – фыркнул Мадока. – В свободное время я лучше вздремну.

– Я с тобой помедитирую, Кента-кун, – сказал Сасаки.

У Хизаши вдруг разболелась голова, делая его еще раздражительнее, чем обычно, и чтобы не швырнуть тарелку с овощами в лицо пустомеле-Джуну, он покрепче сжал палочки для еды.

Впрочем, на него никто не обращал внимания, а когда в зал вошла компания Нобуты, то все без исключения младшие ученики втянули головы, желая стать незаметными. Этот болван, как довольно быстро выяснилось, донимал не только Кенту, которого считал деревенщиной, и Сасаки, всячески высмеивая его слишком хрупкую, немного женственную красоту и физическую слабость, но и находил повод испортить настроение всякому, кто попадался на его пути.

Увы, он не так давно перешел в категорию старших учеников, а значит, считал себя вправе задирать нос.

– Если он что-то тебе скажет… – набычившись, прошептал Мадока, которого вообще никто не рискнул бы задирать, не то что Нобута.

– Все в порядке, – заверил Куматани и, сложив палочки, направился к выходу. Только вот спина выдавала его напряжение – и точно. Только он поравнялся с занимавшими места за столом юношами, как кто-то подставил ему подножку.

– Ай-я! – оскалился Нобута. – Осторожнее надо быть, деревенщина!

Куматани выпрямился и, не обернувшись, пошел дальше. Такого обидчики не ждали. По кивку Нобуты один из парней вскочил и потянулся к плечу Кенты, чтобы остановить, но тот ловко увернулся и поймал его взгляд. Хизаши все прекрасно видел и понял, почему прихвостень Нобуты вдруг передумал устраивать скандал.

– Так их, – обрадовался Мадока и повернулся к Арате. – Идем скорее, хочу узнать, как Кента-кун этого добился. Мне нужна его техника убийственного взгляда.

Арата не особо радостно согласился и выбрался из-за стола. Хизаши продолжал хранить молчание, и все же ему тоже было любопытно, что в Куматани успело настолько измениться, раз это стало заметно не только ему, но и окружающим?

Он закончил есть и без спешки направился следом за товарищами.

На улице вовсю светило весеннее солнце, мягко и ласково дул чуть прохладный ветер с вершины горы, и первые распустившиеся бутоны сакуры радовали взор бело-розовыми крупными цветками. Хизаши втянул носом запах апрельской чистоты и свежести. Дни становились теплее, и больше не нужно было кутаться в шерстяное хаори и прятать пальцы в рукавах. Улыбка тронула губы, и именно в этот момент Куматани вздумалось обернуться.

– Так в чем секрет? – донимал его Мадока, а Куматани смотрел на Хизаши сквозь завесу рассыпавшейся челки так, будто пытался запомнить, и это порождало внутри неприятное чувство тревоги.

– Да, Кента, – подхватил он тогда, подходя ближе, – в чем секрет? Признаться, я ждал, что ты снова начнешь извиняться. Что? Неужели больше не считаешь себя недостойным?

– Эй, за словами следи, – встрял Мадока, но Кента перебил его:

– Я долго думал над тем, что ты тогда мне сказал, Хизаши-кун.

– О чем ты?

– То, что ты произнес в замке Мори после пропажи Морикавы-сэнсэя. «Никогда этого не приму», – сказал ты. Это было совсем не похоже на Мацумото Хизаши, какого все знают. Те слова запали мне в сердце, и я долго не мог понять, что они во мне пробуждают. И вот, кажется, понял.

Глаза Кенты в солнечном свете, проникающем через ветви декоративных вишен и слив, высаженных между жилыми павильонами, казались совсем зелеными, яркими и невероятно глубокими.

– Ты забиваешь себе голову ерундой, – Хизаши попробовал обратить все в шутку, однако не вышло. Не с Кентой.

– И я вдруг подумал, – продолжил он как ни в чем не бывало, – что если даже ты готов бороться вместо меня, так почему я опускаю руки? Я собираюсь стать оммёдзи и экзорцистом с вами. Чего бы мне это ни стоило.

Мадока застыл, ошарашенный откровением, будто священной истиной. Арата мягко улыбался и казалось, что для него все было очевидно с самого начала, а вот Хизаши… Хизаши не знал, как правильно отреагировать на то, что буквально поспособствовал чьему-то просветлению.

Стал вдруг для кого-то причиной идти вперед.

И поэтому он рассмеялся.

– Какая проникновенная речь! Жаль, Морикава-сэнсэй не слышал, ему бы понравилось.

Куматани остался серьезен, а потом, вмиг расслабившись и став прежним собой, потеребил бусы, сегодня обвязанные в два оборота вокруг левого запястья.

– Я рад, что сказал это. Простите, что так внезапно.

– Это было очень красиво и смело, Кента-кун, – похвалил Сасаки.

– Настоящий самурай, – добавил Мадока, от души хлопнув его по спине. Кента невольно шагнул вперед, и его лицо озарилось теплой счастливой улыбкой. Кажется, Хизаши не видел ее много месяцев, наверное, с самой осени. И он удивился тому, что вообще думает о чем-то столь незначительном. В какой момент это вдруг стало для него важным?

Хизаши не тронулся с места, глядя в спину удаляющимся товарищам. В душе проснулась непривычная ревность – расстояние между ними увеличивалось, и Хизаши ни с того ни с сего почувствовал себя лишним. Он зашипел сквозь зубы, напугав проходившего мимо воспитанника с горой свитков до самого подбородка, выдохнул и пошел в другую сторону. Вместо занятия у Сакурады он лучше помедитирует тихо где-нибудь на солнце, ему это сейчас нужнее бессмысленного махания деревянным мечом.

Так он и поступил. Спрятался вдали от жилых построек, в кружевной тени деревьев, и отключился от мира. Его тело сделалось легким, невесомым, а мысли потеряли четкость. И внутри самого себя Хизаши снова стал гибкой серебристо-белой змейкой, не подчиняющейся глупым человеческим законам. Так он и сидел, пока солнце не прошло зенит, а урок у Сакурады-сэнсэя успел дважды смениться другими занятиями. Лучи перестали скользить по лицу шершавым горячим языком, и Хизаши открыл глаза. Напротив него, отражая позу, сидел Морикава-сэнсэй.

– У… учитель?

Морикава медленно поднял веки, и его рассеянный взгляд сфокусировался на Хизаши.

– Мацумото-кун. Надеюсь, я не помешал твоей медитации, ведь ради нее ты заставил своих друзей придумывать тебе оправдания, – произнес Морикава. – Впрочем, Сакурада-сэнсэй не из тех, кого устроит причина прогула меньшая, чем смерть. Но я вижу, хвала богам, ты в полном порядке.

– Я неважно себя чувствовал, поэтому решил позаниматься рэйки[10] в одиночестве, – легко солгал Хизаши, глядя учителю в глаза.

– Верно, ты на голову опережаешь других своих сверстников, – кивнул Морикава. – Однако после возвращения из замка лорда Киномото ты ведешь себя необычно. Необычно для Мацумото Хизаши. Скажи мне, ведь я твой учитель. Что с тобой творится?

Хизаши охватил страх, потом гнев, а потом он спокойно возразил:

– Со мной ровным счетом ничего не творится. Мы все немного волнуемся из-за Гаппай-но хи.

– Разве? Я не помню, чтобы ты когда-то по своей воле прикасался к мечу, даже бамбуковому.

– Не все готовы открыто выражать свои чувства, как это делаете вы, – протянул Хизаши, уже с трудом скрывая недовольные нотки. Морикава выводил его из себя назойливыми попытками изображать заботливого наставника, тогда как всем было очевидно: ему бы самому такой не помешал. Хизаши знал, что может убить его, даже не прибегая к скрытой силе ёкая. Понимал ли это сам Морикава? Едва ли. Он был похож на взрослую версию Куматани, и Хизаши очень постарался не думать о том, что именно это заставляло его видеть в учителе только плохое.

– Может, тебе просто стоит почаще улыбаться друзьям?

От досады Хизаши сильнее стиснул зубы. А Морикава смотрел с ласковым беспокойством, и пламя ярости – от того странной и даже пугающей, что вызвана была столь незначительной причиной – разгоралось все сильнее.

И тут, как спасение свыше, совсем рядом послышались возбужденные голоса.

– Смотрите! Это же Морикава-сэнсэй!

– Сэнсэй!

Захрустели ветки, пропуская прущего напролом Мадоку. За ним, прячась за широкой спиной, шел Сасаки, Кента замыкал. И вся эта компания заполнила крохотную полянку шумом дыхания, запахами и эмоциями, которых Хизаши, разумеется, не видел, но которые будто сделали воздух душным и плотным. Захотелось нырнуть в траву и ускользнуть прочь.

– Когда вы вернулись, учитель? – спросил Сасаки, усаживаясь рядом. – Мы очень переживали.

– Нам рассказали про Гаппай-но хи! – перебил его Мадока. – Правда, что мы сами сможем выбрать себе ёкая для меча? Серьезно? Дадите пару советов?

Куматани сел рядом с Хизаши, достаточно близко из-за тесноты поляны, но не нарушая личного пространства. Его взгляд был обращен на учителя.

– Значит, я приехал вовремя, – рассмеялся Морикава. – Не хотелось бы пропустить такое важное событие в жизни своих учеников.

Хизаши покосился на Кенту, и тот, почувствовав, повернулся к нему и пояснил:

– Ниихара-сэнсэй объявил дату первого этапа будущей церемонии обретения меча. Мы не стали прерывать твое уединение.

– Мы будем ловить себе ёкаев! – снова встрял Мадока. – Каких захотим!

Хизаши потер пальцем вмиг разнывшийся висок. Морикава поймал его непонимающий взгляд и сказал:

– Похоже, Мацумото-кун выбрал не самое подходящее время, чтобы «приболеть». Давайте сделаем так, – он переложил на колени ножны со своим мечом, – я покажу вам кое-что, а после отвечу на вопросы.

Он положил ладонь на рукоять катаны, уперся большим пальцем и на один сун[11] обнажил блестящий металл. Мадока едва не прильнул к нему носом, такая от него исходила волна горячего интереса. Хизаши лишь мазнул по клинку равнодушным взглядом и тут почувствовал, как внутри что-то отозвалось, будто на голос знакомого. Хизаши вновь всмотрелся в меч и тогда понял – тот был живым. Не просто наполненным энергией ки и потому прозванным духовным оружием. Духовное – потому что имеет душу.

– Не может быть… – выдохнул он раньше всех, и Морикава вернул меч обратно в ножны. – Это…

– Это то, о чем не принято распространяться в нашем кругу, – пояснил учитель. – Потому-то вы и не догадывались, в чем заключается истинная цель Гаппай-но хи. Вам не просто раздадут личные мечи, ваше первое оружие экзорциста, но помогут наполнить силой, которая потом пригодится в работе.

– В вашем мече ёкай, – будто не веря до конца, произнес Хизаши. Его настолько устрашала эта мысль, что он не удержал лицо, и на нем проступила гримаса отвращения. Досадная оплошность.

– Это обязательно? – спросил Куматани, переводя внимание на себя.

– Несомненно. Ведь духовное оружие стало непременным атрибутом оммёдзи более двух веков назад. Исключения бывали, но эти случаи уникальны, и мы не станем их сейчас рассматривать.

– Неужели кто-то мог по своей воле отказаться от такого? – не поверил Мадока. – Духовное оружие – это здорово. Я слышал, что в других школах у экзорцистов не только мечи, но даже луки и копья. И в них тоже заключены ёкаи?

Морикава кивнул.

– Верно. Обычно альтернативное оружие предпочитают школы поменьше.

– И правильно. Мечи – вот истинная гордость мужчины!

– Но как же так вышло, что никто не проговорился за столько времени? – спросил Сасаки. Его отношение к новости было Хизаши не понятно, а вот вопрос оказался здравым. – Получается, есть какой-то запрет?

– Ты прав, Сасаки-кун, – ответил Морикава-сэнсэй. – Понимаете же, какое волнение может вызвать у простого человека то, что к нему в дом принесли ёкая, пусть и внутри меча? Поэтому вам тоже предстоит дать клятву, что знания, полученные в стенах школы, останутся при вас.

Дальше беседа пошла по кругу, в основном поддерживаемая Мадокой. Как это будет происходить? Когда? Где? Какой ёкай в мече учителя? У него была масса вопросов, которые не могли скрыть его радости. Все же Мадока Джун идеально подходил идеалам школы оммёдо и экзорцизма Дзисин. Возможно, единственный из всей их компании.

Поймав на себе одновременно взгляды учителя и Куматани, Хизаши опустил голову, невольно посмотрев на ножны, покрытые красным блестящим лаком, и на мгновение почудилось, будто кто-то из металлического плена Рендзё с тоской посмотрел на него в ответ.

В суете прошли дни. Разговоры ожидаемо стихли, и даже по вечерам в их жилом павильоне не было слышно настойчивых попыток вызнать, кто и как собирается называть свои мечи и кого в них заключать. И все вроде пришло в норму, только Хизаши мучило воспоминание о том первом чувстве, которое вызвал у него взгляд на катану Морикавы-сэнсэя.

Экзорцисты – зло. Хизаши частенько сталкивался с таким мнением своих собратьев, но лишь молча проползал мимо. Его экзорцисты не пугали, в конце концов, он же не совершал ничего дурного. За что бы его изгонять? У Хизаши была совсем другая цель, и он скользил к ней серебристой змейкой, не представляя, чем обернется эта мечта.

Экзорцисты – зло. И ощущая душу меча Рендзё, Хизаши не понимал, как не заметил этого сразу. Приблизился ли бы он тогда к воротам Дзисин той дождливой осенью?

Ответ – да. Иначе невозможно.

– Вот, держи.

Куматани передал ему стопку ветхих листов, сшитых в тонкие книжицы. В библиотеке Дзисин было сумрачно, поскольку она находилась в толще горы и не имела окон. Точнее сказать, это помещение являлось архивом, где хранили старые отчеты о выполненных заданиях. Самая дальняя его часть даже не освещалась, и приходилось держать при себе фонарик-тётин[12]. Кента пристроил длинную ручку между досок стеллажей, и бумажный шар слегка покачивался, и круг света от него скользил по полкам и окрашивал кончики волос Кенты в желтый.

– О, светлые ками! – вырвалось у Хизаши. – Это когда-нибудь закончится? Почему никто другой не займется этой ерундой?

– Это не ерунда, – возразил Кента, и уже не в первый раз. – Мы делаем важное дело, в будущем эти записи могут помочь другим экзорцистам.

– Готов поспорить, их перекладывает каждый новый набор учеников. Когда бы тут взяться беспорядку?

Но Кента уже раскрыл очередную тетрадь и, прислонившись к стене, углубился в чтение. В последнее время он читал как одержимый, все подряд, начиная со стихов и заканчивая, вот, старинными отчетами, наверняка заполненными такими же, как они, учениками. Хизаши отвернулся и спихнул стопку на полку, не особенно заботясь об аккуратности. Резкое движение покачнуло фонарик, и пламя внутри замерцало, играя тенями вокруг.

Кента поднял взгляд, как бы говоря: «Не устрой пожар, пожалуйста», и Хизаши закатил глаза. Пожары ему не нравились, и огонь первое время жизни в этом теле вызывал недоверие. Сейчас, правда, Хизаши уже не тот, что раньше, от человека и не отличишь. Взять, например, тонкие длинные пальцы, которыми он ловко переворачивал страницы книжицы. Очень удобная штука эти пальцы, Хизаши оценил их по достоинству. Кажется, это было буквально на днях, но сколько уже прошло? Три года? Для кого-то вроде Кенты – краткий эпизод, а для Хизаши – почти целая жизнь.

Задумавшись, он отложил отчет и взял другой, заполненный, судя по уверенным росчеркам кисти, кем-то более опытным. Факты изложены грамотно и по делу, но не без некоторого изящества речи. Пока Куматани был занят, Хизаши от скуки пробежался взглядом по столбикам иероглифов. Деревня Токкай на северо-востоке от Нагойи, причина обращения в управление Дзисин – зарево синего огня на горе. Оммёдзи прибыли на место и обнаружили сожженные дома и кучу мертвых сельчан. Все были убиты там, где их настигла беда, – кто на пороге собственного жилища, кто возле колодца. Источник возгорания – маленькое святилище местного ками-защитника. И была еще одна странность – выжил один-единственный мальчик, лет двенадцати.

Хизаши из интереса решил посмотреть на дату и имя экзорциста под обложкой, но успел увидеть только знакомую фамилию – Ниихара, как вдруг пламя в фонаре погасло.

На мгновение темнота окутала все плотным одеялом, Хизаши от неожиданности выпустил книгу из рук, и она с мягким шелестом страниц упала на пол.

– Откуда сквозняк? – удивился во мраке голос Куматани. Испуганным он точно не был. – Подожди, не шевелись, я сейчас.

Вспыхнул простой огненный талисман – их всегда хватало в избытке даже у воспитанников, чтобы не тратить время на высекание огня, когда есть оммёдо. Бездымное красно-рыжее пламя выхватило из тьмы лицо Куматани.

– Помоги поджечь свечу, – попросил он, и Хизаши взялся за бумажный корпус фонаря. Вскоре хранилище библиотеки вновь освещалось трепетным уютным светом, а вот отчета под ногами у Хизаши уже не было.

– Ты ничего не убирал? – на всякий случай спросил он у Кенты, тот покачал головой.

– Ты что-то потерял?

– Ничего, – ответил Хизаши и принялся за работу, решив на время забыть о прочитанном, хватало и личных поводов поломать голову.

Отчеты сортировались по годам и тяжести случаев. Бывали такие, которые в действительности оказывались делом рук человека или вовсе домыслами невежественных крестьян. Другую категорию составляло большинство имеющихся отчетов – это случаи изгнания ёкаев и злых духов по всей империи. Не так уж и редко, похоже, происходили столкновения с демонами, настоящими, из подземного мира Ёми, но куда чаще – с мелкими демонами-акумами, в которых в том числе перерождались особо злые ёкаи. Это был своеобразный круговорот – люди умирали и перерождались в новых жизнях или не уходили дальше, а застревали в виде юрэев или злых духов. Последние рисковали рано или поздно превратиться в акум. Животные, совершенствуясь, становились ёкаями, а те, если повезет, могли стать ками, заслужив поклонение людей. Или пойти по пути зла, что случалось, увы, чаще и куда как проще.

Но имелась и такая категория отчетов, куда помещали тетради с делами странными, необъяснимыми, она была малочисленной, но окруженной зловещей аурой. Складировались такие отчеты отдельно от остальных, и младшим ученикам вроде Кенты с Хизаши путь туда был закрыт.

– Эй, если ты не собираешься работать, а только читать, мы отсюда и до ужина не выберемся, – проворчал Хизаши. Не то чтобы он особенно усердно трудился, но в пыли успел испачкаться.

Кента отозвался не сразу, будто не услышал, а потом отложил очередной отчет и серьезно спросил:

– Хизаши-кун, тебе не кажется странным, что мы будем изгонять зло с помощью другого зла?

– О чем ты?

– О церемонии Гаппай-но хи. Получается, заключая ёкаев в мечи, мы с их помощью будем потом изгонять им подобных. Ты не считаешь, что это как-то подл…

Хизаши молниеносно оказался рядом и зажал ему рот ладонью. И без того большие глаза Кенты стали еще больше и с тревогой смотрели на Хизаши поверх его пальцев.

– Будь осторожнее со словами, – посоветовал Хизаши. – Если рядом нет других людей, это не значит, что ты тут один.

Кента отстранил его ладонь и перевел дух.

– Конечно, я тут не один. Мы же с тобой вместе.

Интересно, подумалось Хизаши, он действительно не понимает, что может пострадать от подобных рассуждений?

– Тем более, – холодно произнес он. – Хватит быть таким наивным, тебе давно не десять лет. О тебе тут некому заботиться.

– Но ты уже заботишься обо мне, – легко возразил Кента.

И видят боги и демоны, он прав, и осознание его правоты больно укололо Хизаши, будто его уличили в чем-то мерзком и постыдном. Взмахнув рукавом, он так резко отвернулся, что едва снова не оставил их без света.

– Работай давай, – бросил он хмуро. – Я устал.

Темное хранилище наполнилось шелестом обложек, размеренным дыханием и потрескиванием свечного пламени в клетке бумажного фонаря, и только в груди у Хизаши стучал назойливый молоточек, унять который все никак не выходило.

Обманчивое спокойствие было нарушено на следующий день. Хизаши и Кента возвращались из хранилища после очередной порции обязательной работы, когда встретили Мадоку и Сасаки, и оба они на удивление были одинаково взбудоражены. Среди младших учеников, допущенных до Гаппай-но хи, объявили общий сбор после обеда. Все уроки до вечера отменили, чтобы юноши могли осмыслить услышанное, тем более что информация, которую Ниихара-сэнсэй вместе с Морикавой и Сакурадой донесли до них, и впрямь требовала тщательного обдумывания.

В додзё гулял теплый ветерок, проникающий сквозь открытый дверной проем, ученики числом в дюжину сидели на полу в сосредоточенном ожидании, и когда старый наставник опустился на свое место перед стягом с тремя У, как их называли между собой, а учителя помладше сели по обе стороны от него чуть поодаль, внимание юношей можно было резать ножом, таким оно стало плотным.

– Что ж, я рад видеть столь ярое нетерпение у молодежи, – кашлянув, произнес Ниихара-сэнсэй, взглядом старой хитрой лисы скользя по рядам учеников. – Да-а-а… Напоминает дни моей юности. Так не будем же тянуть? К третьему дню каждый из вас должен определиться, кто станет наполнением вашего будущего духовного оружия. Отнеситесь к выбору серьезно, ведь меч экзорциста это отражение его души. Будет ли он полон огня и ярости или же коварства и изворотливости? Хотите ли вы мощи или мудрости. Какие чувства вы хотите нести? Правильный выбор очень важен, но правильность его сможете определить только вы сами. Морикава-сэнсэй, прошу вас.

Морикава с почтением кивнул ему и обернулся к застывшим ученикам.

– Для начала хочу поздравить вас с наступлением поворотного момента, первого в вашей жизни оммёдзи. Ниихара-сэнсэй не зря обратил особое внимание на важность верного выбора. Не переоцените свои силы, но и не стоит принижать свои способности. Найдите баланс в себе, не рискуйте понапрасну и не гонитесь за целью, которая для вас недостижима. Помните главное – даже дзасики-вараси[13] в своем доме могут быть опаснее дзикининки[14], а слабый духом, пленив нурарихёна[15], не сможет потом совладать с ним и неизбежно потерпит крах.

– Морикава-сэнсэй имеет в виду, – грубовато перебил его Сакурада, – что жадность и гордыня приведут вас в могилу. Выбирайте цель себе по силам, чтобы мне не пришлось вытаскивать вас из пасти они.

Морикава-сэнсэй смущенно кашлянул, а старик Ниихара одобрительно покачал головой.

– Все именно так, – подтвердил он. – Ёкаи есть везде, в воде, в лесах, горах, в небе и даже рядом с людьми. Мудро распорядитесь этой информацией и сообщите о своем решении Морикаве-сэнсэю не позднее завтрашнего вечера. Тогда же и получите инструкции и необходимые талисманы.

После этого Ниихара удалился вместе с Сакура-дой, а Морикава еще немного пообщался с учениками, пока не вдаваясь в детали. Два дня – приличный срок, чтобы все обдумать, впрочем, Хизаши и начинать не собирался. Он лишь с затаенным любопытством изучал лица соучеников, группами покидавших додзё. Прохождение этого этапа церемонии Гаппай-но хи не в одиночку не возбранялось, как раз наоборот, ведь так было куда безопаснее, но вот что удивительно: за порогом додзё Мадока вдруг ускорился и скрылся с глаз, Сасаки, извинившись, куда-то убежал, и только Кента задумчиво шел рядом, не делая попытки заговорить. Так и вернулись в свой павильон в неуютном молчании.

Казалось, вместе с ними притихла и вся гора Тэнсэй, будто школа вымерла или погрузилась в коллективную медитацию. Ученики прониклись напутствием Ниихары-сэнсэя, и теперь каждый желал уединиться, чтобы понять для себя – чего он хочет? После столь же тихого спокойного ужина юноши начали собираться в компании, и Хизаши, всегда находящийся в стороне и оттого замечающий больше остальных, понял, что формируются они не случайно и вовсе не из дружеских привязанностей, которым нашлось место даже в такой суровой школе, как Дзисин. И когда вместе с гаснущим светом дня в комнату вернулся Мадока, он с порога заявил:

– Я отправлюсь в горы. Хочу попробовать поймать отороси[16], слышал, одного видели у подножия Лосиной горы. Пожелайте мне удачи.

Кента не понял, а Хизаши негромко фыркнул.

– А справишься с отороси, а?

– А что, думаешь, не справлюсь? – нахмурился Мадока и похрустел пальцами. – Он сверху нападает, только и надо что почаще вверх смотреть.

– Не споткнись, а то он помрет со смеху.

– Ну ты и скотина, Мацумото, – привычно огрызнулся Мадока, но было видно, что весь его азарт ушел в другое русло. – Сам-то, поди, будешь капп по прудам ловить. И вообще, твой язык похож на тэндзёнамэ[17], вот он тебе очень даже подходит!

Довольный собой и своей осведомленностью, он отвернулся и принялся возиться с футоном. Но уши у него алели так, что могли освещать комнату вместо свечей. Еще бы, подумалось Хизаши, ведь никто не оценил размах его намерений.

Сасаки тоже задержался и, вернувшись, вел себя тише и от вопросов Мадоки отмахивался, однако чувствовалось, что и он кое-то уже решил. Хизаши исподволь наблюдал за тем, как Кента укладывается на ночь, и не мог понять, решил ли что-то он? Из всех присутствующих, кроме, конечно, самого Хизаши, он один ничем не намекнул, что и как планирует делать. А это вызывало любопытство.

И отчего-то беспокойство.

* * *

Ранним утром день спустя Хизаши стоял у арки ворот школы Дзисин, обнимал себя за плечи и недовольно поглядывал на плотную пелену облаков. Будто насмехаясь над его благородными порывами, погода решила наградить Хизаши весенним дождем, который, судя по всему, грозил затянуться надолго. А тут еще и Куматани затеял такое прощание, словно они расставались на века.

– Удачи, брат, что бы ты там ни задумал, – хлопнул его по плечу Мадока и, кинув взгляд за Хизаши, наклонился и прошептал, наивно полагая, что не будет услышан: – И за этим присматривай. К шаманке не ходи, уведет у тебя добычу из-под носа, только отвернешься.

Арата не стал ни о чем предостерегать, просто пожелал удачи и направился в противоположную Мадоке сторону – как выяснилось накануне, к реке, где собирался попытать счастья вместе с другими учениками, не стремящимися овладеть сильным помощником. Кента и Хизаши остались одни.

– И как так получилось, что ты идешь со мной? – спросил Кента, хотя этот разговор между ними состоялся еще вчера, но тогда Хизаши предпочел увильнуть от ответа.

– А почему я не могу идти с тобой? Лес большой, ёкаев в нем много. Или правда думаешь, что я уведу у тебя добычу? – Хизаши пожал плечами, как бы показывая, насколько эта мысль кажется ему бредовой. – Тогда иди в другой лес, не в этот, если боишься.

Кента остолбенел под таким напором, несмело улыбнулся и помахал рукой.

– Нет-нет! Я и не подумал бы. Просто все пошли своими путями, и я…

– Давай определимся кое с чем, – перебил его Хизаши. – Вполне возможно, это ты сейчас идешь моим путем, но я не в обиде.

Он степенно прошагал мимо, задев Кенту рукавом хаори – своего личного, цвета спелой сливы, с рисунком из рыжих кленовых листьев. В привычной одежде и за пределами школы даже дышалось как-то не в пример легче, и Хизаши от души потянулся.

– Я рад, что наши пути сошлись, – сказал Кента, становясь рядом и закидывая руки за голову. – Словно у каких-нибудь героев из легенд.

– Ха! Не надо, пожалуйста, тянуть меня в герои. Тебе ведь известно, что они долго не живут?

– Но мы будем защищать друг друга, и враги не смогут подобраться к нам со спины.

– Враги, которые подбираются со стороны лица, ничуть не менее опасны.

– Если ты будешь смотреть на них так же, как на Джуна, на нас точно никто не нападет.

Хизаши повернул голову, но обнаружил, что Кента почти смеется. А тут и солнечный луч просочился сквозь слой облаков, и полоска света на траве перед ними росла и ширилась, пока не поглотила сначала их тень, а потом и их самих. Хизаши почувствовал, что и сам улыбается.

– Идем навстречу подвигам? – предложил он в шутку, Кента, решительно кивнув, сделал первый шаг по дороге, уводящей двух младших учеников прочь от родной школы.

День потихоньку распогодился, но все равно отличался от вчерашнего, наполненного жизнерадостным весенним теплом, пением птиц и ласковой щекоткой набирающего силу солнца. Сегодня зябко тянуло далеким дождем, и живительные лучи с трудом пробивались, как сквозь мутную оконную пленку, рассеиваясь и не принося удовлетворения. Хизаши так устал от затянувшихся холодов, что готов был выть от обиды, и лишь соседство с Куматани удерживало его от позорной потери лица. Они обошли городок по дуге, войдя под своды зеленого моря деревьев не с той стороны, с какой чуть больше полугода назад вышли в поисках школы оммёдо и экзорцизма. В этот раз чем дальше от хоженых тропок им удастся забрести, тем лучше. Для Хизаши отловить слабого ёкая сложностью не было, поэтому он ждал, что предпримет Куматани, ведь для него даже просто заметить все многообразие местной потусторонней жизни – та еще задача.

– И далеко ты собираешься забраться? – наконец поинтересовался Хизаши. Они только что миновали затаившуюся в густом подлеске ласку-оборотня, и Хизаши начал подозревать: их бесцельные хождения по кругу не случайность.

– Я хочу… – с заметной запинкой ответил Кента, отведя взгляд, – найти редкого ёкая. Кого-нибудь необычного, чтобы не стыдно было показать Морикаве-сэнсэю.

– Ты даже ни разу не воспользовался офуда для обнаружения.

– Нет необходимости. Я и так вижу, что вокруг ни души.

Хизаши переглянулся с тускло-желтыми в дневном свете глазами кидзимуна высоко в кроне лиственницы и вздохнул.

– Конечно. Тут совсем никого нет, – протянул он и спрятал зевок в рукаве хаори.

Время обеда миновало, и Кента разложил на поваленном стволе молодого деревца собранный доброй продавщицей сладостей бенто. Хизаши не стал отказываться – ему-то бенто никто не собирал – и, пока ел, поглядывал по сторонам. Их вторжение в чащу леса не осталось незамеченным, и за ними уже настороженно наблюдало множество глаз. В траве прошелестели лапки цутигумо, над поляной пролетела стайка лесных духов в виде радужных ласточек с длинным острыми клювиками. С ветки на ветку перебирались шустрые куницы-итати – их привлек запах человеческой еды, а с другой стороны стрекотал ушами белоснежный кролик-усаги с красными полосками по бокам. Глупыш совсем недавно досовершенствовался до ёкая и по привычке слишком близко подобрался к людям, да так, что даже Кенте с его внезапной избирательной слепотой невозможно было не заметить острые кончики ушек и поблескивающие красным любопытные глазки.

– Это твой шанс, – одними губами произнес Хизаши, кивая на несчастного усаги.

Кента замер, медленно опустил руку с палочками, а вторую сунул за пазуху и достал выданный каждому из учеников особый талисман: им можно пленить почти любого ёкая и принести в школу, чтобы позже мастера поместили его в выкованный по специальному заказу меч. Ошибиться нельзя – талисман срабатывал единожды.

Хизаши скрестил руки на груди и остался сидеть, пока Кента прожигал кролика взглядом, а тот смотрел на Кенту и дергал носиком. Даже если ткнуть ему в морду офуда, дурачок не поймет, в какой опасности находится. Хизаши было его немного жаль, но не до такой степени, чтобы пропустить интересное представление.

Кента зажал талисман между пальцев и поднес к губам. Слово-активация готово было сорваться с них, но Кента медлил. Усаги доверчиво ждал своей участи, а Хизаши ждал, кто первым задаст стрекача.

А потом Кента поддел носком сандалии сухую ветку, и кролик сорвался с места и со всей своей кроличьей прытью скрылся с глаз.

– Ты это, конечно, не специально, – пробормотал Хизаши.

– От такого малыша все равно не будет прока, – ответил Куматани, убирая талисман. – И как мне называть меч? Мурёку[18]?

– Это не малыш, а ёкай, пусть он и выглядит как милый пушистик с хвостиком. – Хизаши обреченно покачал головой. – Почему бы просто не зайти в ближайшую деревню и не поймать цукумогами?

Среди многообразия сверхъестественных существ перерожденные вещи стояли ниже совершенствующихся животных, несмотря на то, что у всего в мире есть душа, будь то хитрый тануки[19] или каса-обакэ, родившийся из старого зонтика. Но Хизаши, слушая разговоры учеников в школе, сообразил, что принести для наполнения первого духовного оружия оживший пояс от чьего-то кимоно означало покрыть себя позором до самого выпуска. Тут уж лучше трусливый кролик-оборотень.

– Вот и ловил бы его сам, – вдруг огрызнулся Кента и быстро и как-то непривычно зло собрал бенто в узелок.

– Эй, не надо сваливать с больной головы на здоровую!

– Твоя голова сейчас ничуть не здоровее моей.

Пока Хизаши растерянно подбирал ответную колкость, Кента уже был готов продолжить путь. За время их короткого привала успело похолодать, и редкие теплые лучи окончательно потускнели. Того и гляди, начнется дождь, и Хизаши решил отложить споры на потом. Угрюмое молчание Кенты воспринималось как что-то шершавое, неприятное, колкое, царапающее кожу, стоит только подойти слишком близко. Было странно, и Хизаши решил, что ему это не нравится. Он демонстративно поотстал, но Кента не обернулся и не спросил, все ли в порядке, и вот тут уж Хизаши совсем растерялся.

Его оскорбило предложение поймать слабенького новорожденного усаги?

Ему не хочется ловить себе ёкая в присутствии Хизаши?

Он не может выбрать и потому злится?

Он голоден?

На последнем предположении у Хизаши закончились варианты, к тому же Кента не мог проголодаться – они же только что обедали.

– Эй, ты… ты в порядке? – спросил Хизаши, гадая, правильно ли поступает. Может, стоило и дальше хранить оскорбленное молчание?

Куматани поднял плечи и с громким вздохом опустил. Остановился и, дождавшись, пока его нагонят, произнес:

– Ты правда хочешь знать?

Хизаши кивнул, немного более поспешно, чем позволила бы гордость полдня назад.

– Ты правда считаешь, что заставлять живое существо служить источником силы нормально?

Хизаши захлопал глазами.

– Ты все это время думал об этом?!

– А ты об этом ни разу не думал?

Отвернувшись, Кента подобрал с земли длинную сучковатую палку и обломал выпирающие веточки. Пару раз постучал ею о землю, примерился ладонями и, кивнув самому себе, продолжил путь уже с посохом. Пройдя вперед, он позвал Хизаши за собой как ни в чем не бывало.

– Поторопись. Попробуем проскочить сырой участок до дождя.

Хизаши почувствовал запах стоялой воды – скорее всего, где-то впереди станет топко и надо будет продвигаться с осторожностью, чтобы не угодить в трясину. А вскоре к болотным миазмам примешался аромат приближающегося дождя, и на нос Хизаши упала первая капля, будто специально просочившаяся сквозь переплетение ветвей над головой, чтобы до него добраться. Хизаши вздрогнул, и одновременно с этим послышался шорох, и лес накрыло тенью.

Незаметные в родной стихии ёкаи разбежались, и только двое экзорцистов остались посреди деревьев, пока их не настиг град мелких холодных капель. Шатер раскидистой старой ели не давал воде затечь за ворот кимоно, а вот от промозглой противной сырости защитить не мог. Хизаши нахохлился и обхватил себя руками, проклиная тот час, когда решил проследить за Кентой и отправился вместе с ним.

Кента скинул узелок на ковер из прошлогодней хвои, огляделся и отломал у самого основания ствола несколько широких лап, разложил на выпирающих из земли корнях, а потом развернул узелок и этой тканью накрыл наскоро сооруженное ложе.

– Вряд ли мы до вечера куда-то пойдем, так что давай посидим. В ногах правды нет.

Он опустился на похрустывающий «футон» и похлопал ладонью рядом с собой. Хизаши послушался и с ностальгией втянул аромат влажной земли, порыжевших иголок и мха. Так пах его первый дом. Он откинулся назад и спрятал руки в складках ткани. Кента уже вновь чем-то занялся, выкопал маленькую ямку, сгреб туда сухих веточек и поджег. Скромный костерок весело затрещал, распространяя вокруг щекочущий дымок и ласковое тепло. Совсем рядом – руку протяни – серой пеленой висел дождь, мелкий и частый, он наполнил прозрачный воздух монотонным шелестом, от которого тянуло в сон. Кента вернулся на еловую подушку и поджал ноги.

– Хорошо-то как, – он протянул ладони к огню. – Хочешь лепешку? Там еще оставалось.

– А давай, – неожиданно для самого себя согласился Хизаши, и вот уже разломанная пополам и нанизанная на веточку лепешка из рисового теста подрумянивалась над огнем. Уголки губ Кенты наконец-то приподнялись и больше не опускались, как будто груз тяжких мыслей, который он вынес с собой из Дзисин, упал с плеч. Принимая угощение, Хизаши почувствовал тепло его пальцев и на мгновение устыдился своих, холодных точно лед. Или змеиная кожа.

– Тебе бы к целителям обратиться, – сказал Кента, прожевав. – Ты мерзнешь даже летом.

– Это черта благородных людей, – возразил Хизаши, перебрасывая половинку горячей лепешки из ладони в ладонь. – Ай, жжется!

– Значит, ты все-таки из аристократов. Ты очень мало о себе рассказываешь, Хизаши-кун. Чем занимаются твои родители? Где ты родился? Это в семье тебя научили азам оммёдо?

Хизаши отвел взгляд и посмотрел на трепещущие язычки огня в костре.

– Я всему научился сам. Я много путешествовал перед тем, как попасть в эти края.

– Наверное, ты откуда-то с юга. Хонсю?

Хизаши не ответил. Обычно ему не составляло труда врать и придумывать на ходу, но то ли настрой был не тот, то ли… В общем, он просто решил промолчать.

– Я понимаю, почему ты не хочешь говорить, – вдруг сказал Кента, и Хизаши застыл. – Я с самого детства не видел отца, но он наверняка благословил бы меня на учебу в школе оммёдо. По крайней мере, мне хочется так думать. Но теперь… Теперь я не знаю, смог бы рассказать ему о том, что мы должны сделать.

«А ты об этом ни разу не думал?»

Хизаши смотрел в огонь и видел в танцующих всполохах длинные кроличьи уши. Глупый усаги наверняка даже не понял, что ему грозило. Его ки стала бы источником силы духовного оружия экзорциста, а домом – полоска металла, закаленная в огне и спрятанная от солнечного света в тесноте ножен.

– Хизаши-кун, о чем ты думаешь?

Каково это – быть душой меча? Каково это – долгие годы не видеть света дня и чарующей темноты звездной ночи? Свернуться тугими кольцами в полусне-полузабытье, полужизни-полусмерти и просто ждать освобождения.

Хизаши вдруг показалось, что он понимает эти чувства, и по спине пробежал холодок.

– Хизаши-кун!

– Чего раскричался?

– У тебя лицо было странное, – ответил Кента слегка уклончиво. – Наверное, разговоры о семье тебе неприятны. Мне стоило об этом подумать, прости.

– Мне все равно. Если хочешь говорить – говори.

Однако Кента не стал, и тишина под зелеными сводами шуршала и потрескивала, не нарушаемая словами. Время шло, а дождь и не думал прекращаться. Близость болота тоже не играла на руку – земля слишком быстро насытилась влагой, и вода уже не впитывалась, а собиралась грязными лужами в неровностях почвы, пока не покрыла собой все вокруг их скромного убежища. А потом костер зашипел и, немного посопротивлявшись, потух. Хизаши забрался на еловые лапы с ногами, но края черных ученических хакама успели намокнуть и мерзко касались кожи. Если ничего не предпринять, они оба тут утонут.

Хизаши задрал голову, но и в страшном сне не увидел себя взбирающимся на верхушку дерева.

Куматани заметил его взгляд и верно разгадал.

– Продираясь сквозь иголки, мы только зазря вымокнем и обдеремся, – сказал он и с сожалением посмотрел на остатки костра. – Надо идти дальше и искать новое укрытие. И можно еще помолиться.

– Кому? – фыркнул Хизаши. – Это все проделки Амэ-онны[20]. Эта гадина хочет проклясть нас и утянуть следом за собой.

– Даже если так, у леса должен быть покровитель – помолимся ему. Считай это простой вежливостью.

Они выбрались из шалаша, и дождь мгновенно накрыл их, обтек, будто серой пленкой, равномерный и частый, как единое мокрое полотно. Хизаши вымок сразу же, и длинный, высоко собранный хвост гладких волос – его тайная гордость – уныло повис, прилипнув к шее.

– Отказываюсь я молиться, – бросил он сердито и тряхнул руками, чтобы отклеить от запястий отяжелевшую ткань. Безрезультатно. – Сухости мне это не добавит.

Куматани поёжился и, пробормотав универсальную короткую молитву-обращение к ками, поклонился на восток. Разумеется, это не остановило дождь и не вернуло солнце на небосвод, хотя Хизаши и в ненастном сумраке понял, что оно уже вовсю двигалось к западу.

– Идем обратно, – сказал Хизаши. Продолжать путь в такую погоду, рискуя угодить в болото, глупо. Куматани не стал возражать, только вот и вернуться не вышло – тропинку размыло, а почуять что-либо сквозь завесу дождя не смогла бы даже собака, не то что бывший змей.

Хизаши растерянно остановился и убрал с лица сосульки волос.

– Ничего не понимаю.

– Мы заблудились, – пояснил Кента.

– Это-то я понимаю! Почему мы заблудились? Разве ты не должен ориентироваться в лесу как в родном доме? – Идея свалить вину за испорченный день на Кенту оказалась слишком соблазнительной, чтобы отвлекаться на доводы рассудка. И совести. – Или ты специально нас кругами водишь? Я еще до дождя заметил, что мы не придерживаемся маршрута.

И он скрестил руки на груди, мокрый, дрожащий, но гордый. По крайней мере, так он видел себя со стороны.

Куматани тоже не очень успешно скрывал озноб, его щеки побелели, а губы потеряли яркость. Волосы темными змейками облепили лицо, меняя до неузнаваемости. Кента был похож на призрак больше, чем на живого человека, но все равно постарался ободряюще улыбнуться, хоть зубы и выстукивали мелкую дробь.

– Значит, ты заметил. Но поверь, сейчас я ни при чем. Может, ты и прав, и это Амэ-онна или другой злой дух водит нас по лесу.

– Ждет, когда мы околеем, – проворчал Хизаши и сморгнул воду с ресниц. – Ладно, придется самому нас спасать.

Он отвернулся и взглянул на теневую сторону погрязшего в непогоде леса.

Едва он пересек черту между мирами, как ощущение опостылевшей сырости ушло, и пусть не стало тепло, но и холод больше не терзал. На территории неприкаянных душ все было спокойно, серо и пусто, потому и ничего не мешало разобраться с дорогой. Вот если бы на месте леса был, скажем, Киото, то того и гляди, заблудишься еще больше, ведь на теневой стороне мир отражается не в точной копии себя настоящего. Порой это далекое прошлое, порой, как Хизаши где-то слышал, даже будущее. Но вот лесу все нипочем, деревья тут росли долго, крепли, захватывали все больше земли, потому и ориентироваться было не так сложно.

Хизаши огляделся, стараясь не мешкать, чтобы Кента не успел обеспокоиться его неподвижностью и излишней сосредоточенностью. И только ему показалось, что он нашел верное направление, как его буквально вытолкнуло обратно в мир, наполненный холодом, водой и глухим раздражением. Успел только увидеть темный туманный след, который оставляли ёкаи, чьи помыслы становились слишком черны, так что приближали их перевоплощение в акуму.

– Прости, – извинился Кента. – Мне показалось, ты опять задумался.

– Это потому, что я, в отличие от некоторых, умею думать, – ворчливо отозвался Хизаши и сразу определился с направлением, пока все не перемешалось в голове. – Идем туда.

– А что там?

– Там… – Хизаши открыл рот, закрыл и злобно прищурился. – Не нравится, топай куда душа пожелает.

Разумеется, они пошли вместе, потому, что как бы Хизаши ни кипятился, лучше так, чем одному. Так хоть есть, на ком злость срывать.

Капли стали крупнее, оттого и били по лицу и плечам сильнее, и невесомая пленка дождя на коже превратилась в мерную дробь, как будто множество мелких они тыкали со всех сторон своими крошечными дубинками. Таби полностью вымокли, сандалии с них соскальзывали, несмотря на ремешки, и когда Хизаши был готов кричать от божественной несправедливости, как между деревьями что-то показалось.

– Там дым! – поразился Куматани. – Здесь кто-то живет, представляешь?

Он обошел Хизаши, но тот схватил его за локоть.

– Не спеши так.

– Но нам могут помочь. Попросим приюта, обсушимся, погреемся у очага.

– Ты чувствуешь запах дыма?

Кента не сразу понял. Но вот его брови нахмурились, а взгляд потерял жизнерадостный блеск.

– Нет. Ничего не чувствую.

Если дым от огня не пахнет как положено, значит, его развели не обычным способом. Едва ли у того, кто жил посреди глухого леса, были огненные талисманы оммёдо, поэтому Хизаши видел только один вариант – колдовство ёкая или демона.

Они приблизились к землянке. Ее треугольную крышу покрывал толстый слой лесного мусора и мха, и она больше походила на холмик, чем на жилище. Но над самым уровнем земли вырисовывалось внутренним светом крошечное окошко. Вход прятался в выкопанной яме, и Хизаши сначала попробовал почувствовать жильца, но, кажется, он отсутствовал.

Хизаши первым, согнувшись едва ли не пополам, подобрался к дверке и толкнул. Изнутри пахнуло жарким теплом. Вместо очага – бумажная клетка с мечущимися в ней огненными шарами, называемыми в народе хино-тама. Хизаши наклонился и почувствовал в пленниках фонаря крошек цурудэ-би, древесных огоньков, что по ночам зажигаются в кронах деревьев и покачиваются на ветвях.

– Заходи, тут никого, – крикнул он, но Кента и так уже спустился и с любопытством оглядывался.

– Кто здесь обитает, как думаешь? – спросил он.

– Точно не человек. – Хизаши кивнул на клетку с цурудэ-би. – Хозяин смог поймать древесные огоньки и заставить освещать и обогревать комнату. Значит, он сильнее них. Но не сильнее нас.

Он не собирался уходить, пока не высохнет и не отдохнет. И пусть хоть все демоны Ёми явятся его выдворять.

В подтверждение своих намерений Хизаши нашел у стены старенькое одеяло, наброшенное поверх набитого соломой матраса, и сел, скрестив ноги. Пусть тепло от древесных огоньков и не настоящее, живое, но оно хотя бы дает иллюзию костра, да и задачу свою выполняет.

– Ты не боишься, что хозяин вернется?

Хизаши как раз распустил волосы и без стеснения выжал над утрамбованным земляным полом.

– Чего мне бояться? Если бы в этом лесу водились по-настоящему опасные ёкаи, мы бы знали.

Кента вздохнул, потом смирился и опустился на колени поближе к необычному фонарю. Мельтешение цурудэ-би ненадолго отвлекло его, и Хизаши закончил возиться с волосами, распутал пальцами и оставил просыхать. Снял хаори и от души встряхнул, разбрызгивая холодные капли.

На Кенту тоже попало, как и на бумажную клетушку.

– Осторожнее, не намочи их, – предостерег Кента, закрывая огоньки ладонью. – Когда будем уходить, надо их выпустить на волю.

– Может, выберешь одного для меча? – поддразнил его Хизаши. – Будешь освещать себе путь во мраке.

Кента передернул плечами и насупился, разглядывая цурудэ-би, почувствовавших людей с духовной силой и пришедших в ужас. Стало ощутимо жарче, некоторые огоньки вспыхивали ярче других, отчего свет дрожал, подобно настоящему пламени.

– Как их успокоить? – спросил Кента.

– Можешь с ними поговорить.

Это была шутка, только вот Кента хлопнул себя по лбу и широко улыбнулся.

– Точно! И почему я сразу не догадался? – И, обратившись к фонарю, сказал: – Простите нас за вторжение. Мы с другом отдохнем и дождемся окончания ливня, а потом уйдем. И если хотите, заберем вас с собой и отпустим на волю.

Хизаши замер с обвисшим от влаги хаори в руках. Куматани и впрямь разговаривал с ёкаями! Да так уважительно, что завидно сделалось. Оставив одежду в покое, Хизаши отвернулся к другой стене и тут почувствовал неладное.

– Кто-то идет, – успел бросить он, прежде чем заскрипели петли, и вместе со стылым воздухом вошел, низко наклонившись под притолокой, человек. То есть он выглядел точно как человек, ни за что не заметишь подмены, но Хизаши не обманешь такими трюками. Он-то сразу увидел в быстром взгляде незнакомца его истинную сущность.

Кента вскочил на ноги.

– Простите за вторжение, если это ваше жилище, – сказал он и поклонился. Незнакомец был высоким, почти упирался макушкой в потолок, худым, с тонкой шеей, обмотанной грязным платком, и нечесаными длинными волосами. По лицу его нельзя было разобрать возраст, не юноша, но еще и далеко не старик. Хизаши опустил взгляд ниже, пробегаясь по странно узкому телу, а когда снова посмотрел на лицо, обнаружил, что оно помолодело, точно подстроилось под гостей.

– Кого это ко мне сегодня занесло? – спросил хозяин. – Да еще в такую непогоду.

– Мы… – Кента сделал едва уловимую паузу, – срезали путь до города, но потерялись. Где-то тут рядом должна быть дорога.

– Это верно. Только вы, ребята, сильно уж уклонились. Но ничего, распогодится, я сам вас выведу. Меня Ватару зовут, а вас как называть?

– Меня Масаши, а его, – Хизаши указал на Кенту, – Акира.

– Будьте моими гостями, – развел руками Ватару и опустился возле клетки с духами. Только это была уже не клетка, а обычный очаг в земле. Хизаши притворился, что и прежде видел лишь его, да и Кента молодец, ничем себя не выдал. Сели с трех сторон от огня, Кента и Хизаши поближе друг к другу, а хозяин – напротив.

– Зачем же вам в город? – полюбопытствовал Ватару.

– Фестиваль посмотреть, – ответил Хизаши. – Слышали мы, по весне, вот скоро совсем, там праздник с ярмаркой устраивают.

– А не боитесь колдунов? Там же рядом их школа.

– А чего их бояться? – простодушно ответил Кента. – Им людей убивать нельзя, а мы люди простые. Поглядим на красоту и восвояси отправимся.

Хизаши мысленно похвалил его, и за сообразительность, и за то, как ловко он играл. Еще один очень внезапный талант Куматани Кенты.

– Да, людей они не трогают, – покивал Ватару и нехорошим взглядом скользнул по Хизаши. – А вот кто докажет, что, скажем, ты, Масаши, человек?

– С чего бы мне кому-то это доказывать? – фыркнул он. – Пускай они доказывают обратное.

– Забавные вы, – широко улыбнулся Ватару. Пожалуй, даже слишком для человека.

– А ты еще забавнее, друг, – сказал Кента. – Что за странное местечко ты выбрал для жилья? Чем колдунов бояться, лучше бы диких зверей поостерегся или, вон, ливней. Не протечет крыша-то?

– Не протечет, – отмахнулся Ватару. – А мне здесь хорошо, привольно жить. Охочусь, зверье и шкуры продаю, на то и существую. Мало, что ли, нас таких по всей империи?

Хизаши безразлично пожал плечами. Кого-то лживые слова и успокоили бы, но не его. И хорошо, что Кента перестал слепо верить всему, что ему говорят и показывают. Стоит ли за это благодарить госпожу замка Мори, но теперь в глазах Кенты стало чуть больше подозрения, чем прежде.

Ватару достал из мешка сверток, развернул и принялся есть что-то, похожее на кусок мяса. Им не предложил, и Хизаши не собирался его осуждать – уж больно запах неприятный, будто подгнивший. Кента тоже наморщил нос и принялся осматриваться, нет-нет да косясь на содержимое свертка.

Закончив есть, Ватару собрался вздремнуть. Дождь и не думал стихать, вроде бы даже громыхнуло вдалеке, наверное, впервые в этом году.

– И вы не сидите, – посоветовал Ватару, укладываясь у стены ближе к выходу, и его длинные тощие ноги легли точно перед ним, преграждая путь. – Дождь к ночи не закончится, да и потом куда вы пойдете в темноте? Почва здесь местами топкая, а после такого ливня вообще не пройдешь. Утром отправитесь. Никуда ваша ярмарка за ночь не денется.

Закончив говорить, он лег на спину и почти мгновенно заснул.

Кента посмотрел на Хизаши, и тот поманил его пальцем.

– Кто это может быть? – шепотом спросил Кента, и Хизаши склонился к самому уху, чтобы ответить.

– Не знаю. Но ел он явно не случайную белочку.

Ватару мерно дышал, вытянувшись во весь рост, грива черных волос закрывала пол лица, собираясь вокруг шеи сваленным воротником. Кента потянулся было за талисманом, чтобы определить, кто перед ними, ёкай, злой дух или демон, но Хизаши взял его за запястье и покачал головой.

– Я тебе и без этого скажу. Ёкай это. И от него мертвечиной несет.

– Людоед? – ужаснулся Кента.

Хизаши кивнул.

Так близко от великой школы оммёдо и экзорцизма и впрямь водилось мало по-настоящему опасных для людей существ. Кто-то сам боялся попасться, кого-то отловили по просьбе местных жителей. Но порой забредали новые смельчаки, и пока никто на них не жаловался, Дзисин незачем было бегать по лесам и полям. Кента, скорее всего, подумал о том же, потому как нахмурился – сурово так, с осуждением.

А время шло, качались над крышей макушки деревьев, приближался вечер, а Ватару так и продолжал спать, будто не догадывался, что рядом аж целых двое учеников-экзорцистов. А может, и правда не догадывался, хотя… Хизаши на миг почудилось, что при первом взгляде Ватару его заподозрил, даже намекнул словами, но могло и показаться. И пусть в колдовском тепле Хизаши отогрелся, он помнил ощущение холода, въедавшегося в самые кости, поэтому не предлагал уйти, пока Ватару спит.

Еще Мацумото Хизаши от лесных ёкаев не бегал!

Он скрестил ноги и, упершись одним локтем в колено, прикрыл глаза и сквозь ресницы наблюдал за выходом. Кента рядом тоже зашуршал, потом затих и задышал почти столь же медленно и ровно, как спящий, но оставаясь начеку. Впрочем, долго так продолжаться не могло, и в один момент Хизаши обнаружил, что проснулся, хотя и не заметил, когда заснул.

Удушающий жар перепуганных цурудэ-би чуть поутих, сменившись приятным расслабляющим теплом. Их полет за тонкими стенками из бумаги был не слышим ухом, снаружи не хлестал дождь и не свистел ветер. В тишине только сонно сопел Кента, тоже потерявший бдительность. Он лежал на боку, уткнувшись макушкой Хизаши в бедро, а тот как сидел, так и продолжал сидеть.

Но кое-что изменилось.

– Эй! – не заботясь о тишине, Хизаши потрепал Кенту за плечо. – Хватит дрыхнуть, все проспал уже!

Кента, стоит отдать должное, проснулся мгновенно, не задавал глупых вопросов, даже следа сонливости не осталось на его лице, стоило ему сесть.

– Где Ватару?

– Хотел бы и я знать.

Они в один взгляд изучили все помещение, но Ватару тут просто негде было спрятаться. Хизаши подобрал брошенный им сверток с остатками трапезы и сунул за пазуху на всякий случай.

Кента решительно взял фонарь с духами и направился к выходу.

– Если он сбежал, кто-то может пострадать, – сказал он, выбираясь из землянки. – Людоед обосновался опасно близко к городу, а там никто же не подозревает о нем. Он слишком похож на человека.

– На оборванца, ты хотел сказать.

– На ком-то вроде него как раз и не будут подолгу задерживать взгляд, – здраво рассудил Кента. – Идеальная маскировка.

Хизаши покивал. Да уж, кем бы этот Ватару ни оказался, рано или поздно кому-то придется его ловить. И хорошо если не им двоим.

– Слу-у-у-шай! – протянул он, в восторге от своей идеи. – Давай изловим его и сделаем меч для тебя.

– Почему для меня? – насторожился Куматани.

– Давай-давай, не будем медлить, – подтолкнул его в спину Хизаши.

Уж очень не хотелось потом заниматься этой работой, да и любопытно: если безобидный усаги оказался «неподходящей» добычей, то что станет делать Кента, поймав Ватару? Тоже сочтет не тем, что надо?

Земля вокруг их временного убежища пропиталась влагой до такой степени, что по ней проще было скользить, чем идти. Жидкая грязь разлеталась веером брызг, пачкая и без того пострадавшую одежду, с веток срывался каскад крупных капель и так и норовил попасть за воротник. Более неподходящих условий для охоты на ёкая не придумаешь. Хизаши достал из-за пояса веер и раскрыл, на всякий случай собирая в нем энергию ки заранее. У Кенты был с собой нож с рукояткой в форме медвежьей головы, Хизаши видел, как он несколько вечеров перед сном выстругивал ее своими руками.

Наверное, в школе не ожидали, что ученики влезут в крупные неприятности.

– Надо придумать, как выйти на его след, – Куматани полез за пачкой талисманов. Она была не то чтобы очень толстой и разнообразной – стандартный набор младшего ученика школы оммёдо, огненные офуда, офуда для определения типа существа, барьеры-доуман да тот самый единственный талисман-ловушка. Были еще заклинания, выученные наизусть, но кто знает, хватит ли этого арсенала против Ватару?

– Я попробую, – решился Хизаши и вытащил сверток Ватару.

– Что там?

Хизаши положил его на ладонь и развернул. Кенту передернуло от отвращения, да и сам Хизаши, пусть и догадывался, неприязненно скривился.

– Детские косточки, полагаю, – сказал он, разглядывая следы зубов на них и смердящие остатки мяса.

– Он ел это прямо при нас! Как у него наглости хватило?

– Наверное, проверял, такие ли мы простаки-путешественники, или притворяемся.

– И как думаешь, он понял?

Хизаши поднес сверток ближе к лицу, прошептал заклинание, которое не преподавали в Дзисин, а после помахал над косточками веером. Медленно в воздухе сформировалось облачко голубоватого дыма, превратилось в комок нитей, они зашевелились в поисках направления, а после слились в одну. И она уже потянулась куда-то за деревья.

Кента не стал спрашивать, как это так получилось, просто поспешил по призрачному следу, а уже скоро чудом затормозил перед неглубоким оврагом с пологими склонами, после дождя сделавшимися особенно опасными и непредсказуемыми. След нырял туда и растворялся во тьме.

– А вот и наш Ватару нашелся, – сказал Хизаши, обладавший куда более острым зрением, для него ночная тьма не была такой непреодолимой преградой, как для простого человека. – Надо бы посмотреть поближе.

Хизаши собрался спрыгнуть, и Кента остановил его со словами:

– Подожди, возьми фонарь.

Хизаши отмахнулся и, оказавшись на дне прогалины, первым делом убедился, что больше ёкаев поблизости нет, а потом уже веером сдул с тела Ватару налипшую листву.

– Ну что там? Это он? – спросил Кента, вытягивая руку с мечущимися в клетке древесными огоньками.

– Он, – ответил Хизаши мрачно. – Да не весь.

Хизаши смотрел на идеально ровный и не кровоточащий срез на шее бездыханного тела, словно голову отделили от туловища раскаленным мечом. Хотя насчет бездыханности Хизаши поторопился – грудь Ватару слегка вздымалась и опадала, но от кожи исходил совсем не живой холодок.

– Я спускаюсь, – предупредил Кента.

– Нет. Стой на месте и смотри в оба, у нас тут хи…

Договорить он не успел: почувствовал порыв ветра за спиной, но едва начал оборачиваться, как что-то с силой влетело ему в поясницу. Хизаши споткнулся о тело и упал точно на него, от неожиданности выронив своей драгоценный веер. Это нечто пронеслось над ним и рвануло вверх, к Кенте. Хизаши попытался встать, но ладони разъехались на жидкой грязи, хвост волос упал прямо в лужу и зацепился за корягу. Твердое и холодное тело под ним тоже ничуть не помогало.

– Это хитобан[21]! – заорал Хизаши, едва не захлебнувшись дождевой водой.

Предупреждение, правда, запоздало. Еле выпрямившись, Хизаши увидел, как катится по склону и рвется бумажная клетка, и получившие свободу древесные огоньки разлетаются по округе, всего на несколько мгновений ярко осветив овраг и то, что было выше. На фоне серого клочка неба в просвете между макушками деревьев зависла отвратительного вида человеческая голова, парящая на огромных ушах. Ее светящийся красным взгляд был поистине преисполнен злобы. А потом голова взмахнула ушами-крыльями и ринулась прочь, оставляя за собой лишь алый росчерк.

Кенты видно не было.

Хизаши кинулся на поиски веера. Наконец на глаза попался краешек белой бумаги, и Хизаши трясущимися руками вытащил духовное оружие из лужи, отряхнул и попытался протереть краем мокрого, не менее грязного, хаори. И только потом снова посмотрел наверх, где уже никого не ощущалось.

Вообще не все хитобаны были людоедами, многие питались мелкой живностью, даже насекомыми, но если уж один из них дорывался до человеческой плоти, больше не мог противиться искушению отведать еще и еще. Вот откуда на теневой стороне примерещился Хизаши тот след – Ватару был ёкаем, свернувшим на темный путь. А значит, не исключено, что после новорожденных младенцев и маленьких детей он захочет полакомиться учеником оммёдзи.

Кента в опасности!

Хизаши одним прыжком выбрался из ямы и настороженно огляделся. Творить следящие заклинания не было времени, и он выпустил наружу те остатки змеиной сущности, что в нем дремали. Желтый глаз легко прорезал пасмурную тьму, а сила забурлила в животе, напоминая, что долго человеческому телу с ней не сладить. Но Хизаши уже определился с направлением и побежал, ловко уклоняясь от метящих в лицо веток. Вдруг воздух засвистел, и разъяренная голова, неестественно широко распахнув пасть, нацелилась на Хизаши, опаляя смрадным дыханием. Хизаши резким движением веера прочертил линию между собой и ёкаем. Хитобан напоролся на невидимую стену и отлетел, переворачиваясь в воздухе и хлопая ушами, чтобы вернуть равновесие. И это могло бы показаться смешным, если бы не вызывало омерзение. Черты Ватару исказились, стали угловатыми, острыми, будто отделившись от тела, голова потеряла большую часть жизненных сил, и посеревшая кожа натянулась на черепе, рот превратился в широкую щель, почти лишенную губ. Зато зубы имелись в достатке – желтые, острые, крупные, как у волка или собаки. Такими только рвать на части несчастную жертву.

– Где Кента?! – грозно потребовал ответа Хизаши. – Говори, не то хуже будет.

Хитобан завис перед ним, сверкая красными глазами.

– Наврали-таки, – проскрипел он, с трудом справляясь с жуткой пастью.

– Можно подумать, тебя зовут Ватару. Не смеши меня, уродец! Так что ты сделал с Кентой?

Голова взмахнула ушами, вмиг поднявшись ввысь, откуда насмешливо смерила Хизаши взглядом.

– Что, тоже хотел его сожрать? – спросил он и издал мерзкий смешок.

– Ты…

Хитобан снова хихикнул и сделал круг над Хизаши. Тому бы попробовать сбить наглеца, но в руках откуда-то взялась предательская слабость.

– Вкусный мальчик! Сытный мальчик! – дразнил хитобан. – Мне его мясца надолго хватит.

– Заткнись, убожество! – взревел Хизаши и взмахнул веером. Но прежде чем волна свободной ки достигла ёкая, в него попала тяжелая ветка и отбросила в сторону, а удар Хизаши нанизал ее ухом на выступающий сук. Хитобан завизжал и разразился грязной бранью. Задергался, пытаясь сорваться, но ухо застряло крепко.

– Хизаши!

Откуда-то выскочил весь покрытый грязью Кента, и только улыбка облегчения выделялась на его чумазом лице.

– Это и впрямь хитобан, ты оказался прав.

– Там лежало живое тело без головы, разумеется, я прав, – фыркнул Хизаши и обвиняюще ткнул в Кенту пальцем. – Ты почему исчез без предупреждения? А если бы тебя втихую обкусали? Что мне потом было Морикаве говорить? Что тебя съела чья-то голова?

Кента смущенно почесал затылок.

– Об этом я не подумал, но хитобан уволок меня, было особо не до предупреждений, прости.

– Да хорош трепаться! – перебил дурным голосом Ватару. – Слушать противно! Развели тут сопли!

Хизаши демонстративно хрустнул пальцами.

– Надо добить поганца, – обратился он к Кенте. – Пока он еще кого не уволок.

Кента потер плечо, и запахло кровью – похоже, его тащили по лесу, вцепившись зубами в тело, что, впрочем, понятно. Других вариантов у летающей головы не было.

Отвлекшись на мгновение, они упустили момент, когда хитобан особо сильно дернулся и, оставив кусочек уха на сучке, вспорхнул в небо и был таков.

– За ним! – крикнул Кента и рванул через кусты.

Эта была самая странная погоня в человеческой жизни Хизаши, потому что преследовать по ночному лесу после дождя раненую голову ему точно никогда не приходилось. Хитобан периодически гаденько смеялся, ловко пролетая между ветвей. Мокрая одежда больно стегала по коже, и тело, не имевшее такой развитой мускулатуры, как у Кенты или тем более Мадоки, откровенно не справлялось. Хизаши начал задыхаться, вместе со звоном в ушах до него дошла и простая истина – зачем преследовать голову хитобана, если можно вернуться и добить не сопротивляющееся тело? Недаром Ватару оставил его в овраге, где его сложно было случайно обнаружить.

– Стой! – скомандовал он, но Кента уже скрылся в ночи. – Да стой ты, они тебя раздери!

Дыхание вырывалось со свистом, к тому же Хизаши изрядно замерз, потом согрелся, потом взмок от бега и снова начал мерзнуть. Так и слечь недолго, несмотря на нечеловеческую природу и навыки самоисцеления. Куматани не возвращался, и Хизаши нехотя пошел дальше, но уже с оглядкой, досадуя, что повел себя как малолетний болван, а не хэби, повидавший на своем веку поболее многих экзорцистов.

Он внимательно всматривался во мрак, который становился все гуще, хотя облака уже расходились, и даже проглянул звездный свет. Ан нет, вдруг на верхушки деревьев будто полог накинули, так стало непроглядно и жутко. Хизаши нахмурился, но не рискнул доставать огненный талисман – слишком велика возможность привлечь нежеланное внимание. Однако даже его зрения не хватало, чтобы понять, насколько далеко вглубь леса их двоих занесло.

Вдруг впереди раздался треск потревоженного валежника. Хизаши вскинул руку с веером, но в не пойми откуда взявшемся тумане возникла человеческая фигура и голосом Кенты покаялась:

– Не догнал, он будто в воздухе растворился. Странное тут местечко…

Хизаши был с ним согласен: жар погони схлынул, и теперь все чувства буквально вопили об опасности. На темном небе ни единой звездочки, по земле клубился туман, а деревья уродливо искривлялись, растопырив голые сучья и переплетаясь ветвями друг с другом будто в объятии. И тут как пелена спала с глаз – Хизаши понял, что они зашли на проклятую землю.

– Немедленно возвращаемся.

– А как же хитобан…

– В Ёми хитобана! – взъярился Хизаши. – Оглядись вокруг.

Куматани послушался не сразу, и так же не сразу его лицо изменилось от открывшегося ему вида.

– Но как же так? Это был обычный лес!

– Был, да тэнгу унесли, – огрызнулся Хизаши, нервно озираясь. Проклятая земли опасна не только для людей, бывало даже старые ёкаи оставались в ее ловушке навсегда.

– Ты можешь объяснить, где мы и что случилось?

Хизаши закатил глаза, схватил Кенту за локоть и потащил за собой, стараясь идти по своим же следам.

– Если в каком-то месте произошло что-то очень нехорошее или долго творились дурные дела, оно запоминало все и становилось проклятым. Ками и духи уходят отсюда или умирают, и любой, кто задержится на проклятой земле, рискует не выбраться. Доступно объяснил?

– Ты знаешь очень многое.

– Поживи с мое, – рассеянно ответил Хизаши, не задумываясь, как это звучит из уст юноши, на вид едва достигшего двадцатилетия.

Кента промолчал и быстро перебирал ногами, пока следы, оставленные Хизаши в грязи, не исчезли, а потом не возникли вновь, но вели уже не прочь, а в направлении проклятого места. Хизаши пробил холодный пот.

– Демоны Ёми! – выругался он. – Попались-таки …

Он отпустил Кенту, и тот прошел вперед, чтобы убедиться – они вернулись к началу. Только вот круга они не делали, он бы заметил.

– Тогда и хитобан тоже здесь, с нами? – спросил он.

– Нашел, о чем думать? Скажи еще, собираешься его спасти. Нас сначала спаси, если сможешь.

Кента достал огненный талисман и поводил вспыхнувшей негасимым пламенем бумажкой по сторонам. Хизаши добавил своей ки, чтобы света стало больше, и им открылось подлинное уродство исковерканного проклятием леса. Деревья лишились листвы, но стояли так плотно, перепутавшись ветвями, что сквозь их заслон ничего нельзя было разглядеть. С них то тут, то там свисали подозрительно бордовые крупные плоды на тонких гибких стеблях, а коренастые стволы покрывал коричневый мох и паутина колючего вьюна.

– Ужасно, – выдохнул Кента.

– А я тебе о чем?

– Ужасно, что лес так мучается. Ведь в каждом дереве есть душа, свой ко-дама. Что с ними сталось теперь? Они мертвы? Или были вынуждены уйти?

Хизаши не мог признаться: он видит ко-дама, только Кенте об этом лучше не знать, ведь души деревьев никуда не ушли. Но и нельзя сказать, что они погибли.

– Если мы не хотим тоже мучиться, надо найти способ выбраться, – Хизаши заскользил взглядом по сторонам. Мысли его донимали самые мрачные. – В любом случае, бесполезно просто стоять. Поищем хитобана, если он здесь. Уж он-то может что-то знать об этом проклятом месте, раз жил неподалеку.

Кента кивнул.

– Лучше что-то делать, чем не делать ничего, – согласился он и указал рукой. – Пойдем туда.

– Почему туда?

– Деревья там уродливее, а темнота темнее, – удивил Кента. – Если уж мы не смогли уйти, идя обратно, может, стоит сделать наоборот?

– Пойти к центру, к самому источнику скверны, – подхватил Хизаши, немало пораженный ходом мысли Куматани. – Из этого что-то может и выйти…

Они поступили, как договорились. Воздух довольно скоро сделался спертым, душным, с запахами гнили и болотных испарений. Хизаши решил использовать веер по прямому назначению и помахивал им возле носа, разгоняя вонь. Кента крепился, но все равно морщился.

– Отчего этот ужасный запах? – спросил он. – Неужели болото?

– Не думаю, что это пахнет что-то материальное, – уклончиво ответил Хизаши.

– Помнишь, когда мы были в замке Мори, Арата рассказывал про особую ауру негодования, которая образуется из человеческих чувств, и она распространяется вокруг человека, и другие могут ее ощущать? Получается, эта вонь – негодование земли?

Удивительно точное сравнение, Хизаши похлопал бы, да рука занята.

– Я особо не вдавался в теорию, – признался он, – просто… попадалось как-то на пути.

– Тебе многое попадалось, – заметил Кента в очередной раз. – Интересной жизнью ты жил до Дзисин.

– Да уж не жаловался, – фыркнул Хизаши. – А ты иди-иди, не отвлекайся. Любопытство до добра не доводит.

Кента замолчал, но Хизаши вскоре вынужден был признать, что идти в тишине вдвойне неуютно, ведь тогда она становилась особенно явной. Ни птиц не слышно, ни насекомых, духи не переговариваются в ночной темноте на только им понятном языке, даже ветер не шелестит молодой листвой – ее тут попросту нет. Казалось, уши закладывает от такого искусственного безмолвия. Хизаши покосился на Кенту, но тот сосредоточенно, как и велели, смотрел под ноги.

Хизаши не солгал, что встречал подобные места прежде, вот только тогда он не был человеком, да и место то – заброшенная деревенька – послабее оказалось. Впрочем, имелась там хижина на отшибе, источник проклятия, и в ней завелось нечто. Ни ёкай, ни демон – у него даже сознания своего не было, в отличие от аппетита. Хизаши тогда насилу уполз, но запомнил ощущения.

– Здесь может быть какое-нибудь чудовище, – сказал он.

– Я бы не удивился, – с несвойственной ему иронией ответил Кента. – Я не дурак и могу догадаться, что в таком отравленном злой энергией месте что-то да зародится.

Хизаши открыл было рот и… закрыл.

Впереди послышалось хлопанье крыльев и человеческий голос.

Хизаши и Кента переглянулись и подумали об одном и том же – хитобан. Поспешили на звук и вскоре увидели, как голова с косматыми волосами бьется в силках из колючего вьюна. Плети его, до того обнимавшие мшистый ствол, шевелились, точно живые, и накидывали на жертву все новые и новые петли. Крылья-уши отчаянно трепыхались, но не могли вырвать голову из плена.

Даже Кента застыл, не ринувшись тут же его спасать.

– Помогите! – закричал ёкай, увидев их двоих. – Да чего вы встали?! Освободите меня!

– С чего бы? – хмыкнул Хизаши, лениво обмахиваясь веером, а на деле концентрируя в нем свою ки. – Ты собирался сожрать моего товарища, да и меня наверняка тоже. А скольких уже сожрал? Детишки не молили о пощаде? Вот, смотри, боги тебя и покарали.

Голова забилась сильнее, но будто в ответ на сопротивление вьюн сжал смертельные объятия, и шипы глубже вошли в плоть. И Кента рядом тихо охнул – тонкие стебельки растения запульсировали красным, и стало видно, как по ним из хитобана утекает кровь и энергия.

– Что это за мерзость такая? Она питается им!

Хизаши тоже заметил и порадовался, что никому из них не пришла в голову самоубийственная идея подойти к деревьям поближе. Лучше уж хитобан-людоед, чем они.

Ватару понял, что помощи не дождется, и принялся грязно ругаться, однако недолго. Висящий веткой ниже бордовый плод зашевелился, длинный стебель извернулся, поднимая его вверх, и плод медленно раскрылся, как огромный бутон. Пахнуло сырым подгнившим мясом, и из сердцевины «цветка» показался крохотный человечек с полупрозрачной серой кожей. Он высунулся по пояс, потянулся к хитобану, и тот заорал во все горло, предчувствуя свою смерть.

Хизаши не успел и дернуться – причем в обратную сторону, – как мимо пролетел обездвиживающий талисман и угодил точно на спину жуткого человечка. Лепестки схлопнулись, и плод уныло обвис, а плети вьюна ослабили хватку. Хитобан почувствовал свободу, рванулся из пут, но едва отлетел от дерева на пару шагов, камнем рухнул на землю.

Хизаши опасливо приблизился и легким пинком откатил голову подальше.

– Ну вот, нашли мы его, и что теперь делать? – проворчал он, косясь на застывший плод на мертвом дереве. – Это была твоя идея, так что…

Он заметил, что Кента все так же стоит на месте, словно завороженный недавно представшей перед ними картиной. В лице ни кровинки, да и, впрочем, много ли в ночи разглядишь?

– Кента! – позвал Хизаши и, решив, что хитобан в таком состоянии далеко не улетит, подошел ближе. – Кента, хватит.

Он толкнул его в плечо, на что Куматани медленно поднял на него пустой взгляд.

– Это же не ко-дама? – спросил он, имея в виду души деревьев, которые, как известно, рождаются и умирают вместе с деревом. – Эти… Они же не могли стать такими?

Серые уродливые человечки как будто выбрались из самых темных глубин Ёми, где даже света от демонических костров никогда не бывало. Чтобы опознать в них ко-дама, надо обладать особыми способностями, и Хизаши бросило в жар.

– С чего ты взял? Разве они похожи на них?

Кента помотал головой, сжал пальцами виски и глухо произнес:

– Не надо врать. Ты знаешь, что души деревьев не погибли, а переродились в этих чудовищ.

– И что? – бросил Хизаши уже другим тоном. – Какое это сейчас имеет значение? Я объяснил тебе, насколько может быть опасно проклятое место. Или ты совсем испугался?

Он протянул руку, чтобы хлопнуть Кенту по спине, но тот с силой оттолкнул Хизаши.

– Здесь все страдает, понимаешь? Все вокруг мучается! Разве ты не чувствуешь?!

Хизаши медленно выдохнул, потом сложил веер и хлестко ударил им Кенту по щеке. На коже сразу появился багровый след.

– Перестань орать на меня, – холодно произнес он. – Возьми себя в руки, или я брошу тебя и пойду дальше сам. Решай.

Глаза Кенты расширились от боли и удивления, но потом прояснились, посветлели. Он потер щеку и походя коснулся нитки бус на шее в поисках успокоения. Хизаши охнуть не успел, как Кента низко склонился перед ним.

– Я прошу прощения за свою несдержанность! Мне стыдно, что я так опозорился в твоих глазах, Хизаши-кун. Я повел себя недостойно.

– Эй-эй! А ну-ка выпрямись, нашел время расшаркиваться. – Хизаши замахал руками. – Пока мы тут стоим, рискуем в любой момент стать новой добычей для…

Он не закончил. Кента перестал гнуть спину и посмотрел мимо Хизаши, где пришел в себя хитобан Ватару. Он задергался, неловко пытаясь взлететь, но раненое ухо плохо слушалось, да и силы ёкая, чье тело осталось настолько далеко от головы, были на исходе. Хизаши склонился над несчастным и погрозил веером.

– Что, долетался?

Голова грозно зашипела, клацая зубами, но уже не выглядела такой уж опасной.

– Отчего появилось проклятое место посреди леса, отвечай немедленно, – потребовал Хизаши.

– Почем мне знать? – огрызнулся Ватару.

– А кто должен знать? Я? Я, что ли, прячусь тут от экзорцистов?

– От вас спрячешься, как же, – зло пробормотал Ватару. – Вы точно крысы, всюду просочитесь, если жертву почуете.

– А разве не ты больше похож на крысу? – фыркнул Хизаши и поддел голову носком сандалии. – Грязный, противный, делаешь набеги на человеческие поселения, чтобы урвать кого слабого да больного. Может, мне тебя еще и пожалеть надо?

– Да провались ты в Ёми! – рыкнул Ватару.

Кента тронул Хизаши за рукав.

– Не время выяснять, кто из нас честнее или правее, – сказал он. – Если не сумеем выбраться из ловушки, все втроем погибнем. Если знаешь, как нам спастись, скажи, а я обещаю, что вынесу тебя отсюда.

– Сладко поешь, парень, – оскалился хитобан. – Не в пример своему дружку, Масаши. Или как там его?

Хизаши поднял ногу, и Ватару зажмурился. Хотя бить его Хизаши и не собирался, так, припугнуть.

– Пока в Дзисин не знают о твоем существовании, у тебя есть шанс уйти подальше. Только поклянись, что не станешь больше есть людей, – сказал Кента, чем очень удивил Хизаши. Где это видано, чтобы он предлагал людоеду-детоубийце избежать наказания? Да и во вранье Кента доселе замечен не был. Нежели готов поступиться совестью ради их общего спасения?

Очень интересно.

– Допустим, я вам поверю. Все равно мне особо сказать нечего. – Хитобан замолчал, задумавшись. – Разве что…

Пока он размышлял, то ли время тянул, то ли правда вспоминал, Хизаши огляделся на всякий случай и поёжился. Они всего ничего пробыли на проклятой земле, а она уже начала вытягивать из них силы. Энергия ки внутри потекла медленнее, неохотнее, так скоро и совсем замрет – тогда не то что нападать, даже защититься в случае чего не получится. К тому же тишина и напряжение, разлитые в душном воздухе, изводили нервы, обостряли чувства, толкая на необдуманные поступки и на не менее необдуманные слова.

– Слышал я, – подал наконец голос Ватару, – в здешних лесах как-то люди поселились, давным-давно, меня тогда еще и не было даже. Лет двести назад, а может, поменьше чуток. Вроде бы поклонялись они какому-то демону, жертвы приносили людские, всех лесных духов распугали. Только случилось что-то, не знаю, но ушли те демонопоклонники. Но зим пять назад тут чужаки забредали, я мимо пролетал, но близко подобраться не решился. Они несли с собой груз, опечатанный бумажными талисманами. Мне с оммёдзи сталкиваться ни к чему, сами понимаете, я решил, это в Дзисин путь держат, и затаился от греха подальше. А вот сейчас подумал, ведь не в сторону горы они шли, а даже совсем наоборот.

– Они что-то принесли в лес? – уточнил Хизаши.

– А я тут о чем толкую? Мне в чащобе делать нечего, но вы тело мое нашли, повезло, что сразу не сообразили от него избавиться. – На этих словах Хизаши едва не покраснел от стыда. – Пришлось вас подальше уводить, а там и сам не понял, как вляпался.

Ватару угрюмо замолчал, явно вновь переживая смертоносную хватку вьюнов.

– Хотел нас перехитрить, а сам себя обманул, – поиздевался Хизаши, не утерпел. – И что же? Есть предложения, как теперь быть?

– Вы экзорцисты, вы и думайте.

Больше от ничего полезного не сказал, но и улететь не пытался. Кента снял хаори, связал рукава и в образовавшийся мешок уложил хитобана, а после закрепил за спиной. Хизаши бы бросил гаденыша, но Кента был тверд в своей упрямой верности слову. Так и пошли дальше, в самую глубь проклятого места, с каждым шагом ощущая все большую тяжесть на плечах, но еще тяжелее становилось на душе. Хизаши шел чуть впереди, будучи налегке, как вдруг левый, человеческий, глаз пронзила боль, да так внезапно, что оступился и едва не упал в грязь. Миг – и все прошло.

– Осторожнее! – воскликнул Кента и протянул руку, но Хизаши отшатнулся от нее, как от огня. Он чувствовал себя странно, в груди билось медленнее, а ноги заметно ослабели. А еще он перестал ощущать холод.

– Становится мрачнее, – сказал Кента, убрав руку. – И смотри, как густо здесь растут деревья. Нехорошо будет, если заденем эти странные штуки.

Он уклонился в сторону, чтобы пропустить над плечом низко висевший плод. Тот вблизи слабо пульсировал и пах сырым мясом. Хизаши чуял этот запах острее обычного и сглотнул слюну.

– Эй, вы уж там поаккуратнее, – подал голос Ватару. – Обещали вынести меня, так выносите.

– Заткнисссь, – прошипел Хизаши и испуганно стиснул зубы.

Кента посмотрел на него, но ничего не сказал.

Земля в какой-то момент стала сухой, серой и потрескавшейся, сквозь разломы вылезали тонкие извилистые корни. Чтобы не угодить в ловушку, ничего не задеть, ни на что не наступить, приходилось буквально просачиваться между ветвями. Даже Ватару затих, не возмущался, когда Кента резко наклонялся, заставляя его бултыхаться в импровизированном мешке.

Друг с другом Хизаши и Куматани тоже не разговаривали, сил оставалось мало, не хотелось тратить их попусту. Никто из них не представлял, что станет делать, когда доберется до центра проклятого места, к такому их в Дзисин не готовили. А меж тем дышать стало невыносимо из-за едких паров, которые выпускали при «вздохах» плоды с измененными ко-дама. Хизаши и вообразить не мог, что практически под боком у величайшей из трех великих школ оммёдо и экзорцизма образовалось нечто настолько злое и омерзительное. Даже ему, двухсотлетнему ёкаю, хотелось оказаться подальше. Он украдкой бросил взгляд на сосредоточенный профиль идущего рядом Кенты: губы плотно сжаты, подбородок опущен, глаза настороженно прищурены.

– Мы уже близко, – счел нужным сообщить Хизаши, не признаваясь себе в том, что немного виноват пред Куматани, не стоило на него шипеть.

– Я чувствую.

И все. Не то чтобы время и место располагали к задушевным беседам, но Хизаши мерещилась неприятная холодность. Или это проклятая земля так влияет на сознание? Все подобные аномалии были разными, пусть и подчинялись схожим законам. И живым тут делать нечего, даже если не все из них до конца люди.

Впрочем, как раз в этом и загвоздка. Хизаши казалось, что он… становится немного больше ёкаем, чем человеком. И его бы это даже обрадовало – в иных обстоятельствах. Может, и хорошо, что Кента смотрит только вперед и под ноги и не вглядывается, как обычно, в лицо собеседника.

Хизаши окончательно запутался в мыслях, тяжко вздохнул и споткнулся.

– Хизаши!

Кента схватил его выше локтя, случайно задирая рукав хаори. Мелькнуло запястье, которое языкастый Мадока в гневе именовал не иначе как «женским», и на светлой коже Хизаши с ужасом увидел чешуйки. Маленькие, перламутрово мерцающие, очень красивые, они бы сделали честь любой белой змее – посланнице богов. Хизаши отдернул руку и спрятал заодно затвердевшие вытянувшиеся ногти.

Кента посмотрел в упор, и некуда было деться от его взгляда, только защищаться ядовитыми словами, но едва он решил открыть рот, как ощутил осторожное, почти нежное, прикосновение к шее, а потом кожу проткнул острый шип!

Кента мигом сбросил мешок с хитобаном на землю и кинулся голыми руками разрывать змеящиеся побеги вьюна, уже почуявшие свежую кровь. И пусть она была обычной, красной, а не золотой как после соприкосновения с Тайма-но кэн, легче Хизаши от этого не стало. Помогая Кенте резать плети острой кромкой раскрытого веера, он вымещал злость – только брызги летели. Они это не сразу заметили, а заметив, брезгливо отшатнулись – из полых стеблей хлынула смердящая жижа, похожая на застоявшуюся кровь.

– Фу, какая мерзость, – пожаловался Хизаши, безуспешно пытаясь оттереть грязь с лица и груди. Под ногами заворочался хитобан.

– Эй, – позвал он тихо. – Выпустите меня. Выпустите меня живо!

Он отчаянно забился и выбрался-таки из складок скрученного хаори. Взмахнул ушами и, едва держась в воздухе, ринулся прочь. Кента проводил его взглядом.

– В чем дело? Куда он собрался? Разве мы не договорились…

– Тсс, – Хизаши без лишних слов зажал ему рот ладонью. – Прислушайся.

Кента часто заморгал в знак понимания, и Хизаши убрал руку. Там, откуда они пришли, слышался нарастающий гул. В царстве мертвой тишины он оглушал, несмотря на расстояние, хотя оно довольно быстро сокращалось. А потом к нему добавился треск ломаемых деревьев. Кто или что способно прокладывать себе путь таким образом? Хизаши был умным, старым и сильным хэби, но все же оставался змеем, и сталкиваться с чем-то, способным валить лес, ему не хотелось.

– Бежим за хитобаном, – быстро сориентировался он. – Этот ушастый подлец точно знает, как спастись.

Так это или нет, а выбор у них был невелик. Кента подобрал с земли смятое хаори и рванул прочь, Хизаши не отставал. Но и лес, будто разгадав их намерения, хватал за одежду, цеплял мелкими сучками волосы, подставлял корни и пытался достать вьюнами-венами. Кента на всей скорости сбил головой низко висящий плод, отчего тот раскрылся, и прямо перед лицом Хизаши вывалился серый уродец. Взмах веера перерезал «пуповину», и короткий взвизг быстро остался далеко за спиной. Вдруг Кента встал как вкопанный и схватился за горло. Хизаши едва не сбил его с ног, потом вернулся и дернул за плечи.

– Не останавливайся! – крикнул он. – Беги!

Но Кента тряс головой, и пальцы нервно стискивали бусины, грозя порвать связывающую их нить. На Хизаши он не смотрел.

– Ну же, не бросай меня, – прорычал Хизаши, кинул взгляд ему за спину, и волосы на затылке зашевелились от ужаса. Что-то приближалось, настигало их с неотвратимостью смерти. Хизаши тихо зашипел сквозь зубы, а когти сильно вдавились в плечи Кенты, хотя тот по-прежнему ни на что не реагировал.

– Взгляни на меня, – попросил Хизаши. – Давай же!

Кента неуверенно приподнял голову, ресницы бросали тень на кожу, и за ними невозможно было распознать чувств, но, когда Кента решился и взглянул прямо, Хизаши оттолкнул его и отшатнулся.

Со дна черных глаз Куматани на него смотрели алые огни Ёми…

Зловещее видение длилось мгновение, а после Кента моргнул, а заданный им вопрос потонул в скрежете и скрипе деревьев. Стало видно, как качаются макушки уже совсем близко, и Хизаши наплевал на все иные странности, кроме этой.

Они продолжили бегство, пока буквально в шаге от выхода на будто бы выжженную в лесу круглую проплешину ловкий корень обвил лодыжку Куматани и бросил его на землю. Хизаши просто не смог вовремя остановиться, но, обернувшись через плечо, понял, что все равно опоздает. Ростом выше корявых коренастых деревьев, над Куматани навис огромный бакэмоно. На фоне слабо подсвеченного скрытым за облаками светилом неба он казался черной бесформенной горой с болотно-зелеными огоньками глаз. Хизаши даже со своим зрением не мог понять, что он из себя представляет, видел лишь одно: силуэт его постоянно менялся, будто перетекал, как смола.

Кента выхватил чудом не потерянный нож с медвежьей рукояткой и принялся сосредоточенно рубить пленивший его корень. Звуки ударов привлекли внимание исполина, и он будто бы сжался, прежде чем протянуть к человеку то ли руку, то ли лапу. И только тогда Хизаши отмер, взмахнул веером, и часть накопленной ки невидимым лезвием вошла в тело бакэмоно, но погрузилась в него без особого вреда. Кента изо всех сил дернул ногой и смог вырваться. Вскочил и едва ли не на четвереньках пополз к свету. Хизаши протянул ему руку, забыв о чешуйках, и Кента с благодарностью схватился за нее. И только тогда вдруг облака разошлись, и призрачное лунное сияние набросило голубоватую тень на верхушки деревьев и на монстра, вышедшего из глубин больного леса.

Его тело находилось в постоянном движении, меняя форму, от этого монстр становился то выше деревьев, то растекался вширь. Запах, что исходил от него, вызывал тошноту – прелые листья, тухлое мясо, болотные газы, сырая земля. И весь он будто состоял из лесного мусора, собранного в подобие фигуры вязкой грязью и демонической энергией. Хизаши видел ее, витающую, словно туманная черная дымка, вокруг бакэмоно. Это, должно быть, какой-то извращенный вид цукумогами[22], насильно оживленные гниль и тлен. Хизаши напряг зрение и увидел в тягучей субстанции птичьи косточки, старые листья, трупики мелких зверьков, покрытые мхом сломанные ветки. Все это было мертво, а вот глаза – зеленые огни – живо высматривали добычу.

Хизаши не желал ею становиться, поэтому вздернул Кенту на ноги и подтолкнул в спину.

– Давай на открытое пространство!

Обычно это не лучшая стратегия, но монстр легко ломал стволы, и придется туго, если ноги придавит в разгар сражения. А его было не избежать, как и не уйти живыми, не победив монстра.

– Что это такое? – запыхавшись, спросил Кента. – Его создали те люди из рассказа Ватару?

– Если он не наврал, то да, – ответил на бегу Хизаши и любовно провел двумя пальцами по кромке веера. – Приготовь все, что есть.

Им двоим было не привыкать, еще будучи младшими учениками или даже воспитанниками, как в случае с Кентой, сталкиваться со страшной угрозой. Они выжили в штормовом море, где бушевал мононокэ в форме гигантского угря в маске, они убедили кидзё сдаться и спаслись из горящего замка. Но этот грязевой монстр вызывал даже не столько страх, сколько омерзение. Хизаши был перепачкан с ног до головы, да и пах, похоже, не пионами, но ему претила сама мысль приближаться к этому существу, а уж тем более, не приведите боги, прикасаться к нему.

Однако Куматани лишними предрассудками не страдал.

Он наугад выхватил талисман и, прошептав короткое заклинание, отправил его в полет. Узкая полоска бумаги с киноварными иероглифами промелькнула в воздухе и была безжалостно раздавлена сгустком грязи. У Хизаши ком подкатил к горлу, он побледнел и отступил на шаг.

– Как же с ним бороться?! – воскликнул Кента и выхватил огненный талисман, раз обездвиживающий бесславно исчез в недрах монстра.

– Не уверен, что эта штука горит, – прокомментировал Хизаши, и они одновременно ринулись в разные стороны, спасаясь от плевка какой-то дурно пахнущей слизью.

– Его что-то держит в этой форме, – догадался Куматани и крикнул издалека: – Найди источник его силы, а я пока потяну время!

Хизаши без лишних слов бросился назад, оставляя битву на Кенту. И у него даже мысли не возникло усомниться в том, справится ли он. Справится. Но Хизаши лучше поторопиться.

Он оказался почти в самом центре участка голой сухой земли, будто бы лишенной всех соков. На ней даже просто стоять было неприятно, и силы уходили в нее вместе с желанием хоть что-то делать. Хизаши наотмашь ударил себя сложенным веером по щеке, как совсем недавно Кенту, и охнул. А больно ведь.

– Люди пришли сюда со свертком пять лет назад, – пробормотал он, стараясь не обращать внимания на грохот поваленных деревьев за спиной. – И сейчас тут образовалось проклятое место. Что? Что же они принесли и зачем?

Хизаши попытался заглянуть на теневую сторону, но не смог, словно здесь стояла защита против таких, как он. Наверное, поэтому людям, обладающим даром, и ёкаям в местах действия проклятий становилось особенно худо. Хизаши снова похлопал себя по щекам и мельком заметил, что его кисти совсем перестали походить на человеческие, пальцы удлинились, покрылись перламутровой чешуей, когти потемнели и загнулись. Не веря себе, ощупал лицо и выругался. Человечность с него оплывала, как воск с горящей свечи, и скоро проклятое место возьмется за то, что находится под ней.

Ярко вспыхнул огненный талисман, усиленный энергией ки. Кента еще сопротивлялся, не подпуская монстра ближе, ослепляя его вспышками света и пытаясь увести дальше от поляны. Хизаши опустился на колени и прижал ладони к сухой земле. Вмиг ощущение леденящего холода, будто высасывающего все тепло из тела, проникло в него, пытаясь лишить воли. Хизаши отдернул руку и попробовал еще раз, но уже более осторожно. Определенно в этом месте под землей что-то пряталось.

– Кента! – громко позвал он. – Веди его сюда!

Ответом ему был возмущенный взгляд вспотевшего от усилий товарища. Благо у бакэмоно силы тоже оказались не беспредельны, и он больше не увеличивался в размере, впрочем, макушкой все равно достигая верхних веток. Хизаши даже начал подозревать, что не так-то он уж и страшен, как Кента подлетел в воздух и под ударом мощной руки покатился по земле, едва не сбив Хизаши с ног. Впервые существо издало звук – забулькало, как пузыри на поверхности трясины, зашипело едкими газами и замахнулось враз отросшей конечностью. Его тень упала на Кенту с Хизаши, и он увидел мутную пленку между слипшимися фрагментами, составляющими тело монстра. Похоже, внутри есть пузырь, может, он заменяет существу желудок. И в тот миг, когда кулак обрушился на землю, чудом не задев откатившихся в разные стороны юношей, стало видно, как внутри пузыря движется что-то живое. Хизаши сразу почувствовал другого ёкая, хотя до этого его ауру заглушала жуткая вонь бакэмоно.

– Ты видел? – спросил Кента, споро поднимаясь на ноги. – Надо ему помочь!

– Кому? – попытался изобразить непонимание Хизаши, но проще было сдвинуть гору Тэнсэй, чем помешать Кенте спасти кого-то. – Эй, не вздумай рисковать! Нам бы самим уцелеть!

Как только он договорил, из-под ног ушла опора. И тут же снова был вынужден скакать безумным зайцем, чтобы не попасть под удар черного кулака. Кенту он уже не видел, да и не до него стало. Земля осыпалась в пустоту комьями, трещины расходились, и тут Кента снова появился в поле зрения, но бакэмоно сгреб его в кулак. Хизаши никак не мог удержать равновесие, даже самые суровые тренировки с Сакурадой-сэнсэем не подготовили его к такой тряске. И без того слабый и неровный поток ки почти прервался, и Хизаши ничего не успевал сделать, только смотрел, как Кента силится вырваться из смертельного захвата. Его шея напрягалась, пальцы беспомощно скребли черную жижу. Под зелеными гнилушками глаз раскрылась широкая щель, она все увеличивалась и увеличивалась, пока не стала жуткой разверстой пастью, к которой Кента быстро приближался. Все происходило стремительно и вместе с тем медленно, как игра актеров кабуки. Хизаши наконец сосредоточил ки в веере и приготовился атаковать, метя в место, где у чудища должно быть «запястье», Кента смог запустить руку за ворот и достать талисман – тот самый, для ловли ёкая к будущей церемонии. Случайность это или расчет, но Кента без раздумий активировал его. Вспыхнул яркий голубой свет. Хизаши взмахнул рукавами, закрывая глаза, и тут под ним образовалась пустота.

За миг до того, как вместе с пылью рухнуть в темноту, Хизаши ощутил прикосновение чего-то мягкого и щекотного, точно перышком провели по щеке. Течение ки вдруг выровнялось, но обрадоваться Хизаши не успел…

Кажется, Кента звал его, но после падения кружилась голова. Тут, внизу, облаком стояла земляная пыль, Хизаши с облегчением обнаружил, что не выпустил веер из руки, и помахал им перед лицом. Яснее картина не стала – высоко над головой виднелся клочок темно-серого неба в пелене облаков, вокруг ощущалось свободное пространство, полость наподобие пещеры, надежно скрытой ото всех. Хизаши поднялся на ноги, отряхнулся и позволил хэби в себе взять верх – это оказалось невероятно просто. Тогда темнота развеялась, и стало видно переплетение древесных корней, скрывающее собой небольшой предмет. Корни тянулись к нему отовсюду, будто желали непременно прикоснуться, оплести, спрятать, уберечь сокровище. Хизаши посмотрел на него и так, и этак, но ничего особенного не узрел – чем бы предмет ни был, его укрывали полуистлевшие остатки ткани.

– Хизаши! Хизаши-и-и-и!

Он посмотрел вверх и увидел на фоне неба взлохмаченную голову Кенты.

– Хизаши, ты жив?

– Не отвлекайся там! – ответил он. «И не отвлекай меня», – подумал вдогонку, но говорить не стал.

– Хорошо! – успел крикнуть Кента, но Хизаши уже забыл о нем. Загадочный предмет подстегивал любопытство. Что же там? Почему те люди из рассказа Ватару принесли его сюда и так хорошо спрятали?

Хизаши очнулся, уже протягивая руку, пытаясь через крохотную щель хотя бы кончиком пальца коснуться свертка. И отшатнулся, когда под ногами громко хрустнуло. Вмиг очарование находки рассеялось, и Хизаши увидел старые кости, густо усеивающие земляной пол, человеческие и звериные черепа торчали из стен, были нанизаны на отростки корней, выглядывали из их уродливых переплетений. Хизаши шумно втянул носом воздух и тут же прикрыл лицо рукавом, который пах ничуть не лучше, но хотя бы не позволял злу влиять на разум. Перед ним был источник скверны, которая пять лет отравляла этот участок леса, пока не пропитала насквозь. Здесь нашли свое последнее пристанище не только люди и животные – Хизаши ощущал, что запертый внутри него змей шипит в ужасе, пытается предупредить, выбраться из клетки смертного тела и спастись. По спине пробежал холодок, Хизаши шагнул назад, и тут в груде корней и костей что-то шевельнулось.

– Нет! Стой! – крикнули ему придушено, когда в пальцах уже мелькнул талисман. – Это же я. Я, Ватару!

Хизаши пригляделся и впрямь увидел хитобана, стиснутого в древесной паутине. В и без того непривлекательном лице ёкая не осталось ни кровинки, нечто, чем бы оно ни было, выпивало и его силы тоже.

Хизаши опустил руку, но не расслабился.

– И что с того? – спросил он. – Мы с тобой не товарищи, не надо давить на жалость. Собаке собачья смерть.

– Освободи меня, тебе что, сложно? – заныл Ватару. – Я много знаю, могу помочь.

– Чем? Ты уже все рассказал, и легче вообще не стало.

– Тогда… тогда… – Глаза ёкая нервно забегали в поисках нужных слов. – Я знаю, зачем вы тут. Слышал, нынче юные оммёдзи бродят по округе, выискивая ёкая посильнее. Могу найти вам таких, что все обзавидуются.

Хизаши брезгливо поморщился.

– Готов своих предать?

– Вам, людям, не понять, – зло буркнул Ватару. – Хотя…

Его взгляд Хизаши не понравился, и он взмахнул веером, как бы возводя перед собой еще одну стену.

– Ты бесполезен, – отрезал он. – Я заберу сверток и уничтожу, это наверняка поможет.

– И твой дружок-добрячок останется один на один с неуправляемым порождением проклятия, пока ты тут возишься. Или думаешь, это так просто, уничтожить источник?

– Монстр тоже должен исчезнуть, – не слишком уверенно заявил Хизаши. Почему-то именно в этот момент ему почудилось, что Кенте сейчас очень больно. Тряхнув головой, он прогнал наваждение.

– Тогда я скажу тебе еще кое-что, что сразу не сказал, – вкрадчиво произнес Ватару. – На этой земле приносили жертвы и до того, как пришли те люди со свертком. Они оставили его здесь, потому что земля была готова к нему.

– И что это должно значить?

– Вас совсем ничему там не учат? – воскликнул Ватару. – Если проклятие действует слишком долго, его порождения могут обрести свою волю. Не разум, конечно, но даже если ты спалишь сверток ко всем демонам, ту штуку не остановишь.

Хизаши не знал, верить ему или нет. Хитобан уже не раз их обманул, обманет и снова. Но…

– Его можно одолеть?

– Его можно отвлечь на время, – Ватару сделала паузу, хитро блестя глазами в темноте. – Если ты меня освободишь, я смогу вынести сверток на поверхность, и бакэмоно пойдет за ним, как на веревочке.

– А мы нападем сзади вдвоем и добьем его, – задумчиво закончил за него Хизаши. План был неплох, если не сомневаться в том, сколько в словах хитобана правды, а сколько лжи во имя собственного спасения. Но что Хизаши теряет? Он посмотрел наверх, туда, откуда даже не было слышно, жив ли Кента или уже присоединился к неизвестному ёкаю в желудке-пузыре.

– Та тварь питается жизненной силой и энергией ки? – уточнил он.

– Жрет и людей, и ёкаев, – мрачно подтвердил Ватару. – Уверен, попадись ему демон из самой Ёми, она и им не побрезгует.

И тогда Хизаши решился: сначала рассек древесные путы, удерживающие хитобана. Тот кулем свалился на землю, дернулся, расправил уши-крылья и подлетел на пару локтей, прежде чем снова свалиться и снова взлететь – теперь уже под самый потолок. Хизаши не стал медлить и руками принялся разрывать оплетающие сверток корни. Вскоре его ладони окрасились красным, сок, что вытекал из обрубков, походил на кровь, но от него разъедало кожу, и если бы не тонкий слой чешуек, быстро разрастающихся по открытым участкам тела, пришлось бы совсем туго.

И вот – сверток уже в его руках.

Хизаши бережно извлек его наружу, чувствуя одновременно трепет и отвращение. Кажется, это была простая квадратная коробка, внутри что-то перекатывалось множеством деталей, когда Хизаши наклонял ее в разные стороны. При этом аура зла только увеличивалась, окутывая короб невидимой человеческому глазу черной дымкой. Однако для Хизаши она была явственно видна, и она касалась его пальцев, вызывая зуд и желание отбросить страшную вещь подальше.

– Унеси ее куда угодно, – сказал он и протянул хитобану. Тот нехотя подлетел и взял узелок в зубы. Ветхая ткань опасно натянулась, но она давно стала продолжением проклятой вещи и не могла порваться до конца. Ватару перекосило, но он исполнил свою часть договора и полетел к зияющей дыре, заполненной ночным небом.

Хизаши посмотрел на свои руки, но раны уже затянулись. Ёкаи сильнее людей, совершеннее. Даже будучи почти человеком, Хизаши быстрее восстанавливал свое тело, но этого недостаточно. Стоя под землей возле разоренного им же алтаря, Хизаши подумал о том, а стоило ли все это делать? Ведь здесь он становился собой настоящим. Змей в нем побеждал человека. Нужно ли тогда бороться с проклятием земли или использовать его как благой дар? Он сжал пальцы в кулаки, и когти уперлись в ладони. Не нужно скрывать правый глаз, способный не вовремя его выдать. Не нужно придумывать оправдания холодным рукам и слишком сильной ки. Не нужно ложиться спать в одном помещении с другими людьми и вставать с ними же ни свет ни заря. Не нужно обманывать. Не нужно обманываться. Ведь люди так любят и то и другое.

– Хизаши! Хизаши, оно уходит!

Крик наполнил голову звоном рассыпающихся фантазий, и Хизаши зажмурился.

Разве то, о чем он думал только что, не самообман? Когда он успел стать настолько человеком?

Подниматься было сложно, у ямы отвесные края, и Хизаши цеплялся за корни, пока не схватился за ладонь Кенты. Она была скользкой от крови, но теплой и надежной. Хизаши оттолкнулся ногами, и тут что-то холодное обвило щиколотку под складками хакама. Рывок – и пальцы Кенты едва не выскальзывают из хватки.

– Держись! – крикнул он и сам чуть не нырнул следом. Демоновы корни не желали отпускать живых, тянули, хватали за одежду и оставляли на коже багровые рубцы, но Куматани оказался сильнее. Он вытянул Хизаши, и оба они упали на землю и откатились от провала. Ночь оставалась все такой же безлунной и пасмурной, словно ничего не изменилось, но Хизаши ощутил облегчение.

– Ватару понес источник проклятия, и бакэмоно последовал за ним, – сообщил он сразу.

– Нападем сзади, – кивнул Кента, вставая на ноги и протягивая ему руку. И это несмотря на то, что сам выглядел потрепанным и обессиленным. Хизаши отмахнулся и встал без его помощи.

Земля еще тянула силы, но все неуловимо пришло в движение, забеспокоилось в тревожном ожидании освобождения. Плоды на деревьях больше не висели безжизненно, они покачивались на неощутимом ветру, и ко-дама выбирались из них, разбрызгивая вокруг ядовитый сок. Шевелились плети кровососущего вьюна, поскрипывали сухие сучья. След монстра угадывался на земле лужами вонючей грязи, и ее становилось все больше. Хизаши схватил Кенту за руку и притормозил. Они почти догнали бакэмоно, но так и не решили, как его одолеть.

– Что у тебя еще осталось? – тихо спросил Хизаши. Кента смущенно ответил:

– Ничего… А у тебя?

Хизаши проверил запасы талисманов, но и они, к сожалению, оказались не бесконечны, и все, на что им теперь приходилось уповать, заключалось в паре огненных офуда и остатках энергии ки для заклинаний.

Внезапно они оба ощутили порыв горячего воздуха и, не сговариваясь, перешли на бег. Им открылась идеально ровная граница, по одну сторону которой зеленел весенний лес, а по другую – почерневшие стволы упирались лысыми макушками в облачное небо. И возле этой жуткой границы изрядно потерявший в росте монстр махал руками, пытаясь сбить отчаянно мечущегося хитобана. Из последних сил тот рванулся к Хизаши, разжал зубы, и сверток с коробкой упал на землю и развалился на части.

Все застыли. Ватару – потому что больше не мог удерживать себя в воздухе и вот-вот свалится, Хизаши и Кента – потому что не знали, чего ожидать от разрушенного источника проклятия. Но выпавшие из коробки предметы просто рассыпались по земле, и некоторые из них свободно пересекли колдовскую границу. Монстр издал громкий вздох и начал стремительно таять, впитываясь в сухую почву.

Куматани вдруг побежал прямо к нему.

– Стой, дурак! – попытался остановить его Хизаши, но поймал лишь воздух. Кента же упал коленями в зловонную жижу, бывшую прежде исполинским чудовищем, и принялся руками раскидывать мусор. И тогда-то Хизаши понял, что тот ищет.

Ёкая, которого они оба ощутили внутри пузыря.

Хизаши подошел ближе и молча наблюдал, пока Кента не вытащил облепленного черной слизью кролика с крохотными ветвистыми рожками между ушей и длинным хвостом с кисточкой. Один из самых слабых лесных ёкаев, но при этом самый живучий – даже время, проведенное в желудке монстра, его не убило. Усаги вздрагивал, пока Кента осматривал его, и по красно-белой грязной шерстке пробегали искры.

– Он умирает, – сообщил Ватару издалека. – Его икигимо[23] истощен.

– Что же делать? – спросил Кента.

– Для начала выбраться из грязи, – едко посоветовал Хизаши и брезгливо помахал веером, разгоняя ядовитые миазмы. Все, что осталось от порождения проклятой земли, кучка мусора и костей, застрявших в черной жиже. Демоническая энергия, скреплявшая все это вместе, развеялась в воздухе, но не исчезла, а лишь затаилась. Пока земля не очищена молитвами и заклинаниями, она останется мертвой. Ничего не приходит из ниоткуда и не уходит в никуда. Монстр впитался в землю, и так часть проклятия вернулась к своему началу, но не сошло на нет. Ни в мире людей, ни в мире духов ничего не происходит само собой, как бы порой ни хотелось, и Хизаши с сожалением посмотрел на умирающих ко-дама – хотя они и так уже были мертвы, и лишь злая сила проклятия держала их в уродливой противоестественной им форме.

Куматани прервал его мысли вопросом.

– Неужели мы ничего не можем сделать?

Усаги на его руках затих, ушки уныло опустились, и лишь слабо вздрагивающие бока показывали, что в нем еще оставалась жизнь. Пальцы Кенты неосознанно поглаживали слипшуюся красно-белую шерсть, и Хизаши, сам от себя не ожидая, сказал:

– Нет, кое-что мы, возможно, можем. Ты можешь.

Круглые рубиновые глаза маленького ёкая приоткрылись, и Хизаши прочитал в его взгляде страх, боль и надежду.

– Я готов, – серьезно кивнул Кента.

И Хизаши не мог ему не поверить.

Он достал свой талисман, выданный Морикавой-сэнсэем, и протянул Куматани. Тот непонимающе посмотрел на него, потом брови сошлись у переносицы, казалось, он точно ответит отказом. Но юноша помедлил мгновение и принял талисман.

– Это его спасет? – спросил он только.

– Я не знаю наверняка. Ты можешь мне довериться, а можешь и нет. Выбор за тобой, Куматани Кента.

Края тонкой бумажной ленты чуть шелестели на ветру – проклятая земля больше не была закрыта от остального мира барьером, – и он уносил запахи прочь и разгонял серый туман, чьи щупальца нехотя выпускали добычу, открывая взглядам непривлекательную картину запустения, смерти и разложения. И на фоне этого один человек пытался решить судьбу одного ёкая. И если бы это был не Куматани Кента, не было бы и трудностей, но…

Такой уж он, похоже, человек.

– Хорошо, – наконец сказал он, зажал талисман меж двух пальцев и, закрыв глаза, поднес к губам. Хизаши скорее прочел по ним, чем услышал, заклинание, и бумагу окутало голубоватое сияние. Кента, заботливо придерживая кролика, поднес талисман к его лбу и печально улыбнулся. Свет перетек на ёкая, объял его фигуру, и через мгновение в руках у Кенты стало пусто, лишь мягко спланировала на грязную землю бумажка офуда.

Надо было что-то сказать, но слова не шли, и Хизаши молча прошествовал мимо коленопреклоненного юноши, оставив его смиряться с последствиями своего решения.

Пока Хизаши вспоминал хотя бы один очищающий обряд из своей долгой змеиной жизни, пока Кента мрачно изучал многочисленные останки, которые стали видны к рассвету, куда-то пропал Ватару. Хитрый хитобан воспользовался суетой и улизнул, прекрасно понимая, что его не отпустят с миром. От идеи преследования отказались сразу – слишком устали, да и Хизаши отчего-то чувствовал потребность хотя бы немного успокоить проклятие до того, как они приведут сюда оммёдзи и монахов из ближайшего храма.

И еще ему постоянно казалось, что внутри поселилась тупая тоска, причины для которой он не видел. Раздражающее чувство сбивало с толку, никак не получалось настроиться на ритуал очищения, и все же с первыми лучами солнца Хизаши произнес короткую молитву богам и духам. Он и сам не помнил, откуда знал ее и многое другое, что нет-нет да всплывало в памяти в нужные моменты. Хотя по сравнению с прочими ёкаями Хизаши по праву мог считать себя совершенно выдающимся по многим качествам.

– Как же ты вернешься в школу без своего ёкая? – спросил Куматани, когда молитва отзвучала, и Хизаши поднялся с колен и оправил хакама. – Ты останешься без духовного меча.

– Меч мне ни к чему, – отмахнулся он и посмотрел на восток, где улыбка Аматэрасу окрашивала верхушки деревьев в персиковые тона. – Сами играйтесь своими железяками.

– Но, – Кента пытался осмыслить услышанное, однако, похоже, получалось не очень, – экзорцист не может без меча.

– Это тебе так сказали?

Кента потянулся к четкам на шее и задумчиво перебрал в пальцах пару агатовых бусин.

– Я все расскажу Морикаве-сэнсэю как есть.

– И будешь идиотом. – Хизаши вздохнул и покрутил сложенный веер. – Пойми наконец, за заботу о ёкае никто не погладит тебя по головке. Благодарности не дождешься даже за заботу о людях. Будешь говорить, как я научу. Мы гнались за хитобаном-людоедом, ты попытался поймать его для будущего меча, но гаденыш оказался проворным, поэтому талисман захватил ближайшего к тебе ёкая.

– Звучит правдоподобно, – сказал Кента без особой радости. – Но как это объяснит, куда делся твой талисман?

– Я его потерял, – легко развел руками Хизаши и зевнул.

– Сакурада-сэнсэй тебя убьет.

– Морикава не позволит. Я подаю надежды, он так сказал.

И с этими словами Хизаши заложил руки за спину и неспешно двинулся прочь по тропинке, уводящей от проклятого места обратно к знакомым краям. Кента догнал его и, прижимая сквозь одежду талисман к груди, спросил:

– Как думаешь, Ватару покинет этот лес?

– Я бы покинул. Но лишний раз прочесать местность не помешает.

– Но я пообещал, что Дзисин про него не узнают.

– И серьезно собираешься выполнить обещание? – не поверил Хизаши.

– В этом и смысл обещаний, – просто ответил Кента. – Их дают для того, чтобы сдержать.

– Тебе точно семнадцать? – хмыкнул Хизаши. – Рассуждаешь как младенец.

– Родители научили меня держать слово, неважно, кому его даешь.

Эти речи Хизаши от него уже слышал, но тогда отнесся со скепсисом. Сейчас же поймал себя на том, что почти восторгается его верой в правду и справедливость. Но сам так же не умел и не собирался учиться.

Они вышли из чащи и набрели на землянку хитобана. Его тела в овраге уже не было, Ватару успел раньше них и еще до того, как утро вошло в силу, вернул себе человеческий облик. Хизаши поддел веером брошенную клетку лесных огоньков, и один вылетел наружу, слепо закружился, мелькая между просачивающихся сквозь ветви солнечных лучей, врезался в Кенту и скрылся в темноте оврага.

– Гордись, сегодня ты спас целую кучу ёкаев, – усмехнулся Хизаши.

– А ты спас Ватару, – напомнил Кента и с прищуром уставился на него. – Так что же все-таки это за проклятие и что лежало в коробке?

– Ты не видел?

– Было темно, – уклончиво ответил Кента, но Хизаши понял, что того слишком волновала судьба усаги в желудке монстра. И в этом весь Куматани Кента.

Хизаши кратко обобщил все, услышанное от хитобана, пока они продолжили путь к выходу из леса. Усталость и потеря сил существенно сказались на скорости, и возвращение больше походило на неспешную прогулку.

– В коробке были запечатаны части жертвенных тел, – подытожил Хизаши. – Птичьи кости, перья, человеческие пальцы и глазные яблоки и еще какой-то мелкий мусор. По отдельности ерунда, не стоящая внимания, но собрав это вместе и проведя соответствующие ритуалы, черный оммёдзи может сотворить из такой коробки смертельно опасный предмет. Тем более на изначально зараженной дурной энергией земле.

– Но зачем? Кому могло понадобиться создавать в лесной глуши проклятое место? Туда, наверное, и люди забредали-то раз в год.

– Даже если и так, – задумался Хизаши и похлопал сложенным веером по ладони. – Хотя раз в год туда могли забрести ученики Дзисин.

Он подумал об этом только что. А ведь и правда, для начала попросту глупо проводить темные ритуалы под боком у величайшей их трех великих школ экзорцизма. И не менее глупо проклинать землю в чаще леса, куда, как верно заметил Кента, люди едва ли доходили. Так не может ли быть, что эта сложная ловушка расставлена на слабых учеников, не готовых к встрече с подобным явлением? Не будь с ними Хизаши, выжил бы Куматани? Смог бы справиться со всем один?

– Если бы не ты, не знаю, что бы с нами было, – будто прочитав его нескромные мысли, сказал Куматани. – Я еще так многого не умею. И у меня мало сил, по сравнению с Хизаши-куном. Например, твой веер, – Кента посмотрел на него с благоговением. – С виду простое украшение.

– Ну, не такое уж простое, – хитро улыбнулся Хизаши и наклонился, чтобы не задеть макушкой низкую ветлу, а вот Кента оказался не так ловок, и на него обрушился град холодных блестящих капель. – Этот веер совершенно особенный, и он поможет мне избежать участи таскать с собой почти два кина[24] железа. Мне его подарила одна прекрасная аристократка в благодарность за спасение от горё[25], их дальнего почившего родственника.

Кента тихо усмехнулся.

– Хизаши-кун открывается для меня все с новых и новых сторон.

Хизаши изобразил улыбку: на самом деле он сочинил эту историю только что. Он ведь не мог рассказать, что веер в его руке – часть него самого. Когда-то на божественном суде в Такамагахаре боги пытались лишить его всей силы хэби, но не смогли – настолько много ее было у Хизаши – и в итоге превратили часть в веер. Для Хизаши не было ничего дороже этой изящной вещицы, ведь она напоминала ему о его истинной сути, уничтожить которую полностью не сумели даже всемогущие небожители.

И вот, наконец, они оба вышли на опушку, и солнечный свет, теплый и по-весеннему ласковый, скользнул по их лицам, и Хизаши заметил, что его тело вернулось к прежнему виду, и это, кто бы мог подумать, не принесло разочарования. Хизаши поправил смятые рукава хаори, раскрыл веер и, обмахиваясь, бодро поспешил по тропинке к городу.

Им еще предстояло многое рассказать и не меньше объяснить.

* * *

Церемония Гаппай-но хи состоялась через пять дней после того, как вернулся последний из учеников. К тому времени все жители их павильона собрались вместе и поделились друг с другом своими историями. Впрочем, не у всех истории эти были полны подвигов и приключений.

– Ну и как же твой отороси? – ехидно осведомился Хизаши, едва Мадока закончил приводить себя в порядок после посещения целителя и съел выданный ему вне очереди обед. Они с Кентой отделались довольно рано, только Хизаши пришлось изрядно задержаться для беседы с почтенными наставниками. И даже если почтения к ним Хизаши не испытывал, все равно был должен прислушиваться к их мнению. И о проведенном в компании Ниихары и Морикавы часе вспоминать не хотелось.

Вместо этого гораздо приятнее посмеяться над незадачливым охотником на легендарных монстров.

– Он… – Глаза Мадоки расширились, а щеки заалели. – Он такой… ну, ты понимаешь. Он огромный и… огромный и жутко страшный. Но я не испугался, вы не подумайте. Я шагнул к нему, и вдруг что-то промелькнуло передо мной. – Мадока в порыве вдохновения возомнил себя актером кабуки и принялся медленными широкими жестами изображать собственную же выдумку. – Но я был готов! Отороси сидел на перекладине храмовых ворот и глазищами так на меня зыркал. Наверняка испугался, зараза. И я, значит, иду к нему…

Под тремя парами глаз Мадока снова замялся, видимо, еще не придумав окончание истории, поэтому Хизаши подсказал:

– Споткнулся о его длинные волосы?

– Говорят, они отрастают до такой степени, что волочатся по земле, когда отороси забирается на тории, – с серьезным видом добавил Сасаки. И не поймешь, смеется он над товарищем или пытается поддержать.

Мадока замер, опустил артистично вскинутую руку и буркнул:

– Ой да ну вас.

Он сел рядом с Кентой и тихо пробормотал:

– Не нашел я отороси. Наверное, он узнал о моих планах и спрятался.

Кента похлопал его по спине с понимающей улыбкой.

– Ничего страшного, не в этом же главная сила оммёдзи.

– А в чем, если не в мече? – шмыгнул Мадока носом. – Я же… Я же только ради этого и записывался в Дзисин. А в итоге вот, какой-то глупый идзю[26].

Сасаки пересел к нему поближе и, опустившись на колени напротив, дружески потрепал по плечу.

– Куматани-кун прав, тем более в следующем году в это же время ты можешь попробовать еще раз.

– В смысле? – одновременно воскликнули Мадока и Хизаши. Кента сразу же на него посмотрел, да с таким облегчением во взгляде, будто отсутствие у Хизаши ёкая для церемонии принятия меча это было почти что смертным приговором.

– Вы не знали? – удивился Сасаки. – Морикава-сэнсэй говорил об этом с кем-то из старших учеников, и я услышал.

– Арата-а-а! – взревел Мадока и, схватив его за плечи, начал трясти. – Как ты мог молчать?! Ты же видел, как я нервничаю!

Пока Арата пытался оправдаться и не лишиться при этом языка, Куматани наклонился к Хизаши и тихо сказал:

– Как я рад. Теперь даже если тебе не позволят использовать веер вместо меча, следующей весной ты попробуешь снова.

Хизаши безразлично пожал плечами и закрыл глаза. После обеда ему всегда очень хотелось спать.

За день до церемонии Хизаши вызвали на аудиенцию с Ниихарой-сэнсэем. Старый оммёдзи был, как всегда, многословен, но очень неконкретен, и после того, как напился заваренным Хизаши чаем, все-таки передал решение старейшин школы.

– Твой веер весьма непрост. В нем есть что-то от цукумогами, но при этом он остается всего лишь предметом. Поскольку ты прошел испытание и одолел Морикаву, не используя иного оружия, тебе дозволено не проходить церемонию Гаппай-но хи. И это, дорогой мой Хизаши-кун, редкая привилегия. Цени ее.

Хизаши ценил. Он сжимал в пальцах гладкие пластины сложенного веера, ощущая исходящее от них тепло, на какое не было способно даже его собственное тело, и смотрел, как под бой барабанов-тайко молодые люди в церемониальной одежде по очереди подходят к главе школы оммёдо и экзорцизма Дзисин и, встав на колени и преклонив голову, повторяют ритуальные слова. Несмотря на грохот барабанов, их слышит каждый.

Я, Куматани Кента…

Я, Мадока Джун…

Я, Сасаки Арата, принимаю на себя ответственность перед богами и людьми…

…благословлять словом…

…и карать мечом…

…имя которому отныне…

– Цубамэ[27], – говорит Сасаки.

– Каёку[28], – говорит Мадока.

– Има[29], – говорит Кента и принимает из рук главы простую катану, в которой заключен дух маленького усаги, получившего шанс исцелиться в металлическом плену.

Хизаши поздравил товарищей и, когда встретился взглядами с Кентой, снова увидел в нем перемену. С ножнами в руке, он стоял гордый и спокойный, словно наконец-то нашел опору, от которой будет отталкиваться в поисках своего места.

– Поздравляю, – кивнул ему Хизаши. – Отличное имя для меча.

– Мне тоже нравится, – широко улыбнулся Кента и поднял ножны повыше. – Завтрашний день – это очень важно, как и прошедшие годы. Но то, что здесь и сейчас… Это ведь гораздо важнее?

Горели праздничные красные фонари, стучали барабаны и кто-то играл на кото, и звуки музыки поднимались к вечернему небу над снежной шапкой высокой горы Тэнсэй. Эта ночь принадлежит им всем – кто получил меч и чья цель стала немного ярче и ближе.

А в середине фумидзуки, месяца лотосов, они узнают, что в деревне под названием Суцумэ, на юге провинции Мино, некоторые семьи начали страдать от странных и необъяснимых ночных нападений. И это станет первым делом, порученным Сасаки Арате, Мадоке Джуну, Мацумото Хизаши и Куматани Кенте.

Рассказ о проклятом месте в лесу близ горы Тэнсэй оставил тягостное впечатление у пары оммёдзи. Хизаши же, заканчивая повествование, все еще не мог понять несколько вещей.

– Если та коробка с проклятием дело рук гадателей, то зачем им это? У всего должна быть цель. Даже убийство всех деревенских могло оказаться местью или демонстрацией силы. Но я все еще не понимаю, кому нужно отравлять землю в глухом лесу, куда можно зайти только по случайности, как мы с Кентой?

– Ты еще не понял? – усмехнулся Юдай.

– Ну куда уж мне, – сразу ощетинился Хизаши. – Поделись мудростью, Учида-сэнсэй.

– Такие вещи можно делать вдали от людей потому, что это первая попытка. Проклятие на пробу. Сработает или нет.

Хизаши от удивления едва не открыл рот. Они еще не покинули пределы мертвой деревни, но были на ее окраине, чтобы не ощущать чудовищного давления темной энергии, которая там властвовала. Арата отправил кицунэ искать следы гадателей, забравших Кенту, и пока она не вернулась, Хизаши поделился их с Куматани ловлей ёкаев для церемонии обретения меча.

– Проклятие на пробу? – повторил он. – А в этом есть смысл… Кроме одного момента. Как узнать, что оно достаточно опасно, коль там не бывает людей? Да и не слишком ли рискованно выбирать лес так близко от одной из трех великих школ оммёдо? Да и Кёкан там тоже, если подумать, не за горами.

Сасаки робко предположил:

– Но вы же забрели? Может, и был расчет, что кто-то из неосторожных учеников во время подготовки к церемонии слишком увлечется погоней?

– Дерзко! – воскликнул Хизаши и вспомнил о Кенте. Тогда он еще не был одержим, пять лет тому назад и подавно. А вот сейчас коробку точно оставил он. – Но, если честно, мы и сами подумали об этом. Просто…

– Казалось слишком невероятным, – подсказал Сасаки.

– Наверное. Скорее, у этого не было смысла.

– А сейчас? – спросил Юдай. – Сейчас смысл появился?

Хизаши не ответил, однако чувствовал, что отгадка прямо перед ними, тянется как ниточка, только ухвати за нужный конец. Но он ускользал сквозь пальцы, стоило чуть сосредоточиться.

Тут как раз вернулась кицунэ, и Арата взволнованно вскинулся.

– Она взяла след! – сообщил он. – Гадатели ушли не пешком, у них была повозка, и она оставила особый запах благовоний. Земля сухая, поэтому мы не заметили полос, иначе отправились бы в погоню раньше.

– Так не будем медлить! – Учида схватил нагинату. Арата пустил лису вперед, и та исчезла, но ученик Кёкан продолжал видеть ее благодаря привязке. Он вел их вдоль леса, а потом вывел к дороге, примыкающей, как объяснил Юдай, к главному тракту, соединяющему столицу с другими крупными городами империи Ямато. Троица молодых путников непременно привлекла бы внимание, но им повезло – в этот час дорога была пуста, однако без лошадей догнать беглецов почти невозможно, а ведь у тех еще и фора по времени. Хизаши стиснул зубы, бессилие душило и стучало кровью в ушах. Он готов был мчаться дни напролет, не зная отдыха и сна, но это тело, это жалкое тело, к которому он уже привык, на такое не способно.

– Да будь оно все проклято! – выругался он. – Куда они могли увезти Кенту?

– Или куда Кента повез их, – поправил Учида.

– Заткнись, – рыкнул на него Хизаши. – На чьей ты вообще стороне?

– Мацумото-сан, Учида… – попытался остановить их Сасаки, но тщетно. Напряжение, неутихающее ни на миг с того момента, как они вошли в мертвую деревню, превратилось в пожар, и он сжигал Хизаши изнутри. В нем была ярость, в нем было отчаяние, страх, надежда, тоска и самое горькое, самое мерзкое чувство – вина.

– Явно не на твоей, – холодно ответил Юдай. – Прекрати делать вид, что только тебе важна судьба Куматани. Если бы не ты, ничего этого вообще бы не произошло. Поэтому умерь пыл и уясни одну вещь, Мацумото. Тот, кого мы преследуем сейчас, не твой друг. Если он еще там, внутри самого себя, хорошо. Но нам в первую очередь надо остановить того, кто им управляет. Любой ценой остановить.

– Не любой, – ответил Хизаши. – Если ты решишь, что Кента должен умереть во имя твоих лицемерных представлений о благе и справедливости, то я убью тебя. И поверь, я буду быстрее.

– О чем вы вообще?.. – простонал Арата, но его никто не слушал. Темный взгляд Юдая не прятался, и Хизаши читал в нем решимость и смирение. Странное сочетание, особенно для этого человека, но Хизаши принял их.

– Пусть будет так, – согласился Юдай. – Остальное решится на месте.

Это было очередное временное перемирие. Спешка больше не имела смысла, им ни за что не догнать повозку, поэтому, после долгого молчания, Хизаши произнес:

– Нам надо понять, куда они направляются. Учида, какие поселения есть впереди?

Тот задумался.

– Надо изучить карты, но совершенно точно мы движемся в сторону Киото.

– Кента собирается в столицу? – Хизаши ужаснулся. – Демоны Ёми! Чего ему понадобилось в столице?!

Воображение уже рисовало жуткие картины того, как одержимый Куматани вместе с группой гадателей, поклоняющихся никому не известному богу, пытается свергнуть сёгуна или даже самого императора. Нет, для этого недостаточно быть одержимым с демоническим мечом и вести за собой сброд, зарабатывающий на жизнь предсказаниями. Тогда что? Почему именно эта дорога?

– Совсем не обязательно он едет в Киото, – успокоил Сасаки. – От тракта отходят и другие дороги, которые могут привести куда угодно.

– Твоя лиса поймет, если Кента свернет с пути? – спросил Юдай.

– Аканэ-сан уже плохо чувствует след. Думаю, вскоре нам придется самим разбираться. Простите.

– Ты не виноват, – успокоил его Юдай. – Мы оммёдзи и не можем слепо полагаться на помощь ёкаев. Уверен, скоро мы поймем, какова конечная точка. Едва ли она слишком незначительна, чтобы ее не заметить.

Они снова замолчали и шли так еще довольно долго. Кицунэ потеряла след, а Хизаши, как бы ни старался, не мог понять ни мыслей Кенты, ни стремлений того, кто им управлял. Неужели эта хваленая человеческая дружба хороша лишь на словах? А на деле сколь ни близки они стали с Куматани, это не помогает Хизаши чувствовать его сейчас, когда в этом особая нужда. Разозлившись, он не слушал, о чем переговаривались товарищи, оторвавшись от него и уйдя вперед. Их фигуры – высокая статная и низкая щуплая – четко вырисовывались на фоне широкой пустой дороги, покрытой пылью и песком, и они вдруг показались Хизаши вырезанными из бумаги. И Хизаши был тут совсем один, видимый со всех сторон, как на сцене. Вернулись подзабытые за годы учебы страхи, что вот-вот кто-то посмотрит повнимательнее и крикнет: «Вот же ёкай! Прямо здесь!»

Все острее не хватало Кенты. Он был тем мостиком между Хизаши и человеческим миром, тем, кто, будучи обманутым раз за разом, продолжал хранить незамутненную веру – в людей и ёкаев.

Когда они снова встретятся, что Хизаши ему скажет первым делом?

– Мацумото? – Учида обернулся недовольно цыкнул. – Ты уже никуда не спешишь?

Пришлось догонять, и когда Хизаши поравнялся с товарищами, Арата улыбнулся и сказал:

– Я тоже думаю, что Кента-кун дал бы нам знак, если бы был… если бы еще сохранял сознание. Эта твоя история про коробку проклятия… Мне тоже кажется, что Кента оставил ее на виду специально, чтобы что-то нам показать, навести на какую-то мысль. А это значит, он ждет спасения. Ждет нас.

Взгляд Сасаки лучился мягким уютным теплом, которое прежде казалось Хизаши проявлением слабого характера. Впрочем, стоит ли поминать прошлое? В нем Хизаши уже наделал слишком много ошибок. Ведь даже обезьяны падают с деревьев[30].

– Спасибо, – поблагодарил он, и, оказалось, этого достаточно.

После полудня погода наладилась, и из-за плотной пелены серых облаков наконец просочились проблески солнечного света. Это тусклое время между зимними ветрами и весенним благоуханием цветущей вишни ощущалось особенно тягостным, и в этом была своеобразная насмешка богов, ведь именно сейчас в короткой человеческой жизни Мацумото Хизаши наступило самое скверное и самое темное время. Но вот выглянуло солнце, и на миг даже почудилось, что это тоже знак, и они встали на верный путь, и вот-вот… Хизаши грустно улыбнулся и не стал доводить мысль до конца от греха подальше.

Однажды их обогнала повозка, которую тянули сразу две породистые лошади, занавеска в окошке колыхнулась, на миг открывая вид на женское лицо, и Юдай торопливо отвернулся, боясь быть узнанным, ведь, в отличие от своих спутников, он жил в столице и происходил из довольно зажиточного рода. Хизаши с завистью проводил покачивающуюся повозку взглядом, ему бы тоже хотелось сидеть на мягких подушках, пока его везут куда надо. Увы, им предстояло пройти еще очень и очень много ри, если не удастся разжиться лошадьми.

И все же станцию, где обогнавшая их аристократка меняла уставших лошадей, пришлось обойти стороной, зато Сасаки, самый неприметный из них, узнал от слуг путешествующей госпожи, что по пути скоро должна встретиться идзакая у дороги. Хизаши поморщился, вспомнив, как уже однажды заглянул в подобное местечко и еле унес ноги. Как ни странно, лицо Юдая выражало схожие чувства – он тоже там был и тоже ничего не успел забыть.

– Доберемся до идзакаи и отдохнем, – все же постановил он. – Еда сегодня закончится, и у нас нет выбора, кроме как пополнить запасы.

– Можно ненавязчиво вызнать, не проезжали ли мимо гадатели, – сказал Арата. – Если да, то мы держимся верного курса.

На том и остановились. Движение не давало почувствовать холод, но ближе к вечеру вспотевшее тело неприятно обдувало. Хизаши уже готов был начать проклинать все на свете, как впереди показалось скромное здание питейной. Возле стояла повозка неизвестной госпожи, и сама она, похоже, оставалась внутри, пока слуги договаривались о еде и воде. На этот раз Учида, опустив голову, быстро прошел мимо зашторенного окошка. Сасаки взял на себя общение с владельцем идзакаи, пока Юдай и Хизаши стояли в тени снаружи.

– Я все думаю об этой коробке проклятия, – задумчиво произнес Юдай. – Надо бы узнать, находил ли кто еще подобные, особенно в ближайшее время. Неспокойно мне…

– Я понимаю, о чем ты. Если кто-то научился создавать такие вещи и использовал трижды, если не больше, – Хизаши припомнил и еще один случай, произошедший несколько позже того, о котором он уже упоминал, – то это не может быть случайностью.

– И это началось не сегодня и не вчера, – подхватил Юдай. – Даже не три года назад. Это подготовка к чему-то? К чему только?

– Какие важные события ожидаются? – сам у себя спросил Хизаши.

– Почему ты подумал об этом? – насторожился Юдай.

– Не знаю… Просто пришло в голову.

Если Учида и хотел продолжить, у него не получилось. Из дверей идзакаи вылетел темный вихрь и буквально снес собой Хизаши. Никто не ожидал такого, Юдай лишь успел отшатнуться, чтобы не попасть под раздачу, а клубок из двоих людей повалился наземь, и грозный рев сотряс небеса:

– Я убью тебя, Мацумото!!!

Тут-то Хизаши наконец разглядел лицо напавшего, им оказался не кто иной, как Мадока Джун, старший ученик школы оммёдо и экзорцизма Дзисин, то есть тот, кого Хизаши ну никак не ожидал повстречать.

– Ма… дока?

– И ты все это время молчал?! – ревел Джун, сидя верхом на Хизаши и тряся его за грудки своими мощными руками. – Скотина ты, Мацумото!

Скотина и обманщик! Чтоб тебя они живьем сожрали! Чтоб у тебя ночью камикири[31] все волосы отрезали!

Хизаши чувствовал себя плодом, которое нетерпеливый человек пытается стрясти с дерева, зубы клацали друг о друга, а голова болталась, чудом не отваливаясь.

– Джун, – послышался громкий голос Сасаки, спешащего к ним из теплого нутра идзакаи. – Джун, прекрати! Это же Хизаши…

– Да вижу я, что Хизаши! Я думал, мы… друзья! – голос его сорвался, и пальцы разжались, роняя Хизаши на холодную землю. Но не успел он восстановить дыхание, как в скулу впечатался кулак. Боль разлилась по лицу вместе с кровью, хлынувшей в рот из прокушенного языка.

Но боги видят, это была ничтожная расплата за трехгодичную ложь.

– Я доверял тебе! Мы доверяли тебе! – воскликнул Мадока, но в его крике Хизаши вдруг услышал гораздо больше грусти, чем ярости. – Как ты мог… с Кентой!..

Когда он ударил снова, Хизаши даже не помыслил о сопротивлении. Тяжесть Мадоки прижала намертво, не пошевелиться, но если бы Хизаши захотел, скинул бы его, как котенка. В конце концов, Мадока не прибегал к энергии ки, бил от души, но сам, честно.

– Хватит! – Юдай потянул Мадоку за воротник вверх. – Это бессмысленно!

То ли властность, присущая фусинцу, то ли просто злость успела схлынуть, но Мадока позволил стащить себя с Хизаши, только раздраженно отпихнул руку Юдая после и фыркнул так громко, как умел он один, точно растревоженный жеребец.

– Ты как? – Учида повернулся к Хизаши и протянул ладонь. – У тебя кровь.

Ухватившись за нее, Хизаши поднялся и поправил смятую одежду. Мадока не смотрел на него, но драться больше не лез, а тут из идзакаи вышла девушка в тускло-зеленом косодэ с тонким синим пояском и с убранными в простой узел без украшений волосами. На вид едва ли шестнадцати лет, впрочем, Хизаши точно не знал ее возраст – итако Чиёко из рода Цубаса, невеста ками Адзи-сики, мало говорила о себе, да он и не стремился вести с ней беседы.

– Что вы тут устроили? – строго спросила она, по очереди оглядев всех четверых юношей, но чуть задержала взгляд на Хизаши. – Приведите себя в порядок и заходите, я заказала еду на всех.

Она скрылась внутри, Сасаки протянул Хизаши платок, но тот отмахнулся: у него был свой, точнее, когда-то он принадлежал Кенте, но случая вернуть его все как-то не представлялось. Промокнул ссадину, морщась от щиплющей боли. Мадока дулся, это было хорошо заметно по круглым щекам и выпяченным губам. Он всегда так делал, когда обижался на то, в чем сам и был повинен.

– Идите, – велел Хизаши, делая знак Учиде. Тот понял его верно и увел Сасаки за собой в идзакаю. Мадока не тронулся с места, сжал кулаки, однако не спешил начинать разговор первым.

– Можешь ударить меня снова, если хочешь, – тихо сказал Хизаши. – Я… заслужил.

– Еще бы ты не заслужил, – пробасил Мадока, не оборачиваясь.

– Так бей. Я стерплю.

– А вот поэтому и не буду! – Джун не выдержал, повернулся к нему, непроизвольно касаясь пальцами рукояти заткнутого за пояс меча по имени Каёку. – Какое удовольствие бить того, кто уже сдался?

– Я не сдался, – ответил Хизаши, задирая подбородок. – Я найду Кенту и верну его. Клянусь.

– Мы бы сейчас все могли быть в долине Хоси, приносить победу Дзисин… – Мадока отмахнулся. – Эх! Чего теперь говорить…

– Хоси? При чем здесь Хоси?

– Ты забыл, что ли? На носу Досинкай[32], состязания между школами оммёдо. Кента должен был там участвовать. Что, серьезно забыл?

Хизаши схватился за голову. Все было проще некуда, лежало на поверхности. Он же сам выбрал время для кражи меча так, чтобы половина школы была занята приготовлениями к состязаниям или вообще уже покинула гору. Вот только он не удосужился даже спросить, какое место выбрали для проведения Досинкай.

Он оставил Мадоку стоять в растерянности, а сам кинулся в идзакаю, подлетел к Юдаю, который, не обращая внимания на вино и закуски, изучал карту, данную ему Чиёко.

– Ты не снял обувь, – укорил его Юдай, даже не взглянув.

– К они обувь! Долина Хоси. Проверь, она по пути?

Чиёко вздрогнула и в волнении заломила пальцы.

– Хоси как звезда? – спросила она.

– Да. А что?

Юдай провел ногтем по карте.

– Да, к западу от Киото. Насколько я помню, долина получила свое название от легенды о том, что в этом месте много веков назад упала небесная звезда, и образовался котлован. Сейчас его часто используют для массовых мероприятий.

– Массовое мероприятие, долина возле столицы, коробки проклятия, – Хизаши схватил веер и принялся порывисто и нервно обмахиваться.

– Сядь и успокойся. Ты привлекаешь внимание, – велел Учида.

– Ты что, еще не понял? Кента собирается на Досинкай!

– Сядь, – прозвучало в ответ ледяным тоном.

Хизаши все-таки подчинился. Чиёко протянула ему чашу с теплым сакэ, самое то, чтобы согреться и привести мысли в порядок. Пока Хизаши опрокидывал в себя обжигающую горло прозрачную жидкость, девушка негромко заговорила:

– Что морякам напомнит путь к родным берегам, то нынче станет погибелью. – Она опустила взгляд в карту, где долина Хоси, долина Звезды, даже не была указана. – Так сказали мне духи. Сначала я подумала, что это как-то связано со звездным дождем, но я не знала, кого попросить посмотреть звезды и дать прогноз. Никому из Дзисин нельзя было довериться, но потом мне встретился Мадока-сан.

– Нашла у кого искать помощи, он в астрологии полный профан, – фыркнул Хизаши, успокаиваясь. На смену отупляющему страху не успеть пришло понимание: если он не ошибается, то у них появилась реальная зацепка, та самая конечная цель, которой им так не хватало.

– Тем не менее Мадока прав, – сказал Юдай. – Звездного дождя не предвидится еще долго. Значит, дело не в нем.

– Каким образом всех убьет долина Хоси? – спросил Хизаши и сам же ответил: – Огромная природная ловушка, где соберутся оммёдзи, их ученики и толпа зрителей, пришедших посмотреть на состязания лучших из лучших.

– Ловушка? – к ним подошел Мадока и нахмурил густые темные брови. – На кого?

– Ты ему ничего не рассказала? – Хизаши повернулся к Чиёко. – Только меня сдала?

Итако пожала плечами и не ответила.

– Вот, – Мадока обличительно ткнул в сторону Юдая пальцем. – Даже он все знает. Какая же ты…

– Скотина? – ехидно подсказал Хизаши. Мадока часто любил повторяться.

– Змея.

– О… – только и мог протянуть Хизаши. – Твоя правда.

– Давайте вы продолжите спор позже, после того как мы вернем Кенту? – попросила Чиёко, и Мадока смутился. Он и прежде в присутствии дам вел себя странно, хотя бахвалился своими подвигами на любовном поприще. И вроде бы даже не врал, но, видно, банщицы-юна и подавальщицы в идзакаях не могли сравниться с шаманками или благородными девицами. Вот Кента никогда не видел разницы, общаясь на равных с аристократками и разводя церемонии с дочками крестьян.

– Значит, если считать, что цель Кенты – долина Хоси, то неплохо бы понять, чего он хочет добиться. Это помогло бы нам остановить его раньше.

– Не говорите так, Учида-сан, – попросила Чиёко. – Не говорите «остановить», это звучит…

Хизаши видел ее печальный профиль, опущенные дрожащие ресницы. Да, юная итако всегда была сильной, даже когда ее сила раздражала, задиристой, смелой, притворялась мальчишкой, но сейчас открывалась ее тонкая девичья душа.

– Это звучит так, как то, о чем мы недавно говорили, – намекнул Хизаши фусинцу.

– Я помню, – ответил тот. – Наше обещание в силе.

– О чем вы? – снова не понял Мадока. – Какое обещание? Почему я опять ничего не знаю?

Сасаки успокаивающе похлопал его по плечу.

– Это не то, что должно нас волновать. Давай лучше закажем еще закусок с собой.

Он увел Мадоку, что-то втолковывая ему на ухо, вытянувшись в струнку, чтобы дотянуться. Юдай свернул карту и посмотрел на Чиёко.

– Что еще сказали духи?

По его дернувшемуся веку Хизаши понял, как ему непросто говорить о вещах, которых он не видит. Мир духов закрыт для экзорцистов, таково непреложное правило: ты либо на стороне живого, либо мертвого, нельзя использовать живую ки и при этом путешествовать по теневой стороне, как и нельзя, ежедневно соприкасаясь с мертвецами, развить свою ки до нужного уровня. У всего на свете есть цена. И пусть ёкаев это касается не столь прямо, цену многим вещам Хизаши успел усвоить. Иногда слишком поздно.

– Больше ничего, но я ясно ощущала их обеспокоенность. Грядет нечто страшное, такое, что заставило волноваться даже мертвых. Я не могла просто сидеть на месте.

– Почему не Томоё? – вдруг спросил Хизаши.

– Потому что, когда мы догоним Кенту, я хочу, чтобы он увидел именно меня, – прямо и откровенно ответила девушка. – Не знаю, поможет ли это, значу ли я для него столько же, сколько он для меня… Но я должна хотя бы попытаться.

Они смотрели друг другу в глаза, и Хизаши видел душу Чиёко, открытую так, как, наверное, никогда в ее короткой жизни. И снова накрыло горячей волной стыда и сожаления.

– Прости, – сказал он. – Я не могу говорить за него, но думаю… Почти уверен, что он узнает тебя, даже в таком состоянии.

Вернулись Мадока и Сасаки, устроились за низким столиком, за которым резко стало тесновато, – и есть перехотелось. Сердце окольцевала такая тоска, что он молча развернулся и направился к выходу.

– Эй, Мацумото! Куда ты собрался?

Хизаши только рукой махнул и был благодарен Сасаки, который тихо сказал:

– Оставь его, пускай идёт. Ты же помнишь, он никогда не любил…

Что именно он не любил, Хизаши дослушивать не стал. Прошел сквозь пустой зал, в воздухе которого висел такой типичный для всех подобных заведений в любой части империи запах винных паров, вареного риса и кислого маринада, и с наслаждением, будто только сейчас получил возможность дышать, втянул свежий воздух наступающего вечера. Солнце уже почти утонуло за невысокой горной цепью на северо-западе, слева от дороги, и фиолетовые сумерки медленно наползали, точно из опрокинутой неловкой рукой тушечницы.

Кента поначалу постоянно все вокруг измазывал, но со временем Хизаши понял, что это было не от неумения и неловкости, а от смущения. Его щеки и кончик носа в те ранние дни обучения частенько пестрели темными разводами. Вспомнилась еще ночь в замке лорда Киномото, Кента тогда пытался написать талисман для госпожи и испачкал руки и щеку.

Говорят, боги всемогущи. Вот бы стать еще сильнее них и заставить повернуть время вспять. Хватило бы даже двух лет. И никакого демонического меча больше. К демонам его.

«Когда они поймут, что напрасно всю жизнь отвергали нас, все изменится. Веришь? Я точно знаю, что делаю, это не безумие, братик, я не сумасшедший. Все эти оммёдзи, все эти узколобые самовлюбленные старики видят только то, что находится на их горе. Но мы с тобой возведем собственную гору. Ты будешь жить, обещаю. Если для этого надо… я это сделаю… потому что так правильно… Ты веришь мне? Ты мне все еще веришь?»

Хизаши очнулся от странного то ли видения, то ли морока, привалившись спиной к стене идзакаи и держась за голову. Каждый раз, когда в ней всплывали обрывки странных чужих разговоров, он чувствовал себя невероятно уставшим и таким старым. Этот негромкий проникновенный голос был смутно знаком, но стоило открыть глаза, как он забывал и его звучание, и свои чувства, с ним связанные. Да и его ли то были чувства?

– Господин? – рядом стояла низенькая девушка в одежде служанки, с простым круглым лицом, левый глаз чуть косил. В руках – короб для еды, завернутый в платок. – Господин, вы здоровы? Может, мне позвать на помощь?

И тут она посмотрела ему в лицо, отчего выражение участия мигом сменилось ужасом. Отшатнувшись, она едва не упала и, прижав короб к груди, бросилась к повозке, в которой, как они предположили, путешествовала знатная госпожа. Хизаши ощутил жжение в правом глазу и выругался, не стесняясь во фразах. Этого еще не хватало! Он всегда хорошо себя контролировал и не позволял змеиной натуре вылезать наружу без его ведома. Были, конечно, исключения, но оправданные. Если эта служанка расскажет об увиденном госпоже, та немедля пожалуется в ближайшее управление, а там и до погони из Дзисин недалеко. Пора убираться отсюда.

Он помотал головой, вдохнул колючий воздух – тучи снова сгустились, и, несмотря на обещание скорой весны, с неба посыпалось мелкое снежное крошево – и собрался уже было вернуться в идзакаю и поторопить спутников, но тут увидел, как с той стороны, куда они держали путь, медленно приближается очень высокая и худая фигура. Чем ближе она подходила, опираясь на дорожный посох и удерживая на плече узелок с вещами, тем больше мог рассмотреть Хизаши: узкоплечее тело под мешковатой грязной одеждой нищего бродяги, тонкая шея, замотанная платком, несуразно длинные конечности и нечесаные волосы, спадающие на лицо, не молодое и не старое. Хизаши сбросил оторопь и поспешил путнику наперерез. Дорога была пустой и широкой, тот сразу заметил Хизаши и поначалу застыл, а после попытался убежать, да только Хизаши в два прыжка настиг его и приставил сложенный веер к горлу.

– Не вздумай дергаться, Ватару, или я за себя не ручаюсь.

– Живой, – только и выдохнул тот. – Ну надо же!

– Живой, – усмехнулся Хизаши. – Да уж точно не твоими молитвами. Что, все злодейничаешь?

– Я теперь честный хитобан, людей не ем, – ответил Ватару. – Я слово дал, тому юноше по имени Кента. Где он, кстати? Я бы с ним поздоровался.

А сам глазами так и бегал, искал, как бы поудачнее выкрутиться и сбежать.

– Зубы мне не заговаривай.

Хизаши был наготове, но хитобан хоть и выглядел все так же подозрительно и скользко, и правда неплохо им помог тогда, да и, если честно, Хизаши было плевать на то, продолжает ли он оставаться людоедом. Главное, что от горы Тэнсэй ушел и трудностей больше не создавал.

– Чего ты от меня хочешь, экзорцист?! – в отчаянии воскликнул Ватару. – Я просто путешествую по Ямато, никого не трогаю!

– Расскажи-ка мне, откуда ты идешь и куда и что странного видел по пути. Каждую мелочь, каждую.

Ватару поймал его взгляд и оторопел. Сейчас Хизаши ни капельки не сдерживался, и даже такой хитрый и изворотливый ёкай мигом сообразил, что ему не тягаться с хэби. Да, у Хизаши не было больше умения распространять вокруг себя ауру страха осорэ, но и без нее он мог запугать так, что мало не покажется, а хитобаны никогда не славились особой храбростью.

– Я… Я все расскажу, – выдавил Ватару, и Хизаши опустил руку с веером. Тонкая шея будто бы еще немного удлинилась, но до наступления часа Свиньи голова не могла расстаться с туловищем. Времени оставалось мало, но будь сейчас хоть середина часа Быка, Хизаши вцепился бы в летающую голову зубами, лишь бы выведать то, что нужно. Ватару еще тогда, два года назад, показал себя как ценный источник знаний, хитобаны были очень близки к людям и легко маскировались под них, да так, что не каждый оммёдзи заметит разницу, разве что по тонкой красной полоске на шее, которую те старательно скрывают от посторонних взглядов.

Они отошли с дороги и встали в тени за идзакаей, чтобы не привлекать внимания. Ватару был все еще напуган, но быстро приходил в себя. Хизаши теперь избегал смотреть на него прямо: тот, как назло, снова изменил черты лица – так некоторые хитобаны научились делать, чтобы выжить среди людей – и теперь неуловимо напоминал Куматани. Лишь взгляд мазнул по родинке под губой, как сердце привычно заныло.

– О чем ты хочешь узнать, странный экзорцист? – спросил Ватару. – Я много где побывал и много чего видел. Что именно так тебя интересует?

– А поведай-ка мне о гадателях, которые встречались тебе на этой дороге. Да и вообще. Чем живет этот народ нынче?

Ватару ничем не выдал, что вопрос показался ему чудным. Почесав подбородок, он опустился прямо на холодную землю и скрестил длинные ноги. Платок ослабился, и стала видна та самая полоска, по которой ночью голова отделится от тела и будет летать до утра кровососущим ёкаем.

– Я жду.

Очень не хотелось, чтобы сейчас кто-то вышел из идзакаи искать Хизаши и все испортил. Хизаши собирался узнать обо всем первым и там уж решить, как распорядиться знаниями.

– Гадатели никогда не были кланом в полном смысле слова, – начал издалека Ватару. – Любой может нацепить на себя каригину и шапочку эбоси и назваться гадателем. Всегда найдутся простаки, которые заплатят за лживое предсказание.

– Это мне известно. Что еще ты можешь сказать?

– Я веду к тому, – не дрогнул Ватару, – что эту разношерстную толпу бродяг не так уж многое и связывает между собой, но я брожу по дорогам уже третий год и недавно заметил, что гадатели начали сбиваться в группы.

– Зачем же им это делать? – удивился Хизаши. – Чтобы дать предсказание или продать талисман, достаточно одного человека. К чему потом делить прибыль?

– Я не больно-то интересовался, – оскалил крупные желтоватые зубы хитобан. – Но кое-что все же слышал.

– Так говори живее!

Ватару стал увереннее и наглее, видно, потому что сумерки полностью накрыли тракт и одинокую идзакаю на обочине, а луна еще не появилась на темном небосводе во всей своей бледной красе. В такое время нечеловеческие существа набирают силу, и Ватару уже нетерпеливо косился по сторонам. Вот только одного не учел – от экзорциста он бы, может, и сбежал, а вот от хэби – нет.

– А ты пообещай мне, экзорцист, – на этом слове голос Ватару все-таки показал слабину, – что как только я закончу, отпустишь меня и не станешь преследовать.

– Я тебе не Куматани, давать обещания ёкаям.

– Так где же он сам?

– Не твое дело!

Хизаши снова схватился за веер и понял, что попался на уловку хитреца. Глаза хитобана в сумраке блеснули раскаленными угольками. Тут из идзакаи вышел работник, неторопливо поджег фонари на фасаде, не заметив притаившихся за углом странных «людей», и вернулся под крышу. Теперь, когда с одной стороны темнота была разогнана красными огнями акатётин[33], за границей света стало еще темнее и непрогляднее. За тонкими стенами заведения слышались приглушенные голоса – кто-то только что подъехал ко входу и теперь договаривался с хозяином о еде и выпивке.

И особенно остро ощущалась оторванность от того уютного теплого мира, озаренного светом и оживленного дружескими беседами и вкусной едой. По эту же сторону стены велись совсем иные разговоры.

– Мне ничего не мешает сейчас навсегда оторвать твою уродливую голову, – процедил Хизаши, – и поискать того, кто ответит на мои вопросы вместо тебя. Не думай, что ты такой незаменимый. Просто ты оказался под рукой.

Поглаживая полированные дощечки веера, Хизаши немного успокаивался, но знал, что Ватару, должно быть, видит сейчас – и его лицо с неуловимо родными чертами снова меняется.

– Конран-но ками, – угрюмо буркнул он.

– Что?

– Конран-но ками, – повторил хитобан. – Слышал это имя от одной группы гадателей. – Похоже, они ему поклоняются, но больше никто такого бога не знает…

– Я знаю, – перебил Хизаши. – Что еще тебе о нем известно?

– Только то, что ему молятся бродячие гадатели. Не все, но те, что стали вести себя необычно, точно да. Они говорили про миссию… – Ватару замолчал, оценивающе поглядывая на Хизаши из-под спутанных волос. – Им надо найти кого-то и сопроводить.

Хизаши похолодел. Это, конечно, лишь подтверждало слова ныне покойного Масаши, но теперь у них появился особенно зловещий оттенок.

– Сопроводить куда?

– Откуда мне знать? Я же не гадатель.

– Не зли меня, – посоветовал Хизаши. – В последнее время я не в настроении.

– Что-то я не припомню, видел ли тебя когда-нибудь в настроении, – съехидничал хитобан и заткнулся, попав под влияние змеиного правого глаза. – Огни Ёми! Что же ты такое?..

– А ты посмотри внимательнее и подумай, раз такой умный. – Хизаши моргнул, и плечи хитобана вяло опустились. – Скажи мне еще что-нибудь полезное и можешь валить.

На этой раз Ватару долго не думал.

– Они шли в сторону Киото, две разные группы и в разное время. Я слышал, что кому-то скоро улыбнется удача и Конран-но ками будет доволен.

– У этого Конран-но ками есть храмы? Где они ему поклоняются?

– Не знаю. Я больше ничего не знаю.

– Тогда, может, ты мне больше никогда не понадобишься? – протянул Хизаши, и Ватару принялся отползать назад. Если бы он не использовал лицо Кенты, если бы не эта родинка под губой… Хизаши долго сдерживался, и вот терпению пришел конец. Хизаши даже зашипел в предвкушении, как раз и навсегда отделит эту голову от тела, и она никогда не станет использовать лицо Кенты, чтобы прикрыть свою мерзкую личину.

– Кто ты? Кто ты такой? – повторял Ватару, но не мог отвести взгляда от светящегося желтым глаза. Похоже, был слишком молод, чтобы знать ту историю с божественным судом.

– Мацумото Хизашшшши…

Ватару наконец понял. Ужас, который он испытал, был истинным наслаждением для Хизаши. Тьма укрывала их обоих, и никто бы ничего не узнал, но тут открылась и закрылась дверь идзакаи, и голос Учиды позвал:

– Мацумото! Если ты не вернешься и не поешь, мы бросим тебя здесь!

Хизаши вздрогнул, отвлекся, и Ватару проскользнул мимо с такой скоростью, будто те самые огни Ёми, которые он помянул, уже лизали ему пятки.

– Кто здесь был? – настороженно спросил Юдай, выходя из-за угла. Красноватый свет фонарей окружал его темную фигуру алым ореолом, будто это демон справедливости явился за душой Хизаши. Если бы, конечно, демонов интересовала справедливость. – Я чувствую ёкая…

– Может, меня? – передернул плечами Хизаши и прошел мимо, коснувшись рукавом хаори.

Он еще не решил, стоит ли рассказывать все или нет.

Разочарование

Рёкан с призраками

В жизни Учиды Юдая, ныне старшего ученика школы оммёдо и экзорцизма Фусин, не было места неожиданностям, и он испытывал по этому поводу определенную гордость. Средний из трех детей и второй из братьев, он не был обязан взваливать на плечи ношу по наследованию титула главы рода, зато с раннего детства обнаружил в себе особые способности, которые позволяли ему видеть невидимое. Счастливые родители сразу же вызвали знакомого оммёдзи из столичной палаты оммёдо, и он посоветовал им отдать мальчика на обучение к своему другу, а после отправить в одну из великих школ – Дзисин, Фусин или Кёкан. Для ребенка возраста Юдая стать экзорцистом – предел мечтаний, и только сам Юдай не планировал гнаться за почестями, славой и приключениями. Он хотел стать достойным представителем рода Учида, быть справедливым и сильным, чтобы наказывать плохих и защищать хороших.

Примерно с такими устремлениями в возрасте четырнадцати лет он оказался на пороге школы Фусин, став одним из самых юных ее учеников. Он быстро вырвался вперед во всех дисциплинах – лучше остальных владел мечом, разбирался в живописи и литературе, в том числе и из страны Чжунго, мгновенно запоминал длинные заклинания, а его талисманы ставили в пример остальным. Чтобы усложнить себе задачу, он с меча перешел на нагинату и вскоре попросил старейшин одобрить смену духовного оружия. Вытянувшись и повзрослев, он стал не только образцом адепта Фусин, но и невероятно привлекательным юношей, стройным, но сильным, белокожим, очень образованным и воспитанным. Семья определенно гордилась им, как и школа. Одному Юдай так и не смог научиться.

Он не умел заводить друзей.

Потому, когда до него дошли новости об аресте отца, он ни с кем не перемолвился об этом ни единым словом. После возвращения из деревни Суцумэ он много думал и приходил к мнению, что одиночество – его единственный весомый недостаток. Признать это было не просто, и тем больнее по нему ударило совместное решение старейшин и главы школы: старший ученик Учида Юдай должен немедленно покинуть школу Фусин до выяснения обстоятельств, дабы избежать распространения слухов, порочащих ее идеальную репутацию оплота справедливости. А поскольку друзей и товарищей Юдай среди соучеников так и не приобрел, замолвить за него словечко оказалось некому. Так и уходил он – один, молча и с прямой спиной, неся на плече верную нагинату.

Мать была не в себе от горя, старший брат пропадал во дворце, пытаясь разузнать подробности обвинения, слуги отводили взгляды от молодого господина, и Юдай быстро понял, что ему не найти покоя в собственном доме. Налаженная на много лет вперед жизнь раскололась оброненной на пол чашкой, если и соберешь обратно, получишь лишь неровную подделку. И тогда Юдай вспомнил о Куматани Кенте и подумал, как бы тот чувствовал себя на его месте?

Загвоздка же была в том, что и сам Юдай наверняка не знал, что именно чувствует. Не привык он разбирать свои эмоции, а в чужих его интересовало лишь раскаяние или вина. Лишившись покоя и цели, Юдай впервые обратил взор внутрь себя и увидел пустоту.

Ничего не было.

В тот же день он собрался и попрощался с матушкой.

– Куда же ты отправишься, сын? – спросила она со слезами на глазах, но в ее голосе Юдай не уловил участия. Кажется, ей было все равно, куда и зачем он собрался, ведь он и так отсутствовал дома столь долго.

– В храм Фудзина[34], помолюсь за отца.

– Это хорошо, это правильно. – Она покачала головой и, будто очнувшись, протянула руку и коснулась пальцев сына. – Мой дорогой Тэтсуо невиновен, видят боги, он не взял бы ни единого мона[35], что ему не предназначался! Помолись за него, сынок.

Юдай подержал кончики ее холодных пальцев всего ничего, и они безвольно выскользнули, исчезнув в длинных рукавах платья. Утром Юдай сел на лошадь и покинул поместье в компании приставленного к нему слуги по имени Фудо. Путь его лежал на юг.

Конец лета нынче выдался засушливым и скупым на дожди. Безоблачное небо слепило глаза, и пыль поднималась из-под копыт лошадей, покрывая рыжим налетом дорожные сапоги и края штанин. Зыбкое марево в конце дороги было словно мираж, дрожащее и неуловимое. В горячем воздухе ощущался запах луговой травы и конского пота, а уши закладывало от треска цикад. Лошадь шла неторопливой трусцой, лениво обмахиваясь хвостом от вездесущих насекомых. Последний постоялый двор, где можно было получить крышу над головой и еду, остался далеко позади, и Фудо вздыхал все чаще, промокая мокрый лоб рукавом. Юдаю тоже было жарко, однако он сохранял лицо, хотя тоски в его взгляде становилось все больше.

– Юный господин, юный господин, – жалобно протянул Фудо, – нам бы переждать где жару, а? Не приведи боги, свалитесь от удара. Да и нельзя такую кожу-то солнцем печь, не дело это.

Юдай повернул голову и спокойно ответил:

– Оммёдзи должен уметь переносить невзгоды, ибо сила его не только в теле, но и в душе.

– Ну так… я-то не оммёдзи, – наконец признался слуга и снова вздохнул.

– Потерпи. К вечеру мы доберемся до деревни.

– Какой, юный господин?

– Какой-нибудь, – не слишком уверенно отозвался Юдай и нахмурился. – Молчи и не трать силы понапрасну.

Свои тоже стоило бы поберечь, воды в тыкве-горлянке с прошлой идзакаи оставалось всего ничего, и сколько бы Юдай ни напоминал себе о важности аскетизма в жизни оммёдзи, жажду это не утоляло, как и голода, а меж тем, стыдно признаться, от последнего привала они могли свернуть не на ту дорогу, потому как вокруг не было и намека на приближение человеческого жилья, лишь куда ни кинь взгляд простирались неухоженные луга с проплешинами низких берез, будто бы тоже пригорюнившихся под палящим солнцем. Душное марево не становилось ближе, сколько ни проходило времени, и Юдай едва не задремал в седле, пока вдруг лошадь не встала как вкопанная.

– В чем дело, молодой господин? – Фудо поравнялся с ним и с любопытством вытянул шею. Был он крупноватым юнцом, на пару лет младше Юдая, он смутно помнил его по детским годам, но Фудо – сын служанки и с господским детьми не играл. Не позволено было. Однако его семья давно служила роду Учида, и Фудо, в силу легкого характера и юного возраста, допускал некоторые вольности.

– Не знаю, – ответил Юдай и тронул бока лошади пятками. Та взбрыкнула и наотрез отказалась сдвигаться с места. Тогда Фудо обогнул хозяина и сам попробовал проехать вперед, но ойкнул, когда его кобылка резко встала, будто упершись лбом в невидимую стену.

– Да что же это такое делается, а? – возмутился Фудо и, спешившись, шагнул вперед. Со стороны выглядело так, будто он дурачится, потому что Фудо не хуже своей кобылы застыл, словно сам воздух не давал ему пройти. Юдай ничего не видел, кроме все того же марева, нормального для полуденного зноя на пустой пыльной дороге. Однако же им обоим что-то мешало продолжить путь.

Юдай спрыгнул на землю и подошел к преграде, провел ладонью, изучая ее с помощью энергии ки. Ему еще ни разу не приходилось сталкиваться с таким ёкаем как нурикабэ, или «призрачная стена», но нурикабэ появляются по ночам, к тому же Юдай не ощущал близости сверхъестественных существ.

– Что это вы делаете? – спросил Фудо, глядя, как его господин возвращается к лошади, отстегивает с ее бока нагинату и, вернувшись к преграде, у самой земли бьет воздух концом древка. – Это что ж, колдов… магия какая-то?

– Это не нурикабэ, – пробормотал Юдай.

– Чего?

Юдай прошелся в одну сторону, в другую, но конца стены на нашел, а меж тем солнце вошло в зенит, и стало совсем уж невыносимо. Одежды Фусин пришлось снять, но привычка к темным вещам въелась в кровь, и к серому кимоно и черным хакама изрядно припекало, не спасала даже сугэгаса[36], бросающая тень на лицо и плечи. По всему выходило, что обойти не получится, оставалось только попытаться разрушить. Юдай провел кончиками пальцев по острию нагинаты, прошептал заклинание и снова ударил по воздуху. Фудо тонко вскрикнул от неожиданности, а вот Юдай сдержался, хотя был поражен не меньше слуги – оружие легко прошло насквозь, а вот сам он уткнулся во что-то вроде каменной стены, холодной, несмотря на жаркий день, гладкой и непоколебимой.

Юдай почувствовал непривычную растерянность. Ему доводилось отправляться по делам Фусин в одиночку, но редко когда что-то шло не по плану, и достаточно было как следует подумать, чтобы исключить лишние движения. Однако думать посреди раскаленной, как чугунок над костром, дороги отчего-то не получалось.

– Молодой господин, молодой господин…

– Не сейчас, Фудо, – прервал его Юдай и достал из седельной сумки набор для письма. Разложил на обочине и, педантично придерживая рукав, вывел подходящие случаю иероглифы на заготовке для офуда. «Стена», «Огонь», «Ключ». В сочетании это должно проделать в преграде дыру или даже полностью уничтожить препятствие. Слуга, открыв рот, наблюдал за ним, но ничего особенного не произошло, и Юдай забеспокоился всерьез. Опустившись в позу для медитации, прочитал несколько заклинаний общего действия, но и тут потерпел неудачу.

– Молодой госпо…

– Да что тебе еще?! – сорвался Юдай, хватаясь за нагинату, и Фудо подавился словами, побледнев как полотно. – Говори!

– Может, вернемся? Там чуть позади тропинка в сторону уходила. А вдруг это обход, а?

Юдай молча развернулся, пристегнул нагинату обратно и вскочил на лошадь. Сдаваться не хотелось, но вспомнилось происшествие в Суцумэ, где его упрямство вечно выходило боком. Наверняка Куматани Кента давно бы нашел обходной путь.

Навязчивая мысль о случайных знакомых из Дзисин еще больше разозлила. Юдай попытался медитировать в седле, и у него даже начало получаться, как Фудо сбил весь настрой.

– Вон, вон, смотрите!

И впрямь от дороги отходили две колеи от колес и ныряли в заросли сорных трав, а после терялись в небольшом леске вдалеке. И что особенно странно, прежде Юдай этой дороги не видел, хотя от скуки весьма зорко смотрел по сторонам. Фудо не стал мешкать и первым, понукая уставшую кобылку, свернул с дороги. Юдай направился за ним и невольно вздохнул с облегчением, когда тень от деревьев укрыла его от прямых солнечных лучей. Волосы под широкополой шляпой слиплись от пота, и юноша очень от этого страдал. Лошади остановились пощипать траву, более сочную среди деревьев, чем вдоль дороги, и как бы Юдай ни спешил, пришлось дать им немного отдохнуть.

– Попейте, молодой господин, – подобострастно поднес горлянку Фудо, а сам так на нее косился, что не оставалось сомнений – слуге не терпится напиться, только его вода закончилась много раньше.

– Сходи проверь, куда ведет этот путь, – велел Юдай, стараясь не слишком жадно припадать к горлышку. Следовало быть справедливым и хоть немного оставить спутнику.

Фудо горестно вздохнул, по подчинился. Привязал кобылку и ушел, пиная траву ногами, а Юдай привалился к шершавому стволу спиной и ослабил тесемку под подбородком, а потом и вовсе снял сугэгасу и с раздражением отбросил. Ветерок, жаркий, неласковый, овеял взмокшее лицо, чуть взъерошил выпавшие из тугого узла волосинки. Почти месяц прошел после дела о монстре из Суцумэ, и Юдаю с тех пор ни разу не выдалось покинуть школу дальше, чем на противоположную оконечность столицы. В городе и жара ощущалась иначе, и воздух пах по-другому, и ветер гонял ароматы еды и конского навоза, не то что здесь. Юдай прикрыл глаза и вдруг почувствовал небывалую легкость. Он по-прежнему предан своей школе и ее правилам и устоям, но он временно отстранен от дел, и если пару дней назад это вызывало в нем бурю гнева и обиды, то сейчас им на смену пришел странный, немного непривычный покой. Юдай даже улыбнулся и в тот же миг почувствовал чье-то приближение.

Улыбка вмиг сошла с губ. Юдай нащупал древко нагинаты, но оружие не понадобилось – это всего лишь вернулся Фудо.

– Молодой господин, молодой… уф! Господин! – зачастил он, едва показался из-за тонких березовых стволов. – Там дальше рёкан[37]!

– Какой еще рёкан? – не понял Юдай.

– Да самый всамделишный рёкан, богатый видно, даже в глуши не бедствует. Не иначе боги нам благоволят.

Он без стеснения опустошил горлянку, которую ему протянул хозяин, ни капельки не оставил и вытер влажные губы тыльной стороной грязной ладони.

– Откуда бы тут взяться рёкану? – сам у себя спросил Юдай. Карты у него не было, но на месте прошлой ночевки он видел ее у хозяина постоялого двора и отлично запомнил. Никакого рёкана по пути в ближайшую деревню не было и быть не могло – дорогу подсказали местные, лишь они ею пользовались. Это Юдай по главному тракту не поехал, хотел время потянуть, голову проветрить.

Проветрил.

– Я только одного в толк не возьму, – подал голос Фудо, почесывая мягкий подбородок. – Как люди в тот рёкан попадают, если тут стена эта проклятая путь перекрыла? Неужто все в обход идут?

– Наверняка она возникла недавно, – рассудил Юдай, – иначе бы слухи быстро распространились. А мы ничего такого не слышали, когда уточняли дорогу.

– Ваша правда, молодой господин, – обрадовался Фудо. – Сразу видно, образование…

Слово это он так смешно протянул, будто хотел повеселить хозяина, но Юдай серьезно принялся отвязывать лошадь.

– Я вернусь и попробую избавиться от «стены», – сообщил он, и тут Фудо рухнул на колени.

– Не ходите, молодой господин!

– Это мой долг.

– Да как же так? – запричитал Фудо. – Вы, совсем один, да и не при исполнении. А коли чего случится? Что мне делать прикажете? Страшная это штука, точно вам говорю. На нее надо кучей идти. Пойдемте-ка в рёкан, отдохнем, перекусим, а там и подумаем, что делать с этой стеной невидимой. А?

Юдай колебался. Фудо удалось, не ведая того, задеть нужную струну, и взгляд Юдая потух.

– Хорошо, идем в рёкан.

Фусин отправили его в ссылку, и он понимал, почему это произошло. Его отец, Учида Тэтсуо, был честным чиновником в третьем поколении, он ничем и никогда не запятнал своей совести, и человек, обвинивший его во взяточничестве, наверняка лжет, но как ученик Фусин Юдай твердо верил в то, что если вина есть, она будет доказана, если вины нет – справедливость восторжествует. Иначе и быть не может. И если отец… если он взял те деньги, он обязан с честью принять наказание, как и члены его семьи должны будут смириться. Так отчего же кажется, что в этой картине есть некий изъян? Или изъян в самом Юдае?

Он не стал забираться в седло, вел лошадь за собой, пока рощица не закончилась, и, шагнув под испепеляющий солнечный свет, увидел, что колея делает крутой поворот и сливается с той самой дорогой, с которой они недавно вынужденно сошли.

– Чудеса, правда? – простодушно спросил Фудо и, потрепав свою кобылку по спутавшейся гриве, повел ее вперед. Вскоре деревья у обочины стали чаще и гуще, а за ними показался изящный конек крыши, а потом и столбик с указателем «Рёкан «Нэкоджита»».

– «Кошачий язык»? – удивился Юдай.

– Не все ли равно, как называется? – поторопил Фудо. – Главное, чтобы еда была и чистый футон.

Они добрались до поворота, где от пустой арки символических ворот шли ярко-красные резные перила, окаймляющие усыпанную мелким камнем дорогу к двухъярусному строению. Верхний ярус под самым изгибом черепичной крыши с подвешенными к ней бумажными фонарями был открытой террасой, и на миг Юдаю показалось, что там мелькнула женская фигура – и тут же пропала.

На одном из столбиков сидела трехцветная кошка и лениво намывала мордочку лапой. Издалека завидев посторонних, она не отвлеклась и будто нарочно принялась с особым старанием вылизывать шелковистую густую шерстку.

– Вот и объяснение, – хихикнул Фудо, протягивая к зверю руку, но отдернул, едва не попрощавшись с пальцами. Кошка вмиг перестала скалить клыки и с любопытством скосила на Юдая зеленые глаза.

– Идем, – не стал он останавливаться. – Надо найти хозяина и позаботиться о лошадях.

Только в самых глухих деревнях народ не узнавал адепта Фусин и не спешил угодить ему всеми силами. Юдай был уверен – это уважение. Мацумото Хизаши как-то намекнул, что это страх. Он был странным и весьма скользким человеком, Юдай не видел причин ему доверять, но эта мысль с тех пор возникала всякий раз, когда Юдай сталкивался с подобострастием со стороны обратившихся в Фусин людей. Он пытался решить для себя, по каким критериям ему разделять лесть и правду, но не преуспел. Для ученика его школы это было полным крахом.

– Смотрите, молодой господин! – Фудо привлек его внимание громким окриком. – Наверное, это хозяйка или жена хозяина рёкана.

На пороге, в тени изящного навеса крыльца, и впрямь появилась женщина, довольно молодая, но не настолько, чтобы ее приняли за дочь владельца. Она была одета в дорогое черное косодэ, расписанное золотыми и алыми карпами, из-под которого выглядывало белое нижнее кимоно. Женщина была белокожа, с маленьким красным ртом и большими глазами, подведенными киноварью. Ее блестящие черные волосы не спускались свободно по спине, как у многих дам, а были собраны в изысканный узел и украшены гребнем-веером и бамбуковыми палочками с подвесками, издающими еле слышный звон при движении. Юдай заметил это, когда красавица низко поклонилась им, сложив узкие ладони перед собой и прижав их к телу.

– Добро пожаловать в «Нэкоджиту», господа. Мое имя Асами, я владею этим рёканом после смерти мужа. Господа изволят остановиться на отдых?

Она не поднимала глаз, но Юдаю казалось, на него пристально смотрят, причем ощущение это возникло не только что, а еще на подходе. И тут же откуда-то выпрыгнула белая кошка с разноцветными глазами, мявкнула и поспешила дальше по своим делам.

– У вас тут много кошек? – спросил Фудо.

– Если господам будет угодно, они все исчезнут, – сладко пропела госпожа Асами.

– Не стоит, – качнул головой Юдай – Мы задержимся только на одну ночь. Мое имя Учида Юдай, а это Фудо, мой слуга.

– Сразу видно благородного юношу, – подметила женщина и, выпрямившись, изящно повела рукой, указывая на вход. – Прошу за мной. Ваш слуга может отвести лошадей на конюшню, это в той стороне, и покормить их, пока я покажу вам свободные комнаты.

Она пропустила Юдая внутрь и тихо притворила за ним двери.

В помещении едва уловимо пахло кедровой смолой и удом[38]. Юдай прошел следом за хозяйкой к лестнице, и на втором ярусе здания она начала показывать комнаты, но Юдай остановил ее на первой же.

– Меня все устраивает, спасибо.

– Но вы не видели еще наших самых лучших апартаментов, – мягко укорила госпожа Асами. – С прекраснейшим видом на внутренний двор с садом.

– Это не важно. Я остаюсь тут.

– Как будет угодно молодому господину, – низко склонилась хозяйка и, опустившись на колени, раскрыла тонкие сёдзи. – Прошу, располагайтесь. Моя дочь принесет вам обед. Вы, должно быть, устали.

Юдай прошел в комнату и окинул взглядом скупую, но не лишенную аскетичной красоты обстановку. Внимание привлекла икебана с веткой лиственницы и нежными желтыми цветами.

– Это работа моей второй дочери, Миюки, – заметила интерес гостя госпожа Асами.

Юдай кивнул, и она понятливо удалились, оставив его одного.

Комната и впрямь была самой простой, на шесть татами. Задняя стена раздвигалась, сквозь натянутую на бамбуковую сетку бумагу просачивался слабый свет, в углу стояла ширма с изображением красавицы с пионами. Был еще низкий столик и пара подушек-дзабутон[39]. Юдай раздвинул сёдзи, выходящие на улицу, и почувствовал приятное дуновение прохлады. Внизу раскинулся маленький садик с прудиком, в котором резвились карпы-кои. И пусть за садом давно как следует не ухаживали и он разросся, в такую жару от его пахнущей листвой свежести становилось только лучше. Закачался на сквозняке подвешенный снаружи стеклянный ловец ветра.

Юдай вышел на террасу и посмотрел по сторонам. Если другие постояльцы и были, они вели себя очень тихо, никто не впитывал прохладу, глядя на пруд, не вел неспешные беседы за тонкими перегородками. А впрочем, уж больно укромное место выбрал этот рёкан, чтобы претендовать на поток посетителей.

Закрыв сёдзи, Юдай установил нагинату в углу за ширмой, дабы не нервировала обслугу, сел на дза-бутон и снова посмотрел на икебану. Отчего-то ветка лиственницы напомнила ему о Мацумото[40]. Это отнюдь не добавляло настроения, и когда в коридоре послышался шорох одежды, Юдай как раз заканчивал справляться с приступом гнева. К сожалению, они случались все чаще.

– Могу я войти, господин? – раздался снаружи нежный девичий голосок. Получив дозволение, его обладательница чуть сдвинула створку, показались тонкие белые пальчики с длинными заостренными ноготками, а после створка отъехала полностью, являя Юдаю одну из дочерей госпожи Асами. Девушка была на диво хороша, в скромном голубом косодэ с цветами и бабочками поверх нежно-розового нижнего кимоно, длинные волосы, собранные у концов лентой, почти касались пола.

– Миюки-сан? – припомнил он названное хозяйкой имя.

– Нет, это моя старшая сестра. Меня зовут Момоко. Я принесла обед и кувшин нашего фирменного рисового вина, которое матушка делает по семейному рецепту.

– У госпожи Асами две дочери? – удивился Юдай. По виду мать недалеко ушла от собственных уже вполне взрослых детей.

– У меня еще три сестры, – улыбнулась Момоко. – Минори и Миюки старшие, Михо младшая.

– О… – только и смог сказать Юдай, у него была всего одна сестра. – Вашей матушке непросто приходится.

– Матушка очень умная, – уже гораздо шире улыбнулась девушка и, спохватившись, прикрыла рот рукавом. – Простите, господин. У нас не так часто появляются новые постояльцы.

У нее были очень красивые глаза, Юдай сам не заметил, что изучает девушку слишком уж пристально, поэтому отвернулся и неловко кашлянул.

– Неудивительно. Рёкан лучше строить поближе к главному тракту.

– Наша семья любит уединение, да и люди к нам все же заходят. Иногда.

Голос Момоко стелился нежнейшим бархатом, одно удовольствие слушать. Но тут в глубине дома что-то с грохотом упало, и очарование момента было нарушено. Тонкие высокие брови Момоко гневно изогнулись.

– Вот же неловкая девчонка!

– Кто?

– Молодому господину не стоит забивать себе голову ерундой, – ответила Момоко и поклонилась. – Мне нужно вернуться к делам. Прошу, ешьте и отдыхайте.

Она ушла, и Юдай, прежде чем приступить к трапезе, переоделся в гостевую юкату, сел за стол и критически оглядел предложенные радушной хозяйкой блюда, после чего решительно отодвинул кувшинчик вина и разложенные в форме дракона суши. Плошки риса с маринованными овощами ему вполне хватило, чтобы насытиться и не подвергнуть дух лишним соблазнам. С долгой дороги стоило бы искупаться, но после еды вдруг навалилась сонливость и, как Юдай ей ни противился, взяла свое.

Проснулся он на закате. Зловещее красноватое свечение просачивалось сквозь полупрозрачную бумагу, и казалось, что рама объята огнем. Юдай с трудом выпрямил спину и обнаружил, что заснул там же, где и сидел, и с тех пор прошло едва ли не полдня. Первым делом метнулся за ширму, но нагината стояла там, где ее оставили. А вот нетронутые блюда со стола исчезли, значит, кто-то все-таки заходил в комнату.

Юдай нахмурился. Ему не нравилось, когда его видели спящим и беззащитным, к соседям по комнате в Фусин он привык, хотя всегда держал заметную дистанцию, тут же он не знал никого.

Неприятное чувство заскреблось в груди. Еще не тревога, но уже легкое беспокойство, оно не давало полностью расслабиться, впрочем, едва ли в мире существовал человек, который видел взрослого Юдая расслабленным.

Он вышел из комнаты и отправился на поиски госпожи Асами или слуг, чтобы узнать расположение купальни. Однако вместо них повстречал Фудо.

– Молодой господин, молодой господин! – радостно поспешил тот к нему. – Это поистине благословенное место, точно вам говорю. Вот и не смотри, что на отшибе, а ведь всего в достатке, и еды, и вина, и красавиц. Я о господских дочках, конечно. Ну что за нежные лилии эти девицы!..

Он наконец поравнялся с Юдаем и перестал оглашать непристойными речами коридоры рёкана.

– Лошади накормлены? – строго спросил он.

– Так точно, молодой господин. Накормлены, напоены. И я тоже, с позволения сказать, не прочь перекусить. И до того вкусное рисовое вино делает здешняя хозяйка, ну да вы наверняка уже сами знаете.

Багровый свет заходящего солнца без препятствий проникал под крышу галереи, опоясывающей верхний ярус рёкана одним слоем снаружи и другим – со стороны внутреннего двора. Воздух начал остывать, запахи усилились, от них мягко кружилась голова. Юдай списал это на усталость и неудачный дневной сон, после которого ощущал не столько расслабление, сколько тянущую боль в мышцах и неприятную вялость. Он вызнал, как попасть в общую купальню, и, быстро вымывшись, недалеко от широкой лестницы пересекся с незнакомой юной девушкой в простом платье крестьянки. Платок с узлом на лбу прикрывал волосы, но упрямые прядки выбивались из челки, круглое лицо еще хранило детскую припухлость, но темные глаза смотрели по-взрослому настороженно.

– Господина ожидают к ужину, – сообщила она, опустив взгляд в пол. Тени длинных ресниц легли на щеки, и почему-то в этот момент девчушка показалась Юдаю зловещей, похожей на юрэй. – Ваш слуга уже спустился.

Закончив, она тем не менее не отошла в сторону, а продолжила преграждать путь. За ее хрупкой фигуркой и столбиками перил открывался обзор на просторное помещение. Ужин начался, и Юдай лишь только сейчас услышал шум разговоров, звон пиал и журчание девичьих голосов, сопровождающихся перебором струн кото[41]. Подойдя ближе к перилам, Юдай посмотрел вниз: уже установили длинные столы, сдвинув их незамкнутым квадратом, а в его центре на подушках сидела госпожа Асами и изящно перебирала струны металлическими «когтями», надетыми на пальцы. Все четыре ее дочери обслуживали постояльцев – подливали им сакэ, нежно улыбались и смеялись их шуткам.

– Откуда они все? – спросил Юдай, перебегая взглядом от одного человека к другому, мельком отметив, что и Фудо уже сидел за столом и принимал от девушки в красном наполненную до краев чашу. Перед его соседом в одежде простого торговца стояло огромное блюдо с раменом, а сам он одну за другой поедал лепешки окономияки[42]. Пожилая женщина жадно хватала палочками остатки свежего тунца с тарелки. В помещении витали ароматы разнообразной еды и алкогольные пары. Юдай скривился.

– Что за жалкое зрелище, – пробормотал он.

– Разве вы не хотите присоединиться? – спросила служанка.

– Я оммёдзи и не должен идти на поводу у жадности, – возмущенно ответил Юдай. – Энергия ки может застопориться.

Она с серьезным видом покивала, будто что-то поняла.

– Все наши гости сейчас внизу, – сказала она и подняла на Юдая взгляд. – Госпожа надеется, что они запомнят этот ужин навсегда.

Со столь странными словами она неглубоко поклонилась и поспешила прочь. Юдай же начал спускаться и тут же был замечен Момоко.

– А вот и молодой господин! – пьяно возликовал Фудо, неловко вскакивая и едва не проливая вино на голову соседу. – Как же хорошо, что вы… Ой! Что вы пришли! Я занял вам местечко, вот!

Он начал суетиться, пытаясь выпихнуть из-за стола торговца, который при этом чуть не подавился здоровым куском речной слабосоленой форели.

– Да отвали ты! – возмутился торговец и в ответ так оттолкнул Фудо, что тот упал на задницу, и к нему подбежала хозяйская дочка и принялась утешать.

Юдай спустился и брезгливо оглядел праздник желудка, в который превратился странный ужин. Госпожа Асами приветливо кивнула, чуть склонив голову, и бубенчики в ее прическе со звоном колыхнулись на длинных шпильках. Замелькали «когти», цепляя туго натянутые струны кото, музыкантша изящно склонилась над инструментом, и мелодия ускорилась, рождая волны тревоги в душе, а потом снова сбавила обороты, лаская слух нежными нотами. Четыре сестры присоединились к матери, старшая села рядом и взяла в руки биву, а три другие раскрыли широкие веера и начали танец.

Юдай сел на первое попавшееся место и пододвинул к себе миску пустого мисо-супа, на который не нашлось других охотников.

– Господин, попробуйте вот этого, – Фудо протянул ему зажатую в палочках креветку. – Ешьте-ешьте, госпожа Асами угощает.

Рядом опустилась на колени Момоко и, прикрыв лицо раскрытым веером, посмотрела поверх чарующим взглядом.

– Что же вы не едите, молодой господин Учида? Или вам не по нраву наши блюда? Только скажите, матушка тотчас распорядится, чтобы принесли все ваше самое любимое.

– Я не голоден, – ответил он. – И к чему этот пир?

– Разве вам не по нраву веселье?

– Мне не до веселья сейчас. Прошу, продолжайте без меня.

Толком не притронувшись к супу, он поднялся, кивнул хозяйке и решительно направился к лестнице. На мгновение сбилась дивная мелодия, будто под пальчиком музыкантши лопнула струна. Юдай не стал оборачиваться, поднялся по лестнице и прямиком пошел в свою комнату по правую руку от нее. На противоположном конце галереи стояла служанка в платке, но, завидев Юдая, поспешно скрылась.

Оставшись в одиночестве, Юдай дал волю гневу. В пределах своей школы он много времени проводил в медитациях и усмирении мыслей, но все же иногда, особенно в такие моменты, как сейчас, он начинал чувствовать жар в груди, что, казалось, не выплесни он его, и все сгорит в огне. Он ничего не говорил родителям, поделился лишь со своим наставником в Фусин, испугавшись, что может быть одержим, но тот успокоил – Юдай сам виноват, заперев себя в жестких рамках постоянной сдержанности, и пожинал ее последствия. И, скорее всего, однажды это пройдет. Списывал на возраст, ведь Юдай слишком рано оказался в числе младших учеников школы оммёдо и экзорцизма, и когда многие только приходили к ее воротам с желанием учиться, он уже сам мог заменять учителей в некоторых вопросах.

Напомнив себе все эти слова сэнсэя, Учида выдохнул, схватил нагинату и отправился искать выход во внутренний двор, пустующий, пока постояльцы набивали животы. По узенькой лесенке он спустился в заросший сад и сразу ощутил запах воды и идущую от нее прохладу. Скинув юкату до пояса, он размял мышцы и, представив противника, принялся методично отрабатывать удары. Замах с одной руки – быстрый шаг назад. Рывок, перебросить с одной руки в другую, ударить с другого бока – быстрый шаг назад. Дыхание вырывалось наружу с приглушенными возгласами, между напряженных лопаток скопился пот и щекочущими каплями потек вдоль позвоночника. Когда в руках появилась приятная ноющая боль, Юдай замер, выпрямился и, совершив ритуальный поклон невидимому сопернику, позволил себе расслабленный выдох. Голова наконец-то очистилась, стало легко и спокойно. Он опустился в позу для медитации прямо тут, на берегу пруда, закрыл глаза и начал прислушиваться к голосам природы вокруг.

Был уже поздний вечер, звуки дневной жизни заснули, и тишину наполнял тонкий перезвон колокольчиков под крышей, редкие всплески на воде, шорох густой листвы и перекличка ночных птиц. Сейчас Юдай слышал их все разом и каждый звук по отдельности, течение ки в его теле пришло в абсолютную гармонию, наполняя теплом, силой и уверенностью. Как вдруг негромкую мелодию ночи нарушил звук легких шагов. Кто-то приближался, ловко минуя препятствия и почти не тревожа покоя трав и деревьев. Юдай нахмурился, ощутив, что незнакомец, а точнее, как он сразу понял, незнакомка, подобрался совсем близко. Тонкий цветочный аромат окружал ее, когда она опустилась на колени позади юноши и без стеснения обвила руками разгоряченный тренировкой торс.

Тут уж пришлось бросить медитацию.

– Что вы делаете?..

– Молодой господин, не гоните меня, – пылко прошептала Момоко. Ее холодные ладошки легли Юдаю на грудь в смущающем и непристойном объятии. – Я же видела, что по нраву вам. Заберите меня отсюда. Вы не пожалеете.

Ее щека прижалась к спине, и Юдай вздрогнул. Даже несколько слоев цветной ткани ее одежды не могли скрыть очертания девичьей фигуры, так дерзко льнущей к нему, что лицу стало горячо.

– Немедленно прекратите, – велел он, но сам слышал, что голос его не так строг и тверд, как бы хотелось. – Подумайте о гордости. О чем вы просите? Вы меня даже не знаете.

Он все-таки выпутался из кольца ласковых рук и поднялся, чтобы обернуться к девушке. Она осталась сидеть, такая одинокая и несчастная, с поникшей головой и водопадом блестящих волос, свернувшихся кольцами на раскинувшемся подоле ее платья. Лунный свет озарил заросший сад, отразился от поверхности пруда и посеребрил сгорбленную фигуру Момоко.

– Вы столь жестоки, – вздохнула она, прижимая ладонь к груди, точно желала уберечь разбитое сердце. – Что мне сделать, чтобы запасть вам в душу?

Она подняла голову, и ее карминные губы приковали взгляд. В уголках дивных глаз скопились непролитые слезинки, широкие рукава, точно крылья диковинной птицы, взмыли вверх, и к Юдаю потянулись тонкие пальцы с острыми ноготками, выкрашенными травяным соком.

Юдай отступил на шаг. Момоко побледнела, а потом без раздумий взялась за шелковый пояс своего кимоно.

– Если господину угодно…

– Нет! – выпалил Юдай и пронесся мимо, едва не забыв нагинату. Стремительно поднялся по ступеням и ворвался в комнату. Потревоженное сердце стучало. Момоко и впрямь затронула его душу, когда принесла обед и улыбалась, забывая о смущении. Но эта ночная Момоко, мягкая, ласковая, точно кошка, трущаяся о ноги того, кого выбрала хозяином… Такая Момоко ему совсем не нравилась.

Юдай натянул юкату обратно на плечи, прошелся из угла в угол, потом вышел во внешнюю галерею и посмотрел, что творилось в главном зале рёкана. Едва он коснулся перил, как в голове помутилось.

Надо найти Фудо и уходить.

Нет. Надо вывести хозяйку на чистую воду. Ее дочери страдают… Момоко страдает.

Снова нет. Найти Фудо, забрать отсюда, пока не поздно.

Мысли сталкивались друг с другом, наслаивались черепицей и в итоге рассыпались связкой бамбуковых прутьев. Юдай сжал виски, ненадолго стало легче, и он увидел, что за столами пусто, только остатки трапезы, которой, судя по виду, было уже несколько дней. Отвратительный запах гниющих овощей и протухшей рыбы витал в спертом воздухе, перебивая аромат благовоний. Вспомнив про те несколько ложек супа, что он успел съесть, Юдай ощутил тошноту.

Не стоило обходить ту призрачную стену, лучше было просто вернуться по своим следам и поехать по главному тракту. Матушка не вынесет еще и потери сына. Юдай покачнулся, и множество нежных рук подхватили его, не дав упасть. Вереница красивых бледных лиц мелькала перед глазами, тонкие брови, алые губы, розовые коготки. Юдай увидел над собой потолок комнаты, которую занял в рёкане, а потом грудь сдавило под тяжестью пушистого тела. Утробное урчание было похоже на колыбельную, щекотное прикосновение трехцветных шерстинок успокаивало. Юдай начал дышать размеренно и ровно, почти проваливаясь в сон, видение крупной кошачьей морды со светящимися глазами заполнило собой все вокруг…

Когда наступило утро, и морок развеялся, Юдай с трудом сел на футоне и огляделся. Это была все та же комната, только икебана совсем завяла, и подставку усыпал ковер пожелтевших иголок, как будто прошло много дней. Юдай чувствовал себя странно, слишком легко, но при этом он едва мог пошевелиться. Кое-как поднявшись, он подошел к выходу и за тонкими перегородками сёдзи услышал знакомые голоса.

– Нам подойдет любая, госпожа Асами, – мягко произнес Кента, но его надменно перебил Мацумото Хизаши:

– Покажите самые лучшие комнаты, пожалуйста. Мы ученики оммёдзи из школы Дзисин и не имеем нужды в деньгах.

Они прошли мимо, и Юдай, спохватившись, попытался выйти к ним, но пальцы не смогли коснуться сёдзи. Тогда Юдай посмотрел вниз и не увидел собственных ног, вместо них клубился сизый дымок. Шаги за стенкой отдалялись, и Юдай громко позвал:

– Куматани! Мацумото! Я здесь!

Но едва закончил говорить, как с ужасом понял, что не издал ни звука.

Неужели он… призрак?

* * *

Хозяйка рёкана очень обрадовалась сразу трем постояльцам. Хизаши не удивился: не похоже, что этой дорогой пользовались часто, потому и на ночлег тут останавливаться было некому. Странно, что рёкан вообще еще существовал, да и выглядел весьма неплохо – Хизаши изучил фасад, пока Кента договаривался о постое за них с Мадокой. Последний в разговоре участия не принимал в силу усталости, проклятая жара смогла доконать даже хладнокровного Хизаши, которому тепло только за счастье. Но пока сокращали путь – Мадока заверял, что все под контролем, – заблудились еще больше и в итоге оказались перед невидимой стеной и по первому взгляду приняли за нурикабэ – довольно безобидного ёкая, который притворяется прозрачной стеной и возникает на пути, чтобы попугать путников. Есть проверенный способ прогнать нурикабэ, для этого достаточно ударить палкой поближе к земле, и он исчезнет. Мадока бил от души, но стена осталась на месте, значит, нурикабэ ни при чем. Хизаши присмотрел колею, ведущую в обход, но сразу не пошли, решили попытаться избавиться от странного явления, но заклинания его не брали, а оружие проходило сквозь как ни в чем не бывало. Конечно, Хизаши мог бы применить свою особую силу, но зачем, если есть обход? Только понапрасну тратить энергию.

Поэтому они вернулись к тропинке через рощицу и оказались возле рёкана, затерянного в глуши.

– Я покажу вам наши самые лучшие комнаты, – ворковала госпожа Асами, ведя их троицу по открытой галерее второго яруса рёкана. – Пока места есть, но скоро Обон, гостей станет гораздо больше. Вы как раз вовремя.

– Нам подойдет любая, госпожа Асами, – заверил Кента, но Хизаши имел на этот счет свое мнение:

– Покажите самые лучшие комнаты, пожалуйста. Мы ученики оммёдзи из школы Дзисин и не имеем нужды в деньгах.

Они прошли мимо первой двери справа от лестницы, и Хизаши невольно обернулся, почувствовав холодное дуновение сквозняка. Другие, казалось, ничего не заметили, и он отложил память об этом ощущении до вечера, когда останется один и попробует во всем разобраться.

– Тогда как насчет этих? – улыбнулась хозяйка и плавным движением руки указала вперед. – Отсюда будет хороший вид на сад и пруд.

После Суцумэ Кента стал негласным лидером среди товарищей, и именно ему доверяли решение многих вопросов вне школы. Хизаши было лень заниматься такими обыденными вещами как постой, кормежка лошадей или поиск недорогой, но хорошей идзакаи. Мадока был и рад показать свои лидерские качества, но ему хватало ума понять, что их нет. Как, к слову, и самого Мадоки в этот момент.

– Где Джун? – заметил наконец Кента. Хизаши пожал плечами, мол, мне-то откуда знать? Взгляд красавицы-хозяйки хитро сверкнул, и со стороны лестницы вывернула пропажа в компании прелестной девушки в красном косодэ, расписанном птицами. Она очень походила на госпожу Асами, даже прической – ее тяжелые длинные волосы были собраны в высокий узел, украшенный цветами и шпильками, оставляя пару прядей идеально ровно обрамлять круглое выбеленное личико. Она только что улыбалась словам Мадоки, но тут же спохватилась и покорно опустила взгляд.

– Ах, это моя вторая дочь, Миюки, – сообщила хозяйка, чем очень всех удивила. – Миюки, покажи молодым господам-оммёдзи эти три комнаты, а я пока распоряжусь насчет праздничного ужина.

– А что за праздник? – спросил Кента.

– Для нас каждый гость – это повод для праздника.

Хизаши невежливо хмыкнул.

– Вероятно, потому что строить рёкан где-то в полях-лугах – не лучшая идея?

– Мой супруг ценил уединение, но все равно погиб в сражении, – ответила госпожа Асами с грустью. – Этот рёкан моя память о любимом.

Женщина ушла, и Миюки оставила Мадоку и, внезапно начав бросать томные взгляды на Хизаши, проследила, чтобы гости расположились в комнатах и ни в чем не нуждались. Впрочем, Хизаши было все равно на восхваление благоприятной ауры, вдохновенной красоты икебаны, составленной Миюки лично, и на дивный садик во внутреннем дворе, любоваться которым можно с малой галереи за раздвижной панелью со сценой игры на биве.

– Господин-оммёдзи, вам что-нибудь еще нужно? – спросила Миюки. – Это так волнующе! К нам никогда не заглядывали столь важные люди. Неужели все оммёдзи такие красивые? Хотела бы я побывать в столице и посмотреть своими глазами.

Хизаши обернулся и смерил замечтавшуюся девушку насмешливым взглядом.

– Значит, я красивый?

– Простите, господин, – смутилась Миюки и кокетливо прикрыла нижнюю половину лица рукавом. – Не знаю, как я посмела произнести подобное. Не подумайте, что я говорю это всем, иначе мне не снести позора.

И она замолчала, ожидая закономерной реакции, но Хизаши зевнул, не особо скрываясь.

– Не имеет значения, говорила ты это кому-то до меня или нет. Ты мне в любом случае не интересна.

Щеки красавицы покраснели даже сквозь слой рисовой пудры, которой она щедро выбелила лицо, и отнюдь не от смущения. Хизаши наблюдал ее уход с равнодушием рептилии. Хотя нет, на самом деле его кое-что все-таки тревожило, но вовсе не нежные чувства дочери хозяйки рёкана. Ее слова лишь позабавили и только. В человеческой любви он не видел смысла, ибо, как и другие их чувства, она не приносила ничего хорошего. Он попытался прислушаться к зданию, но обитающие в нем ёкаи были мелкими сошками вроде дзасики-вараси, которые не пожелали показываться гостям, или старого каппы, выбравшего пруд во дворе своим обиталищем. И все же Хизаши улавливал слабый, размытый во времени след кого-то посильнее и постарше. Понять бы только, насколько давно это было.

Вскоре за ним зашли Кента с Мадокой, чтобы вместе посетить купальню и смыть с себя дорожную пыль. Она здесь оказалась выше всяких похвал, просторная, с двумя круглыми бассейнами, от которых поднимался парок. Хизаши был бы и рад искупаться в одиночестве, но люди уже втянули его в раздевалку, где разобрали тазики с банными принадлежностями, сложили одежду и прошли дальше, отмываться мыльным корнем с помощью мочалок. Запах при этом стоял чудесный – пахло чистотой и влажным горячим паром. Вокруг все быстро заволокло его прозрачными клубами, и Хизаши перестал ощущать себя скованно. В Дзисин он предпочитал мыться позже всех, чтобы подолгу отмокать в горячей воде без свидетелей.

– Давай помогу, – предложил Кента, заметив, как Хизаши пытается смахнуть прилипшие к спине волосы и дотянуться мочалкой до лопаток. И со змеиной гибкостью провернуть такое в человеческом обличии оказалось трудновато. Люди несовершенны даже в мелочах!

– В бане принято помогать старикам потереть спинку, – поглумился Мадока, яростно орудуя мочалкой. – Я бы и сам предложил, да не успел.

Рука Кенты дрогнула.

– Джун, я и тебе помогу, когда закончу, – сказал он.

Хизаши зыркнул на извечного противника в словесных баталиях с торжеством. Кента мастерски тер именно там, где было особенно приятно, даже взялся прополоскать волосы – самые длинные из их компании. У Куматани почти за год тоже выросли, но до Хизаши было еще далеко, а Мадока не мог похвастаться густотой шевелюры и, как известно Хизаши, поглядывал с завистью.

– Заплети ему косичку, как у крестьян из Джунго, – съязвил Мадока, вылил на себя таз воды, фыркнул по-лошадиному и поспешил занять один из бассейнов. Заскочил так, что брызги поднялись. Хизаши смыл пену, аккуратно поливаясь из ковшика. Кенте спинку потереть не предложил, хотел устроиться в свободном бассейне, чтобы не тесниться с Мадокой, как два карпа на одной сковороде.

Вода была идеальной температуры, не кипяток, но приятно прогревала тело до самых косточек. Хизаши откинулся на бортик и с наслаждением прикрыл глаза. Прошлепали босые ступни Кенты, и вода всколыхнулась, когда он опустился рядом. Что-то упало на макушку, и Хизаши нащупал рукой холодное влажное полотенце.

– Не перегрейся. Ты вечно забываешься, так можно и сознание потерять, – с улыбкой пояснил Кента и тоже навалился спиной на теплый каменный бортик. – Мы так редко принимаем ванну вместе. Жаль, Арата-кун не с нами сейчас.

Мадока сладко потянулся.

– Ему бы здесь непременно понравилось, – сказал он и многозначительно подвигал густыми бровями. – Столько поводов для вдохновения. Например, хозяйские дочки, их тут целых четыре! И если все похожи на мать, то с них хоть картины пиши, хоть поэмы им сочиняй.

– Тебе лучше и не пытаться, – предупредил Хизаши.

– Почему это?

– Учитель по изящным искусствам уверен, что тебя прокляли, а стихами, которые ты сочиняешь, можно изгонять демонов обратно в Ёми.

– Брехня! У меня хорошие стихи. Вот сейчас, – он задумался ненадолго и громко продекламировал:

– Душа самурая крепче сакэ.

Его не устану я пить, луну наблюдая.

Но вот уж рассвет…

Кента сдавленно хмыкнул, отвернувшись, а Хизаши стесняться не стал.

– Сакана-сэнсэй такого не переживет, пощади учителя, прошу.

– Хизаши, оставь, – сказал Куматани. – Это стихотворение не настолько уж плохо.

– Ты так говоришь, потому что твои стихи всего на один сун получше.

– Тогда давай, сочини свой, раз такой одухотворенный, – обиделся Мадока. – Умничать все хороши.

Хизаши призадумался. Напрягаться в ванной было лень, но Мадока нарывался, да и Кента смотрел с ожиданием. Пришлось сочинить на скорую руку.

– Бутонов вишни недолог век.

Так и наша любовь отцветет к утру.

Все скоротечно.

Хизаши сделал паузу, чтобы усилить впечатление, но вместо ожидаемого восторга получил в ответ молчание. Неужели его стих им не пришелся по вкусу?

– Такие печальные строки, – заметил наконец Кента. – Я удивлен, что ты можешь сочинить любовное стихотворение.

– Оно ничем не отличается от прочих, – возразил Хизаши.

– Ты ошибаешься. Любовь – совершенно особенное чувство, оно способно изменить что угодно.

– Поверь, ненависть влияет ничуть не меньше.

– Но в какую сторону?

Рядом раздалось недовольное бульканье, Мадоке наскучило их слушать.

– К чему эти ваши философские изречения, когда мы просто можем обсудить красавиц и выпить вина?

Он кивнул на поднос с тремя фарфоровыми расписными чашками гуи-номи и кувшинчиком в стороне от бассейнов. Хизаши не заметил их, когда торопился в воду.

– Я откажусь, пожалуй, – решил он. Пить на голодный желудок в месте, которому не доверяешь, глупо.

– Я тоже, – присоединился Куматани.

– А ты-то почему?!

– То есть, что я не буду пить с тобой, тебя не удивило? – едко поинтересовался Хизаши.

– Да с тобой я и сам пить не стану. Кента-кун, ну ты-то чего? Давай по одной, чтобы беседа текла ровно, как ручей.

Куматани чуть наморщил нос, борясь между собственным желанием и желанием друга, и Хизаши решил прийти ему на помощь.

– Забыл, что пьяным он дурнеет? – бросил он насмешливо.

Кента покраснел и сполз ниже, погружаясь в воду по самый подбородок, впрочем, та была прозрачно-чистой, и только легкий парок скрывал наготу юношеских тел.

В итоге Мадока и сам не прикоснулся к кувшинчику, но смотрел с укором, исподлобья. Хизаши было плевать на его недовольство, он разомлел в тепле и прикрыл глаза, посматривая сквозь завесу ресниц. Распущенные волосы полоскались в воде, окружая его со всех сторон. Мадока уже почти дремал, навалившись грудью на нагретый бортик, Кента размеренно дышал рядом, и его вытянутые ноги касались ног Хизаши. И, пожалуй, в совместных купаниях и впрямь было что-то такое, хотя с кем-то другим Хизаши бы в купальню не вошел.

– И все-таки четыре дочки… – не унимался Мадока. – Госпожа Асами выглядит их старшей сестрой, не больше. А жила бы в столице или хотя бы в любом другом городе, охотники на таких дам быстро бы нашлись.

– Может, они и сами те еще охотницы? – предположил Хизаши лениво. – Миюки или как там ее, назвала меня красивым.

Мадока аж рот раскрыл.

– Что, прямо так и сказала?

– Дословно, – широко осклабился Хизаши. – И не то чтобы она мне сильно льстила.

Он скосил глаза на Кенту, тот вроде бы изменился в лице, но из-за чего? Уж не завидует ли?

– Видно, у нее с глазами туго, – буркнул Мадока. – И я, между прочим, первый с ней заговорил.

– Не думаю, что у Миюки-сан плохое зрение, – сказал наконец Кента. – Хизаши-кун довольно хорош собой…

Хизаши аж глаза распахнул.

– Спасибо, конечно.

– Я лишь имею в виду, что, возможно, Миюки тоже хочет уехать отсюда.

– Тоже? – насторожился Хизаши. – С тобой разговаривал кто-то из хозяйских дочек?

– Она назвалась Михо, – признался Кента и отвел взгляд. – Мне показалось, она хочет… В общем, она была мила и…

– Она с тобой заигрывала? – прямо спросил Мадока, такими темами его не смутить.

– Джун! – возмутился Кента, но кивнул.

Хизаши окончательно сбросил с себя ленивую дрему. Внимание девиц ему не особо льстило, но он действительно был красивее свои спутников и мог пленить сердце восторженной девушки, желающей покинуть родительский дом, но сразу две влюбленные за один вечер? Не со всеми же постояльцами они так откровенны?

Или со всеми?

– Что-то я уже накупался, – сказал он и вылез из воды.

На полпути к раздевалке его нагнал Кента.

– Подожди, – позвал он. – Вдруг им и правда нужна помощь? Может, госпожа Асами им не родная и просто заставляет их тут работать?

Он застыл напротив Хизаши, пока тот разворачивал гостевую юкату, в ожидании.

– Что ты хочешь услышать? – спросил тот. – Что я помогу тебе вывезти из рёкана четырех взрослых девиц, и это учитывая, что мы едем не в школу, а на задание? Женщины не кошки, их нельзя подобрать и передать новым владельцам, а содержать сразу четырех ты не сможешь. Да и мал ты еще, – Хизаши смерил его ехидным взглядом, – для такой ответственности.

Кента вспыхнул, но смолчал, справился с чувствами. Хизаши кинул в него юкатой.

– Оденься, спаситель. И посмотри, не утонул ли там Мадока, или кувшин местного вина все-таки взял его в плен.

Кента молча поймал одежду, и Хизаши, справившись с узлом тонкого пояска, первым вышел из сэнто.

До комнаты Хизаши так и не добрался, несмотря на приятную расслабленность распаренных мышц. Он как раз начал подъем по лестнице и краем глаза заметил внизу движение: в темном коридоре промелькнула девичья фигура, но она точно не принадлежала ни одной из хозяйских дочерей, если судить по наряду. Уж слишком просто выглядело кимоно из неброско окрашенной ткани, передник, обвязанный вокруг талии, и платок, скрывающий волосы. Выходит, госпожа Асами с дочерьми делают не всю работу, и в доме есть слуги.

Хизаши решил, что с ней стоит поговорить, спустился обратно, но найти служанку не сумел – на первом ярусе было много хозяйственных помещений, он сунул нос в кухню, но, скривившись, быстро вышел – едой пахло не слишком аппетитно, как будто что-то испортилось. Оставалось надеяться, на ужин подадут не вчерашнюю рыбу.

В итоге ноги принесли его к двери, ведущей во внутренний двор. Здесь было свежо и прохладно, к тому же солнце уже клонилось к западу, и длинные тени разросшегося сада устилали землю. Над прудиком порхали стрекозы, то и дело тревожа его идеально гладкую поверхность. От воды исходил специфический запах.

И здесь ни следа служанки.

Хизаши обошел пруд, поднял голову и огляделся: галерея, опоясывающая жилой ярус с внутренней стороны, была пуста, лишь мелодично позвякивали стеклянные ловцы ветра – фурин[43] – с бумажными лентами, привязанные к крыше через равные промежутки. Должно быть, выход к ним есть из гостевых комнат.

Тут как раз послышался шорох раздвигающихся перегородок, и на воздух вышел Куматани Кента. Его влажные волосы были непривычно распущены и небрежно откинуты со лба назад. Он скользнул бездумным взглядом по саду и заметил притаившегося в тени можжевельника Хизаши.

Кента шагнул к перилам.

– За садом никто не следит, да?

– Тут особо и некому, – пожал плечами Хизаши. – Не хочешь спуститься?

Кента повертел головой, обнаружил ступени и вскоре присоединился к Хизаши внизу. За это время тот успел обойти двор кругом и не найти ничего интересного. Сад был запущен, в пруду не водилось рыбы, но определенно жила пара лягушек. За исключением обычных вечерних звуков, было очень тихо, Хизаши бы даже сказал безлюдно. Пустой рёкан, по его мнению, весьма странное местечко.

Кента заметил его недоумение.

– Ты считаешь, что-то здесь неладно? – спросил он.

– Мы попали сюда после того, как решили обойти незнамо откуда взявшуюся посреди дороги невидимую стену, – напомнил Хизаши. – Да, я считаю, тут что-то неладно.

– Если бы мы пошли прямо по дороге, то не прошли бы мимо рёкана? – немного удивленно предположил Кента и потянулся к четкам, которые после купания он дважды обмотал вокруг запястья. – Как это возможно?

– Не знаю, и мы все равно никак не проверим. Но невидимые стены не возникают просто так, особенно если это не обнаглевший ёкай. А это не он.

Хизаши не очень-то любил задачки, с такими мутными условиями тем более. Они просто ехали в поселение Янаги, что возле горы Акияма, изгнать злого духа с целебных горячих источников, которыми те места знамениты. Путь должен был занять от силы три дня, два из них уже миновали, и вот – неожиданные сложности. Так можно и не успеть добраться до места к ближайшему дню Собаки[44], чего Хизаши бы очень не хотелось.

– День Собаки в этом месяце уже послезавтра. Если задержимся в пути, можем нарваться на неприятности.

– Ты о Параде ста духов? Мы ученики оммёдзи, справимся как-нибудь, – довольно легкомысленно отреагировал Кента. – В конце концов, мы не обязательно на него нарвемся.

«Нарвемся еще как», – проворчал про себя Хизаши. У него был свой резон бояться Хякки яко, ведь раньше он нет-нет да участвовал в нем, правда, не из желания сожрать какого-нибудь зазевавшегося человека, который рискнет бродить по улицам в такую ночь, а из любопытства и скуки. Надоело ему довольно быстро, но память у ёкаев отличная, а шуму случай с его божественным наказанием наделал много, не хватало еще, чтобы какой-нибудь старый знакомец начал тыкать в него пальцем.

– Но если ты так переживаешь, мы не станем задерживаться, – вдруг сказал Кента. – До рассвета продолжим путь.

– Вовсе я не… – Хизаши спохватился и закончил гордо: – С чего бы мне переживать из-за кучки ёкаев? Если мы столкнемся с Хякки яко, еще неизвестно, кому придется уступать дорогу.

Кента засмеялся, но смех его длился недолго. Он оглянулся, и до Хизаши донесся перезвон потревоженных ловцов ветра, хотя погода стояла на удивление тихая. Солнце в один миг скрылось, и сад потемнел, а под крышей друг за другом загорелись огни в круглых фонарях из красной бумаги.

– Похолодало, – заметил Куматани и поежился. Хизаши обхватил себя руками за плечи, чувствуя то же самое, что и в начале, когда они только вошли в рёкан «Нэкоджита», – ледяной сквозняк, как будто язык мертвеца, лизнувший затылок.

– Уйдем утром, что бы ни случилось, – сказал он, и Кента согласился.

Под защитой стен стало теплее, но тревога не рассеялась. Хизаши вошел в свою комнату, отдохнуть перед ужином, разложил футон и одеяло, от которого не мог отказаться даже в теплые летние ночи. Совершенно некстати разнылась рана на плече от Тайма-но кэн, она изредка напоминала о себе, как больные колени старика напоминают о смене погоды. Сравнение Хизаши не понравилось, и плохое настроение стало еще хуже. Он лег, долго сердито комкал одеяло и катал валик подушки, пока наконец не принял удобную позу. Спать на спине ровно, как Куматани Кента, он не научился, так и тянуло свернуться колечком, поэтому он привычно подтянул колени к животу и сложил руки перед грудью, сунув ладони под подушку.

Ёкаи не видели снов. Хизаши вообще имел о снах довольно смутное представление и поэтому, когда впервые заснул после превращения в человека, был шокирован картинками, пришедшими в голову. Тогда он не увидел ничего особенного, всего лишь серые отголоски дневных событий, но даже этого хватило, чтобы следующей ночью бояться закрывать глаза. Но в те дни его новенькое тело было совсем слабым, и он не умел им толком пользоваться, поэтому долго не вытерпел, уснул. Однажды ему привиделся кошмар о том, что было на суде богов в Такамагахаре, и Хизаши проснулся в ужасе. Он еще подумал: так вот почему люди живут так мало – ночью они проживают гораздо больше, чем успевают днем, только внутри своей головы.

Сейчас он, конечно, почти идеально приноровился к человеческой жизни, сохраняя при этом память о себе настоящем. И спать ему понравилось, во снах он очень часто становился самим собой.

Вдруг что-то шершавое коснулось высунувшейся из-под одеяла лодыжки. Хизаши вздрогнул, но не проснулся, лишь перевернулся на спину и вытянулся во весь рост. Вот тогда-то и почувствовал резкую тяжесть, рухнувшую на грудь, точно сброшенный с горы камень. У камня были конечности, и они весьма болезненно уперлись в Хизаши. Он распахнул глаза и обнаружил перед своим лицом кошачью морду. Нахалка сидела у него на груди и перебирала лапами, поддевая когтями одеяло, будто стремилась добраться до кожи.

– Кыш! – разозлился Хизаши. Кошачье племя, на его взгляд, мало отличалось от лисьего, а того он недолюбливал. – Пошла прочь!

Он спихнул кошку с себя, и та зло зашипела, прижимая уши к голове. Бить ее он, конечно, не собирался, но зверь попятился, не сводя с него настороженного взгляда, потом развернулся и скрылся за приоткрытой створкой сёдзи. Хизаши рассеянно отметил два момента: он точно прикрывал дверь, когда заходил, и у кошки был всего один хвост. Его он посчитал на всякий случай, опасаясь нэкомату, эти ёкаи получались из домашних кошек, которые питались человеческим мясом, а потому обладали пакостным характером и склонностью к людоедству. Не хватало еще спать вполглаза.

Хизаши сел, пригладил волосы и зевнул. В животе заурчало, напоминая, что с самого утра в нем не было ни рисинки, а время уже глубоко вечернее. Хизаши прошелся по комнате, зажег напольный фонарь, и в его свете тщательно расчесал гребнем волосы и собрал в хвост алым шнурком. Выходя, сунул за пояс веер и без стука вошел к Куматани, поселившемуся по соседству. Судя по звуку, тот точил катану. И был так этим увлечен, что не повернул головы, когда тихонько прошуршала створка и Хизаши возник на пороге. Точильный камень проходился по кромке сильно, резко, с характерным, интуитивно неприятным звуком. Хизаши поморщился, но Кента как раз уже заканчивал полировку, протер клинок мягкой тканью и поднял на уровень глаз, любуясь игрой света на блестящем металле.

– Вижу, ты все еще в восторге от своей самурайской игрушки, – хмыкнул Хизаши и вошел в комнату. Кента поднял на него взгляд и улыбнулся.

– Может, все-таки хочешь такую же? – весело ответил он в тон. – Меч был бы тебе к лицу, хотя, признаюсь, веер гораздо больше.

– Отчего же? – заинтересовался Хизаши.

– С ним ты похож на оммёдзи древности, какими их изображают на гравюрах. Морикава-сэнсэй рассказывал, что оммёдзи не всегда использовали оружие, у Сэймэя его не было, только веер. Но тогда и экзорцизм был меньшей частью обязанностей оммёдзи, не то что сейчас.

Хизаши хоть и кичился своими знаниями и навыками, превосходящими даже учителей, но истории послушать любил, люди всегда очень хорошо умели сочинять и рассказывать. Иногда он усмехался про себя, точно зная, что история выдумана от и до и на самом деле все было не так – он же сам видел, – но порой такие рассказы бывали действительно интересными, а уж сказитель из Морикавы на удивление неплохой.

– Нет уж, спасибо, – ответил Хизаши вслух, – мне и без меча хорошо.

Он с любовью прикоснулся кончиками пальцев к гладким пластинам веера, и тот откликнулся на ласку тихим всплеском его же собственной духовной энергии.

Кента покачал головой – он и так знал, что услышит, ведь эту тему они не раз поднимали и до церемонии Гаппай-но хи, и после. Он положил обнаженную Иму на колени и задумчиво на нее посмотрел.

– Как думаешь, ёкай внутри слышит нас?

– Странный вопрос, – нахмурился Хизаши, он не любил, когда Куматани погружался в философию, обычно это дурно заканчивалось. – Вот ты его слышишь?

– Нет.

– Тогда с чего бы ему слышать тебя? И вообще, выкинь ты из головы эту ерунду. Меч это просто меч, будь он хоть трижды духовным оружием.

– Хизаши-кун, ты никогда не был чрезмерно жесток к ёкаям, но думается мне, ты их за что-то недолюбливаешь. Даже не так. – Кента задумался, поглаживая рукоять меча. – Ты относишься к ним так, будто они перед тобой виноваты.

– Глупости! Они-то ни в чем не виноваты передо мной. В основном.

И замолчал, едва не проговорившись.

Но Кента не придал значения его странной фразе, убрал меч в ножны и отложил.

– Надо идти на ужин, заглядывала Михо-сан, сказала, что скоро накроют столы внизу.

Из-за ширмы в углу выглянула кошачья морда и тряхнула ушами. Ее умный взгляд остановился на Хизаши, и усы недовольно дернулись. Кента увидел ее и опустился на корточки.

– Иди сюда, не бойся, – позвал он, протягивая руку. Кошка доверчиво подошла к нему и потерлась пушистой щекой о пальцы. – Наверное, сбежала от хозяйки.

– Не она одна, – припомнил Хизаши хвостатую нахалку в своей комнате. – Недаром же рёкан называется «Кошачий язык».

Кента поднял кошку на руки, чтобы вынести в коридор. Животное тут же обхватило его лапами за шею и наотрез отказалось отпускать, когда он попытался опустить кошку на пол. Хизаши это кое-что напомнило.

– Коты в тебе души не чают, – сказал он. – И чем таким ты их прельщаешь?

Кента легкомысленно пожал плечами.

– Я их просто люблю.

Хизаши не стал продолжать, любви с него сегодня более чем достаточно. Заладили тоже – кто про женщин, кто про кошек. Хизаши были неведомы эти странные человеческие переживания, и он не планировал задерживаться в людском обличии достаточно долго, чтобы начать их изучать. Он помог Кенте отцепить коготки от юкаты и лично шлепнул кошку по пушистому заду, чтобы шла, куда там ей надо.

– Ты знал, что кошки очень мстительные животные? У них хорошая память на тех, кто их обидел, – заметил Куматани на пути к лестнице.

– Не поверишь, у меня тоже. И это при том, что я не кошка.

– Зачем помнить дурное? – спросил Кента и вдруг широко распахнул глаза. – Ох! Про Джуна забыли! Надо за ним вернуться, он наверняка спит у себя после купания.

– Его там нет, – быстро ответил Хизаши и солгал: – Я заходил.

На самом деле он просто не ощущал в его комнате живой энергии, впрочем, он допускал, что чутье начало давать сбои, потому как он в принципе не ощущал в рёкане других постояльцев, кроме них троих, однако еще на подходе к лестнице убедился в своей ошибке – народу внизу хватало с лихвой. Звуки накатили внезапно, и Хизаши остановился, прижимая ладонь к виску.

– Хизаши-кун? – насторожился Кента. – Тебе нехорошо? Ты что-то чувствуешь?

Хизаши, сцепив зубы, помотал головой. Все равно объяснить не получится, а Кента, судя по всему, внезапному появлению в доме целой толпы незнакомцев значения не придал. Очень похоже на лисью магию, но кицунэ Хизаши бы сразу вычислил. Нет, тут другое.

Они спустились в нижний зал, где за составленными вместе длинными столами люди шумно играли в азартные игры: кто-то по старинке сидел над доской для сёги, но у обоих игроков высились стопки выигранных монет и украшений, кто-то звенел игральными костями в жажде большого куша, у кого-то оказались даже заморские бумажные карты – в той стороне было особенно шумно. Звучно звякали стаканы, под которыми какой-то ловкач прятал кубик, возмущались женщины, восторженно подбадривали игроков мужчины. Вино лилось рекой, и четыре очаровательные сестры сновали между гостями с кувшинами, в которых будто бы совсем не переводилось сакэ. Госпожа Асами играла на биве, ловкими пальчиками рождая немного тревожную мелодию, заставляющую сердце биться чаще. Возможно, только у Хизаши, ведь и запах крови и свежего мяса ощущал наверняка он один. Его малость замутило, и когда Миюки подплыла к нему, подметая полы краями шелкового многослойного платья, верхняя накидка цвета разбавленных чернил которого была расписана желтыми ликорисами, он решительно отказался от питья.

– Тогда прошу вас, господин Мацумото, разделите с нами скромный ужин, – пропела она, опуская голову, но взгляд ее с поволокой смотрел на Хизаши, не мигая.

Он оглянулся на стол. Скромностью там и не пахло, в Дзисин придерживались самурайской диеты, но никто не запрещал ученикам изредка развлекаться в окрестных идзакаях, но даже там не найти было столь изысканных кушаний, как на столах в провинциальном рёкане, затерянном на безлюдной дороге между двух деревень.

Белые тонкие руки Миюки уже протягивали ему блюдо с суши, распространяющее аппетитный дух свежей рыбы и икры тамаго, но Хизаши стало еще дурнее, и он оттолкнул угощение, и посуда выпала из рук девушки.

Но Хизаши едва это заметил. Ему хотелось покинуть дикое пиршество, но для начала надо отыскать своих. Мадока, кстати, обнаружился быстро, играл в сугороку, и, кажется, ему везло. Хизаши свернул в другую сторону и направился к Куматани, который стоял и смотрел на чью-то спину.

– Идем отсюда, – строго сказал Хизаши, беря его за запястье.

– Погоди. – Кента дернул плечом, но вырваться не попытался. – Смотри. Это же не Учида Юдай из школы Фусин?

Человек, за которым они наблюдали, выпрямился и повернул голову к своему товарищу по игре. Гордый профиль отозвался в памяти Хизаши узнаванием.

– Да… – протянул он, сам себе не доверяя. – Это он.

– Странно видеть его здесь, – попытался подобрать слова Кента. – Мне казалось, Учида, он…

– Чересчур правильный для всего этого?

– Примерно так, да, – кивнул Кента и задумчиво потер подбородок. – Давай подойдем и поздороваемся.

Хизаши запомнил Учиду невыносимым занудой и лицемером, который придерживается кучи непонятных правил, потому что боится думать своей головой. Ну и вообще при такой-то красоте нельзя быть настолько противным.

Хизаши встал позади Кенты, и тот дотронулся до плеча знакомого.

– Учида Юдай-сан? – спросил он вежливо, когда юноша обернулся. Последние сомнения отпали, это и правда тот самый фусинец с нагинатой, точнее конкретно сейчас духовного оружия при нем не было.

Учида переводил затуманенный взгляд с одного лица на другое, будто не узнавая, и Кента не стал тянуть.

– Это же я, Куматани Кента, со мной Хизаши и Мадока. Помнишь, мы познакомились недавно в деревне Суцумэ?

– А! – воскликнул Учида и хлопнул Кенту по плечу. – Точно, я вспомнил. Как замечательно, что мы снова повстречались.

Хизаши прищурился, изучая его из-под ресниц. Кое-что не сходилось, и если Кента еще не понял, то для Хизаши все было очевидно.

– Привет, дружище, – широко улыбнулся он. – Как ты мог меня не узнать? Это же я, твой друг Мацумото Хизаши.

– Хизаши-кун, конечно, это ты. Я, видно, слишком много выпил сегодня. – Учида схватил со стола полупустой фарфоровый кувшинчик. – Давайте за встречу? Хозяйка тут настоящая мастерица на все руки, а дочки у нее одна краше другой.

Кента оглянулся на Хизаши, тот пожал плечами, мол, дальше разбирайся сам. Было интересно, к каким выводам Кента придет после этого в высшей степени странного разговора.

– Мы уже достаточно выпили, – солгал он. – Как ты здесь оказался? Задание от школы?

– А… Да… Нет, просто путешествую.

– Эй, парень, твой ход, – позвал его седой мужчина в одежде бедного торговца. Юдай потряс кости в кулаке и бросил на стол.

– Удача на моей стороне! – возвестил он гордо. Хизаши потянул Кенту за рукав и шепнул на ухо:

– Оставь его, идем.

Кента колебался, но в итоге послушался.

– С Учидой что-то не то, – почти в один голос сказали они и замолчали. Хизаши отметил про себя, что Кента умнеет буквально на глазах, он все чаще приходит к нужным выводам почти одновременно с Хизаши, но даже если и нет, все равно удивляет сообразительностью. И это при его глупой вере в людей.

– Рад, что ты тоже заметил, – почти без иронии сказал Хизаши. – Мне, в общем-то, все равно, что с ним происходит, но боюсь, как бы то же самое случайно не произошло с нами.

– Мы в опасности?

– Посмотри на Мадоку.

Они остановились неподалеку, откуда было хорошо видно, как их соученик опрокидывает в себя чашку за чашкой, а одна из дочерей хозяйки не дает посуде надолго опустеть. Вокруг Мадоки собралась гора блюд с объедками. И когда только успел?

– Ну, – протянул Кента сконфуженно, – На Джуна это похоже, к сожалению.

– Присмотрись глубже, – посоветовал Хизаши. – Ничего такого не замечаешь?

Кента затих, но успехов в изучении ауры товарища не достиг. Наверное, Хизаши опять поторопился и показал умения, его соученикам пока недоступные. Но слова об опасности не были шуткой, и он взял Кенту за руку и прижал два пальца к его запястью. Строго говоря, на Черном острове он уже проделывал подобный трюк, делился своей ки с ним, чтобы помочь исцелить раны, сейчас же хотел, чтобы Кента разглядел легкую черную дымку, окутывающую фигуру Мадоки. В разных ситуациях это могло означать что угодно – смертельную болезнь, непримиримую ненависть или, например, обиду, превратившуюся в ауру негодования или даже демоническую энергию, которая отравила человека или ёкая. Так сразу издалека не поймешь, но что Мадока не просто дорвался до еды и развлечений, очевидно.

Кента вдруг напрягся – тоже увидел. Хизаши почти сразу убрал руку, и поток его ки прервался.

Кента шумно выдохнул.

– Надо помочь ему! Нет, сначала надо понять, что это за дымка и отчего она. – Он повернулся к Хизаши и серьезно поблагодарил: – Спасибо за помощь. Ты и впрямь совершенно необыкновенный.

– Ничего необыкновенного, – пожал тот плечами. – Просто вы все слишком ленивы, чтобы усердно тренировать свою ки.

Конечно, он лгал, тренировками такого уровня духовной энергии не добиться, ведь она не просто сильна, она сильна нечеловечески. И как бы Хизаши ни гордился, приходилось принижать собственную важность ради безопасности.

Однажды боги об этом пожалеют, не будь он хэби!

– Эй, Джун! – Кента тем временем подошел к товарищу. – Хватит пить, это плохо скажется на течении твоей внутренней ки.

– И что? – Мадока икнул и вытер влагу с губ рукавом. – Зачем мне сейчас ки? Этот рёкан самое безопасное место в мире. Да и вообще, – он передернул плечами и неприязненно посмотрел на них двоих, – чего вы пристали? Сами не веселитесь, так хоть другим не мешайте. Спелись же, ты погляди…

Он отвернулся и возобновил прерванную игру, закусывая каждый ход дощечки крохотным вагаси[45]. Хизаши чувствовал, что Кента сбит с толку и расстроен отповедью Мадоки, и это уже не спишешь на случайность и влияние момента. Мадока бы никогда не стал перечить Кенте в таком тоне, он с первого дня в Дзисин считал его своим другом.

Хизаши собрался было что-то сказать, но прикусил язык. Еще не хватало заниматься утешением. Впрочем, Кента ничем больше не показал, что оно ему необходимо, и принялся проталкиваться к лестнице. С высоты ступеней было особенно заметно, насколько шумное и многолюдное скопище собралось в провинциальном рёкане, который, судя по размаху развлечений и богатству закусок, был ой как не прост.

Хизаши задержался всего ничего, а наверху Кента уже извинялся перед девушкой в белой косынке, покрывающей волосы, кроме пары прядей, выбившихся из-под ткани.

– Простите. Я вас не заметил.

Хизаши заинтересовался. Служанка была той самой загадочной особой, что так ловко скрылась от него недавно, похоже, она неуловима и незаметна, как ниндзя.

– Не надо извиняться, – ответила она, и ее голос, неожиданно низкий для девушки ее сложения и возраста, был приятен слуху, – вам понравился ужин госпожи Асами?

– Мы… – Кента неловко передернул плечами, – особо не голодные.

– Ах вот как. – Хизаши показалось, что она обрадовалась чему-то. – Но ваш друг еще пирует.

– Джун никогда не откажется от лишней порции, – улыбнулся Кента.

Хизаши спросил:

– Ты здесь работаешь?

– Я недавно устроилась.

– Далековато от поселений, не находишь? Как же ты узнала, что «Нэкоджите» требуется работница?

– Мне сообщили.

– Как ваше имя? – спросил Кента. – Меня зовут Куматани Кента, а это…

– Я слышала ваши имена, – прервала его девушка нетерпеливо. – Меня зовут Чиёко.

Она вдруг вскинулась, будто ее окликнули, нахмурилась и опустила голову.

– Простите, юные господа, мне нужно вернуться к работе.

– Уже почти ночь, – заметил Кента.

Девушка дерзко усмехнулась:

– У оммёдзи свои обязанности, у меня – свои.

Она поклонилась и побежала прочь по ступенькам, но вдруг обернулась и сказала:

– Хозяйка не любит, когда кто-то пытается нарушить покой ее постояльцев.

И быстро скрылась внизу, растворившись в толпе. Кента проводил девушку взглядом.

– Какая она интересная, – сказал он, и Хизаши фыркнул.

– А хозяйские дочки уже не так хороши? – поддел он. – Ой, прости, как мог забыть, что ты впадаешь в благоговение перед каждой женщиной, будь то старуха-контрабандистка или рогатая кидзё. Теперь и до служанок рёканов дошло.

Кента пихнул его локтем и наконец отвернулся от лестницы. Хизаши такой интерес не пришелся по душе, он предчувствовал, что еще хлебнет горя с загадочной девицей, но прежде надо бы разобраться с чудесами рёкана, потому как спокойно поспать точно не получится.

Хизаши зашел в свою комнату только чтобы взять футон и одеяло. Чутье подсказывало, что не стоит оставаться поодиночке, но Мадока еще не вернулся, а час между тем был уже довольно поздний.

Кента встретил его, прижимающего к себе сверток со спальными принадлежностями, спокойно, лишь чуть приподнял бровь, отходя в сторону.

– Не подумай, что я против, но это входит в привычку, – заметил он, напомнив про ночь в замке Мори. – Чем тебе не угодила твоя комната?

– Ничем. Кроме того, что я все равно не планирую спать, ни там, ни здесь.

– Хочешь помочь Учиде Юдаю? – удивился Кента. – Я и сам собирался найти его и еще раз поговорить, но не думал, что и ты тоже. Ты очень добрый, Хизаши-кун, только почему-то это скрываешь.

– Не путай доброту с самозащитой. Учида вел себя странно, значит, он либо околдован, либо это вовсе не он, а оборотень под его личиной.

– Ты смотрел его ауру? Она тоже окутана черной дымкой? – полюбопытствовал Кента. Хизаши ответил не сразу. Дело в том, что ауры Учиды он вовсе не разглядел. То ли ее скрывали какие-то хитрые чары, то ли сам Учида. То ли… Хизаши не сильно нравился фусинец, но смерти он ему не желал, а меж тем был еще один случай, когда невозможно разглядеть ауру человека, будь ты хоть оммёдзи, хоть небожителем. Ее не бывает у мертвецов и призраков.

– Мне не пришло в голову ее изучать, – зачем-то солгал Хизаши и принялся старательно расстилать себе постель.

Кента не стал допытываться, даже если почувствовал фальшь.

Ближе к полуночи послышался топот, прошуршали сёдзи по соседству – это вернулся в комнату Мадока. Кента подхватил Иму и вышел, Хизаши скользнул за ним и прислушался снова. В рёкане было тихо как на кладбище. Где же та толпа постояльцев, пьяных и оттого шумных? Неужели они всего лишь призраки?

Хизаши передернуло. Иметь дело с призраками себе дороже. По ним не всегда сразу поймешь, почему они не покинули этот мир и не отправились на перерождение, может, просто заблудились, тоскуют по кому-то или жаждут мести. Тогда юрэй рискует стать злым духом, а там уже и до ритуала изгнания недалеко. В смутные времена, растянувшиеся на несколько веков, развелось много злых духов, поэтому оммёдзи и стали в большей степени экзорцистами, чем гадателями и советчиками в разных делах. Впрочем, Хизаши сейчас сильнее волновало, мертв ли Учида, и если это так, то умрет ли следом за ним Мадока? Он хоть и тот еще дурак, но не совсем чужой. Если приспичило умереть, то лучше пусть делает это в Дзисин, а не вешает свою смерть на плечи других людей.

Кента уже стоял возле соседней комнаты.

– Джун! Джун, ты в порядке? Мы войдем?

– Нет, – раздался резкий ответ. – Дайте поспать спокойно. Я устал, неужели не понятно?

– Но Джун, мы думаем, что ты в опас…

– Да вы, верно, издеваетесь?! Опять Мацумото тебе наплел невесть чего, а ты и уши развесил. Отстаньте уже оба, видеть вас больше не могу!

Кента даже отпрянул на шаг, Хизаши выставил руку, чтобы придержать его за спину.

– Он в конец обнаглел, – растерялся Хизаши.

– Но мы все равно не можем его так оставить. Очевидно же, он говорит не то, что думает. Это какое-то колдовство.

– Колдовство, значит?.. – Хизаши похлопал сложенным веером по ладони. – Не думай, что это избавит Мадоку от хорошей взбучки после, но ты, скорее всего, прав. Сделаем так, ты берешь на себя этого придурка, а я схожу посмотрю, как поживает фусинец.

Хизаши не знал, где его поселили, но мог отыскать по следу духовного оружия, в котором несомненно был очень сильный ёкай.

– Хорошо, – легко согласился Кента. – Будь осторожен, Хизаши-кун.

На этом и разошлись.

Хизаши не спеша пошел по коридору назад. Было темно, но горящие над головой бумажные фонари бросали на доски зловещий красный свет, и когда налетал прохладный ветерок, они покачивались, рождая шевелящиеся, будто живые, тени. Иногда порывы становились такими сильными, что хрустальный перезвон колокольчиков, развешанных со стороны внутреннего двора, доносился даже сюда. Шелестели деревья подступающие к зданию рёкана, но вот птицы молчали, словно напуганные чем-то.

Хизаши остановился, немного не дойдя до лестницы, и посмотрел на небо за пределами галереи, оно было исколото звездами, и яркие росчерки то и дело вспыхивали на темном безоблачном бархате и сгорали навсегда. Шел месяц опадающих листьев – хадзуки, – и звездный дождь предвещал приближение праздника поминовения усопших, Обон.

«Слишком много юрэев на сегодня», – подумал с усмешкой Хизаши и повернулся лицом к комнате, где угадывалось присутствие чужого духовного оружия. А вот человеческого не ощущалось совсем.

Хизаши не стал церемониться, вошел и хмуро огляделся. Учида здесь точно был, из-за ширмы с вульгарной девицей выглядывало лезвие нагинаты. Помнится, Учида с ней не расставался, иные так с красавицей-женой не носятся, как он со своим духовным оружием. Чтобы такой да променял нагинату на игру в сугороку, маджонг или го… Но и энергии смерти Хизаши уловить не смог, даже настолько свежей.

– Так и знал, что ничего с этим фусинцем не сделается, – вздохнул Хизаши и подошел к расстеленному футону, из-за края одеяла выглядывал уголок белоснежной бумаги. Хизаши присел на колени и вытащил его. Изящными мазками черной туши кто-то написал портрет, и в прекрасном, но строгом лице юноши Хизаши узнал Юдая. И стоит признать, у художника был несомненный талант. Хизаши свернул бумагу и без особого почтения сунул за ворот юкаты поглубже.

На выходе он столкнулся с Кентой.

– Его там нет. Пусто! – сорвался он на возглас.

– Мадоки нет? – переспросил Хизаши, но картинка уже начала складываться. – Ты хорошо смотрел?

– Ты смеешься надо мной? – Кента даже растерялся. – Кто бы мог не заметить Мадоку?

– Хочу кое-что проверить, – вместо ответа сказал Хизаши и вошел в первую попавшуюся комнату. На этот раз, переступая порог, он почувствовал легкое сопротивление, но слишком спешил удостовериться в своей догадке, чтобы отвлекаться на мелочи. Внутри ожидаемо не было жильца, но на разложенном футоне лежал свиток, развернув который Хизаши и Кента увидели изображение в стиле ямато-э[46]. Неизвестный мастер перенес на рисунок вид этой самой комнаты сверху, а за столиком сидел пожилой мужчина в одежде простого бедного торговца.

– Я, кажется, видел его, – сказал Кента, – в зале. Он играл с Джуном.

– Я тоже его видел. И это очень-очень нехорошо.

– Насколько нехорошо? – уточнил Кента. – Хуже, чем собранный из кусков мертвого тела монстр?

– Монстра проще победить, поверь. Когда имеешь дело с призраками, никогда не знаешь, чем оно обернется.

– В рёкане есть юрэи?

– Возможно, да, возможно, нет.

Хизаши вернулся в коридор и окинул взглядом ряд дверных створок. Пока Кента стоял за спиной, можно было особо не сдерживаться. Хизаши убрал за ухо длинную челку, глаз его засветился желтым, пронзая взглядом весь рёкан, но видел Хизаши не перегородки и ширмы, а энергию, делающую это место особенным. И тех, кто делал его особенным.

Кента подошел слишком близко, и Хизаши зажмурился, загоняя силу хэби глубже внутрь себя.

– В «Нэкоджите» нет ни одного постояльца, – сообщил он. – Скорее всего, тут вообще нет других людей, кроме нас с тобой.

– А Мадока? – поспешно спросил Кента. – А Учида? Они же…

Хизаши пожал плечами. Со стороны могло показаться, что ему безразлично происходящее, но он был встревожен и самую малость заинтригован. Может, даже наоборот – по большей части заинтригован и немного встревожен. В конце концов, у человеческого племени столько эмоциональных нюансов, впору запутаться.

Тут Хизаши, конечно, лукавил, он, еще будучи змеем, испытывал к людям интерес, а став человеком, освоился быстрее, чем думал. Но противопоставлять себя им не переставал.

– Не притворяйся холодным, – легко прозрел сквозь все маски и ширмы Куматани, – я же вижу, ты волнуешься за ребят.

– Я волнуюсь за себя, – поправил Хизаши невозмутимо и ткнул в Кенту пальцем, – и чуть-чуть за тебя.

– Что ж, я рад и малому, – улыбнулся Кента, но улыбка быстро угасла. – Если честно, я понятия не имею, что нам теперь делать. Морикава-сэнсэй доверил мне быть главным, но, похоже, я могу лишь просить твоего совета.

Хизаши слушал рассеянно, водя взглядом по стенам. Набежали легкие пушистые облачка, и лунный свет померк, а вместе с ними стерлась четкая граница между серебристыми отблесками и чернильными тенями. Хизаши обратился к теневой стороне, на сей раз не опасаясь внимания Кенты – все можно списать на магию рёкана, – и не увидел ничего, только клубился туман, размывая очертания пейзажа, и в нем, где-то вдалеке, медленно бродили тени заблудших душ.

А потом кто-то отпустил поддетую пальцем струну, и мелодичный звон расколол вечную тишину теневой стороны. Хизаши открыл глаза и не сразу понял, в какой момент очнулся. Эхо еще звенело в ушах. И вот – снова.

– …вернуться и проверить. Он же не мог испариться?

– Тихо. Слышишь? – оборвал Кенту Хизаши.

– Что именно?

– Кто-то дергает струну кото.

– У тебя очень чуткий слух, – заметил Кента, хмурясь. – Я ничего не слышу. И почему кото? Разве это не могла быть, скажем, бива?

Хизаши отвечать не стал: просто знал и все. Струна кото издавала особый гулкий звук, и эхо от него еще долго не замолкало. К тому же он видел этот инструмент за ужином, но на нем никто не играл.

Он собрался показать Кенте портрет Юдая, сунул руку за ворот юкаты, и тут звук одинокой струны стал громче и будто бы ближе. Реальнее.

Услышал его и Кента.

– Кто-то настраивает инструмент? – предположил он.

– Что-то не тянет проверять. – Хизаши потянул Кенту прочь. Инстинкты подсказывали держаться от источника звука подальше, он искал такую комнату, где их бы не сразу нашли. А меж тем невидимый музыкант перестал терзать одну единственную струну и взялся за игру всерьез. Перебор был быстрым, резким, по-своему красивым, то нарастающим, как камнепад в горах, то обрывающимся на высокой ноте и спускающимся медленной морской волной. Сердце Хизаши поймало ритм и билось с ним в унисон – теперь он ощущал силу другого ёкая ясно и четко. Выходит, минувший ужин показался таким странным, потому что на нем еще не было главного блюда – их.

– Сюда, живо.

Хизаши втолкнул Кенту вперед себя, обернулся и никого не увидел – в свете выглянувшей луны галерея была как на ладони, залитая серебром и вязью танцующих теней. И все же Хизаши показалось, что движутся они как-то неправильно. Он тихо задвинул створки за собой и в полной темноте обратился к Кенте:

– У тебя есть защитные талисманы?

– С собой? Разумеется, нет.

– Так и знал.

– Но я хорошо помню, как их писать. Если зажечь свечу, я…

– Нет, никаких свечей, – отрезал Хизаши. – Я сам все сделаю.

За неимением туши или киновари, он чиркнул кромкой веера по пальцу и своей кровью расписал сёдзи по бокам и над верхней перекладиной. Решетку доуман нанес на веер – кровь быстро впитается в белоснежную бумагу, но пока этого не случится, у них будет дополнительная защита. Что еще можно сделать?

– Музыка стихла.

Хизаши заметил это только после слов Кенты. Перерыв или конец? Или он зря так старается?

Кента прошелся по комнате, неожиданно ловко двигаясь во мраке, лишь чуть расставляя руки в стороны, впрочем, кроме низкого столика и ширмы в углу, врезаться тут было не во что. Именно на ширму Кента и набрел.

– Осторожнее, не шуми ты, как медведь, – зашипел на него Хизаши.

– Почему так пахнет свежей краской?

– Нашел время краску нюхать!

– Но…

– Ни звука!

Хизаши приник к сёдзи, чтобы услышать шаги, если кто-то будет их искать, но вместо этого ощутил ауру старого ёкая. Нет, их точно больше двух. Например… пятеро.

– Поздравляю, с нами заигрывали ёкаи, – тихо, но очень ехидно сообщил он. Кента молча чем-то шуршал, и Хизаши, не выдержав, обернулся. – Ну просил же не шуметь.

Кента развернул ширму так, чтобы Хизаши увидел внутреннюю сторону.

– Что тут нарисовано? – спросил Кента.

Хизаши сквозь зубы помянул они.

– Что, Хизаши? Что тут нарисовано?

Каким-то шестым чувством Кента обращал внимание именно на нужные детали, не ошибся и на этот раз. Внешне на ширме были изображены павлины в саду, на внутренней недавно наносили совсем другой рисунок.

– Полагаю, это мы.

– В смысле? – не понял Кента. – Зачем кому-то рисовать нас? Да еще и на обратной стороне чужой ширмы?

А вот Хизаши начало казаться, что он понимает уже почти все, но это «почти» могло дурно обернуться. Хизаши предпочитал знать все.

– Ты слишком много спрашиваешь. Не я же это рисовал.

Кента напряженно засопел, видимо, подавлял в себе поток новых вопросов А Хизаши в это время уловил пока едва ощутимое, но уже вполне реальное давление осорэ[47] старого ёкая. Да, их было больше, но опасность представлял именно этот, и Хизаши вдруг с неприятной ясностью понял: наспех начертанные обереги не помогут. Он инстинктивно встал так, чтобы закрыть собой беспомощного в темноте Кенту, но тут осорэ стала почти осязаемой, обычный человек бы вдруг почувствовал необъяснимый страх.

Впрочем, оммёдзи тоже были людьми.

Створки разъехались, и взору предстала сидящая на коленях прекрасная женщина в черном косодэ, расписанном золотыми и красными карпами. Лунный свет чуть серебрил ее гладкие, зачесанные вверх волосы и делал напудренное лицо еще белее, будто фарфоровая маска с темными провалами раскосых глаз с поволокой.

– Эта комната принадлежит другому, – сказала госпожа Асами, – гостю.

– Верно, мы, похоже, ошиблись, – прохладно отозвался Хизаши, раскрывая веер и обманчиво безобидно обмахиваясь им. – Во многом.

Глаза женщины-ёкая вспыхнули гневом, но она молодец, хорошо держалась, ничем не выдала своей сущности. Как и Хизаши в прошлом, она была хэнгэёкаем, животным-оборотнем. Но каким?

На ум приходило только одно.

– Эта пустячная ошибка ведь не стоит того, чтобы заострять на ней внимание? – сделал он попытку пойти на компромисс. – Мы с друзьями просто отправимся дальше, куда ехали изначально.

Он обернулся на Кенту, но тот смотрел на ширму, которую уже ясно видел. В этот момент выражение его лица поставило точку в толком не начавшихся переговорах.

– Это невозможно, – нежно, но твердо возразила госпожа Асами. – Вы еще не послушали мою игру на кото. Все находят ее совершенно исключительной, просто незабываемой.

Хизаши снова обернулся через плечо, на лесной пейзаж, на фоне которого руки юноши в хаори цвета спелой сливы обвивает белая змея, а за ним сжимает длинный меч-тати юноша, похожий на Кенту. Да нет, это он и есть. Краска еще не совсем просохла, цвета были яркими, сочными, с позолотой и серебром. Очень дорогая и изящная вещь эта ширма…

– Вижу, мастерство моих дочерей вы уже оценили, – заметила его интерес хозяйка рёкана. – Так к чему уезжать сейчас? До утра еще полно времени.

Тени за ее спиной сгустились, несмотря на лунный свет, озарявший галерею, сложились в гибкие кошачьи хвосты. Они окружили фигуру сидящей госпожи Асами непрерывно движущимся ореолом, делая ее похожей на многорукое чудовище с прекрасным ликом. Впрочем, в этом заключается суть всех оборотней.

– А где ваши чудесные дочки, госпожа? – спросил Хизаши, концентрируя ки в веере, чтобы быстро активировать защитную решетку доуман. При Кенте был меч, надо обеспечить ему шанс обнажить его вовремя.

– Они готовятся к предстоящему ужину.

– А разве ужин не закончился?

– Ах, это! – женщина рассмеялась. – Это был не ужин, Мацумото-сан, это была готовка.

Хизаши едва не упустил момент, когда подействовали чары. За густой и плотной осорэ он не заметил, как Кента за его спиной расслабился и убрал ладонь с рукояти меча. Шаг – и он задевает Хизаши плечом. Еще шаг – и он выходит вперед, навстречу смерти.

– Куда пошел? – рыкнул Хизаши и за локоть дернул на себя. – Дурак!

Он ударил его по затылку, разрушая наваждение. В тот же миг раздался пронзительный кошачий взвизг, и хвостатые тени попытались ворваться в комнату, но охранные знаки над дверью не дали им войти. Их хозяйка не тронулась с места, лишь загадочно улыбнулась. Разом зазвонили все ловцы ветра на улице, их перезвон проникал в голову, перемешивал мысли, добирался до источника ки в теле, чтобы заглушить его. Хизаши взмахнул веером, кошачьи тени сдуло одним порывом, вторым пошевелило бубенчики в прическе госпожи Асами…

Третьего не случилось.

На коленях госпожи Асами из ниоткуда возникло кото, и острые коготки – не металлические накладки, но настоящие когти хищницы – пробежались по струнам. Звякнул об пол меч Има. Хизаши наплевал на скрытность, ринулся в атаку, но сделал всего два шага, прежде чем тело будто скрутило по рукам и ногам прочными путами. Беспокойный перебор ускорял темп, тревожил сердце и лишал воли. Хизаши был сильнее, он не терял сознания даже тогда, когда мелодия взвилась ввысь и оборвалась лопнувшей струной.

Глаза госпожи Асами вспыхнули зеленым, зрачки вытянулись в кошачьи, и Хизаши убедился, что впервые за двести лет так глупо угодил в мягкие лапы бакэнэко[48]…

* * *

Стыд выветрился за то время, какое Хизаши находился в беспамятстве. Долго корить себя за неосторожность он не привык, и потому, едва открыл глаза, принялся размышлять, как выпутаться из сложившейся ситуации. Ну или хотя бы из веревок, плотно удерживающих запястья и самого Хизаши в подвешенном состоянии. Ноги ни во что не упирались, но и свободно ими он не владел – от щиколоток куда-то вели туго натянутые веревки. Проще говоря, Хизаши ощущал себя распятым в воздухе. К тому же веревки эти явно были не простыми, а заговоренными, созданными из льна и нитей цутигумо или кого-то еще из паучьего племени, да не абы какого, а старого ёкая, чья паутина крепче лезвия катаны.

Хизаши перестал проверять прочность пут и сосредоточился на окружении и ощущениях.

За спиной кто-то дышал, похоже, что Куматани. Это хорошо – и что дышит, и что рядом, не придется разыскивать по всему рёкану. А вот что веер отобрали – это плохо. Без него Хизаши чувствовал себя неполноценным.

А еще их оставили одних посреди главного зала, где проходил ужин. Точнее уж, скоро пройдет, как сказала госпожа Асами. Да полно, какая она госпожа? И имя у нее ненастоящее, и рёкан этот не постояльцев принимает, а будущих жертв заманивает. Хизаши с досадой выругался сквозь зубы и тихо позвал:

– Куматани? Ты живой?

За спиной зашевелились, и руки Хизаши потянуло сильнее – веревка у них была общая, и стоило одному двинуться, другому делалось больнее. Хизаши хоть и был выше ростом, вес имел меньший, и когда Куматани беспокойно задергался, приходя в сознание, Хизаши пришлось туго.

– Хватит, – осадил Хизаши. – Ты мне руки вырвешь.

Мышцы опасно натянулись, напряглись. Тупая ноющая боль была еще вполне выносима, но надолго ли? Лучше и не проверять.

– Что произошло? Где это мы? – хрипло заговорил Кента и вдруг воскликнул: – Это были бакэнэко!

– В точку. А я еще на лис грешил… Кошки драные.

– Это что же получается? И госпожа Асами, и Миюки, и Михо…

– И Момоко, и Минори, и сколько их там еще расплодилось, – проворчал Хизаши, пытаясь одновременно с этим немного пошевелить запястьями и разогнать застоявшуюся кровь. – Ничего. На каждую кошку найдется собака. Или змея.

– Я подвел тебя и Мадоку, – покаялся Кента. – Прости меня. Если бы я был сильнее, не попал бы под их чары…

– Ну началось, – не выдержал Хизаши. – Сколько еще я буду вынужден слушать твое нытье? Вроде бы в Суцумэ ты так не размякал.

– Я не размяк, – оскорбился Кента, невольно дернув веревку на себя, и Хизаши снова потянуло вверх, до острой боли в плечах. – Но ты не можешь поспорить с тем, что вместе мы могли им противостоять. Но я почти сразу выбыл из битвы.

– Да не было бы никакой битвы. Этой старой кошке лет триста, не меньше, и у нее тут целый выводок. Ты знал, что чем больше у бакэнэко потомства, тем она сильнее? Хотя обычно это потому, что она их пожирает.

– Тогда, может, эти ее «дочери» не ёкаи?

– Рано не радуйся. Я говорил, что не ощущаю в рёкане живых людей. А вот множество не-людей я с некоторых пор ощущаю. Хвостатые нахалки перестали скрываться. Наверное, это из-за приближения того самого загадочного ужина, о котором бакэнэко обмолвилась.

– Ты знаешь, о чем речь?

– Не представляю даже.

Он замолчал, Кента тоже. Некоторое время он ерзал, потом нашел равновесие и замер, как на утренних тренировках с Сакурадой-сэнсэем. Стало не то чтобы удобно, но хотя бы терпимо.

– Знать бы, что с Джуном, – сказал Кента наконец. – Сейчас на него вся надежда.

– Ну не обязательно, – загадочно протянул Хизаши, который так и не успел показать Кенте портрет Учиды. – Дай только подумать, как нам лучше распорядиться этим шансом.

– Каким шансом?

Хизаши услышал тихие шаги, поэтому промолчал в ожидании, когда невидимая гостья покажется.

Долго ждать не пришлось. В поле зрения показалась Миюки, внешне нисколько не поменявшаяся, но аура у нее была не человечья, да и шаги, если прислушаться, тоже. Тихонько царапали пол коготки, а вместо стука гэта – мягкое касание кошачьих лап под подолом косодэ.

– Плохо вы с гостями обходитесь, – пожурил ее Хизаши. – Немудрено, что у вас постояльцев нет. Живых, по крайней мере.

Миюки заломила руки и бросила на Хизаши полный сожаления взгляд.

– Матушка не велела с вами разговаривать до ужина, но она сейчас занята. И я… я… – она вздохнула печально. – Ах, Мацумото-сан! Если бы вы могли остаться со мной!..

– В качестве мышки? – хмыкнул он.

– Вы не понимаете, как важно то, что матушка делает.

– Так расскажи мне.

Миюки покачала головой.

– Мы все еще слишком слабы, не можем нарушать приказ матушки, а она не велела говорить. Вы оба так хороши, так хороши… Жалко, что вы пришли к нам именно в эту ночь.

– Это связано с днем Собаки?

Миюки плотно сомкнула губы, опустила взгляд. Кента, внимательно прислушивающийся к беседе, подал голос:

– Все, кто приходил до нас, мертвы? Вы их убили?

Миюки молчала. Весь ее вид выражал скорбь и сожаление, но Хизаши ему не верил. Кошки хитры, ничуть не меньше кицунэ, известных коварством и обычаем подшучивать над людьми. Только кошки более жестоки в своих играх.

– Матушка вас не отпустит, – наконец сказала Миюки. – «Нэкоджита» ждет важных гостей, вы скоро с ними познакомитесь.

Она развернулась и пошла прочь, из-под чуть приподнятого подола выглядывал кончик белого кошачьего хвоста.

– Напустили туману, – буркнул Хизаши. – Если нас собираются сожрать, то почему прямо об этом не сказать?

Разумеется, быть сожранным он не планировал, тем более кошачьей стаей.

– Не уверен, что нас собираются сожрать бакэнэко, – задумчиво произнес Кента. Отчего-то очень захотелось увидеть его лицо в этот момент, похоже, его осенило, и теперь он хмурит брови, пытаясь найти в своих размышлениях ошибку. Наверняка еще ищет оправдания действиям «госпожи Асами» и ее «дочек».

– Говори, – потребовал Хизаши.

– Важные гости, которые ожидаются именно в эту ночь, – напомнил Кента, – ужин, частью приготовлений к которому мы стали. Я не мог связать все воедино, пока ты не упомянут день Собаки.

– День Собаки в этом месяце уже послезавтра. Если задержимся в пути, можем нарваться на неприятности.

– Ты о Параде ста духов? Мы ученики оммёдзи, справимся как-нибудь. В конце концов, мы не обязательно на него нарвемся.

– Значит, ты тоже догадался, – ответил Хизаши и удовлетворенно прикрыл веки. – Очень хорошо, очень.

– Но я все же не понимаю, как этот рёкан связан с Хякки яко?

– Уверен, нам не дадут умереть в полном неведении, – утешил Хизаши.

Кента усмехнулся и сказал:

– Если мы правы, значит, Учида Юдай и Мадока должны быть еще живы. Я не слышал, чтобы Парад ста духов питался мертвецами.

– А вот живыми подзакусить они не против, – подхватил Хизаши, знакомый с этим самым парадом, хотя лично в нападениях на людей не участвовал. – Слушай, есть кое-что…

Он не договорил, вновь уловив звук крадущихся шагов. Новая гостья появилась со стороны Кенты, и Хизаши мог лишь судить по ощущениям – это был человек.

– Чиёко-тян, – приглушенно воскликнул Кента. – Ты в опасности! Немедленно убирайся из рёкана и беги без оглядки.

– Спасибо за заботу, – ответила девушка, – но сейчас вы двое в куда большей опасности. Я им не интересна с тех пор, как они получили сразу четверых оммёдзи.

– Давно ты в курсе делишек госпожи Асами? – полюбопытствовал Хизаши.

– Я устроилась на работу именно поэтому, – не стала скрывать Чиёко. – Пожалуйста, давайте не будет тратить время на разговоры? В час Быка начнут собираться ёкаи и злые духи.

Хизаши всегда отчетливо предчувствовал приближение колдовского часа. Время поджимало.

– Но что ты сможешь сделать? – удивился Кента. – И кто ты такая?

Девушка встала так, чтобы они оба видели ее.

– Меня попросили о помощи, – ответила она уклончиво, продолжая чуть опускать голову, платок и скучное одеяние служанки делали ее безликой, совершенно не запоминающейся. Была ли она хороша собой иди дурна? Юна или вошла в замужний возраст? Хизаши напрягся, подспудно ожидая подвоха.

– И тебе совсем не страшно? – спросил он.

– Страшно. Но я не отказываю в помощи тем, кто меня попросил.

– Но мы не просили.

– Я и не о вас, – спокойно произнесла она и замолчала. Хизаши решался недолго, чем-то эта странная девица его подкупила.

– У меня за пазухой листок с рисунком нашего знакомого, постояльца рёкана. Ты знаешь, что он означает и что с ним планировали делать?

– Рисунок? – оживилась Чиёко.

– Что за рисунок? – удивился Кента.

– Дай мне взглянуть.

– Я бы и рад, но тебе придется научиться летать, – хмыкнул Хизаши. Чиёко была невелика ростом, и ей ни за что не допрыгнуть до них с Кентой, хоть они и висели не так уж высоко над полом.

Девушка огляделась и решительно направилась к тем столам, за которыми сидели хозяйка с дочерьми. Они были низкими и квадратными, на вид легче остальных, и Чиёко, стиснув зубы, потащила ближайший к центру зала.

– Светлые ками… – охнул Куматани. – Если бакэнэко ее услышат, убьют. И это будет на нашей совести.

Хизаши со своей совестью обычно договаривался легко, а тут вообще не переживал, потому что мог заранее ощутить приближение других ёкаев, если они не скрывались. Но едва ли старая бакэнэко теперь станет тратить на это силы. Чиёко меж тем встала на стол и попробовала дотянуться до Хизаши. Ее ладошка зашарила по ткани юкаты, пальчики нырнули за отворот и пощекотали кожу.

– Осторожнее, – дернулся он. Касание постороннего человека было ему неприятно. – Где твоя девичья стыдливость?

– Тц! – дерзко выдала она и наконец ухватила листок за краешек. Пошатнулась на носочках и вцепилась в пояс Хизаши, чтобы не упасть. От рывка он едва не взвыл. Прежде и подумать не мог, что простое висение причинит такую боль! Эти кошки знали толк в пытках.

– Готово! – обрадовала их Чиёко, спрыгнула со стола и поволокла его на прежнее место. Когда с этим было покончено, она устало вздохнула и развернула добычу.

Куматани тихо спросил у Хизаши:

– Учиду нарисовали, а нами расписали ширму. К чему это? Какое-то кошачье колдовство?

– Изображение живого человека при соблюдении определенных условий может похитить его душу, – припомнил Хизаши суеверие. Еще будучи собой, он любил слушать бродячих монахов и сказителей, которые знали сотни историй и песен обо всем на свете. Может, многие его знания были от них? Он не помнил.

– Бакэнэко украли у них души? – не поверил Кента, но ответил ему не Хизаши, а Чиёко.

– Да. А их тела с заходом солнца занимали кошачьи души, не ставшие нэкоматами[49].

А она неплохо осведомлена, подумал Хизаши, да и не боится, как бы боялась любая другая, когда речь заходит о сверхъестественном.

– Получается, тебя попросил о помощи тот, кто угодил в лапы бакэнэко?

– Можно и так сказать. – Она свернула листок в трубочку и убрала в рукав. – Я найду способ освободить душу вашего друга. Пока не начался званый ужин, и душа, и тело еще нетронуты.

Куматани с тревогой напутствовал:

– Прошу, будь осторожна. Простым людям опасно иметь дело с колдовством. Ты можешь пострадать.

Чиёко обошла Хизаши и встала перед Кентой.

– Я знаю. Спасибо за заботу, Куматани-сама.

После ее ухода Хизаши вновь погрузился в размышления. Бесполезно гадать, кто эта девушка и как собирается разрушать чары бакэнэко. Сейчас важнее другое – есть ли у них шанс освободиться до начала призрачного банкета, а если нет, то как можно потянуть время и не дать сожрать себя раньше, чем придет подмога? Парад ста духов устраивается каждый месяц, но в каждом – в свои дни, нынче это день Собаки. А месяц опадающих листьев еще знаменит Обоном, потому считается особенным для сверхъестественного народа. Угораздило же так влипнуть.

– Скорее, скорее, сестры, – поторопила вдалеке одна девушка остальных, и вместе с цоканьем коготков по полу и шорохом одежд в зал впорхнули четыре младшие кошки, Минори, Миюки, Момоко и Михо. Они все еще сохраняли человеческий облик, но глаза их сверкали как болотные гнилушки в летней ночи.

– Матушка взволнована, – поделилась вполголоса младшая, – говорит, такого званого ужина мы давно не устраивали. Гости будут в восторге.

– Шевели лапами, – прикрикнула на нее старшая. – Иначе ничего не успеем.

Они быстро принялись расставлять на столах вокруг белоснежные глиняные кувшинчики, запечатанные красной бумагой с оттиском кошачьей лапы. Бумага эта явно была непроста, Хизаши ощущал на ней колдовскую печать. Наверняка в сосудах томились украденные души.

Девушки-кошки почти закончили, как одна вскрикнула.

– Беда! – всплеснула она руками. – Один кувшинчик куда-то запропастился.

– Ты хорошо смотрела в кладовой?

– Конечно, хорошо! Если матушка заметит…

Хизаши помалкивал и прислушивался, старательно изображая бессознательное тело, что, впрочем, скоро перестанет быть обманом. У кошек назрела беда, а время неминуемо двигалось к границе часа Мыши.

– Сделаем так, – решила наконец старшая, Минори. – Поставим пустой. Глядишь, главное блюдо затмит гостям глаза.

– Но как же?..

– А может, тебя туда засунуть? – рассердилась Минори. – Ты не доглядела, Момоко-тян, так что теперь хвост не поджимай.

На том и договорились. Когда с кувшинами было закончено, и подмена заняла свое место среди прочих, взгляд младшей, Михо, упал на висящих учеников оммёдзи. Она провела узким шершавым язычком по губам и сглотнула слюну.

– Эх, какая жалость, что нам ни кусочка не достанется. Этот, который Куматани, такой милый и такой аппетитный на вид. А запах… Сестры, ну до чего же обидно!

Четыре пары глаз с вертикальными зрачками скрестились на них, и Хизаши почувствовал себя мышью, застрявшей в мышеловке под пристальным взглядом сытого, но еще не наигравшегося кота.

– А я бы съела второго, – вздохнула Миюки, и во рту ее блеснули две иголочки клыков. – Такой изящный юноша, красивый, чистенький, с веером… Однажды матушка приволокла нам поэта из столицы, вот это был праздник!

Старшая Минори отвесила сестрам по подзатыльнику.

– Неблагодарные! Мы всегда сыты и ухожены, матушка и о нас заботится, и об общем благе не забывает. А ну живо готовиться!

Она кинула на пленников быстрый внимательный взгляд, убедилась, что все в порядке, и ушла следом за обиженными сестричками.

Хизаши облегченно выдохнул.

Неприятно было выслушивать, как тебя обсуждают точно кусок свежей рыбины на рынке. Он пошевелил одеревеневшими, опухшими пальцами и прикусил губу до крови, так больно стало, что хоть плачь.

– Эй, Кента, – шепотом позвал он, но тот то ли погрузился в спасительную медитацию, то ли потерял сознание, то ли попросту заснул со скуки. – Кента!

Тот дернулся всем телом, и Хизаши зашипел на весь зал. И вдруг с пугающей ясностью понял, что наступил час Быка.

Вспыхнули алым бумажные фонарики, развешанные под потолком, и в тот же миг огонь в них стал синим, заливая зал призрачным сиянием. Заметно похолодало, и налетевший откуда ни возьмись порыв ветра распахнул входные двери. Запахло речной водой, водорослями и свежими лилиями. Из черноты снаружи проникли первые, пока еще тонкие и прозрачные, щупальца тумана, но вот уже он валит клубами, стелясь по полу, и в нем то тут, то там вспыхивают блуждающие огоньки хино тама и игривые стайки кицунэ-би.

Тишину разрывает звенящая нота, сорванная со струны кото острым загнутым когтем. Эхо гулкого звука распространяется, закладывая уши, и стихает, ударившись о стены. Новый порыв ветра подхватывает тревожный мотив невидимой исполнительницы, туман закручивается в пугающие и странные фигуры.

И вот в рёкан вплыл первый из гостей.

Высокий карасу-тэнгу с вороньим клювом и парой черных крыльев за спиной был облачен в человеческую одежду: короткое подпоясанное кимоно и кукури-хакама[50], только вместо ступней в сандалиях – птичьи лапы. Круглые блестящие глаза провернулись в глазницах, разом окинув весь зал, после чего карасу-тэнгу сел за стол и кивнул в темноту, откуда доносилась игра.

Затем, держа за волосы фонарь из высушенной человеческой головы, вошла уродливая Ямауба, ее седые космы торчали во все стороны, из тонкогубого рта выглядывали кривые желтые клыки. Горная старуха тоже поклонилась хозяйке и села рядом с карасу-тэнгу, а свой чудовищный фонарь поставила на стол.

Пришла выдра-оборотень, каваусо, в одеяниях монаха, за ней сразу двое – рыдающая убумэ[51] и унылый призрак нодэра-бо[52]. Хизаши перестал считать, потому что участники Парада ста духов начали прибывать один за другим, и места в зале стремительно заполнялись самыми жуткими и страшными существами, какие только могла представить человеческая фантазия. Однако все они были настоящими, и некоторых из них Хизаши немного знал в прошлом. Оставалось надеяться, что его нынешний облик окажется им незнаком.

Синие огни под потолком стали ярче, и тени в углах посветлели. Показалась госпожа Асами, плавно водящая руками над кото, и ее коготки ловко перебирали туго натянутые струны. Наконец она закончила и поклонилась гостям.

– Вот мы и снова встретились. В мире людей прошел год с последнего ужина перед Обоном, и наш рёкан рад развлечь и накормить вас совершенно особым угощением. На десерт сегодня четыре молодых и сильных оммёдзи, двое из которых, – она сделала широкий жест рукой, – станут живым блюдом.

Хизаши пробил озноб. Голодные взгляды сотни ёкаев уже разделывали его на части, а быть сожранным своим же племенем – не просто обидно, но и оскорбляет достоинство! Хизаши невольно задергался, застонал от боли, и зал взорвался одобрительными возгласами и свистом.

– Ну, уважила ты нас, Асами-доно. – Старуха Ямауба погладила желтыми когтями свой жуткий фонарь и причмокнула от нетерпения. – Вот пир так пир!

– Но сначала утолить первый голод, – кокетливо промурлыкала хозяйка и позвонила в крохотный золотой бубенец. Тотчас же послышался скрип колес, и Чиёко вкатила стол, заставленный дурно пахнущими блюдами, одно другого кошмарнее. Были тут и еще дымящиеся внутренности, и протухшие глазные яблоки, наколотые на бамбуковые палочки и покрытые карамелью. Хизаши поморщился, а вот Кента сзади сдавленно булькнул, сдерживая тошноту. Нормальной еды у кошек никогда и не было – постояльцы рёкана, думая, что их угощают свежайшей рыбой и рисовыми пирожными, ели всякие отбросы и нахваливали.

Чиёко невозмутимо расставила посуду по столам, поклонилась и ушла так же молча, как и появилась.

– Живая служанка, – поразился каваусо. – Какая редкость!

– Нам с ней очень повезло, – согласилась хозяйка-бакэнэко.

– А ей с вами, видно, не очень, – захохотала Ямауба. Ее гортанный смех подхватили остальные, заухали, завизжали, застрекотали на все лады.

– Что же, выпьем за нашу великолепную и хитроумную Асами-доно и ее дочерей, – поднял кувшин карасу-тэнгу, который, догадался Хизаши, сейчас возглавлял Хякки яко.

– За Асами-доно!

Карасу-тэнгу первым взялся за печать на кувшине, снял бумагу и с наслаждением втянул клювом воздух возле горлышка. Кента за спиной Хизаши тяжело сглотнул от волнения. Ведь сейчас чья-то душа отправлялась на корм ёкаю…

Но тут глаза карасу-тэнгу вспыхнули алым огнем, завращались яростно, вылезая из орбит. Из горла вырвался гневный клекот, и предводитель Парада ста духов хрипло воскликнул:

– Обманули!

Поднялась суета, ёкаи даже не подумали проверить свои кувшины, сразу повскакивали с мест, принялись возмущаться, и их совокупная осорэ сгустилась подобно темной туче. Ее тьма заволакивала зал, приглушая зловещий синий свет фонариков. Даже вездесущие блуждающие огоньки попрятались в страхе.

– Что же это такое делается? – взвизгнула Ямауба. – Асами, старая ты кошка! Вздумала посмеяться над нашим предводителем?

Хизаши пока не понимал, на пользу им эта ситуация или нет, как вдруг гомон и крики легко заглушил удар колокола.

Вмиг все стихло. Ёкаи завертели головами, но никого не увидели. А колокол прозвонил снова, и на этот раз вибрация от него разнесла чью-то мощную ки по залу. Самые слабые из ёкаев Парада закружились волчком и с воплями вылетели из рёкана.

– К богам взываю, духам четырех сторон света повелеваю, помогите избавиться от зла! – твердо прозвучало сверху начало заклинания оммёдо. – Загрязнение ки очистится, вращение инь-ян есть порядок всего. К богам взываю, духам четырех сторон света повелеваю, помогите избавиться от зла. Пусть все, что движется ко мне, движется от меня. К богам взываю…

Монотонный речитатив звучал негромко, но волшебным образом гулко распространялся по всему зданию. Редкие удары колокола усиливали эффект, и даже карасу-тэнгу сжал голову руками.

– Найдите мне оммёдзи! – зло каркнул он. – Сожрите его! Разорвите на части!

Сама по себе зашевелилась веревка, и через мгновение узел на запястьях ослабился, и Хизаши, даже не успев охнуть, рухнул на пол. Рядом тяжело шмякнулся Кента.

– Чудеса, – выдохнул Хизаши и тут же позвал веер. Без духовного оружия, части самого себя, против рассвирепевшего Парада ста духов он был что букашка перед самурайским отрядом. Пусть даже и сборище ёкаев изрядно поредело усилиями Учиды Юдая, а это именно его голос навел смуту в зале, их оставалось еще предостаточно.

Воздух расчертила белая молния – и пальцы Хизаши сомкнулись на родном веере. Кента, возле носа которого тот пронесся, только удивленно моргнул. Он так призвать свой меч не мог.

– Асами! – крикнул он внезапно, указав рукой на сбежавшую хозяйку. Точнее, она метнулась к своему инструменту и расправила над ним ладони, готовясь заиграть. Этого нельзя допустить. Хизаши взмахнул кистью. Волна ки вышла не такая уж сильная – движения руками простреливали тело болью до самых плеч, но даже этого хватило, чтобы все тринадцать струн кото одновременно лопнули, и несколько из них оставили на щеке бакэнэко глубокие и тонкие, как волоски, порезы. Лицо ее тут же изменилось, утратив всяческую человечность. Теперь на подушечке сидела огромная черепаховая кошка с гневно вздыбленными усами, в черном косодэ с красными и золотыми карпами.

Голос Юдая звучал все так же ровно и твердо, но действие заклинания уже ослабевало, ведь даже самый лучший ученик Фусин не смог бы долго сдерживать ярость Парада ста духов.

Кента понял все быстро. Кинулся к столам и прямо под носом у растерянных ёкаев принялся один за другим разбивать запечатанные кувшины. Осколки разлетались по полу, хрустели под его ногами и перемалывались в порошок. Никто из них не видел, что происходило с заключенными в сосудах душами, но синие огни в фонарях тревожно замерцали, будто испугавшись. Хизаши отвлекся всего на миг, как на спину навалилась пушистая тяжесть, и бакэнэко лязгнула клыками рядом с его ухом. Лишившись артефакта, она совсем потеряла разум и бросилась на него как обычная дворовая кошка. И толку с такой атаки не было бы, но тут как некстати действие заклинания Учиды добралось и до Хизаши. В голове помутилось, силы вдруг начали таять на глазах. Растопыренные когти бакэнэко разодрали грудь. Хизаши пошатнулся, точно пьяный:

– Не слушай, борись!

Голос Куматани пробился сквозь дурман, Хизаши вернул себе самообладание и ударил бакэнэко между ушами сложенным веером.

– Получи-ка! – совсем не благородно выпалил он, и кошка зашипела и бросилась наутек, путаясь в подоле и забыв о том, что должна ходить на задних лапах.

Куматани закончил бить посуду, и Хизаши подозвал его. Сейчас был самый удачный момент, чтобы сбежать, но только Куматани оказался рядом, как Учида все-таки сбился, синие фонарики вспыхнули ярче, и зал наполнился хлопаньем крыльев. Тень карасу-тэнгу выросла, затмив раскрытые двери рёкана.

– Не уйдете! – каркнул он и ударил об пол посохом. Волны невероятно мощной осорэ разошлись от него, бросив учеников оммёдзи на колени. Хизаши понимал, что смог бы побороться с предводителем Хякки яко в прошлом, да и сейчас, возможно, тоже, но тогда он раскроет себя. Рано, пока еще слишком рано…

Тануки, одетый в короткое кимоно, почтительно протянул предводителю Парада уцелевший кувшинчик с нетронутой печатью. Карасу-тэнгу взял его и поднес к птичьей голове. Повернул ее, скосил круглый черный глаз.

– Оммёдзи! – вырвалось у него из горла. – Здесь душа оммёдзи!

Хизаши обреченно прикрыл веки.

Снова забыл про Мадоку, а тот тут как тут – опять все испортил.

– Я же… – растерянно пробормотал Кента, но стиснул зубы, когда новая волна ауры страха карасу-тэнгу пробрала до костей. Хизаши знал, о чем он думает. «Я же разбил все кувшины! Как я мог пропустить Мадоку?»

Толпа сплотилась и в едином порыве ринулась на наглых людишек. И смела бы, если бы не женский окрик:

– Стойте! Дайте мне взглянуть поближе на этого красивого юношу.

Хизаши скривился, не сомневаясь, что речь идет о нем. Кенту чаще именовали милым, особенно женщины… постарше.

Вперед выползла Нурэ-онна[53], ее верхняя половина была прекрасна и невинна, а нижняя шуршала по доскам пола змеиными чешуйками длинного гибкого хвоста. Женщина-змея подползла к пленникам и склонила набок хорошенькую головку.

– Неужели?.. – протянула она. – Нет, я, должно быть, ошиблась.

Она наклонилась ниже, обдавая запахом речной воды и щекоча кончиками волос. Ее колдовской взгляд скользнул по Хизаши сверху вниз и обратно, и на полных темных губах заиграла плотоядная ухмылка.

– А даже если и ошиблась, – сказала она, – уж больно раздражающий этот человечишка.

Хизаши перевел дух, да только рано. Разбалтывать его тайну Нурэ-онна передумала, но они прежде общались, а вот закончилось это общение ссорой. Ничего хорошего от нее Хизаши не ждал. Из ее рта вывалился длинный раздвоенный язык, и Нурэ-онна, победно зашипев, протянула руки. В тот же миг Кента переборол оцепенение и почти рухнул на Хизаши, закрывая собой. Растопыренные, холодные и скользкие, пальцы женщины-ёкая вцепились ему в шею. Запахло паленым, и Нурэ-онна с воплем отпрянула, разметав кончиком хвоста особо мелких собратьев.

– Что это?! Что он сделал?!

Она принялась дуть на дымящиеся пальцы и зализывать их языком. Желающих напасть на людей поубавилось, только карасу-тэнгу остался стоять на месте.

– Что это он сделал?

– Что ж такое делается-то?

– Как он посмел?

Взволнованные и негодующие шепотки эхом пронеслись по толпе ёкаев. Хизаши понял, что прямо сейчас их есть не будут, и выпалил, не дав себе время на раздумья:

– Видите? Видите? Этот человек благословлен самим Абэ-но Сэймэем!

– Так он же помер давно, – простодушно отозвался кто-то с задних рядов.

– Его дух сильнее плоти, – весомо заметил Хизаши. – Мой друг особенный, избранный! Любой, кто тронет его или меня, поплатится жизнью. Внутри Куматани скрыта великая мощь, просто он вынужден постоянно ее сдерживать. Если сорвется, тут камня на камне не останется, ни от рёкана, ни от вас.

Выдохнув, он осторожно оглядел ёкаев вокруг. Поверили или нет, но никто больше не тянул лапы. Слава величайшего оммёдзи древности все еще была жива в памяти многих из них.

Карасу-тэнгу тоже молчал, изредка вращая глазами. Хизаши почти поверил, что доживет до рассвета, как все тот же противный тануки возник рядом с предводителем и с его позволения нагло заявил:

– Коль он такой особенный, пусть докажет. Вскроем человека и посмотрим, что в нем необычного скрыто.

Кента, все еще навалившийся на Хизаши, напрягся, а тот мысленно обозвал себя болваном. Забыл две важные вещи, пока жил человеком: не все ёкаи умеют мыслить образно, а некоторые мастерски выворачивают любые слова наизнанку. Тануки так точно. А он, дурак, сказал им: «внутри Куматани скрыта великая мощь». Внутри!

– Эй, не надо же так буквально… – начал он, но обиженная Нурэ-онна уже кинулась мстить. Вдруг перед ее лицом закружили древесные огоньки цурудэ-би, замелькали яростно, слепя глаза и сбивая с толку.

– Прочь, прочь, поганцы! – рассердилась Нурэ-онна и наконец смахнула огоньки, часть из которых тотчас же погасла навсегда, а оставшиеся в страхе разлетелись. Хизаши почему-то сразу понял, что это именно те древесные огни, томившиеся в фонаре хитобана, когда по весне они с Кентой набрели в лесу на его логово. Узнал их и Кента. Он с неожиданным упорством попытался встать на ноги, и ему удалось. Хизаши, стоя на коленях, не мог отвести взгляда от его спины, загораживающей обзор.

– Хватит, – тихо, но очень угрожающе произнес Куматани. – Они ни в чем не были виноваты, в отличие от вас.

Никто не ожидал отповеди, тем более от побежденного вроде бы человека. Нурэ-онна трусливо заползла за спину карасу-тэнгу, а тот замахнулся посохом и обрушил его на Кенту. Хизаши закрыл глаза, а открыв, обнаружил, что ничего не произошло – Кента все так же стоял перед ним, широко расставив ноги, и голой рукой удерживал посох предводителя Хякки яко. И до того это была невероятная, поражающая картина, что в зале стихло абсолютно все.

Кента весь напрягся, будто превратился в каменную статую, его колени дрожали от усилия, но он сдерживал удар ёкая. Хизаши не верил своим глазам. Как? Почему? Ведь у него нет шансов.

Или есть?

Хизаши торопливо вскочил, пользуясь тем, что все внимание сосредоточено на Куматани. Первой мыслью было – убежать. И Хизаши почти сделал шаг в сторону, но проснувшийся стыд горячей волной растекся по телу. Разве он сам не ёкай? Разве не может дать отпор, когда его унижают? Он раскрыл ладонь, снова призывая веер, но в последний момент передумал, стиснул кулак. У него был только один шанс, но чем бы он ни закончился, пути назад не останется. Ему придется прибегнуть к тем, скрытым, силам, которые он берег в себе, которые не принадлежат Хизаши-человеку, но подвластны Хизаши-хэби.

Рука Кенты медленно опускалась под тяжестью посоха и осорэ ёкая. Карасу-тэнгу расправил крылья, щелкнул клювом, и вес его силы стал просто запредельным, в нем объединились силы всех участников Парада ста духов.

Куматани не выстоять.

Снова завел монотонный напев заклинания Учида, невидимый отсюда, пытаясь хоть как-то помочь. Хизаши раскрыл ладонь, отчаянно желая исчезнуть и вместе с тем – появиться по-настоящему. Помянув они, он призвал веер, и тот белой бабочкой полетел к нему… пока не угодил в руки Ямаубе. Горная ведьма принялась охать и причитать, перебрасывая веер из ладони в ладонь, обжигаясь от его духовных сил, потом и вовсе уронила под ноги.

Гнев охватил Хизаши. Он зародился в средоточии ки и вспыхнул лесным пожаром.

– Ах ты, старая карга! – заорал он, едва не сбив Юдая с чтения мантр.

Ямауба, будто почувствовав его ярость, отпрянула, веер молнией метнулся в руку Хизаши, однако опоздал лишь на пару мгновений.

Куматани обмяк и повалился на колени. Хриплый вороний клекот вознесся к потолку, крылатая тень карасу-тэнгу стала еще больше, еще чернее. Хизаши, наплевав на боль в запястьях, взмахнул веером, приготовился выплеснуть все, что мог, как вдруг раздался сухой треск. Что-то белое промелькнуло в открытом дверном проеме, и туда посмотрел не один только Хизаши – обернулись многие из тех, кто стоял ближе к выходу. Хизаши сглотнул. Откуда-то возникло подавляющее чувство, оно отличалось от тяжелой осорэ окружающих ёкаев, но и легкости не добавляло. Хизаши вскинул голову к потолку как раз когда он хрустнул, и что-то большое и светлое проникло в рёкан через поврежденную крышу.

Поднялась суматоха. Едва ли кто-то успел что-то понять, но ненавистная божественность быстро заполнила зал, буквально обжигая незадавшийся с самого начала Хякки яко. Хизаши тоже зажмурился и почти на ощупь подхватил Кенту под мышки и потащил к лестнице. Впрочем, долго ли она продержится, сказать было сложно.

Небесный свет, который Хизаши бы ни с чем не спутал, жег и колол перепуганных ёкаев. Разбежались почти все, даже карасу-тэнгу не рискнул тягаться с небожителями. Хизаши уложил бессознательного Куматани на пол в тени лестницы и выглянул из укрытия. Огромная голова белой змеи покачивалась, просунувшись в дыру в крыше. Янтарные глаза внимательно выискивали мельтешащих ёкаев, кончик языка мелькал в воздухе, подгоняя особо нерасторопных. И тут змея изогнулась, и парализующий взгляд остановился на Хизаши. Треугольная голова опустилась ниже и оказалась на одном с ним уровне. Хизаши видел побледневшее отражение в ее узких зрачках.

Его мечты. Его жалкая попытка. Его ошибка. Его разочарование. Его суд.

Все это пронеслось за мгновение, разбередив душу.

А потом змея отвернулась и, скользнув на пол, начала быстро уменьшаться в размерах, пока не превратилась в обычную белую змейку. Она шустро подползла к ногам Чиёко, позади которой стоял совершенно потерянный Мадока и Учида, тяжело опирающийся на нагинату.

Чиёко присела на корточки и взяла змею в руки.

– Где Куматани-сама? – спросила девушка. – Мы же успели, да?

* * *

Кенту пока оставили на попечение подозрительной служанки, Мадока сам на себя не походил, помалкивал и выглядел так, будто заново привыкает к собственной душе. Учида бродил по залу среди обломков мебели и битой посуды. Его шаг тоже был нетвердым – он израсходовал свою внутреннюю ки подчистую, а перед этим он только-только вернул назад душу.

Пожалуй, Хизаши стоило ему кое-что сказать.

– Эй, ты, – не слишком-то вежливо позвал он, на что Учида даже не повернул головы. – Учида!

Фусинец бросил на него недружелюбный взгляд.

– Чего тебе, Мацумото?

Благодарить резко расхотелось, но Учида мог пролить свет на то, чего Хизаши еще не знал. Поэтому он, проглотив недовольство, все-таки произнес:

– Ты хорошо поработал. Молодец и…

– Не стоит благодарности, это была моя обязанность как оммёдзи и экзорциста, – перебил его Учида. – К тому же я помогал Куматани Кенте.

Хизаши даже не сомневался.

– Все равно.

Учида пожал плечами.

– Если бы не эта девушка, ничего бы не вышло.

– Как же она призвала небесную посланницу?

– Она… Она молилась, – будто сам себе не веря, ответил Учида. – Это чудо, не иначе.

– Да уж, – хмыкнул Хизаши. – Боги редко спешат на помощь по первому зову.

Неслышно подошедшая Чиёко сказала:

– Смотря как и кого звать. Может, господин просто не умеет просить?

Она оглянулась на Куматани, тот как раз пришел в себя и пошевелился.

– Хизаши? – позвал он взволнованно.

И еще что-то изменилось внутри, повернулось до щелчка, занимая непривычное, но такое до странности правильное положение. Хизаши молча оставил людей позади и навис над Кентой.

– Очнулся, герой?

– Ты в порядке? – сипло спросил Кента, приподнял голову, пытаясь осмотреться. – Что произошло?

– Это все хотят знать. Начать можно с того, как ты, младший ученик, остановил посох тэнгу?

В мшисто-зеленых глазах Куматани застыло искреннее непонимание, и Чиёко, снова возникшая неслышно, жестко пресекла попытки его допросить.

– Потом поговорите, – сказала она. – Вы оба ранены, а ваши товарищи еще не до конца пришли в себя. Душа, знаете ли, не кимоно. Однажды сняв, легко обратно не наденешь.

Хизаши, который по первости вообще не мог сам одеться, не запутавшись в завязках, спорить не стал, хотя очень хотелось. Если честно, то в нем самом душа уже едва держалась от усталости. Но было еще одно нерешенное дело. Хотя нет, даже два.

– Живых больше не осталось? – спросил он, повернувшись к Учиде.

– После того, как снова начал ощущать тело, я отправился готовиться к обряду сдерживания злых сил, – ответил он, и на лице появилось тревожное выражение. – Со мной был слуга, Фудо. Я должен найти его.

Чиёко отвернулась, и Хизаши подумал, что им пришла в голову одна и та же мысль. Никого не осталось, только они пятеро.

– Тогда еще вопрос, – обратился он к ней. – Как ты вернула Учиду?

– Порвала листок с рисунком.

– А если бы ты его убила?

– Что мне оставалось делать, господин?

При этом она опускала голову, как покорная служанка, и Хизаши мысленно махнул рукой.

– Тогда сиди здесь, сторожи Куматани, а я поищу одну ширму…

– Стой, я с тобой, – оживился Кента и с помощью Чиёко поднялся на ноги. – Со мной все хорошо, я же не умираю.

– А я поищу Фудо, – сказал Учида и первым решительно двинулся на поиски.

И один Мадока продолжал хранить блаженное молчание.

Только разрушенный зал остался внизу, как и чудом устоявшая лестница, Хизаши бросил на Кенту любопытный и подозрительный взгляд. Вроде бы его аура не изменилась, а проверить ее в момент противостояния с карасу-тэнгу Хизаши не сообразил. Так в чем же его секрет?

– Что? – спросил Кента, заметив интерес. – Боишься меня?

– Тебя? – Хизаши насмешливо фыркнул. – Подумаешь, карасу-тэнгу. Служанка вообще божественную посланницу призвала молитвой, вот это дело. А тэнгу так… – Он замолчал, косясь на Кенту. Тот улыбался. – Ты совсем больной, да?

– Нет, я же сказал, со мной…

Хизаши со всей дури огрел его по затылку сложенным веером.

– Сейчас-то за что?! – возмутился Кента.

– За дурость, – ответил Хизаши и протяжно выдохнул. – Не надо было связываться с Нурэ-онной. Она страсть как любит наивных юношей вроде тебя.

– Но сожрать она хотела тебя.

– Подавилась бы.

– А если нет?

Они остановились перед дверью в ту самую комнату с ширмой. Хизаши вошел, раздвинул заднюю стенку, впуская внутрь серебристый лунный свет. Казалось, прошла целая вечность, но на деле даже час Быка еще не миновал. В призрачном сиянии рисунок двух юношей на задней стороне ширмы выглядел поразительно реалистично. Протяни ладонь – и коснешься сам себя. Хизаши прищурился, глядя на длинный меч в руках нарисованного Кенты.

– Хочу сжечь ее, – сказал он.

Кента ушел, а вернулся с огненным талисманом из оставленных в их комнате вещей. Ширма занялась легко, веселое пламя охватило ее в мгновение ока, потом вспыхнуло голубым и горело, пока не осталась горстка пепла.

– Давай убедимся, что спасать больше некого, – предложил Куматани, и они пошли искать Юдая.

Фусинец встретился им с таким мрачным лицом, что даже Хизаши пробрало.

– Нашел слугу?

Бледные скулы Юдая вспыхнули багрянцем.

– Да! – рыкнул он яростно, напугав всех. И пронесся мимо, едва не сбив плечом. Позже выяснилось, что и правда нашел, только не Фудо, а его тело, и то не полностью. Закусок для ста ёкаев потребовалось очень много…

Кента что-то говорил о том, что они сделали доброе дело, уничтожили гнездо зла. Чиёко обмолвилась, что на этой дороге часто пропадали путники, а перед Обоном и вовсе никто не решался пройти мимо, но все равно загадочным образом оказывались на тропе, ведущей к рёкану. Его здесь вообще быть не должно.

– Был раньше, говорят, – пояснила Чиёко. – Давно. Тут и деревень заметно поубавилось, постоянные стычки самураев оставляли после себя только смерть.

Она упорно помалкивала о том, кто и зачем попросил ее найти рёкан «Нэкоджита» и как планировала со всем разобраться, если бы не пришлые оммёдзи. Хизаши не нравились тайны вокруг нее, но волновала эта загадочность его одного.

В любом случае, Кента ведь прав. Кошки кормили Парад ста духов человеческими телами и душами, заманивали несчастных и пускали на закуску. Хизаши несколько раз повторил это про себя, но нужной степени жалости так и не испытал. Все эти люди оставались для него просто какими-то людьми, он их не знал, не видел, ему было, по сути, все равно. Он и сам участвовал в Хякки яко не один раз, только вот приглашения на подобный ужин не получал. Наверное, его устраивали не каждый месяц, а только перед Обоном или еще в какие-то особые даты.

Даже немного обидно стало.

Они расположились в комнате, которую выделили Кенте, она не пострадала от появления гигантской белой змеи, и здесь можно было всем вместе дождаться рассвета. Но Учида сразу заявил, что будет ночевать один и уйдет, как получит необходимые ответы. К Мадоке чуть вернулись краски, но он все равно не разговаривал, а потом и вовсе заснул прямо сидя, не меняя позы. Чиёко тоже не могла остаться, поскольку была девушкой. Кента расстроился, Хизаши – обрадовался.

– Зато все плененные в этом году души свободны, – сказал Куматани после непродолжительного молчания. Нахмурился от внезапной мысли. – Но кувшинов было меньше ста. Я не считал, но точно не сто.

– Едва ли особое угощение давали всем подряд, – рассудил Хизаши. – В Хякки яко собираются ёкаи разной силы, возраста и вида. Возможно, бакэнэко умасливали только самых-самых.

Кента согласился.

– Скорее всего, ты прав.

– Ты всегда соглашаешься с Мацумото, – с ноткой недовольства заметил Учида.

– Потому что я всегда оказываюсь прав? – хитро подмигнул ему Хизаши.

Юдай сурово сдвинул брови, а потом вдруг схватил нагинату и метнул в ширму, пробив ее насквозь. Оттуда с воплем выскочила кошка и была поймана фусинцем за шкирку. Болтаясь как меховая тряпка, она яростно шипела и скалила клыки, но совсем не внушала страха.

– Попалась, – пропел Хизаши. – Минори, если не ошибаюсь.

– Вы не знаете, что натворили?! – мявкнула она. – Идиоты! Вы все испортили!

– Мы освободили плененные вами души, – возразил Куматани. – Это хорошее дело. Мы же экзорцисты.

– Вы идиоты! – не унималась кошка. – Что, вы думаете, матушка делала? Она сдерживала Хякки яко. А вы все испортили! Вы еще пожалеете!

Она рванулась и, оставив в пальцах Юдая клок шерсти, бросилась на Кенту.

Взмах нагинаты. Чиёко быстро отвела взгляд, а Кента – нет, не успел.

– Мэц, – произнес Юдай, касаясь двумя пальцами лба пригвозденной к полу бакэнэко. Ее глаза вспыхнули, и всю ее фигуру объяло зеленоватое пламя, не оставив после себя ничего.

– Зачем ты ее убил? – не понял Кента.

– Я ее изгнал, – поправил Юдай невозмутимо. – Вы на моем месте сделали бы то же самое. Вы же экзорцисты.

Кента не ответил. Хизаши знал – он бы так не сделал точно.

Вскоре все разошлись, кроме их двоих и спящего Мадоки. Вполне обычный ночной ветерок колыхал бумажные ленты на стеклянных подвесках под крышей, стрекотали насекомые. Изгнание бакэнэко больше не обсуждалось, но оно неприятной дымкой повисло в комнате. Хизаши решил привести себя в порядок, но только поднял руку, как тотчас скривился.

– Болит?

– Нет, – солгал Хизаши и сразу сдался: – Болит.

– У тебя такие тонкие кости, – сказал Кента, подсаживаясь ближе, прямо под лунные лучи. – Дай взглянуть, у тебя что-то не так с плечом.

Хизаши отвернулся, позволяя оттянуть ворот юкаты и потрогать кожу. Кента прикасался осторожно, скользил самыми кончиками пальцев, чуть надавливая, чтобы проверить реакцию Хизаши.

– Вывиха вроде нет, – успокоил он и без предупреждения взял в руки распухшую кисть. – А тут, кажется, есть.

Хизаши закусил губу, чтобы не завыть. В запале он не замечал, насколько все серьезно, и даже боль будто жгла в полсилы, а сейчас вернулась стократно. Кента вздрогнул и принялся ласково поглаживать поврежденное запястье.

– Прости, прости! Я буду осторожнее.

Он прощупал руку, морщась каждый раз, когда дыхание Хизаши сбивалось от болезненных ощущений. Будто ему самому в эти моменты становилось больно. Наконец он сильно надавил в одном месте, и Хизаши все-таки позорно вскрикнул.

– Вот и все, – выдохнул Кента и аккуратно положил руку Хизаши ему на колени. – Если сейчас погрузишься в медитацию, к утру все пройдет.

– Ты изверг, – пожаловался Хизаши.

Ответная улыбка Кенты была поистине жалкой, губы дрожали, когда он снова извинился.

– Прости. Пожалуйста, прости. Я знаю, это неприятно, но если оставить как есть, станет хуже.

– Да прекрати ты уже извиняться, – прервал его Хизаши. – Ты прощен, понял?

– Да? – обрадовался Кента и широко зевнул. – Тогда я… немного… посплю…

И, уронив голову на грудь, провалился в сон.

Рана заживет быстро, как и все раны до нее, но Хизаши, прежде чем погрузиться в медитацию, посмотрел на Кенту с благодарностью. Но не только.

В своем спасительном вранье Хизаши сказал, что внутри Куматани скрыта великая сила. Это была выдумка, чтобы потянуть время, сказочка, призванная отпугнуть особо трусливых ёкаев.

Или все-таки не совсем?

* * *

Чиёко ушла первой, едва забрезжил рассвет. Она попрощалась только с Куматани, Хизаши следил за ними издалека и не понял ни слова, но вернулся Кента странно задумчивым. Мадока отправился провожать девушку до ближайшего поселения, а потом собирался через управление Дзисин послать в школу весточку о случившемся. Мадоке требовалось время, чтобы прийти в себя полностью, и в предстоящем им троим деле от него толку было бы мало.

А вот Учида Юдай признался, что ничем не занят и потому поедет с ними вместо Мадоки.

– Еще чего, – возмутился Хизаши. – Нет уж, ты из Фусин, вот на них и работай.

– Строго говоря, – как-то будто даже смущенно начал Учида, – сейчас я не отношусь к Фусин. Я временно отстранен.

Кента отвлекся от седлания лошади.

– Как это так?

Учида ответил не сразу, но голос был твердым и ровным, когда он сказал:

– Мой отец обвинен во взяточничестве, и пока его не оправдают, я не могу быть частью школы Фусин.

– Это же бред! – воскликнул Кента, и Хизаши был с ним молча согласен. Только люди могли придумать себе такие сложности. – Ты – это не твой отец. Нельзя же… нельзя просто вдруг в один момент перестать быть оммёдзи.

Учида опустил взгляд. Пальцы добела сжались на древке нагинаты.

– Однако таково решение наставников, и я обязан его принять.

Если Хизаши и хотел сообщить ему, что тот перевешивает свои беды на их плечи, в итоге не стал под предупреждающим взглядом Куматани.

– Хорошо, идем с нами, – за двоих решил он. – Смысла разделяться, идя по одной дороге, нет.

Над макушками деревьев показался край солнечного диска. Розовые, пока еще нежные и теплые, лучи заскользили по остаткам крыши рёкана, и когда свет полностью накрыл здание, оно попросту исчезло. Трое юношей и их лошади стояли посреди бурьяна на обочине дороги.

– Видать, и впрямь права Чиёко-тян, – сказал Кента. – Рёкан здесь был когда-то, но слишком давно.

Они развернулись и поскакали вперед, обманчивое марево – невидимая стена, пугающая путников, – исчезло с наступлением утра, но все же Хизаши не отпускало досадное беспокойство. Он нет-нет да оглядывался через плечо, но солнце поднималось все выше, пекло так, что пришлось надеть соломенную шляпу, и ничего странного больше не происходило.

Он уже почти поверил, что они без приключений доберутся до места, но по пути еще следовало остановиться в деревеньке, кажется, она называлась Миякэ, чтобы отдохнуть. Миякэ они нашли, но поселение встретило их мертвой тишиной, не слышно было даже домашнюю птицу и собак-бреховок.

Лошадь Хизаши взбунтовалась, отказываясь идти дальше, пришлось спешиться и войти в ворота пешком. Запах, что стоял там, ни с чем не спутаешь.

– Это же не мы виноваты? – вдруг осипшим голосом спросил Кента, взглядом ища у Хизаши поддержки. Вот только ему нечего было ответить. Воздух еще пропитывала осорэ целой толпы озлобленных ёкаев. Дышалось с трудом, и запах…

– Все мертвы, – сообщил вернувшийся с разведки Учида Юдай. – Здесь побывал Парад ста духов.

На Куматани было жалко смотреть. Он стоял на площади между домами, такой потерянный, такой несчастный. Разочарованный.

– Если бы мы не вмешались… – начал он, но Хизаши не дал ему довести мысль до конца, сжав плечо до боли.

– Мы бы умерли страшной смертью. Умер бы фусинец, умер Мадока, да и девчонка эта тоже бы живой не ушла.

– Бакэнэко предупреждали, и не раз, – вздохнул Кента и положил ладонь на пальцы Хизаши, все так же сжимающие его плечо. – Мы все испортили.

– Неправда, – возразил молчавший до этого Учида. – Мы сделали то, что должны были. Это наш долг.

Куматани раздирали сомнения, он искал то, что вернуло бы ему уверенность, Хизаши ощущал его смятение как свое собственное. На самом деле, ему тоже было тошно.

– Подумай вот о чем, – тихо сказал Хизаши. – Если бы все повторилось, ты бы смог просто пройти мимо? Смог бы?

Жертвенность

Рассвет на красной горе

Путь до деревни Янаги у подножия Акиямы, горы, прозванной Красной за обилие кленов, которые по осени заставляли пологие склоны нестерпимо ярко алеть, занял в два раза больше времени, чем планировалось. И последний отрезок был проделан тремя путниками в мрачном молчании.

Хизаши прятался в тени соломенной шляпы и то ли дремал, то ли медитировал – порой он и сам не замечал разницы, так утомила мерная тряска в седле под палящим солнцем. Прямая спина Учиды Юдая маячила перед глазами, хотя его, откровенно говоря, с собой вообще не звали. Куматани Кента чуть подотстал, и мысли, одолевающие опущенную голову, угадать было не так уж и сложно. Хизаши изредка как бы невзначай оборачивался, но поймать его взгляд так и не смог, может, и к счастью. Еще не хватало, чтобы ёкай утешал человека после того, как они оба разогнали других ёкаев, закусывающих людьми если не каждый месяц, то раз в год точно. Хизаши напоминал себе об этом, когда снова оборачивался.

История и впрямь вышла запутанная, непростая. Вот, казалось бы, к чему усложнять, ведь все на поверхности: есть рёкан, он появляется на пустынной дороге для того, чтобы заманивать беспомощных путников, а после выводок бакэнэко отдает бедолаг на растерзание Хякки яко, плоть отдельно, души отдельно. Но если посчитать, не вышло ли так, что разгневанный Парад ста духов в минувшую ночь уничтожил больше, чем мог бы получить на ужине в «Нэкоджите»?

Хизаши очень боялся стать таким же сложным, как все люди, поэтому постарался выкинуть случившееся из головы. Живы – и слава ками! И наконец у него это и правда вышло, к тому моменту Учида подстегнул лошадь, и вдалеке показались ухоженные крестьянские поля, а за ними – крыши невысоких домишек, крайних в деревне Янаги. Несмотря на жару, жители ее трудились в поле и при виде всадников в дорожной одежде выпрямляли сгорбленные спины и провожали их недоверчивыми взглядами из-под шляп. Хизаши буквально кожей ощущал неприветливость, впрочем, это мог быть всего лишь пот, щекотными каплями сползающий между лопаток.

Куматани подвел свою лошадь ближе к Хизаши, переглянулся с ним, но, вопреки ожиданиям, в беседу с крестьянами вступать не стал. Загодя, в тени трех чахлых деревцев, они вдвоем разоблачились и натянули одежду, ничем не выдающую их статуса. Это было условие, с которым они могли отправиться на расследование: заказчик, не назвавший имени, просил сделать все тайно. В Дзисин посчитали, что ученикам не помешает потренировать скрытность, и Хизаши, завязывая волосы в узел, про себя усмехался – двойной обман выходит, он притворяется оммёдзи, который притворяется не-оммёдзи.

Он снова улыбнулся этой мысли, и Кента едва ли не впервые за день заговорил:

– Вспомнил что-то смешное?

Обернулся Юдай, смерил их суровым взглядом, а после обратился к вставшей на обочине старухе:

– Доброго дня. Впереди деревня Янаги?

Та сложила ладони козырьком, защищаясь от солнца, прищурилась и ответила неохотно:

– Верно. А вам там чего надобно?

– Слышали про ваши знаменитые горячие источники, – присоединился Кента, произнеся заготовленную заранее ложь. – Вот, решили дать крюк, убедиться, так ли они хороши.

Хизаши молча наблюдал. На ум пришла поездка в деревеньку Суцумэ – там все так сложилось, что вспоминать не хочется. А меж тем чутье подсказывало: и от этого дела добра не жди. Он пониже натянул на глаза сугэгасу, прячась в ее тени и жалея, что не может спрятаться в ней целиком. Час Обезьяны в разгар месяца хадзуки, хуже и не придумаешь. Лето по всей империи, считай, вышло засушливым, жестоким, золотило высохшей травой поля и луга, а если и шел дождь, то сразу с громом и молниями, что редкая собака нос из конуры покажет. Хизаши как раз размышлял, есть ли в мире золотая середина между холодной сыростью и демоновым пеклом, а если есть, то почему ему никак не удается ее застать, как его внимание привлек голос Куматани.

– А мы все равно заглянем, не назад же воротиться, когда до источников рукой подать.

Старуха недобро зыркнула, отмахнулась, мол, что с вас, молодых да резвых, взять, а после проводила путников тяжелым взглядом.

– Не больно они рады гостям, – заметил Хизаши, достав веер и пытаясь хоть немного остудить лицо. – Скрывают что-то?

– Недолго им осталось, – с каким-то мрачным удовлетворением произнес Учида. Нагинату пришлось замотать тряпками, что фусинцу очень не понравилось. Но если путешественники с мечами никого не удивят, такую громоздкую штуку, как копье, с собой мало кто потащит. И насильно лишенный любимого оружия юноша явно затаил обиду. Вот он снова пришпорил лошадь, и пыль из-под копыт поднялась рыжеватым облаком прямо перед лицом Хизаши. Он закашлялся, усерднее заработал веером, мысленно посылая в спину фусинца проклятия, и поспешил обогнать Кенту, чтобы не наглотаться еще и после его лошадки.

Уже издалека становилось заметно, что Янаги деревня хоть и небольшая, но зажиточная, дома в хорошем состоянии, с новыми добротными крышами, возвышающимися друг над другом по мере того, как дорога, разделяющая поселение пополам – одна примыкала к склону, вторая к реке, – поднималась к подножию горы. Сама она, приземистая и поросшая лесом, отбрасывала тень, будто накрывая дома полупрозрачной черной кисеей. Хизаши поднял голову, и сердце охватило неясное предчувствие – еще не беды, но ощущение ему совершенно не понравилось. И будто бы даже рёкан этот с его кошками и чудовищным ужином – предупреждение. «Остановитесь, развернитесь! Уходите, пока еще можете».

Только когда они слушали свою интуицию?

Учида так и рвался вперед, и Хизаши с неодобрением смотрел, как Куматани добровольно складывает с себя обязанности лидера. С этим надо было что-то делать.

– Эй, Кента, – позвал он, когда они добрались до крайнего дома. – Так и будешь месить пыль за спиной этого выскочки? Это дело Дзисин, нечего ему лезть, куда не просили.

Он подбородком указал на Юдая, который вел лошадь под уздцы по главной улице деревни. Куматани проследил за ним взглядом, помолчал, и Хизаши уже решил дать ему затрещину, как Кента вдруг коротко хохотнул.

– Я сказал что-то смешное? – обиделся Хизаши, не замечая, что повторяет за Кентой едва ли не слово в слово.

– Нет, я смеюсь над собой. Прости, что заставил поволноваться. – Куматани повернулся к нему и отвесил поклон. – Я все обдумал по пути сюда и больше не побеспокою тебя.

– Кого это ты тут беспокоишь, дурак? – фыркнул Хизаши и отвел взгляд. Тень от горы поглотила Учиду, улица была пуста, только ветерок ворошил дорожную пыль. – Куда подевалось это дитя обезьяны?

Кента как-то совсем необычно для себя хмыкнул и, потрепав лошадку между ушей, повел ее вперед. Хизаши был рад просто ступать по земле, пусть и дорожная одежда немного сковывала привыкшее прятаться за широкими складками ткани тело: но для прикрытия ему досталось укороченное коричневое кимоно без орнамента и узкие крестьянские штаны, из-под которых выглядывали тонкие щиколотки, обмотанные белой тканью. От любимых гэта тоже пришлось отказаться, и их сменили соломенные сандалии-варадзи. Примерно тот же комплект, только с зауженными кукури-хакама, закрепленными под коленом завязками и тканевой обмоткой, почему-то не делал из Кенты пугало, а Учида так вообще остался при своем. Что таить, Хизаши нравилось быть красивым, и сейчас он чувствовал себя обделенным, а потому недовольным и нервным.

Внезапный порыв горячего ветра подтолкнул в спину, подцепил висящую сзади на шнурке соломенную сугэгасу и принес с собой неприятный, немного гнилостный аромат. Так пахли разлагающиеся водоросли. Хизаши поежился, дернул носом, почти как кролик, и тут чья-то рука легла ему на плечо.

Вздрогнув, он резко развернулся, но никого не увидел.

– Вижу Юдая, – сказал Кента. – Идем скорее, догоним его.

Хизаши неверяще потрогал плечо. Он не ощутил приближение человека, да и не было людей поблизости, а призраки его обычно не беспокоили, тем более посреди дня. Куматани пристально смотрел на него, пришлось сделать вид, что все в порядке, и пойти за ним.

Учида уже постучал в один из домов и ждал ответа, нетерпеливо притопывая. Жара усиливалась, хотя, казалось, дальше только огни Ёми. Хотелось пить и спать, даже аппетита не было, а меж тем в последний раз они перекусывали больше суток назад.

Послышались частые легкие шаги, створка двери отъехала, и в узком проеме показалось испуганное женское лицо.

– Вы кто такие? У нас ничего для вас нет, уходите.

– Постойте! – сказал Учида. – Мы о…

– Мы ищем, где можно остановиться на ночлег, – перебил его Кента и широко улыбнулся. – Мы братья, отправились к дальним родственникам, но путь оказался длинным и сложным. Прошу, не оставляйте нас на улице. Наш старший брат слаб здоровьем. Еще одного дня пути по жаре он не перенесет.

Хизаши мысленно кивал, одобряя такую проникновенную ложь, как тут его осенило, что слабый здоровьем старший брат – это же он!

– Подожди-ка, – сквозь зубы прошипел он, но Учида так на него покосился, что слова сами собой застряли в горле. Ладно, больной так больной, может, удастся побольше отдыхать и поменьше работать.

– Путники, значит? – переспросила женщина и опасливо выглянула наружу. Взгляд ее пробежался по всем троим юношам и, видимо, не нашел, к чему придраться. – Ну, есть тут дом, где места для еще троих вдоволь. Туда идите, – она высунула тонкую руку и махнула ею неопределенно, но вроде бы дальше по улице. – Крайний дом, спросите Ханабэ-сан, она вдова и иногда пускает на ночлег пришлых и берет недорого.

Рука скрылась, хлопнула створка о дверной косяк, и душный пыльный ветер заиграл металлическими подвесками, прикрепленными под крышей возле входа. Звон у них был не таким мелодичным, как у стеклянных фурин, а лязгающим, резким, некрасивым. Захотелось зажать уши ладонями, но Хизаши просто отвернулся и взглядом из-под руки окинул конец улицы – дорога забирала вверх, плавно перетекая в тропу, петляющую по подножию горы и ныряющую в окутывающие ее заросли зеленых сейчас кленов. Задняя оконечность деревни тонула в тени, особенно заметной на фоне слепящего света, щедро льющегося с небес. Должно быть, в доме Ханабэ-сан царила блаженная прохлада.

– Говорить буду я, – твердо, но не грубо сказал Куматани, обращаясь преимущественно к Учиде. – Не забывай, что сейчас мы все трое не имеем никакого отношения к оммёдо.

– Хорошо, – легко согласился тот.

– Раз уж зашла речь, почему это я больной? – все-таки уточнил Хизаши.

– Потому что это правда, – не удержался от колкости фусинец.

– Мы вообще не похожи на братьев. – Хизаши окатил Юдая презрительным взглядом. – Особенно ты.

– Почему? – в один голос спросили Юдай и Кента.

Слов у Хизаши не нашлось, и он только махнул рукой, слишком устал, чтобы продолжать препирательства, даже учитывая, что сам же их начал. Куматани понятливо переключил внимание на себя:

– Ладно, забудем про братьев пока, в любом случае, трое родственников вызывают меньше вопросов.

По мнению Хизаши, тут вопросы как раз и возникали, но план придумал Куматани, и оспаривать его – значит, перейти на сторону Учиды Юдая, а на такое Хизаши бы никогда не согласился. Он пожал плечами, мол, с этим понятно, дальше что? Странная и какая-то неуместная таинственность, окутывающая это дело, была ему не по душе. Наверняка же история проще сырого дайкона, к чему такие сложности?

Он прошел следом за спутниками дальше по улице, ощущая медленный, но неуклонный подъем. Дома в деревне Янаги поначалу располагались тесно друг к другу, но чем ближе к подножию горы, тем реже встречались постройки, пока не стало совсем пусто, и, обернувшись, Хизаши увидел деревню сверху – ряд крыш, забирающий в сторону плавного изгиба реки в обрамлении ровных квадратов пахотных угодий.

– Когда мы успели подняться так высоко? – спросил он.

– Подъем плавный, вот и не заметили, – пожал плечами Кента. – А нужный нам дом Ханабэ-сан, видимо, вон там?

Он указал рукой на деревянный забор, за которым в буйной зелени угадывались очертания темных крыш. Даже издалека жилище неизвестной им пока женщины по имени Ханабэ заметно отличалось от аккуратных, но все же простых минка[54], высота ограды и количество скрытых за ней строений говорили о достатке и особом положении владельцев среди прочего люда в деревне. Права была та пугливая сельчанка – места там предостаточно.

– Далеко же она забралась, – проворчал Хизаши, делая последний рывок вверх по дороге до ворот. – Еще немного и мы бы на самую гору вскарабкались.

– Не преувеличивай, – осадил Юдай. – Как будущему экзорцисту тебе бы не помешало больше внимания уделить телу и тренировать его усерднее.

– Тебя не спросил, – совсем по-человечески огрызнулся Хизаши. – Мое тело меня вполне устраивает.

– Циркуляция ки во многом зависит от физического здоровья и выносливости, – пустился в скучные объяснения фусинец. – Посмотри на Куматани, он в прекрасной форме.

– О… – растерянно выдохнул Кента и смущенно поблагодарил: – Спасибо.

– Что ты ко мне привязался, как онрё к обидчику? – не выдержал Хизаши. – Не надо было тебя с собой брать. И спасать тебя не надо было.

– Меня спасла та девушка, – поправил Учида.

– Вот и шел бы с ней!

Куматани остановился и примирительно вскинул руки.

– Хватит ссориться. Вы что, хотите, чтобы нас даже на порог не пустили? И почему, скажите мне, вы каждый раз как кошка с собакой?

Учида гордо вскинул подбородок и отвернулся. Хизаши повторил его жест, но взгляд упал на Кенту, наблюдавшего за ними с едва сдерживаемым весельем.

– Все? – спросил он. – Обещаете больше не ссориться?

– Я не в силах дать подобное обещание, – честно признался Учида. – Но готов постараться ради дела.

– Я тоже, – хмуро бросил Хизаши и добавил: – Только не ради дела, а ради тебя.

– Ради меня? – не понял Кента.

– Чтобы Морикава потом тебя похвалил. Можно будет сказать, что без Мадоки мы работаем лучше.

Глаза Учиды закатились, но он промолчал, а вот Кента махнул рукой и первым двинулся к воротам.

– Настоящая усадьба, только небольшая и очень заброшенная, – заметил Учида.

– Ты откуда знаешь, как они выглядят? – спросил Хизаши.

– Я в такой родился. Но в столице.

– Так ты у нас богатенький мальчик.

– Не понимаю, почему мое происхождение является предметом для обсуждения? – мигом ощетинился Юдай.

Куматани постучал в ворота, и Хизаши притих, пытаясь уловить опасность, но, кроме неприятного запаха тлена, застарелой воды и сухих досок, ничего особенного не почувствовал. Захотелось чихнуть, и он уже почти собрался, как за высоким забором появился кто-то. Хизаши ощущал его живое тепло, но радоваться не спешил. В мире полным-полно обманщиков и похлеще него самого. В целой толпе бакэнэко он не признал ни одну.

Скрипнули петли, и створка отворилась, являя взглядам высокую седовласую женщину в темном косодэ без украшений, такую худую и бледную, что она походила на юрэй. Но определенно была еще жива.

– Госпожа Ханабэ? – спросил Куматани. – Простите за беспокойство, нам сказали, что…

– Проходите во двор, – бесцветным голосом отозвалась хозяйка.

– Мы путешествуем с братьями, – не сдавался Куматани, – вот решили…

– Я не люблю шум, так что попрошу вести себя прилично. – Ханабэ-сан развернулась и пошла вглубь двора, даже не дослушав заготовленную для нее историю.

– Вероятно, у нее постоянно кто-то снимает жилье, – предположил Хизаши и хлопнул растерянного Кенту по плечу. – Расскажешь ей про своих любимых братьев потом.

От ворот шла мощеная камнем дорожка прямиком к главному строению в усадьбе. От центра двора расходились еще две, ведущие к паре одинаковых на вид павильонов с уютными затененными террасами. Более мелкие хозяйственные постройки тонули в разросшемся фруктовом саду. Плоды с них никто не собирал, и они гнили прямо на ветках, опадали и, лопаясь от спелости, превращались в дурно пахнущую кашу, собирая вокруг мошек. Сад давно вышел из-под контроля, подобрался к господскому дому, беря его в зеленые тиски, оттого во дворе было особенно мрачно, но зато не жарко. Напротив, даже прохладно, несмотря на послеобеденную духоту.

– Госпожа! – позвал Куматани. – Ханабэ-сан! Простите, мы ведь еще не представились.

Женщина обернулась, и под ее тяжелым, но при этом поразительно безучастным взглядом всем троим стало не по себе, будто они устроили попойку в храме. Но Куматани твердо вознамерился хоть что-нибудь доделать до конца.

– Мое имя Кента, это мои старшие братья, Юдай и Хизаши. Мы проезжали мимо и решили заглянуть в ваши местные знаменитые горячие источники.

– Вы опоздали, – последовал ответ. – Сейчас мало кто ими пользуется.

– Что-то не так?

– С чего вы взяли?

Настаивать не вышло бы, не раскрыв своего интереса и излишней осведомленности, и Кента покачал головой.

– Просто предположил, ведь по пути нам никто не встретился.

– Хякки яко только пронесся, а скоро Обон. Мало кто в своем уме осмелится бродить по дорогам без надобности.

При этом так посмотрела, что сразу стало ясно – в их умственном здравии она сомневалась, впрочем, со двора не погнала, наоборот, выделила целое крыло, разграниченное ширмами-фусума на три комнаты. Сказала, что других жильцов нет, но и оплату возьмет не как за одну клетушку.

Кента потянулся к мешочку с монетами, который хранил за пазухой, чтобы не потерять, – его посчастливилось найти в рёкане вместе с остальными вещами нетронутым – и с едва заметной неохотой отсчитал нужное количество. Плата перекочевала в сухую ладонь Ханабэ-сан.

– Тетушка, а что с питанием? – спросил Хизаши.

«Тетушка» ожгла его гордым взглядом, но ответила:

– Завтрак подам, все прочее за доплату.

Хизаши мигом повернулся к Кенте, и тот со вздохом отсчитал еще монет за обеды и ужины. Остаться решили на три дня, а после, если дело не прояснится, продлить постой, ведь как бы ни экономил Куматани, школа дала им в дорогу не так уж и мало.

Как только хозяйка откланялась и ушла в господский дом, Хизаши ткнул в Юдая пальцем.

– Ты! Мог бы и сам за себя заплатить!

Учида достал кошель, но Кента остановил его жестом.

– Не здесь.

Отчего-то, несмотря на тишину и запустенье вокруг, казалось, что на их троицу продолжают смотреть. Хизаши отследил источник неприятного ощущения и нашел его в доме. Неужели Ханабэ-сан наблюдала за ними из-за деревянных оконных решеток?

– Надеюсь, эта странная тетка не убьет нас ночью, чтобы забрать остальные монеты, – проворчал он. Денег было не жаль, но хозяйка ему не понравилась, а сама усадьба слишком напоминала о корнях сосны, из которых он когда-то вылез, переродившись из обычной змеи. Запахом, звуками, отсутствием солнечного света. Хизаши передернул плечами и поспешил вслед за товарищами в выделенные им помещения.

Внутри было так темно, что почудилось – среди дня вдруг наступила ночь. Тянуло неприятной сыростью, не как после дождя, а той сыростью, что возникает в брошенном людьми жилище, поселяется в забытых вещах, проникает в потолочные балки, распускается темными узорами на прежде ярких ширмах, плесенью разъедает углы, завешанные клочьями паутины. Хотя ее как раз не было, а вот пыль – была. Хизаши сморщил нос, ступая на грязный пол и оставляя на нем след. На первый взгляд все выглядело не так уж и плохо, но постояльцев у Ханабэ-сан точно не было уже давно.

– Как тут просторно, – восхитился Кента. – Немного прибраться и все.

– Немного? Прибраться? – Хизаши фыркнул. – Ты же не думаешь, что я буду этим заниматься?

Он обернулся на Учиду в молчаливой ожидании поддержки, но гордый фусинец аккуратно уложил вещи у стены и принялся подвязывать кимоно. Руки у него оказались белокожие, но не нежные, как думалось Хизаши, а сильные, увитые жгутиками вен. Кента не отставал, быстро приподнял края рукавов обмотанным вокруг туловища пояском.

– Во дворе видел метлу, но этого мало. Поищу тряпку и воду.

Пока Хизаши хлопал глазами, они вдвоем развели бурную деятельность: Кента мыл полы сомнительного вида ветошью, Учида смахивал пыль и попутно открывал ставни, но свежести воздуху это не добавило, лишь впустило в дом влажную духоту и удушающую сладость битых груш, в изобилии усеявших землю снаружи, да и на ветках висело еще достаточно сочных желтых плодов. А вот пчелы не жужжали, хотя их должно было много роиться при таком-то сладком аромате.

Вместо того, чтобы устраивать нелепую возню, Хизаши удалился в соседнюю комнату, брезгливо морщась, сел на пол, скрестив ноги, и закрыл глаза. Не только у людей и ёкаев была своя аура, но и у вещей, мест, полей, гор и рек. У домов она складывалась из отпечатков жизни населявших их людей, произошедших внутри этих стен событий, пережитых горестей и радостей. Порой даже простые смертные могли ощутить ауру дома, если она оказывалась слишком дурной или слишком хорошей. Увы, первое всегда преобладало.

Хизаши искал хранителя дома, дзасики-вараси, которые непременно обитали в каждом жилище и уходили лишь с его гибелью. Да и, кроме них, редкий дом обходился без парочки непрошенных соседей, невидимых глазу. Разумеется, любому обычному глазу, но не Хизаши. Он довольно быстро почувствовал маленького ёкая, притаившегося на потолке за широкой балкой. Хизаши открыл глаза и поманил дзасики-вараси пальцем. Тот попытался сделать вид, что по-прежнему невидим, но его ало-голубое кимоно предательски торчало, а крохотные гэта болтались в воздухе, почти соскользнув с белых таби.

– Иди сюда, мелкая ты… – начал было Хизаши, но тут в комнату заглянул зарумянившийся от домашних хлопот Кента.

– С кем ты разговариваешь? – спросил он.

Хизаши взглядом указал наверх, и в тот же миг домовой дух очутился перед Кентой. В его кукольной внешности было нечто пугающее: огромные черные глаза занимали половину белого круглого личика, а на нем ярко рдели пятнышки румян. Не мигая, дзасики-вараси глядела на Кенту снизу вверх, будто чего-то ждала.

– Какая ты милая, – расплылся в улыбке Кента и присел на одно колено. – Так это ты охраняешь усадьбу? Должно быть, непростая работенка.

Дзасики-вараси так быстро закивала, что стало похоже, будто голова привязана к туловищу не шеей, а веревкой.

– Вы проводите допрос? – поинтересовался Юдай с заметной ноткой одобрения, заглянув следом. Огромные глаза домового духа стали еще больше и уставились на фусинца.

– Он шутит, – успокоил Кента. – Мы поживем тут недолго. Мы…

Он замолчал, поняв, что вранье ёкаю не скормишь, да и смысла нет. Поэтому сказал частичную правду:

– Мы здесь по делу, хотим помочь деревне. Так что прошу, позаботься о нас.

Задобрить дзасики-вараси было важно, если уж он показался, но Хизаши понимал, что Кента в своей открытости невероятно честен, тем более с ёкаями. Наверное, этому было объяснение, наверное, стоило бы однажды заострить на этом внимание. Наверное… Хизаши в очередной раз прогнал эти мысли, вернувшись в настоящий момент. Он ведь знал, что на самом деле бежит от тяжести, которую повлечет за собой осознание таких простых и таких невероятных – человеческих – чувств.

Не сегодня. Может, когда-нибудь.

– Ты давно живешь в усадьбе Ханабэ-сан?

Быстрый кивок.

– Здесь всегда было такое запустение?

Крупная голова затряслась в отрицании, и ни одна прядка из идеально гладких, остриженных по самые плечи волос не колыхнулась, будто залитая воском.

– Когда все пришло в упадок? Давно? Недавно?

Вопрос оказался для молчаливого ёкая слишком трудным, дзасики-вараси задумалась, потом короткими детскими ножками подбежала к Кенте и, дернув за ворот, подтянулась к самому уху и что-то быстро зашептала.

С чужаками домовые духи на контакт шли неохотно, если шли вообще, да и не могла дзасики-вараси не почувствовать в них экзорцистов, пусть и не врагов им, но и не друзей. Но Хизаши чуть заметно улыбнулся – Кента магическим образом действовал на многих, ёкаи не исключение.

Кента не успел отреагировать, дзасики-вараси отпрянула, испуганно округлила глаза, прижала пальчик к губам и испарилась.

Хизаши призвал к тишине, и сразу же с улицы раздался голос хозяйки:

– Я ухожу по делам, пока меня нет, не шляйтесь где попало. Я все равно узнаю.

Кента первым выглянул на террасу и замахал руками с самой своей обезоруживающей улыбкой.

– Что вы, тетушка Ханабэ! Мы немного передохнем с дороги и пойдем смотреть источники.

Бесцветный взгляд женщины застыл на его лице, будто выискивая намек на обман, потом она опустила плечи и отвернулась.

– Дело ваше.

Неспешной походкой, словно преодолевающей невероятное сопротивление густого, как тростниковый сироп, воздуха, она добралась до ворот и скрылась за ними. Хизаши тотчас оживился.

– Давайте посмотрим, что там, в господском доме, – предложил он.

– Ты не слышал? – нахмурился Кента. – Нам туда нельзя. Мы всего лишь гости, не стоит оскорблять хозяйку непочтением.

– Да она практически прямым текстом дала понять, что в доме есть что-то интересное. Ты хочешь выполнить задание школы или нет?

– Хочу, но… – Кента прикусил губу. Занервничал, и пальцы оттянули нитку агатовых бус на шее. – Как это связано с тем, что мы, точно воры, будем рыскать где не положено?

– Нельзя сделать дело и не запачкаться, – возразил Хизаши. И если прежде ему было любопытно узнать границу принципов Куматани, где край его мягкой благостности, то теперь он просто чувствовал, что должен направить его, иначе они рискуют выбрать слишком уж окольный путь и прийти в итоге совсем не к той цели, которую преследовали. Тут не глухой лес, где все, что необходимо, это умение выживать, сила, скорость и выносливость. Это мир чужих людей, в нем мало места благородству.

– Мы не станем этого делать, – твердо заявил Куматани. – Я все сказал.

Он упрямо вздернул подбородок, Хизаши, напротив, насупился, глядя на него с прищуром. И тут Учида спросил:

– Что тебе сказала дзасики-вараси?

– Юки.

– Снег? – не понял Учида.

– Нет, я думаю, это имя.

– Надо узнать, кому оно принадлежит.

Кента задумчиво кивнул. Хизаши не нравилось, что Учида лезет в их дело, однако не возразил. Он прав – стоило разузнать, кто такой или такая Юки.

– Хорошо, – сказал Хизаши. – Тогда сначала пройдемся по деревне еще раз, заодно поспрашиваем, как пройти к источникам.

Они уже направились к воротам, как в них постучали.

– Кто бы это мог быть? – Кента повернулся к Хизаши, и тот пожал плечами. Учида решительно распахнул створки перед лицом мальчишки лет пятнадцати. Он так и застыл с поднятой рукой и при виде троих незнакомцев растерянно заморгал.

– Это… – Он по очереди оглядел всех и сглотнул. – Это вы оммёдзи из Дзисин?

Признаться, тут даже Хизаши опешил. В них ничего не могло выдать экзорцистов, ни одежда, ни оружие, разве что Кента носил с собой Иму в простых, ничем не украшенных ножнах. Только если мальчишка и был тем таинственным нанимателем, потребовавшим их устроить балаган с переодеванием.

– Мы, – согласился Кента и шагнул вперед. – Так это ты написал запрос в управление Дзисин? Как твое имя?

– Тору. Но вы не похожи на оммёдзи, – не поверил он и смешно надул губу. – Разве оммёдзи не должны быть, ну… Взрослыми?

Учида недовольно скрипнул зубами, а Кента смущенно кашлянул.

– Так мы, по-твоему, недостаточно взрослые? Но ведь мы старше тебя.

– Да ладно врать-то, – покраснел Тору. – Мне уже четырнадцать!

Хизаши закатил глаза и вполголоса пробормотал:

– Что-то многовато сопляков вокруг стало.

Он вспомнил Томоё, который, к слову, после их возвращения из замка Мори не объявлялся, что, конечно, только к лучшему.

– Раз ты такой взрослый, – Кента посторонился, – входи, обсудим все внутри.

– Нет уж, – заявил Тору. – Я туда ни ногой. Вы разве не слышали, что в старой усадьбе живут призраки?

– Откуда бы нам слышать, мы же только приехали, – сказал Хизаши. – Знаешь что, ты зубы не заговаривай. Не хочешь входить, не надо. Веди сразу на источники, будет смотреть, что тут у вас за злые духи людей заражают.

– Тссс! – сердито зашипел мальчишка и пугливо заозирался. Хоть от ворот и видно почти всю деревню, дорога пустовала и подслушать разговор было некому. – Не пойду на источники, я еще жить хочу! Вы оммёдзи, вы и идите, если не врете.

Он сунул Кенте в руки узелок с чем-то и засобирался улизнуть. Учида успел поймать его за воротник.

– Так дело не пойдет.

– Отпусти, отпусти, отпусти! – заверещал Тору, дрыгая руками и ногами. – Убивать будете, не пойду! А если про меня проболтаетесь, так все одно не жить!

Вырвавшись, он отскочил подальше и обернулся.

– В деревне встретимся, буду делать вид, что вас не знаю и не знал никогда, – предупредил он, и в его глазах Хизаши уловил застарелый страх.

– Подожди-ка, – остановил Кента. – Последний вопрос. В деревне живет кто-то с именем Юки?

Тору спал с лица, а после молча дал деру, почти скатившись по склону. Кента посмотрел на сверток в своих руках и покачал головой.

– Странно все это.

– Значит, мы приехали не зря, – сделал вывод Учида. – Он наверняка знает этого Юки, так что ответит, куда денется. А мы немедля отправимся на поиски горячих источников.

– А с этим мне что делать? – спросил Кента. – Кажется, это рис. Зачем Тору принес его сюда?

– Он же не планирует расплатиться за наши услуги парой кинов[55] риса? – поинтересовался Хизаши. Забрал узелок у Кенты и взвесил на ладони. – Даже Мадоку не накормишь.

– Думаю, это для Ханабэ-сан.

Хизаши уже хотел было спросить, с чего бы мальчишке подкармливать хозяйку старой, но все же некогда богатой усадьбы, как в голову пришла прекрасная идея.

– Давай отнесем это в дом, – сказал он.

– Нельзя, – напомнил Кента.

– Я просто положу рис и вернусь, что такого? Не бросать же его посреди двора?

И, не дожидаясь новой порции возражений, направился к порогу господского дома. Каменные ступеньки не получали достаточно тепла, и когда Хизаши наступил на них, почувствовал холодок. Но самое страшное случилось потом – занеся ногу над порожком, Хизаши замер, не в силах опустить ее по ту сторону, будто все его тело парализовывало и оно не подчинялось разуму.

Попробовав снова, Хизаши понял, что дом защищен от существ вроде него. И все же он не впервые сталкивался с барьером против ёкаев, духов и демонов и никогда прежде не испытывал при этом такого мерзкого чувства беспомощности, словно он на пару мгновений переставал принадлежать самому себе. Если и существовал подобный талисман, Хизаши не представлял, кто и для чего его изобрел.

– Хизаши-кун? – раздался за спиной голос Кенты. Пойманный за весьма странным занятием, Хизаши опустил ногу и как можно небрежнее оправдался:

– А ты прав, нельзя же так просто заходить без приглашения.

Обернувшись, он наткнулся на задумчивый взгляд Куматани, от которого по спине пробежали мурашки.

– Да, – медленно отозвался Кента. – Без приглашения никак нельзя. Давай, – он протянул руку, – положим пока у себя.

Вес мешочка с рисом перекочевал к Кенте, однако не полегчало. Напротив, соприкоснувшись с Кентой пальцами, Хизаши покрылся липким потом. Он стал слабее, доверчивее. Слишком часто начал допускать досадные оплошности, и в какой-то момент даже наивный дурачок Куматани Кента обо всем догадается. Провожая его взглядом, Хизаши одновременно чувствовал холод, исходящий то ли от ограждающего дом барьера невиданной силы, то ли вытекающий прямо из его темного чрева.

* * *

За забором тревожные мысли покинули Хизаши, и он расправил плечи. Сейчас они найдут вход в источники, изучат там все, отыщут корень всех бед и уже завтра отправятся в обратный путь. Необходимость снова трястись на лошадях несколько дней кряду его не радовала, но уж лучше поскорее очутиться в приятной свежести горы Тэнсэй, где и посреди лета ветер несет с вершины слабый отголосок вечных снегов, чем и дальше вдыхать испарения загнивающей усадьбы, где кто-то поставил такую защиту, что не каждый оммёдзи в Дзисин сможет.

Задумавшись, он едва не врезался в спину притормозившего Учиды.

– Напомните мне, в чем заключается жалоба, поступившая в вашу школу, – попросил он тоном, больше похожим на требование.

– С некоторых пор все, кто приближался к горячим источникам горы Акияма, заражались странном болезнью, не похожей ни на какую другую. Так говорил неизвестный… Да в общем-то, теперь известный отправитель. Вроде бы как люди сначала начинали слышать голоса и странные звуки, потом им мерещилось всякое, а уж после тело иссыхало и старело на глазах, пока человек не погибал в муках.

– Хм-м-м, – протянул Юдай с сомнением. – Почему же такое серьезное дело поручили паре учеников?

– Тройке, – поправил Кента. – Просто Мадоке не повезло.

– Или повезло, – тихо добавил Хизаши. Пусть он и с долей легкомыслия отнесся к истории про неведомую напасть деревни Янаги, знал, что дыма без огня не бывает, и что-то здесь точно происходит. Но связано ли оно со сверхъестественным, или это работа для целителей?

В любом случае, как ёкай он не больно-то опасался заразиться.

– Надо обращать внимание на поведение местных жителей, – сказал Учида. – В разгар дня почти все должны быть в полях, но нам встретилось не так уж много людей.

– А домов немало, и в каждом живет семья из двух-трех поколений, – добавил Куматани.

– На улицах тоже пустынно. Значит…

– …больных не выпускают за порог.

Они переглянулись так выразительно, что Хизаши немедленно захотелось все испортить, и он не стал сдерживаться.

– Или взрослые мужчины уезжают на заработки в деревни покрупнее. Что? Такого варианта вы не рассматривали?

– Рано мы отпустили Тору, – расстроился Кента. – Ему наши вопросы не покажутся странными.

– Он сам кажется мне странным, – поделился Хизаши. – Совсем еще ребенок, а догадался найти управление Дзисин. Вот кто знает, где тут ближайшее?

Они уже почти спустились от усадьбы вдовы Ханабэ в деревню, но не встретили ни одного человека, хотя в домах ощущалось присутствие людей, но стоило троим чужакам приблизиться, как все замирало.

Замер и Юдай.

Хизаши, обернувшись, раздраженно прикрикнул:

– Чего ты встал? Так мы до источников к ночи не дойдем.

– Ближайшее управление принадлежит школе Фусин, – сказал вдруг Юдай. – Это точно, я помню. Старшие ученики должны знать расположение всех управлений своей школы.

– Серьезно? – ужаснулись сразу и Кента, и Хизаши. Конечно, отправляясь в дальний путь, они просматривали карту с отмеченными на ней точками-управлениями, на случай вроде того, какой приключился с ними в рёкане «Нэкоджита», но чтобы наизусть и все…

– Это важно, – недоуменно сказал Учида. – Каждый уважающий себя адепт должен…

– Мы поняли, что ты себя уважаешь, – перебил его Хизаши. – Только что нам с того?

Ответил Кента:

– Если это так, то почему бы Тору не обратиться в Фусин?

– Может, потому что от Фусин слишком много бед? – язвительно предположил Хизаши.

– Попридержи свой ядовитый язык! – мгновенно вспылил Учида. Пальцы нервно сжались, но не нашли привычной твердости древка нагинаты и нехотя расслабились. – Не смей даже произносить имени моей школы!

Вспышка ярости была такой внезапной и яркой, что опешил не только Хизаши, но и Кента.

Казалось, Учида и сам испугался, и, извинившись вполголоса, перевел взгляд в пустоту. Кента кашлянул в кулак.

– Кхм, тогда идемте, поищем кого-нибудь, кто проведет нас к источникам.

Сказать – проще, чем сделать. Солнце давно перевалило за середину небосвода, нестерпимый жар немного утих, и крестьяне, должно быть, не спешили возвращаться с полей. Безлюдная деревня выглядела призрачной, покинутой, даже дети, завидев издалека незнакомцев, бросали игры и прятались во дворах. Хизаши повидал немало человеческих селений, и лишь ужасы войны превращали их в тени самих себя, однако эти края давно не подвергались набегам ронинов[56] и бедняков, решивших уйти на дурной промысел. Пахло едой, но вместе с ней и еще чем-то неприятно-сладковатым, как выветрившиеся благовония, потерявшие всякую привлекательность и напоминавшие теперь лишь о смерти и увядании.

Хизаши нахмурился, и его локтя вдруг осторожно коснулся Кента.

– Здесь пахнет застарелой болезнью, – сказал он. – Я помню этот запах. В святилище Лунного медведя мама помогала тяжело больным и учила меня основам.

– Лечение травами…

– Оно не всегда облегчала страдания, как и молитвы, к сожалению, – голос Кенты погрустнел. – И тогда этот запах повисал надолго. Мама говорила, так пахнет одежда шинигами[57].

– Иногда люди умирают, потому что пришел их срок, – жестко добавил Юдай, до этого молча идущий чуть в отдалении. – Или они заслужили смерть своей неправедной жизнью.

– А кто это решает? – мрачно бросил Хизаши. – Боги? А кто им дал такое право?

– Давайте не будем гневить ни богов, ни кого-то еще, – попросил Кента миролюбиво. – Тем более друг друга. Боги далеко, а друзья близко.

– Ты ошибся, – поправил его Юдай. – Верно говорить: боги далеко, а демоны близко.

– С такими «друзьями» и демонов не надо, – огрызнулся Хизаши.

Увлекшись беседой, они не сразу заметили идущую им навстречу полную женщину с корзиной мокрого белья. За ее спущенное с плеч верхнее кимоно цеплялся чумазый ребенок лет четырех-пяти. На счастье, селянка их тоже заметила не сразу, за что-то отчитывая мальчонку. Когда же ее взгляд поднялся на троицу учеников оммёдзи, в глазах застыл неподдельный испуг.

– Здравствуйте! – шагнул к ней Кента, разводя руки, чтобы показать, что не собирается причинить ей вред, но она уже увидела ножны и побледнела. – Мы путешествовали и остановились в усадьбе на горе, – он обернулся, кивнув вверх по дороге, – у Ханабэ-сан. Хотим посмотреть на ваши знаменитые горячие источники. Вы не покажете…

– Идем, идем скорее, – вместо ответа поторопила она ребенка, подхватила его одной рукой, второй крепче прижала к себе корзину и попыталась проскочить мимо.

Наперерез ей вышел Учида.

– Просто укажи путь, женщина, – строго велел он.

Громко разрыдался ребенок, оглашая жалобными криками всю деревню. Слезы ручьями текли по грязным щекам, и Кента только потянулся к нему, чтобы утешить, как мать уронила корзину в пыль и бросилась бежать так, будто ее преследовал дикий зверь. Мокрое белье распласталось мертвой бледной медузой у ног Куматани.

– Она сумасшедшая, – констатировал Хизаши, глядя ей вслед. – Здесь все не в своем уме, похоже.

– Она заражена и видит то, чего нет? – предположил Учида.

– Она просто испугалась. – Кента присел и собрал испачканное белье обратно в корзину, а ее поставил у обочины. – Кажется, в Янаги не очень-то любят пришлых.

– С каких, интересно, пор? – засомневался Хизаши. Возня Кенты казалась ему бессмысленной, хотя он догадывался, что тот поступит именно так. – Янаги последние лет десять живет своими целебными источниками. Не будет потока путешественников, не будет самой деревни.

– Никуда она не денется, – возразил Кента. – Жили же они как-то раньше. Нет, дело в другом.

Они дошли почти до самой реки, чей плавный изгиб с пологим берегом отделял деревню с противоположной от Акиямы стороны. Дорога отражала русло, как в зеркале, и в самом узком месте между ними сосредоточилось большинство домов. На террасе одного из них сидел, погрузив ноги в таз с водой, седой старик с нависшими тяжелыми веками, из-за которых неясно было, спит он или бодрствует.

Никто не взялся оспаривать право Кенты завести разговор первым.

– Одзи-сама[58]! – позвал Кента издалека. – Одзи-сама, хорошая нынче погодка, не правда ли?

Он приблизился к калитке, но заходить пока не стал.

– Вздор! – ответил старик, когда молчание затянулось настолько, что Хизаши засомневался, живой ли дед вообще. – Где это видано, чтобы так палило? Клены уже кровью наливаются, а эти ведьмы знай свое твердят. Кто сказал, что погода хороша? Тьфу, жара окаянная! Демоны разгулялись, огни нижнего царства по земле разносят!

Он замолчал так же резко, как начал возмущаться. Кента переглянулся с Хизаши, и они оба шагнули во двор. Дед вскинулся, с трудом приподнял веки и уставился на них светлыми щелочками глаз.

– Кто такие? Чего надо?

– Нам бы узнать, как попасть на ваши горячие источники, – с улыбкой сказал Кента. Если бы Хизаши столько улыбался, у него бы болело все лицо.

– Нет у меня никаких источников! – рявкнул старик. Потом обмяк, пошевелил нижней челюстью, будто разжевывал что-то, и позвал: – Тору! Тору-у-у!

Из дома выглянул знакомый парнишка и при виде учеников оммёдзи отпрянул в испуге. Хизаши с едкой веселостью подумал, что от него и в прежние времена так не шарахались, как в один этот день.

– Тору, негодник ты мелкий, – проскрипел старик. – Отведи-ка мальчиков ко входу в Иваана-буру[59]. Да поживее, у них там дело.

Хизаши присмотрелся к старику, но тот на вид был самым обычным человеком, доживающим свой короткий смертный век. Однако же в его речи сквозило что-то такое, что заставляло прислушиваться к каждому слову в ожидании подсказки.

Тору уставился на них во все глаза и замотал головой на длинной тощей шее.

– Неа! Мне, это… Маме надо помочь, вот. Тут идти-то. Сами дойдут.

– Может, нам тогда попросить Юки? – спросил Хизаши, опередив открывшего рот Куматани. Вопрос вырвался сам, и по лицу Тору Хизаши догадался, что задал его вовремя.

– Юки? – переспросил старик. – Юки-чан? Из усадьбы на горе? Хороший мальчик, он точно поможет.

– Дед, – жалобно протянул Тору. – Дед, ты забыл, что ли? Юки же умер.

– А?.. Ну да, точно же, помер, – отозвался старик и покачал седовласой головой. – Да нет покоя, нет покоя…

Он еще что-то бормотал себе под нос, кажется, забыв и о гостях, и о внуке. Тору повернулся к юношам и почти умоляюще сказал:

– Уходите. Дед с весны не в себе, а тут вы еще. До Иваанабуру и сами доберетесь. Всего надо на дорогу вернуться и пройти дальше в обход горы. Там тропка будет справа, не пропустите.

– Скажи хотя бы, как умер этот Юки?

– Пошел гулять на гору и не вернулся, – ответил Тору, нетерпеливо махнул рукой и склонился над дедом. Хизаши нутром чуял, что их водили за нос, но кто и зачем, понять пока не мог. Все понемногу недоговаривали, даже дед этот сумасшедший, что твердил то о ведьмах, то о мертвых мальчиках, то о дырах в скале, и тот будто знал больше, только сказать не мог – или не хотел.

Когда ушли со двора, солнце уже залило красным золотом спокойную поверхность реки. Тень от Акиямы будто не могла пробиться дальше дороги – черты, разделяющей деревню на неравные половины. Та, что ближе к воде, светлая и теплая, та, что ближе к горе – темная и прохладная. И нынешним летом Хизаши бы, не задумываясь, выбрал тень, но она так напоминала щупальца, тянущиеся к домам, что почти вызывала омерзение.

Кента смотрел на реку, и ветер дул ему в спину, набрасывая на лицо непослушные густые волосы, сильно отросшие с того дня, как он впервые переступил порог Дзисин. Хизаши видел его профиль, очерченный солнечным светом точно рукой небесного художника. Глаза посветлели до оттенка припыленной зелени, и взгляд их блуждал где-то не в этих краях.

Первым заговорил Учида.

– Почему мы ушли? Надо вернуться и добиться правдивых ответов. Тот, кто лжет, несет на себе часть вины.

– И как ты будешь добиваться этой правды? Кулаками? – хмыкнул Хизаши. Учида поджал губы.

– Школа Фусин никогда не прибегает к насилию.

– Ты сейчас не в Фусин, – напомнил Хизаши и едко добавил: – Тебя вообще оттуда выгнали.

– Не выгнали, а временно отстранили!

– Они ничего нам не скажут, – перебил их негромкий голос Кенты. – Они напуганы. Придется самим докопаться до истины, чтобы помочь. И если кто-то к этому не готов, может продолжить путешествие или вернуться.

Он по очереди посмотрел на Хизаши и Юдая, и каждый из них понял, какая часть фразы относилась именно к нему. Хизаши ударил сложенным веером по ладони.

– Дыра в скале – звучит неплохо. Посмотрим, какие крысы там притаились.

* * *

Пройти мимо и правда не получилось бы: пологий склон устилал густой кленовый лес, близко подступающий к дороге, и в его буйной зелени вдруг возникли грубо сколоченные тории. Их даже не стали красить, опоры-столбы из молодых древесных стволов, покрытых у основания коричневым мхом и изъеденных жуками-древоточцами, вросли в землю. Отсюда начиналась тропа, поначалу обычная, а после появились камни-ступени, впрочем, высоко подниматься не пришлось. Та самая дыра в скале – Иваанабуру – зияла неровным узким разломом, к которому, казалось, даже вездесущие клены не рисковали подступать. Люди растянули поверху веревку-симэнаву с развешанными на ней бумажными лентами сидэ, чтобы отгонять злых духов.

– Не перебор ли для простой минеральной купальни? – засомневался Хизаши. Симэнавой отмечали священные места, а вовсе не природные бани.

– Должно быть, деревенские почитают свои горячие источники, – сказал Куматани. – Не зря же их называют целебными.

Он подошел ближе и заглянул во тьму прохода. На неровных, грубо обработанных стенах плясали слабые отблески света. Пройдя чуть вперед, строго друг за другом – иначе бы не вышло из-за тесноты, – оказались в извилистом коридоре, вдоль него по обе стороны были установлены горящие свечи, оплывшие до середины. Именно их дрожащие всполохи рисовали на камне мерцающие узоры. Хизаши почти касался макушкой низкого свода, и это не прибавляло настроения. Он был самым высоким из их троицы, малость, но выше Учиды, и сейчас ему постоянно хотелось пригнуться. К тому же свечной чад в замкнутом пространстве тоннеля раздражал нос и горло, а заметный спуск в противовес недавнему подъему навевал ассоциации с дорогой в Ёми.

Хизаши там, признаться, не был, но слышал всякое.

– Почти пришли, – сказал Кента, и впрямь, только он договорил, как тоннель оборвался, вылившись в небольшую пещерку, так же освещенную множеством свечей. Отсюда вела куда-то деревянная дверь, а рядом с ней в глубокой арке помещен необычной формы камень, напоминающий сидящего на коленях человечка с лысой головой. Спина его была сгорблена будто в молитве, и деревянная табличка под ним гласила, что это ками-хранитель горячих источников Янаги – Идзуми-доно[60].

– Оригинально, – усмехнулся Хизаши, а Кента поклонился камню. Следом и фусинец повторил жест приветствия. – Не хотите спросить заодно, почему Идзуми-доно допустил распространение заразы на вверенной территории?

– Однажды ты договоришься до божьей кары, – сердито бросил ему Учида.

Куматани еще раз, видимо, на всякий случай, поклонился хранителю и повернулся к двери.

– Если Тору прав, то болезнь исходит отсюда. И не важно, какая у нее природа, войдя, мы подвергнем себя опасности. Вы оба это понимаете?

– Правильное и гармоничное течение ки защищает от большинства недугов, – сказал Учида.

– Хорошо быть оммёдзи, – подхватил Хизаши и первым коснулся пропитавшихся горячими парами досок. Кента только и успел положить свою ладонь на его, как петли скрипнули, и дверь отворилась вовнутрь. Затрепетали, пригибаясь, пламенные язычки свечей, нагретый жаркий воздух хлынул из проема, ероша волосы и щекоча кожу. Кента отдернул руку, а тут вклинился Учида, оказываясь впереди.

– Раздевалка, – озвучил он очевидное.

Это не было обособленным помещением: между устремленных ввысь каменных игл натянули ширму, а за ней оставили корзины для одежды, тазики с мыльными принадлежностями и полотенца. По другую сторону можно было смыть с себя грязь, а вот дальше начиналось самое интересное. На уровень ниже вели неровные каменные ступени и обрывались возле сложенной из булыжников невысокой ограды, за которой раскинулся огромный природный онсэн, прямо под полукруглым сводом естественной пещеры. От воды поднимались белесые клубы пара, оседая, они превращались в капли и стекали по стенам. В тишине раздавались редкие удары, с которыми влага падала в скопившиеся лужицы. В клубах пара загадочно мерцали огоньки фонарей, дававших мало света, но они хотя бы помогали не потеряться в подземном влажном мраке.

– Зловещее местечко, – присвистнул Хизаши.

– Да, что-то тут не так, – согласился Кента и подошел к ограждению вплотную. – Для начала убедимся, есть ли следы присутствия духов, демонов или ёкаев, а от этого уже будем отталкиваться.

Хизаши и Юдай отошли в сторону, пока Кента извлекал и активировал талисман обнаружения. Вспыхнув нейтральным белым светом, он вмиг рассыпался пеплом.

– Ничего? – удивился Кента и, кажется, расстроился.

Но Хизаши, напротив, сразу почувствовал, что дело плохо.

– Дай я, – сказал он и взял у него новый талисман. Влил свою ки и одновременно прислушался к ощущениям, которые твердили ему, что в этой пещере творились недобрые дела. Но глупая бумажка снова лишь бесполезно сгорела.

– Возможно, болезнь имеет обычное происхождение, – рассудил Учида. У него с собой готовых талисманов не было, поэтому он просто наблюдал.

– Мне почему-то кажется, что это не так, – все еще немного растерянно, но достаточно твердо возразил Кента.

– На основании чего?

– Ну… Я так чувствую.

Глаза Учиды изумленно расширились, и, опережая готовящуюся лекцию о работе оммёдзи, Хизаши вставил: «Я тоже», чем заслужил благодарный взгляд Кенты.

– Это глупо, – все-таки осудил Юдай. – Чувства – не аргумент. Пока мы тратим время тут, проверяя, кому что почувствовалось, в других местах действительно нужна помощь оммёдзи.

– Но ведь если мы просто соберемся и поедем дальше, даже не попробовав разобраться, разве мы не рискуем оставить этих людей в беде? – спросил Кента. – Тебе ли не знать, что не всякая правда раскрывается с первой попытки.

Хизаши буквально слышал, как за спокойными разумными словами натянутыми струнами звенело чувство вины – за тех, кто погиб во время последнего Парада ста духов. И самое страшное, что Хизаши тоже слышал в себе отголоски этих ноющих звуков. Он не хотел к ним прислушиваться, не хотел быть сопричастным чужой трагедии. Он ведь не один из них, не настоящий человек.

Совсем не человек.

– И что ты предлагаешь? – сдался Учида.

Куматани задумался, а Хизаши в это время обошел их двоих и перегнулся через бортик. Вода была чистой, прозрачной, но подернутой испарениями, и разглядеть в ней отражение не получалось. Но Хизаши и не его искал. Сосредоточившись, всмотрелся глубже, и в сырой мутной взвеси вспыхнул желтым огоньком его правый глаз. И то, что он увидел, не предвещало хорошего: вместо целебной воды бассейн заливала густая субстанция, похожая на болотную тину, перегнившую в бурую жижу. Хизаши простер над ней ладонь, и тут чьи-то пальцы сомкнулись на запястье с такой силой, что кость чуть не хрустнула.

– Ты что творишь? – воскликнул Кента. – Мы еще не знаем, что с этой водой не так. А если ты заразишься?

Хизаши выпрямился, но Кента продолжал стискивать руку, будто всерьез опасался, что тот нырнет с головой. Благодаря полумраку Кента едва ли четко видел выражение его лица, но отчаянно всматривался.

– Фусинец сказал, оммёдзи в безопасности, – отмахнулся Хизаши.

– Я сказал, что гармоничная циркуляция ки защищает тело от болезней, – поправил Учида, – но я ничего не гарантировал. Не перевирай мои слова.

Хизаши опустил взгляд, и Кента разжал хватку.

– Но я определенно что-то ощущаю, – сказал Хизаши, обращаясь к нему. – Если талисманы дали сбой, возможно, искать все же надо не здесь, но след остался, только слабый или очень давний. Или это явление сложнее, чем то, что талисман способен обнаружить.

– Мне не нравятся оба варианта, – честно признался Куматани.

– Когда у нас были только хорошие варианты?

Сказав это «нас», он прикусил язык. Все чаще стал незаметно ассоциировать себя с людьми – этими конкретными людьми, и горечь наполнила грудь едким ядом. От Кенты не ускользнуло его настроение, он нахмурился, но ничего не спросил, лишь продолжил разговор о деле.

– Тогда остается только найти того, кто пострадал от болезни.

– И узнать все про Юки, – напомнил Учида. – Мать пропавшего ребенка может иметь отношение к делу. Обида, злость и горе – пища для темной энергии.

Хизаши и Кента переглянулись, вероятно, оба вспомнив про Юрико-химэ, чьи переживания были настолько сильны, что стали аурой негодования и даже превратили несчастную женщину в кидзё.

– К сожалению, нам и правда придется ее побеспокоить, – согласился Кента. – Что ж, давайте возвращаться.

Проходя мимо крохотного святилища, Хизаши обернулся, будто желая поймать обращенный в спину взгляд хранителя, но камень остался лишь камнем, пусть и похожим на маленького монаха. Сущности, которых люди бездумно поднимают в ранг божеств, не часто спешат защищать своих молящихся.

Пока они были в пещере, солнце успело опуститься так низко, что тень от горы расползлась по всей деревне, будто разлитые кем-то чернила. Последние на сегодня лучи окончательно скрылись за поросшими лесом склонами, и верхушка Акиямы превратилась в темный силуэт, очерченный красно-рыжим ореолом.

По дороге поднимались молча, погруженные каждый в свои мысли, разные, как стороны света. Кента, наверное, был бы югом – ярким огненным Фениксом, рядом с ним любой сможет согреться. Учида – восток, неподкупный Дракон, стремящийся к идеалу во всем, что делает. А кто он сам, Хизаши не знал. Он был просто змеем, который – вот умора – ходит на двух ногах.

Возле ворот Кента остановился и взглядом попросил быть деликатными, об этом он говорил им еще там, у старой тории, когда они спустились по тропе обратно. Им предстояло расспросить хозяйку о ее ребенке.

Ханабэ-сан вышла им навстречу из господского дома и придирчиво изучила взглядом. Вечерний час, тень от Акиямы и буйные заросли сада сгустили мрак, и висящие на воротах и возле крыльца фонари горели маленькими солнцами, но их свет рассеивался раньше, чем мог охватить весь двор. Так уцелевшие островки темноты казались еще непрогляднее.

– Я рано ложусь, – строго сообщила женщина. – Прошу приходить до захода солнца или не приходить вовсе.

Она отчитала их, как детей, но никто не вздумал оскорбиться. Кента примирительно улыбнулся.

– Мы учтем. Но время на горячих источниках проходит так незаметно.

– Вы купались в онсэне? – Показалось или нет, но голос женщины прозвучал взволнованно. Не потому ли, что ей прекрасно известно, что происходит с теми, кто окунулся в «целебную» воду?

Хизаши ответил:

– Нет, пока только осматривались. А что же? Разве источники закрыты для посетителей?

Ханабэ-сан даже не моргнула на очевидное подначивание и сказала:

– Тогда, раз вы на месте, ложитесь спать. Ночью не покидайте комнаты без нужды. Мне не нравится, когда чужие бродят, где им вздумается.

Она так настойчиво ограничивала их передвижения, что становилось даже не смешно. Хизаши скосил взгляд на Кенту, тот продолжал улыбаться, но Хизаши знал его уже достаточно хорошо, чтобы уловить настороженность в позе и изломе густых бровей.

Кто-то должен был спросить первым, но Кента мешкал, подыскивая момент, а тот все не наступал. И тогда вдруг заговорил Учида, как всегда, тоном, которым не ведут беседы, а выносят приговор:

– В деревне мы услышали о том, что произошло с вашим сыном. Как давно это случилось?

И даже вечерний ветерок стих, перестав шелестеть листвой. Хизаши захотелось закатить глаза, и мысленно он так и сделал, а пальцы Кенты стиснули ножны Имы.

Ханабэ-сан втянула носом воздух, ее сухое узкое лицо еще сильнее заострилось, но вместо проклятий она произнесла:

– Полгода назад.

Развернулась и скрылась в доме, погасив один из фонарей над входом. Часть двора погрузилась во мрак, пока внутри, за тонкими перегородками, не зажегся свет, окрашивающий стенки в желтый, и на плотной бумаге черным нарисовался сидящий силуэт с четким профилем и стянутыми в узел волосами.

Кента обернулся на Учиду и с осуждением сказал:

– Молодец.

К чести фусинца, он не стал спорить, сообразив, что сделал именно то, от чего его предостерегали. Женщине, потерявшей ребенка, любое напоминание о нем будет причинять боль, и, ранив однажды, сложно вернуть былое доверие.

В комнате их ждал низкий столик со скромным ужином и переспелыми грушами на сладкое. Один их вид – оранжевая шкурка лопнула в нескольких местах, отбитые бока налились темными от скопившегося сока пятнами – вызывал отвращение. Хизаши брезгливо отвел взгляд. Учида отсел в сторону, а Хизаши с Кентой устроились на подушках друг напротив друга и сосредоточились на простом вареном рисе. В желудке слишком давно пустовало, чтобы выбирать, и все трое ели молча, подбирая палочками каждую рисинку, пока посуда не опустела полностью. К вину никто не притронулся, а вот от груш Юдай не отказался.

– Что мы узнали? – начал обсуждение Кента, когда все закончили с ужином. – В управление Дзисин обратился юный Тору, но он не желает разговаривать и просит хранить наш визит в тайне. Его дед упомянул Юки из усадьбы, и им оказался пропавший на горе полгода назад мальчик. Горячие источники, хоть из заявления ясно, что люди заболевали после их посещения, вызывают у нас с Хизаши подозрения, однако талисманы не дали никаких результатов. День прошел, но пока совсем ничего не складывается.

Из своего угла подал голос Учида:

– Надо зайти с другой стороны. Осмотреть зараженных.

– Согласен, – кивнул Кента. – Но где их найти? Люди прячутся от нас, будто больные тут мы.

Учида промолчал, и тогда заговорил Хизаши.

– Можно зайти и с третьей стороны. – Насладившись обращенными на него взглядами, он довольно сощурился. – Со стороны Акиямы.

– Но зачем? – не понял Учида. – При чем здесь гора?

– Может, и ни при чем, – подхватил Кента, – но горячие источники берут свое начало, как правило, из подземных ключей, к тому же онсэн под горой, на ней же пропал ребенок, а его имя мне зачем-то прошептала дзасики-вараси. Хизаши-кун прав, надо попробовать, тем более гора, в отличие от людей, от нас не скрывается.

Хизаши нравилось, когда Кента перестает копаться в себе и искать все новые поводы для чувства вины, а принимается рассуждать – у него это неплохо получалось. А еще Хизаши нравилось, когда Кента с ним соглашался. И это случалось все чаще.

– Тогда не будем откладывать. Как вдова уснет, так и пойдем.

– Юдай-сан, ты останешься, – решил Кента. – Троим идти ни к чему, да и если хозяйке вздумается проверить, на месте ли мы, ты сможешь ей ответить.

– Хорошо, если ты так хочешь.

Хизаши полностью устраивало, что фусинца с ними не будет. Без него он чувствовал себя спокойнее. Они с Кентой вышли во двор в середине часа Мыши, когда луна скрылась за облаками, и даже свет звезд померк, съеденный сплошной чернотой летней ночи, уже тронутой дыханием осени, которое явственней ощущалось с заходом солнца. Свет в господском доме не горел, лишь над крыльцом слабо покачивался одинокий фонарь. В ночи запахи сделались сильнее, гуще, и душный аромат гнили и переспелых груш охватил горло удавкой. Хизаши тяжело сглотнул, осторожно снял с крючка тётин и нацепил на длинную ручку, чтобы не переломать ноги на горных тропах – даже с его зрением не стоило понапрасну рисковать, к тому же Кенте понадобится освещение.

Куматани, к слову, удивил, согласившись на авантюру. Хизаши нет-нет да поглядывал на него в ожидании сомнений и самоедства, но тот первым прокрался к воротам и приоткрыл ровно настолько, чтобы петли не скрипнули, а они двое смогли протиснуться в образовавшуюся щель. За забором и дышалось легче, и мгла не казалась такой беспросветной. Хизаши с наслаждением вдохнул чистый воздух, отдающий зловещей сладостью смерти, и кивнул Кенте – они начали подъем, и дорога почти сразу перешла в узкую каменистую тропку, пока полностью не скрылась в зарослях старых кленов. Зажгли огонь в фонаре, и Хизаши поднял руку повыше, чтобы осветить то, что ждало их впереди, но мрак все сгущался, и ветер тревожно зашелестел широкими листьями, которые, будто раскрытые ладони, тянулись к ним со всех сторон. В их многоголосом шорохе чудился далекий тихий шепот, но слов не разобрать, и Хизаши поежился, вдруг ощутив себя всего лишь смертным.

– На подобных горах принято устраивать святилища, – сказал Кента, держась рядом и то и дело ненароком касаясь локтем его локтя. – Говорят, на них обитают боги.

– В империи Ямато множество гор, на каждую не напасешься бога.

– Но ты ведь чувствуешь, какая здесь атмосфера?

Хизаши чувствовал, но на божественную она походила мало. Он остановился и обернулся на раскинувшуюся у подножия Акиямы деревню. Ни одно окно не горело, лента реки слабо поблескивала темным серебром, похожая на серп, округлой стороной обернутый к редко разбросанным домам. Кента встал рядом и восторженно вздохнул:

– Красиво!

Они взяли крутой подъем, и тропа, что привела их сюда, потерялась из виду, а Янаги виделась далекой и безжизненной, и разгулявшийся ветер будто подталкивал дерзких оммёдзи обратно вниз.

– И это мы еще не на вершине, – заметил Хизаши. – А со стороны гора не казалась такой уж высокой.

– Наверное, это оттого, что подножие пологое и скрыто лесным покрывалом. Так мнится, что подъем начинается гораздо позже, чем на самом деле.

Хизаши пожал плечами, ему было все равно. Но вид спящего селения там, в долине, завораживал. Так, наверное, небожители смотрят с высоты Такамагахары на мельтешение людского мира – раскрытого для них точно на ладони, одновременно близкого, но словно не имеющего к ним никакого отношения.

Пришла злость. Хизаши хотел было уже отвернуться и продолжить подъем, как почувствовал напряжение Кенты. Тот поднял руку и указал на деревню.

– Смотри, что там за огонек?

Перед лицом, как назло, замельтешили потревоженные ветром гибкие ветки с резными листьями, Хизаши отодвинул их и увидел: в темноте под ними на первый взгляд хаотично двигались огни. Они появлялись в разных местах деревни, а потом собрались возле дороги и, выстроившись в неровную линию, потянулись вверх. Было что-то в этом движении жуткое, противоестественное, хотя Хизаши уже сообразил, что это всего лишь люди, несущие перед собой по одному фонарю. Их насчиталось трижды по четыре, и вся процессия потекла к старой усадьбе, где остался Учида и Ханабэ-сан.

– Как думаешь, что это значит? – спросил Кента.

– Не похоже, что они одержимы злобой, – рассудил Хизаши, – иначе несли бы не фонари, а факелы, да и идут медленно, не торопятся, да и тихо совсем.

– Точно крадутся.

– Именно. – Хизаши подозревал, что мало кто станет красться, если не задумал чего-то дурного. – Хорошо, что мы оставили там фусинца.

Кента засомневался.

– Думаю, кому-то стоит вернуться, чтобы узнать, что это за ночное шествие.

– Иди, – согласился Хизаши.

– Прости, что бросаю тебя одного.

– Светлые ками! Я же не беспомощная девица, – воскликнул Хизаши. – Иди-иди. Только будь осторожнее.

Он не стал ничего добавлять, Кента не такой дурак, сам должен понимать, что дело темное, и лезть напрямую пока не стоит. Кента мягко улыбнулся. Но тут встал вопрос об освещении – фонарь у них был один на двоих.

– Забирай, мне не очень-то надо, – сказал Хизаши.

– Глупости. Ты останешься на незнакомой горе, тут могут быть обрывы, ямы, колдобины, – принялся перечислять Кента. – Тебе фонарь нужнее, чем мне. Просто спущусь тем же путем, что мы пришли, и все. И к тому же свет привлечет внимание. Как мне подкрадываться и следить с фонарем?

Он так быстро и так складно выдал целую вереницу доводов, что Хизаши оставалось только удивленно вздернуть брови.

– Ну хорошо, уговорил.

Он удобнее перехватил ручку тётина и отступил на шаг, наблюдая за спиной уходящего Кенты. Тот двигался ловко и быстро, несмотря на все опасности, которые так азартно перебирал вот только что. Вскоре он совсем скрылся из виду, и Хизаши повернулся к деревне спиной.

Клены тут же угрожающе зашуршали, зашептали, будто читая слова проклятия. Где-то пронзительно вскрикивала ночная птица. Хизаши двинулся вперед, сам не зная, что рассчитывая найти. Он просто чувствовал – все, что ни делается в Янаги, связано с этой горой. Иногда ему даже казалось, его подталкивают в спину, но то были лишь ветер и ветки, слепо тянущиеся к живому теплу.

Вдруг прикосновение к затылку стало слишком реальным, и Хизаши замер, завертел головой, и тут сбоку между древесными стволами появилось светлое пятно. Будто поняв, что обнаружено, оно сдвинулось, пошло в его сторону, пока не обрело вид женщины в белой накидке, покрывающей голову. Она шла плавно, не замечая коряг под ногами и веток, способных выколоть глаза, ее тонкие бледные руки изящно придерживали края накидки, и они развевались за ней подобно крыльям ночного мотылька.

Хизаши поднял фонарь повыше.

– Кто ты такая? – спросил он грубо, и ответом ему был мелодичный смех, разлетевшийся в тишине россыпью гладкого жемчуга.

– Мы уже встречались, Мацумото-сама. И не один раз.

Женщина вышла из-за деревьев, накидка соскользнула со снежно-белых волос. Глаза у нее были желтые, змеиные, как у самого Хизаши в прошлом. Видя его недоумение, незнакомка снова негромко рассмеялась, подошла и коснулась холодным пальчиком лба.

– Вспомни. Ну же.

Алые губы изогнулись в коварной улыбке, и Хизаши на мгновение потонул в золоте глаз, видя в них не женщину, а огромную белую змею.

– Посланница богов! – вырвалось у него.

– Ты можешь звать меня Увабами[61]. Вспомнил?

– Ты спасла нас от Хякки яко.

– Раньше, – прошелестела она загадочно. – Раньше…

Хизаши отшатнулся, и Увабами, придерживая волосы, дунула ему в лицо. Свет внутри фонаря погас, и тьма навалилась со всех сторон, такая неестественно плотная, тяжелая, скользкая. Она сжималась тугими кольцами, давила на грудь.

– Ты знаешь, как жители Янаги открыли свой источник целебной горячей воды? – услышал он возле уха. – Нет? Тогда я тебе расскажу, пока мы тут совсем одни.

Мелькнуло светящейся белой волной покрытое крупной чешуей тело. Хизаши дернулся, обнаружил, что свободен, но вокруг осталась лишь тьма и невидимая, то появляющаяся, то вновь исчезающая, гигантская змея.

– А если я не хочу знать? – крикнул он.

– Придется, ведь эта история напомнит тебе, кто ты есть на самом деле.

Хизаши резко обернулся на голос, но увидел лишь размытый огонек золотого глаза размером с его бумажный фонарь.

– Двенадцать лет назад одна женщина из деревни Янаги заблудилась на горе. Она долго бродила, кричала и звала на помощь, пока не выбилась из сил. Никто не искал ее, ведь люди были слишком заняты тяжким каждодневным трудом. От долгой страшной засухи посевы превращались в бесполезный сухостой, дети и старики страдали от жажды, а боги будто не слышали их молитв. Та бедная женщина ждала ребенка, но это бремя тяготило ее, ведь она уже была не молода и ее тело высыхало так же, как поля в округе.

– Зачем же она полезла в гору? – спросил Хизаши.

– Но ведь история вовсе не об этом, а о том, что под вечер женщина так устала, что брела, не разбирая дороги, пока не увидела маленького монаха. Ростом он был ей по колено, согбенный и лысый, с кожей цвета придорожного камня. Она пошла за ним, моля о помощи, и получила ее, но не так, как ожидала. Удивительный монах провел ее сквозь толщу камня, и женщина оказалась в пещере, где из стены бил холодный ключ, а в каменной чаше размером с двенадцать татами была горячая вода. Монах велел женщине окунуться туда, она подчинилась и после сразу почувствовала себя лучше. Утром ее чудесным образом нашли односельчане, войдя в пещеру через дыру в скале на юго-западном склоне, и, выслушав ее историю, возвели внутри святилище маленькому монаху. А несколькими дня позже у входа в пещеру нашли камень, по форме похожий на их доброго помощника, и только они установили его в алтаре, как пошел долгожданный дождь и не прекращался три дня. Так деревня Янаги выжила, обзавелась целебным горячим источником и ками Идзуми-доно, который привел их к благополучию.

Она замолчала, Хизаши тоже не спешил нарушать тишину, и тогда Увабами мягко произнесла:

– Разве не чудесная история? Из никому не известного ёкая сразу в собственное святилище.

– Замолчи! – взревел Хизаши, выхватил веер из-за пояса и рывком раскрыл. – Замолчи немедленно!

Он рассек иллюзия одним взмахом, ломая хрупкие ветки молодых кленов и поднимая в воздух листву. Выброс ки оказался такой силы, что образовался круг из полностью облетевших деревьев. Фигура Увабами в белой накидке была уже далеко, но ее насмешливый голос раздался прямо внутри головы:

«Такие схожие условия и такой разный результат. Может, просто стоит покаяться? Боги милостивы даже к гордецам, подобным тебе».

– Никогда! – закричал Хизаши в темноту. – Слышишь? Никогда они не услышат от меня таких слов! Так им и передай!

В шорохе листвы отчетливо прозвенели колокольчики, а потом Хизаши ощутил, что посланницы богов здесь больше нет, как если бы снял мокрую, липнущую к телу одежду. Он очень не любил такое, но гораздо меньше ему нравилось, когда его унижали и тыкали носом в пыль у чьих-то ног, пусть это и шелковые туфельки какой-нибудь небожительницы.

Ну уж нет, не дождутся! Мацумото Хизаши не приползет к ним на брюхе, моля о снисхождении. Он ни в чем не виноват и, вернув себе силы, докажет это.

На горе больше нечего было делать, и он в задумчивости побрел обратно, так и не найдя фонарь. Спустился к усадьбе и тихо вошел. В глубине выделенного им жилья теплился огонек, Учида дремал в одной из трех комнат, уложив нагинату рядом и касаясь ее кончиками пальцев. Свеча горела не здесь, ее свет просачивался сквозь тонкую фусума, и Хизаши обнаружил по соседству бодрствующего Куматани. Он, правда, сидел с опущенными веками, но дыхание не обманывало – он ждал.

– Все тихо? – спросил Хизаши, усаживаясь напротив. Кента открыл глаза и первым делом внимательно оглядел его. Кажется, увиденное зародило в нем подозрения.

– Что с тобой стряслось? Тебя кто-то преследовал?

– С чего такие мысли? – недовольно откликнулся Хизаши. Он согнул одну ногу и обхватил ее руками, чтобы злой дрожью не выдать чувств. – Там… Было слишком темно. Ты прав, даже с фонарем опасно блуждать по горе ночью. А тут? Что это была за таинственная процессия?

Кента поджал губы и принялся перекатывать агатовые бусины в четках на запястье.

– Юдай ничего не видел, но я своими глазами наблюдал, как они заходили во двор через ворота. Двенадцать человек, Хизаши. Их заметил бы кто угодно.

– Если ему не отвести глаза.

– Ты считаешь, тут замешано колдовство?

Кента наклонился к нему, и огонек свечи между ними затрепетал.

– Ты не дал мне войти в господский дом, но я успел почувствовать барьер, – немного приукрасил правду Хизаши. – Защита очень сильная. Так почему бы не быть колдовству, способному усыпить бдительность Учиды?

– Ты прав…

Кента провел ладонью по лбу, откидывая непослушные пряди. Его лицо было уставшим, а ки, отзываясь на эмоции, циркулировала в теле не так гармонично, как расписывал фусинец. Не заболел бы.

– Ложись спать, – велел Хизаши. – Сейчас мы все равно ни до чего не додумаемся, а вот завтра надо бы вновь подняться на гору. Не дает она мне покоя.

Даже Увабами появилась именно там, но ками, который бы облюбовал себе такое жилище, Хизаши не ощутил. Гора не казалась обитаемой, но ведь расположение она имела самое что ни на есть удачное, чтобы называться рейдзан – священной горой духа.

Кента не стал спорить, сразу лёг на разложенный заранее футон. Хизаши хотел было погасить свечу, но Кента остановил.

– Не надо, пусть горит.

Тут бы и поднять его на смех, спросить, уж не начал ли он бояться темноты, но со свечой и впрямь было спокойнее, и Хизаши оставил ее догорать в плошке, медленно утопая в собственном расплавленном воске.

– На горе точно ничего не случилось? – спросил Кента, когда, казалось бы, уже должен был заснуть.

– Нет.

– Ты вернулся каким-то другим.

– Тебе почудилось впотьмах.

– Но ты же расскажешь мне, если…

– Никаких «если» нет и не будет, – обрубил Хизаши, тоже укладываясь на футон, неприятно пахнущий влажной прелостью. – Лучше следи за собой.

Вышло жестче, чем надо, но извинения все испортят, да и не привык Хизаши ими разбрасываться. Отвернулся, завозился под тонким одеялом, пока не сбил его в ноги и яростно не попинал. То ли мешала свеча, горящая между их футонами, то ли противоестественная жара – не сильно уступающая ночью – прокралась даже в пропитанную тенями и стылой сыростью усадьбу, но заснуть нормально не получалось. Куматани тихонько посапывал рядом, почти не шевелясь, только скинул одеяло до пояса и сквозь сон распахнул нижнее кимоно на груди. Его лоб поблескивал бисеринками пота, но вряд ли от кошмаров. Хизаши не так давно понял, что кошмары снятся только не очень хорошим людям.

Он лежал с закрытыми глазами, а видел невысокие покосившиеся дома бедной деревни, не имеющей своего ками-хранителя. Но тогда Хизаши они мнились настоящими дворцами, ведь смотрел он на них снизу, от самой земли. У сильных ёкаев, разменявших, как он, не одну сотню лет, было три формы: первая – истинная, вторая – та, в которой они являлись людям, что-то вроде парадного одеяния, а последняя – форма человека. Хизаши больше всего любил быть серебряным змеем и наблюдать из травы за тем, как в той безвестной деревне рождаются и умирают, влюбляются и ссорятся. Живут. Он не хотел быть ими – этими недолговечными созданиями, обреченными на век, полный горестей и печалей, – но он почему-то очень хотел быть с ними.

И он нашел способ удовлетворить это странное желание.

Но почему же? Как вышло, что все закончилось… так?

Он крепко зажмурился и постарался убедить себя, что не ощущает вдруг пристального взгляда в спину, который, не понимая ничего, видел столь много.

* * *

Утром за скупым завтраком с неизменной тарелкой битых груш, оставшихся нетронутыми, обсудили минувший день. Учида выглядел подавленным, насколько ему вообще позволяла гордость, ведь он свое задание с треском провалил.

– Мне нечего сказать в оправдание, – честно признал он. – Я не собирался спать и даже не хотел, но, просидев какое-то время, совершенно ничего не заметил. А уже когда Куматани вернулся, понял, что, похоже, заснул.

Хизаши воздержался от колкостей, понимал – на Юдае нет вины за то, что его околдовали. Он взял в руку грушу, пальцы легко надавили на кожицу, и по ним тут же потек мутноватый сок, распространяющий невероятно сладкий аромат.

– Ты любишь фрукты?

Юдай растерянно кивнул. Он был единственным, кто накануне вечером не отказал себе в сладком. Хизаши надавил сильнее, и сок брызнул во все стороны, а груша в его кулаке превратилась в омерзительный комок.

– Я принесу воды, чтобы ты вымыл руки, – Куматани поднялся, но Хизаши кивком велел ему сесть обратно.

– Мацумото хочет сказать, что меня отравили, – мрачно сообщил Учида. – Ослабили внутреннюю ки, если быть точным. Но не думаю, что рассчитывали именно на такой эффект.

– Но подействовало не хуже.

– Ханабэ-сан? – удивился Кента, и тут же уголки его губ уныло опустились. – Больше некому.

– Ну только если она искренне не в курсе, на что способны плоды из ее сада, – успокоил Хизаши и сразу разбил все надежды: – Совмести это с барьером у входа в господский дом, странное поведение, людей, которых она принимает почему-то по ночам, и получишь ответ.

Учида не мог в полной мере оценить насмешку судьбы, но в любом деле, за какое бы Кента ни брался, виноваты оказывались женщины, вольно или же невольно, и всякий раз бедный юноша пытался найти им оправдание. Но, возможно, все-таки смирился.

– Тогда мне стоит поговорить с ней, – решил Учида и покосился в сторону замотанной в тряпье нагинаты. – Узнать причины и отвести ее в ближайшее управление Фусин для дальнейшего разбирательства.

– Это подождет, – остановил его Кента. – Сначала надо выяснить, есть ли эта загадочная болезнь вообще, и, если есть, найти и обезвредить источник. Вот тогда-то и понадобится твой опыт, Юдай-сан.

– Сегодня нам придется разделиться, – Хизаши брезгливо стряхнул сок с руки, – и перед этим дать женщине понять, что мы надумали попариться в их онсэне. Может, это заставит ее себя выдать.

– Я отправлюсь в деревню и найду зараженного или его родственника, чего бы мне это ни стоило, – решительно заявил Учида.

– Советую начать с семьи Тору, – предложил Кента.

– Думаешь, у них в доме зараженный?

– Коль уж он пошел искать управление школы оммёдо, у него точно есть личный интерес.

Хизаши поддержал:

– Согласен. Слишком много усилий для мальчишки из деревни, который просто решил помочь односельчанам.

– А нам бы еще раз посмотреть пещеру с источником. – Кента повернулся к нему. – И как только выдастся возможность сделать хоть какой-то вывод, немедля отправим весточку в Дзисин.

На том и порешили.

После завтрака, когда Ханабэ-сан пришла за посудой, Кента встретил ее радушной улыбкой и сказал, чтобы она не ждала их к обеду. «Мы с братьями все же решили опробовать чудодейственную силу вашего онсэна. Глядишь, она поможет, и Хизаши-нии-сан[62] укрепит свое тело».

Хизаши скрипнул зубами, но стерпел. Вот от кого, а от Кенты он такого удара по самолюбию не ожидал.

Ханабэ-сан не показала, огорчило ее известие или обрадовало, молча собрала посуду и ушла, двигаясь как в полусне, медленно, глядя перед собой ничего не выражающим взглядом. На столике остались потеки грушевого сока.

Учида был настроен по-боевому, похоже, неудача в ночном дежурстве его очень расстроила, и он собрался отомстить за провал. Главное, чтобы не перестарался. Хотя Хизаши был рад, что общение с людьми упало на фусинца, ему же гораздо больше хотелось разгадать тайну Акиямы.

Кента долго хранил молчание, но как только дома остались позади и началась пустынная дорога в сторону Иваанабуру, произнес:

– Ты сам не свой. Что эта гора с тобой сделала?

Хизаши не сразу понял, слишком был погружен в себя. Тогда Кента остановился и вынудил остановиться его. Пушистый зеленый бок горы утром не защищал от солнца, и Куматани приходилось прикрывать глаза козырьком ладони, чтобы продолжать смотреть Хизаши в лицо.

– Идем туда сейчас, – сказал Кента просто.

– Что? – не понял Хизаши. – Зачем? Разве мы не собирались еще раз изучить онсэн?

– Собирались. Но если тебе, чтобы успокоиться, надо снова подняться на гору, сделаем это вместе. Сейчас.

Он взял Хизаши за запястье и повел обратно, тому только и оставалось что перебирать ногами, поднимая желтовато-серую пыль.

– Подожди. Стой! – Хизаши дернул Кенту на себя, и тот нетерпеливо оглянулся. – Я не понимаю …

– Все просто. – Кента отпустил его, но тут же повернулся полностью и взял за плечи. – Тебе неспокойно. Если не хочешь объяснять причин, не надо. Я просто вижу, что ты не здесь.

Хизаши оторопело смотрел ему в глаза, но проклятое солнце слепило, мешало увидеть их истинное выражение. Все вдруг как-то наслоилось одно на другое: рассказ Увабами, собственные воспоминания, гнетущая атмосфера деревни Янаги, усталость после пережитого в рёкане. Странная, глупая, бестолковая забота Кенты, проникающая сквозь кожу сладким ядом, гораздо более действенным, чем грушевый сок из усадьбы.

Хизаши выдохнул, опуская плечи.

– Понимаешь, я чувствую, что на горе все и началось.

– Тогда надо просто убедиться, что это так. Или не так.

– Да, – согласился Хизаши. – Да.

Он и сам удивился, с каких это пор начал все так для себя усложнять? Есть сомнения – сходи и посмотри. Есть страх – развей его своей силой. Почему же Хизаши трусливо пытается заползти поглубже в нору вместо того, чтобы выпрямиться в полный рост?

Кента улыбнулся – ободряюще и тепло, – развернулся и зашагал по дороге все дальше и дальше в поисках удобного подъема. Возвращаться к домам и у всех на виду идти вверх по улице неразумно, они же пытались создать видимость, будто собираются окунуться в воду проклятого горячего источника. Хизаши был на горе ночью, мало что запомнил, но как бывший змей умел находить тропы там, где никто больше их не замечал.

– Поднимемся здесь, – он указал на крутой склон.

Куматани недоверчиво окинул его взглядом.

– Почему здесь?

– Преодолеем сложный участок, а дальше будет более полого, и можно свернуть и выйти к тропе так, чтобы этого не заметили из деревни.

– Хорошо, я доверюсь тебе.

Кента оценил, как бы подступиться к склону. Сила оммёдзи распространялась не только на заклятия и изгнания ёкаев, она и физически делала их сильнее и ловчее. Хизаши взмахнул веером и заставил себя сделать длинный и высокий прыжок. Оттолкнулся от камня раз, другой, пока не оказался на уступе. Кента снизу хмыкнул и повторил за ним лишь самую малость менее изящно, а приземлившись, не рассчитал сил и едва не врезался головой в старый клен. Хизаши приложил палец к губам – было ощущение, что Акияма не терпит шума.

Должно быть, по осени здесь действительно невероятно красиво: резные широкие листья уже начали терять свежесть летней зелени, какие-то пожелтели и едва держались, какие-то опали, но месяц-полтора спустя все это лиственное море окрасится алым, и тогда будет казаться, что гора полыхает огнем, особенно в свете закатного и восходящего солнца. «Клены уже кровью наливаются», – так сказал полоумный дед из деревни, и Хизаши тут же заметил одинокий красный лист, затесавшийся среди зеленых собратьев. Он был как сам Хизаши, прячущийся среди людей, но иной по природе.

Чем выше они с Куматани забирались, тем больше желтого, рыжего и красного мелькало в пышных кронах.

– Где же тропа? – спросил Кента наконец. – Я уверен, мы свернули в нужную сторону.

Тропа и правда так и не появилась, но ощущения потерянности, как в гуще леса, где они весной ловили ёкаев для церемонии обретения меча, не было. Наверное, потому что клены хоть и росли густо, не загораживали свет, лучи проскальзывали сквозь растопыренные листья-пальцы, ложились узором на землю, и дышалось тут легче, свободнее. И все же в какой-то момент Хизаши вновь охватила тревога.

– Что-то сбивает нас с пути.

– Дзями[63]? – предположил Кента. Обычно люди, сталкиваясь с необъяснимыми проявлениями чуждых им стихий, грешили именно на них, не вдаваясь в подробности, кто или что под ними подразумевается. Если бы Хизаши вздумал поселиться на горе, а всякие людишки постоянно беспокоили его, блуждая то тут, то там, он бы разозлился и тоже с легкой руки был бы причислен к дзями.

– Скажи еще, кто-то из богов решил поиграть в прятки.

– Ты слишком часто гневишь богов, – заметил Кента. – Тебе не страшно, что однажды они услышат?

– А я должен бояться? Не уподобляйся Учиде, двух таких я не переживу.

За шуткой Хизаши спрятал горькое раздражение. Поздно ему бояться гнева богов, их суд уже однажды вынес неповинному ёкаю несправедливый приговор. Так к чему теперь переживать из-за громких слов?

– Вижу, у тебя с ними особые отношения, – вздохнул Кента и вдруг насторожился. – Смотри, разве это не тропа?

Хизаши пригляделся и ответил:

– Тропа, да не та.

Этой давно не пользовались, она едва-едва угадывалась по каменному крошеву, которым ее когда-то пытались укрепить. Стало интересно, куда же она ведет?

Кента чувствовал то же самое.

– Давай проверим? – предложил он. – Наверняка это знак судьбы, что мы оказались именно в этом месте.

– А если ловушка?

– Тогда тем более стоит проверить, чтобы в нее не попался кто-нибудь из сельчан.

Хизаши закатил глаза, но что делать – в этом весь Куматани Кента.

Они пошли по остаткам битого камня, пока среди зарослей молодых кленов не показалось крохотное святилище ками, даже не храм, а маленький домик с крышей и крыльцом, над которым болтались истрепанные концы порванной симэнавы. Святилище стояло на почерневшем валуне возле тропы, наверняка отмечая приближение к человеческому жилью, но святости в нем совсем не осталось, как и самого ками.

– Такие ставят перед входом в поселение. Обычные места поклонения горным ками выглядят куда проще. Но это и не полноценный храм. – Кента приблизился и прикоснулся к валуну. – Так странно.

– Если на горе и была деревня, то вряд ли большая. – Хизаши вид заброшенного и разоренного святилища угнетал. – Но лично я не припоминаю, чтобы поблизости от Янаги были другие поселения.

– Я тоже. Но взгляни на это.

Кента ногтем соскреб с камня слой старой копоти.

Они продолжили путь, и Хизаши начал ощущать давящую ауру этого места. Воздух сгустился, потяжелел и пропитался запахом застарелой крови. Не в реальности, конечно, но так и тянуло прикрыть нос рукавом.

Кента шел с серьезным лицом, и чем больше они углублялись, тем строже оно становилось, пока перед ними не предстали руины, поросшие тонкими кленами, распростершими над бывшими домами лиственные объятия. Несмотря на минувшее время, смрад пожарища не смыли дожди и не выдули ветра. Хизаши сразу почувствовал, что это плохое, очень плохое место, и пусть оно не было проклятым, печать зла ощущалась кожей – как если бы на нее налипала противная паутина. Сбросить бы, да не получается.

– Жители этого селения погибли, – заявил Кента. Он все чаще прислушивался к своему чутью и потому делал неожиданные вроде бы, но верные выводы. Хизаши чувствовал то же самое. Люди здесь умерли быстро, массово, оставив в земле отголоски своих страданий. И никто эту землю не очищал, будто все отвернулись и сделали вид, что ничего не было.

– Давай осмотримся, – предложил Кента и побрел между развалившихся построек, стянутых сорной травой, но упорно торчащих вверх черными досками-костями. Он пытался прощупать местность своей внутренней ки, но если что и видел, то оно не пришлось ему по душе. Хизаши уперся взглядом в белую фигуру женщины в начале тропы, она смотрела в сторону святилища, а потом растаяла, как дым.

Эта змея его дразнила, издевалась. Хизаши знал, что Увабами постоянно где-то поблизости, но не мог понять, чего конкретно она добивалась? Неужели думала, он действительно плюнет на гордость и отправится на поклон в Такамагахару? Да он даже попасть туда в своем нынешнем состоянии не сможет.

– Хизаши! Хизаши-кун!

Он поспешил на зов и обнаружил Кенту возле пересохшего колодца, выглядывающего из зарослей на окраине поселения. Кента указывал на него, и, заглянув на дно, Хизаши увидел детские кости. Должно быть, кто-то пытался спрятать свое дитя от огня.

– Что же здесь приключилось? – спросил Кента, сжимая кулаки. – Почему нам вообще не сказали, что прямо по соседству с Янаги была другая деревня?

Хизаши долго смотрел на колодец, а потом понял, что все время казалось ему странным, но вместе с тем смутно знакомым.

– Я знаю это место, – сказал он, и Кента удивленно вскинул брови. – Точнее, я знаю, что здесь случилось, но мне неизвестны причины. Лет пятьдесят назад из деревни Токкай, это дальше по дороге на юго-восток, пришло донесение о голубом пламени, охватившем гору. Когда экзорцисты Дзисин явились, все люди в горной деревне были мертвы, кроме одного мальчика, а источник напасти, как говорят, то самое святилище на входе.

– Откуда тебе все это известно?

– Во время дежурства в архиве весной мне на глаза попался отчет Ниихары, но я не успел прочитать его полностью.

– Отчет? Из какой стопки он был?

– Из третьей категории.

К ней относились дела, которым не нашлось объяснения даже у оммёдзи, и Хизаши начинал понимать, почему.

Куматани ему сразу поверил и обратил взор на безоблачное небо, раскинувшееся над местом былой трагедии.

– И никто, получается, так и не узнал, за что и как погибли все эти несчастные, – тихо сказал он. – Какая печальная судьба.

Говорят, есть люди, которые тонко чувствуют мир мертвых, почти как шаманки итако, умеющие впускать души в свое тело и говорить их голосами. Хизаши лично таких не встречал, ведь, по его опыту, большинство людей не способно услышать даже живых. Но отчего-то, глядя сейчас на Кенту, он готов был поверить, что, обладай он подобным даром, смог бы дать покойным утешение, которого им наверняка так не хватало.

– Если я прав, – сказал он, – и это та самая гора и то самое поселение, может ли это быть простым совпадением?

Кента снова окинул взглядом обгоревшие руины.

– Нет. Это не совпадение. Хизаши, ты один верил в то, что события в Янаги связаны с Акиямой. Я все еще не понимаю как, но ты был прав, а мы зря не прислушивались к тебе.

– Я заставлю Учиду повторить эти слова позже, – усмехнулся Хизаши.

Кента слабо улыбнулся в ответ.

– Надеюсь, он получит необходимые подтверждения в доме Тору или в любом другом. Без них мы мало что сможем сделать.

– Для начала мы можем проверить еще кое-что, – сказал Хизаши и честно признался: – Не спрашивай откуда, но я вдруг вспомнил одну занятную историю. Сдается мне, она повествует о том, как у Янаги появились эти целебные горячие источники.

Кента распахнул глаза, а потом вдруг улыбнулся со словами:

– Когда мне кажется, что ты уже не сможешь удивить меня больше, ты снова делаешь невозможное. Ну же, расскажи, что за история?

– Давай только уйдем отсюда, хотя бы недалеко.

Казалось, сама земля выпивает силы, по чуть-чуть, как маленькая пиявка в пруду высасывает кровь по капле. Они с Кентой прошли руины насквозь и оказались на уступе, продуваемом горячим ветром. Воздух тут был наполнен громким шелестом листвы и стрекотанием насекомых, небо было таким нереально близким, а под ногами раскинулся пологий склон, поросший кленами, плавно сползающими вниз, до самой, почти невидимой отсюда, дороги. Хизаши казалось, он видит, как она описывает полукруг и проходит мимо (старых ворот тории, отмечающих тропку к Иваанабуру.

Кента сел на траву и вытянул ноги. Ветер ласкал его лицо и играл с волосами, как старый добрый друг. Хизаши не мог не замечать своеобразной, немного дикой красоты этого места, быть может, поэтому люди когда-то выбрали жить здесь, вдали от других, но здесь же и нашли свой конец. Оттого и прелесть свежей листвы, пряный запах травы, ослепительная лазурь неба – все это хранило отпечаток тех событий. Красота в печали и печаль в красоте.

Это так по-человечески.

– Будто весь мир на ладони, правда? – спросил Кента, запрокинув голову. Его ресницы дрожали, ловя солнечные лучи, и казалось, что ничего страшного и странного вокруг не происходит, есть только мир и покой. К сожалению, это лишь еще одна красивая иллюзия.

– Мы не так уж поднялись над землей, не преувеличивай, – проворчал Хизаши, нависая над ним тонкой длинной тенью.

– Хорошо, как скажешь. Так что там за историю ты вдруг вспомнил?

Хизаши вкратце поведал об услышанном от посланницы богов. Будь на месте Кенты кто-то другой, он бы непременно задался вопросом, откуда Хизаши это может быть известно, не слишком ли вовремя память подкинула ему этот эпизод и насколько ему вообще можно доверять?

Но это был Куматани Кента и он только уточнил:

– Так ты считаешь, та заблудившаяся женщина с горы попала в пещеру с горячим источником?

– Если история не лжет, то да. И это возможно, только если она нашла тоннель, ведущий сквозь толщу камня прямиком к той пещере.

– Похоже на правду, – согласился Кента и, встав, отряхнул ладони друг о друга. – Надо его найти.

– Справишься? – подначил Хизаши. Кента весело сверкнул глазами.

– Заодно проверю, насколько стал хорош в ощущении пространства.

– Определенно лучше Мадоки. Он сносит стены, даже если просто ночью идет по нужде.

Кента засмеялся, а потом снова сел поудобнее и развел руки в стороны, раскрыв ладони. Эта базовая техника, но многие незаслуженно пренебрегали ее изучением, тогда как для некоторых умение видеть с закрытыми глазами было практически врожденным. Кента учился ей с тем же энтузиазмом, что и всему остальному, чему только его могли научить. Хизаши отошел в сторону и для той же цели использовал змеиный правый глаз. Окружение почти не изменилось, но теперь Хизаши видел клены багряными, будто окрашенными киноварью. Среди деревьев мелькали тени мертвых, заблудившихся между мирами и не нашедших покоя после смерти. Хизаши видел их, не будучи человеком от природы, но не мог заговорить с ними и услышать их. Впрочем, его интересовали не тени и не клены, а то, что таилось в недрах горы. Но едва он опустил взгляд, как земля превратилась в черный густой дым, из него тянулись костлявые руки, попытались схватить его, утащить за собой, и Хизаши встрепенулся, сбрасывая их и возвращаясь в реальность.

Куматани уже закончил.

– Кажется, ты снова угадал, – сказал он без тени зависти или досады. – Я почувствовал пустоты в камне, одна из них выходит на поверхность совсем недалеко отсюда, но надо немного спуститься.

Он будто не заметил испуга на лице Хизаши или сделал вид, отвернулся и повел за собой по лабиринту деревьев, все ниже и ниже, пока не нашел под поросшим мхом камнем узкую нору.

– Это здесь, – сообщил он и присел на корточки. – Беременной женщине было непросто. Наверное, придется ползти.

Он первым нырнул в темную дыру, Хизаши не успел ни словом, ни жестом его остановить. Заглянул следом и обнаружил, что продвигаться вперед действительно можно только на четвереньках. Темнота и теснота сжали со всех сторон, и даже зрение, доставшееся от нечеловеческой половины, не давало никакого преимущества – смотреть попросту было не на что, только на медленно ползущего Кенту, чей зад мелькал перед самым лицом.

– Будь осторожнее, – услышал он предупреждение, – не поранься о камешки. Их тут полно.

Хизаши как раз напоролся на один особо острый и стиснул зубы, чтобы не охнуть от боли. Тоннель неуклонно вел вниз, но недостаточно резко, чтобы они оба покатились кубарем, напротив, Хизаши стало казаться, что ход петляет, скрадывая ощущение спуска в бездну, но и удлиняя путь, а меж тем начали побаливать колени, да и спина онемела от невозможности выпрямиться.

– Вижу конец, – сообщил Кента, неловко обернувшись через плечо.

Хизаши промолчал, просто молясь, чтобы он не останавливался и поскорее вывел их туда, где можно распрямить конечности. Ползать удобно, когда ты змея, люди для этого плохо приспособлены.

Он уже сомневался, что когда-нибудь сможет стоять прямо, и вот наконец оказался на твердой и относительно ровной поверхности. Кента рядом отряхивался, причем весьма бодро, вызывая тем самым глухую зависть.

– Хорошо быть молодым, – пробурчал он.

– А?

Хизаши махнул рукой и прошел немного вперед от камня, который Кента повернул, чтобы выбраться наружу. Темнота не была кромешной, и вскоре стало понятно почему: они двое очутились в маленькой пещерке – из нее дверь вела к онсэну, – выйдя из арки с ками, отодвинув часть стены с его постаментом и фигуркой.

– Воистину божественная помощь, – изумился Кента. А Хизаши подумал о том, сколько они проползли и как, чтобы очутиться в этой точке. Выходит, сгорело бы не меньше трех палочек благовоний[64], если не больше. Поясницу тут же прихватило.

Они вернули ками на место, закрыв проход, и едва закончили, как почувствовали приближение Учиды Юдая. А вскоре показался и он сам.

Фусинец окинул их мрачным взглядом, ничуть не удивившись их запыхавшемуся, потному и грязному виду. Его одолевали какие-то другие, тяжкие мысли.

– Отец Тору умер от этой болезни, – сказал он без предисловий.

– Достойная причина, чтобы искать отмщения у школ оммёдо, – заметил Кента.

– Но когда я спросил его, почему именно Дзисин, он ничего не смог ответить. У меня сложилось впечатление, что он или притворяется вашим заказчиком, или действовал по указке.

– По указке? – зацепился Хизаши за эту мысль. – Кто-то отправил его подать заявление именно в управление Дзисин?

Странно, но у него не возникло сомнений, наверное, потому что ему и самому не верилось до конца, что безграмотный крестьянский мальчишка отправится искать конкретное управление во много ри отсюда, особенно если гораздо ближе есть управление Фусин. Но кучу деталей никак не получалось сложить в нужном порядке, и Хизаши тонул под грузом предположений, не желавших увязываться между собой. Ему требовалось хотя бы немного покоя, чтобы разобраться, но когда на душе творилось невесть что, о каком покое речь?

– Я не знаю, – честно ответил Юдай, – но отец Тору скончался в безумии в конце весны, с тех пор его дед стал впадать в слабоумие. Но что еще более интересно, прошлой ночью мать Тору уходила из дома. Обычно в это время Тору спит, но тут ему не спалось, и он видел, как она взяла фонарь и ушла со двора. Преследовать ее он не решился.

– Это наверняка важно, ты молодец, Юдайсан! – похвалил Кента и, бросив на Хизаши быстрый взгляд, поведал об их приключениях. И пусть Хизаши было неприятно пускать постороннего в их дела, он рассчитывал на помощь фусинца.

– Это очень непростая история, – помрачнел Учида. – Боюсь, беда вовсе даже не в источнике. Зараза могла зародиться на месте старой массовой гибели людей. Я бы взглянул на руины деревни.

Кента был аккуратен в своем рассказе, и Юдай не узнал, что историю сгоревшего поселения Хизаши подсмотрел в засекреченных архивах Дзисин, иначе – даже он понимал – Юдай осудил бы их, а это заняло бы драгоценное время. Впереди у них еще полдня, ночь и день. К следующей ночи они собирались покинуть Янаги.

– Давайте выйдем на свет, – предложил Кента.

– Мы не будем изучать онсэн снова? – спросил Учида.

– Сейчас важнее понять, как все пришло к тому, что мы имеем, – рассудил Кента, и Хизаши кивнул. – Не думаю, что вы со мной не согласитесь, но мы запутались, и чем дальше, тем выше шанс совершить роковую ошибку.

Он выглядел одновременно серьезным и виноватым, будто их общая потерянность была лично его оплошностью. Эх, знал бы он, насколько все еще сложнее…

Выходя, Хизаши снова обернулся, но в этот раз ему показалось, что на него посмотрели в ответ.

Ханабэ-сан дожидалась их у раскрытых ворот, стоя по эту их сторону. Заприметив троицу, поднимавшуюся вверх по дороге, она тревожно сцепила пальцы и, вся такая высокая и высохшая, стала напоминать натянутый перекрученный канат.

Солнце приблизилось к наивысшей точке, опаляя макушки не хуже раскаленного масла, вылитого на врагов с высоты замковых стен.

– Снова жаркий денек, да? – заговорил с ней Кента издалека и, не дождавшись ответа, приблизился. – Вы куда-то уходите?

Женщина вдруг вцепилась ему в рукав, да, видимо, так сильно, что причинила боль.

– Вы купались в источнике?

Кента молча оглянулся через плечо, ища подсказки – что говорить? От их ответа многое сейчас зависит, и Хизаши сказал как можно небрежнее:

– В любом случае нам не помешал бы сытный обед. Мы за него, кстати, заплатили вперед. Не накормите нас, тетушка?

Кента опустил взгляд на сжимающие его руку пальцы, и попробовал аккуратно их расцепить. Юдай рядом с Хизаши напрягся, как собака, почуявшая след, и Хизаши тут его неожиданно понимал.

– Вам надо покинуть деревню. Немедленно! – голос Ханабэ-сан сорвался, и вся она была будто припадочная, еще бледнее обычного, а глаза, напротив, запали в темные провалы черепа и потонули в нездоровой красноте. Она больна? Заразилась?

Или просто долго плакала?

Хизаши нахмурился, не сумев определиться, а тут женщина продолжила, понизив голос почти до шепота:

– Берите вещи и уходите. До ночи доберетесь до деревни Токкай, она дальше по дороге. Нельзя вам тут, вы еще такие… такие молоденькие.

Она не отпускала Кенту, но он и сам уже не стремился освободиться, заботливо придержал ее под локти.

– А что, молодые у вас тут не приживаются? Может, целебный, – Хизаши сделал паузу, – источник на них как-то не так влияет?

Ему достался воспаленный встревоженный взгляд, но стоило только подумать, что разгадка близка, как Ханабэ-сан обернулась в сторону открытых ворот дома, пальцы ее разжались, руки безвольно повисли вдоль тела, и она отошла назад со словами:

– Обед будет готов позже.

И перешагнула через порог, растворившись в густой, сладко пахнущей гнилью тени двора.

Кента потер то место, где хватали женские пальцы, задрал рукав и показал красные пятна.

– Эта женщина в отчаянии, – сообщил всем известную истину Юдай.

– Именно поэтому мы должны поставить точку в расследовании сегодня, – кивнул Кента. – У меня вдруг возникло ощущение, что и Ханабэ-сан, и вся деревня Янаги будто бы находится в плену. Как… как в паутине.

– Но кто тогда паук? – спросил Хизаши.

Кента посмотрел на ворота, за которыми раскинулся мрачный дворик, взятый в тиски буйно разросшимися фруктовыми деревьями.

– Думаю, мы живем с ним бок о бок.

Хизаши вспомнил, что не мог войти в господский дом, вроде бы пустой, но нечто словно бы следило изнутри за каждым его шагом. Барьер не впускал никого к нему или не выпускал за пределы дома?

– Нам нужно попасть в дом, – твердо заявил он.

Кента прижал палец к губам и вошел в ворота усадьбы. Хизаши последовал за ним, и теперь блаженная тень – защита от палящего солнца – уже не казалась ему наградой. Они вошли не во двор, а в капкан, и он захлопнулся за ними со стуком деревянных ворот. Гнилостный запах стал гуще, приторнее, от него казалось, что в горле застрял вязкий комок слюны и никак не получалось его сглотнуть. Отвратительно.

В молчании вошли в свою половину, и Кента первым делом позвал дзасики-вараси. На удивление домовой дух тут же откликнулся, возникнув перед Куматани маленькой раскрашенной куклой в пестром шелке.

– Ты можешь сделать так, чтобы нас не услышали? Ты понимаешь, о ком я.

Дзасики-вараси быстро закивала, потом, будто засомневавшись, замерла и начертила пальцем в воздухе какой-то знак. Его расшифровал Учида и полез в своей мешок за письменными принадлежностями. Домовые духи редко общались словами, тем более с чужаками, Хизаши прежде смог бы услышать ее и так, но сейчас не поручился бы. В своем жилище дзасики-вараси были поистине сильны, получая от него подпитку.

Наконец Учида справился и показал им двоим несколько готовых талисманов, рассеивающих темную энергию. Когда он навесил их над входом, дзасики-вараси притронулась к ним, и символы на миг вспыхнули голубым светом – она их усилила и после исчезла.

Хизаши уселся напротив Кенты в ожидании, когда тот начнет их совет.

– Я повторю, что нам уже известно, хорошо? – предупредил он и, получив молчаливое согласие, продолжил: – Тору обратился в управление Дзисин, несмотря на то, что Фусин ближе, сообщил, что люди, посетившие горячий источник в их деревне, заражались странной болезнью, от которой их тела иссушались и старели, а разум замутнялся. Вероятно, Тору поступил так потому, что его отец весной погиб от этой заразы. Но мы предположили, что его подтолкнули к такому шагу, ведь сам он не догадался бы звать оммёдзи и к тому же просить их работать тайно. Мать Тору по ночам участвует в процессии, которая из деревни поднимается в усадьбу на горе. Это что касается прелюдии.

Хизаши согласно покивал. Кента умел собирать все в одно, пусть даже выводы после они делали вместе. Поэтому он не стал его прерывать.

– Тут мы уже узнали, что с усадьбой связана смерть сына хозяйки, Юки, это случилось полгода назад на горе. Примерно тогда же появилась болезнь, эти события как-то могут быть связаны. На горе же когда-то заблудилась женщина из деревни и с помощью ёкая или духа попала в пещеру с онсэном. Гора связана и с горячим источником, и с усадьбой. Но в пещере мы не обнаружили явного присутствия темной энергии, не почувствовали даже ёкаев или чего пострашнее. И все же Хизаши уверен, а я с ним согласен, что с источником не все чисто.

Он замолчал и посмотрел на Хизаши, предлагая ему самому продолжить.

– Там же, на Акияме, раньше была деревня, недалеко от спуска в пещеру с онсэном, но много лет назад она сгорела, и пламя было, по словам очевидцев, не обычного цвета, а синего, значит, без колдовства не обошлось.

– Ты говорил, что выжил ребенок, – вдруг вспомнил Кента. – Ты не знаешь, что с ним стало дальше?

– Нет.

– Все равно слишком много всего, – подал голос молчаливый Учида. – Я предлагаю снова дежурить ночью, чтобы проверить, придет ли кто-то, а если придет, то кто и зачем. И узнать, что или кто скрывается внутри дома. Ханабэ-сан нам лгала с первого дня. Помните, в деревне сказали, что все пришлые останавливались у нее. И все они приходили в Янаги ради горячих источников. И Ханабэ-сан сегодня велела нам уходить. Значит, она точно знает правду.

– Мы не можем просто схватить ее и потребовать ответов, – напомнил Кента мягко. – Она вдова, еще и потерявшая единственного ребенка. Может статься, она здесь всего лишь жертва.

– Часто ли те, кого ты считаешь лишь жертвами, на самом деле ими оказываются? – не выдержал Хизаши, но Кента ответил без тени сомнения:

– Да. Они все были жертвами, и бедняжка Ацуко, и бабушка Сачико, и Юрико-химэ. Все они жертвы.

Доброта часто застилала ему взор, но сейчас Хизаши понял, что тот видит яснее многих. Слабая жертва обстоятельств – порой самая жестокая из злодеев. Потому что дошла до самого края своей собственной бездны.

Кента отвел взгляд, и Хизаши кашлянул, маскируя смущение и неловкость.

– Ну, что ж… – Он хлопнул себя по коленям. – Тогда нам пока лучше ничего не предпринимать, чтобы ни у кого не вызвать подозрений, а к закату мы с Куматани пойдем к источнику и проведем обряд очищения. Посмотрим, кого это спугнет. А ты, Учида, будешь заниматься людьми и их делишками. Утром все должно стать ясно. Но, – он ткнул в Учиду пальцем, – только не засни. Будь хоть немного полезен, раз увязался за нами.

– Чары талисманов и дзасики-вараси его защитят, – сказал Кента. – Если на этом все, давайте закончим. Скоро Ханабэ-сан принесет обед.

Женщина вошла неслышно и так же неслышно ушла, оставив пресную еду и миску переспелых груш, к которым на этот раз не притронулся даже Юдай. Голодать в последние дни им было уже не привыкать, и пища осталась на подносе в том же виде, в каком ее принесли. Учида лег спать и восстановить ки к бессонной ночи, а Кента неожиданно засобирался на прогулку.

– Куда ты? – всполошился Хизаши. – Разве мы не договорились не привлекать внимание?

– Именно. Для всех мы путешественники, осматривающие местные красоты. Но сидим тут весь день, как земляные пауки. Я хочу искупаться в реке.

– Купаться в реке? – недоверчиво переспросил Хизаши. – Зачем?

– Чтобы освежиться, – рассмеялся Кента и хлопнул его по плечу. – В жару самое то, можешь мне поверить.

Он вышел за порог и влез в сандалии, оставленные возле гладкого камня, на таком было бы так приятно посидеть, если бы на него тут попадала хоть капелька солнечного тепла. У самых ворот Кента заметил, что Хизаши возится с обувкой, с непривычки путаясь в завязках соломенных варадзи. Справившись наконец, он поспешил за Кентой, объясняя это для себя естественным любопытством. Правда ли он будет получать удовольствие от того, чтобы мокнуть в не слишком-то чистой воде, в которой, между прочим, не далее как вчера женщины стирали белье? Есть же о-фуро[65], общественные бани, в конце концов, можно помыться и в корыте, но не лезть же ради этого в реку. В них любят резвиться только каппы и маленькие дети.

Так рассуждал про себя Хизаши, бредя вслед за Кентой по пустынной пыльной улице, а потом по дорожке, ведущей к берегу реки. Здесь она плавно изгибалась, и прибрежные заросли создавали более или менее укромный уголок с пологим спуском к воде, не такой уж и мутной, как Хизаши себе напридумывал. Тут же, не теряя времени, Кента принялся раздеваться и складывать вещи на траву в аккуратную стопку. Поставил рядом варадзи и потянулся, подставляя сильное тело солнечным лучам. И Хизаши с легкой завистью подумал, что в этом есть какая-то своя, немного дикая, грубая красота – в блестящей под солнцем речной воде, ветре, колышущем заросли ивняка и камышей, кваканье невидимых лягушек, колючей, уже не такой сочной, как по весне, траве и юноше, беспечно разминающем мышцы, перекатывающиеся под смуглой кожей.

– А ты? Ты не будешь купаться?

Хизаши вздрогнул и едва поборол порыв схватиться за края своего простого верхнего кимоно.

– Нет. Даже не подумаю.

– Ты не умеешь плавать? – спросил Кента с ошеломляющей прямотой. – Не бойся, я тебя научу. В своей деревне я часто ходил к ручью вместе с малышней. Не представляешь, какая там была холодная вода!

Он передернул плечами, точно снова оказался в том ручье, но улыбнулся воспоминаниям тепло и открыто. Хизаши бы так не смог.

– Ладно, если передумаешь, присоединяйся, – сказал Кента и спустился с берега в воду, доходившую сразу до колен. Прошел вперед, загребая руками и создавая волны ряби. Остановился, уперев ладони в бедра и глядя вверх. Волосы выбились из-под тканевой ленты и влажно завивались у шеи. А потом Кента вытянулся и нырнул в воду сразу с головой, почти не наплескав. Только что был – и вот его нет.

Хизаши сел на траву в тени плакучей ивы и принялся обмахиваться веером, гоняя наглых стрекоз. Кента не всплывал. Хизаши вытер испарину со лба, посмотрел на спокойную поверхность реки.

Кента не всплывал.

Да что не так с этим мальчишкой?

Вспомнив свои же слова про капп, Хизаши все же поднялся и почти решился снять сандалии, как из воды выскочила голова Кенты и принялась трясти волосами и отплевываться.

– Фух, – довольно выдохнул он и в два гребка подплыл ближе к берегу. – Лучше и быть не могло! Хизаши-кун, зря ты отказываешься. Вода что надо.

Хизаши брезгливо сморщился от запашка гниющих водорослей и еще чего-то не менее противного. Кента усмехнулся и, подплыв к широким листам речных лилий, сорвал одну. Встав на твердое дно, он протянул цветок Хизаши:

– Смотри, какой красивый и изящный, хоть и родился в таком месте, как эта река. И тем не менее этот цветок прекрасен. Держи.

Сердце Хизаши дрогнуло. Ему почудилось вдруг, что эти слова о нем, выбравшемся двести лет назад из грязи под корнями сосны, но достигшем большего. Он протянул руку и…

Полетел вперед, едва не рухнув носом в воду у ног смеющегося Кенты.

– Вот видишь, никто тебя не укусит! – хохотал он, помогая Хизаши вернуть равновесие по колено в воде. Сандалии пропитались насквозь и прилипли к песку на дне, всасываясь в него. Хизаши зло отбросил руки Кенты, и лилия упала во взбаламученную их возней воду.

– Дурак! Дурак, дурак, дурак! – не мог остановиться Хизаши. – Уйди прочь!

Толкая Кенту, он, правда, сам пошатнулся и все-таки упал на задницу, подняв тучу брызг. Благо у самого берега было мелко, и он лишь промок до нитки, но не намочил стянутых высоко волос.

– Прости, – покаялся Кента и снова протянул ему руку. Хизаши посмотрел на нее, как на мерзкую мокрицу, но принял помощь и, поднявшись, сразу же выбрался на сушу, а Кента, решив, видимо, дать ему остыть, поплыл на середину реки.

Хизаши пришлось снять верхнюю одежду, разложил на траве под солнцем и сел ждать, когда Кента выберется на берег. Тот не решался очень долго, и гнев в груди Хизаши успел улечься, только сердце отчего-то еще колотилось, не желая успокаиваться.

Наконец Куматани устал плавать и вышел погреться. С него ручьями стекала вода, мокрые волосы облепили шею, лоб и щеки, и он неловко и довольно безуспешно убирал их, но они снова упрямо возвращались обратно. Хизаши отвел взгляд, едва Кента посмотрел на него, но краем глаза видел, что тот отряхнулся, распустил волосы и сел в стороне, подставляя спину солнечному жару.

Через какое-то время Кента все-таки заговорил:

– Хизаши-кун, прости. Я не думал, что моя глупая шутка разозлит тебя. Мне стыдно за свое поведение. Но тот цветок… Я правда хотел подарить его тебе.

– Да к чему мне твой цветок? – фыркнул Хизаши, изображая схлынувшую уже обиду.

– Мне просто показалось, что он похож на тебя.

– Тогда принеси мне другой.

Кента пружинисто поднялся.

– Я мигом…

– Да стой ты, дурак, – остановил его Хизаши и похлопал ладонью по траве рядом с собой. – Сядь в тень, голову напечет, а голова нам еще ночью понадобится. Даже твоя.

Кента подчинился и, вытянув одну ногу, подогнул вторую и обнял рукой.

– Да, ночью нам придется совершить невозможное, – сказал он, и его лицо посмурнело. – В Дзисин от нас ждут хороших результатов.

– К они Дзисин, – отмахнулся Хизаши. – Сдается мне, это не какой-то там хёсубэ[66], удобно устроившийся на горячем источнике. Источник это способ, причина же в чем-то другом. Не уверен, что мы найдем ее в пещере, но, может быть, мы заставим ее найти нас.

Именно на это Хизаши уповал – ритуал очищения места вряд ли поможет, но подпортит настроение тому, что взялось за крестьян и гостей деревни. А там уже дело за ними, оммёдзи.

Он запрокинул голову к безоблачному небу, с которого слепящим бельмом смотрело раскаленное солнце. Времени оставалось очень много и вместе с тем – слишком, слишком мало.

* * *

Уже поздно вечером Хизаши понял, зачем Кента потащился на речку и зачем устроил ту подлую шутку с затягиванием его в воду. Хизаши в том нелепом гневном порыве скинул напряжение, и теперь циркуляцию ки ничего не стопорило, она текла ровно и мощно, наполняя тело, лишенное не то что вредной для оммёдо, но и вообще какой-либо еды, силой и уверенностью.

– Только попробуй заснуть, – напоследок пригрозил Хизаши, ткнув в спокойного Учиду сложенным веером. – И я за себя не ручаюсь.

– Это меня как раз и беспокоит, – отозвался он. – В подобных делах люди, которые не могут за себя отвечать, только мешают.

– Что ты сказал? – обманчиво тихо переспросил Хизаши и повернулся к Кенте. – Ты слышал, что он сказал?

– Слышал.

Он был сосредоточен и собран и не позволил втянуть себя в бесполезную склоку, и Хизаши мигом потерял всякий интерес к ее продолжению. Еще недавно подсвеченные изнутри тонкие стенки господского дома потемнели до утра. По крайней мере, должны были, но молодые ученики оммёдзи как раз надеялись, что ночью в усадьбе станет оживленнее.

Именно поэтому Учида, оставшийся караулить, полдня медитировал, и они ждали полуночи, чтобы начать действовать.

За воротами все было залито лунным светом, и длинные тени тянулись от двоих людей, нарушивших сонный покой летней ночи. Они двигались быстро, стремясь поскорее уйти с дороги, где их могли увидеть из окон ближайших домов, сейчас потускневших и пустых. Ветер едва касался лица прохладными пальцами, еще не даря, но хотя бы обещая столь желанный отдых от жары. Ни слова не прозвучало, пока деревня не осталась позади, за поворотом дороги, и над головами давящей ладонью повисла тень Акиямы.

– У меня дурное предчувствие, – сказал Кента.

– Ты делал предсказание?

– Пробовал, но трижды получал разный и совершенно бессмысленный результат. Гадание ничем не помогло.

– Может, ты просто теряешь навыки, – по-своему утешил Хизаши.

Они почти добрались до старых тории у начала тропы, и Куматани сбавил шаг.

– Я думаю, меня путала гора.

– Что? – не сразу понял Хизаши, тоже притормаживая.

– Все в Янаги так или иначе связано с этой горой. Что если на ней нет божества, потому что она сама… божество?

– Я не чувствую святости, – сказал Хизаши. – Как раз наоборот. Вся эта история дурно попахивает гнилью.

– Божества могут быть не только добрыми.

От него эти слова прозвучали весьма неожиданно, для человека, привыкшего с младенчества с почтительностью думать и говорить о богах и ками, Куматани озвучил невероятное святотатственную мысль. Но правильную.

– То есть бог-гора наказывает жителей деревни и всех, кто к ней приблизится? – уточнил Хизаши.

– Я не понимаю, в чем они могли провиниться, да и если бы они поклонялись своему божеству, был бы храм, святилище, люди бы не умалчивали его имя и кругом были бы заметны знаки поклонения.

– Но в деревне нет ничего.

– Ничего, – согласился Кента. – Возможно, я надумываю лишнего.

– Нет. Мне нравится ход твоих мыслей, – похвалил Хизаши. – Но есть же еще один вариант.

– Да? Какой?

– Это может быть лже-божество, кто-то, кто им мастерски прикидывается, оставаясь в тени.

– Прикинуться богом? – не поверил Кента. Они не спеша добрались до тории и свернули под ними на узкую тропку. – Какой смысл, если не становишься им на самом деле?

Хизаши пожал плечами и не ответил. У него с этим были связаны неприятные воспоминания.

Ближе к пещере стало не до разговоров. Свечи в узком коридоре горели, зажигаемые, видимо, каждый день заново, алтарь-пустышка таращился каменными глазами-вмятинами. Хизаши отворил дверь в онсэн, и знакомая волна влажного жара ударила в лицо, и юноши нырнули в клубы пара, запертого в пещере с низким сводом.

– Я поищу удачное место для ритуала, – предупредил Кента и отошел провести необходимые расчеты. Очень важно было уметь находить удачные места для всего и применять эти навыки на практике, собственно, этим в прежние времена занимались все оммёдзи, а сейчас в основном лишь те, кто служил в департаменте оммёдо в столице. В замкнутой системе пещеры циркулировала своя собственная, природная ки, и важно было вступить с ней в гармонию, а не пытаться перейти вброд бурную реку.

Хизаши оставил скучную часть подготовки Куматани, а сам приблизился к бассейну. В прошлый раз, когда он посмотрел на него колдовским глазом, увидел грязь, смердящую скверной, но в реальности это была прозрачная горячая вода, подернутая дымкой пара. Хизаши нравилось ощущать, как он оседает на лице, обещая прогреть тело до самых косточек, заманивал, соблазнял долгожданным отдыхом и чистотой.

Хизаши уперся ладонями в каменный бортик и усмехнулся.

«Ну уж нет, ищите дурачка», – успел он подумать, как заметил в воде отражение женского светлого силуэта за своим правым плечом. Желтые глаза посланницы богов лукаво сощурились, и Хизаши почувствовал сильный толчок в спину, и неведомая сила перебросила его через бортик и уронила в воду.

Она и впрямь оказалась такой горячей, что в первую секунду Хизаши почувствовал себя в чане с раменом и полностью погрузился в воды проклятого онсэна.

* * *

…Хизаши впервые пришел в эту деревню в человеческой форме, люди отнеслись к нему с теплотой, и пусть им нечего было подать к столу, они сытно накормили его, налили вина и предложили ночлег. С запада приближались тучи, и Хизаши решил задержаться – ему было любопытно. Чумазые дети тянули его за полы кимоно, слишком вычурного для места, подобного этому, из дорогой ткани с рисунком в виде облаков. Им было интересно потрогать ее, а то и послюнявить щербатыми ртами. Изможденные женщины, улыбаясь и то и дело затягивая незамысловатые песни, закончили работу по хозяйству и принесли в комнату Хизаши матрас, пахнущий свежей соломой, а одна девчушка лет двенадцати, едва ли больше, сунула ему в руки мешочек с пахучими травами, чтобы отгонять насекомых. На мешочке была неровная вышивка – кленовый листок.

В деревне засыпали рано, чтобы утром встать до зари и заняться работой: мужчины шли в город на заработки, женщины следили за домами и детьми, ухаживали за общим огородом, готовили еду на сейчас и впрок – мариновали овощи, делали тофу, перетирали бобы в пасту. Но как только стемнело, жизнь затихла. Хизаши выбрался наружу и пошел к давно пересохшему колодцу. У деревни не нашлось своего ками-хранителя, и они выживали, как могли. Хизаши привык следить за ними из чащи подступавшего близко леса, он знал, что если поможет, дети будут пить, пока не напьются, женщины повеселеют, и их песни зазвучат громче, а с лиц мужчин уйдет угрюмость. Деревня нуждалась в воде, и Хизаши казалось, он может ее дать.

Он знает, как ее найти.

– Что ты делаешь?

Девочка, подарившая ему днем травяной мешочек, подошла сзади и с любопытством уставилась большими глазами, похожими на спелые вишенки. Хизаши знал, что хоть она и похожа на детеныша, скоро ей начнут искать жениха, чтобы она ушла в другую семью, желательно более обеспеченную, не здесь, где-нибудь далеко. Но даже Хизаши понимал, что это едва ли возможно.

– Я ищу для вас новый источник воды, – сказал Хизаши.

– А ты такое умеешь?

– Я многое умею. Не веришь?

– Верю, – кивнула девочка, но в глубине ее темных глаз залегла совсем не детская обреченность. – Ты похож на небожителя. Так мама сказала.

Хизаши опустился перед ней на корточки и посмотрел в худое личико.

– Я буду небожителем, вот увидишь. Я стану богом, которому не стыдно молиться.

– А можно начать уже сейчас? – спросила она и тут же зажмурилась и сложила ладошки у груди. – Хизаши-но-ками-доно, пожалуйста, будь добрым и принеси нам много воды, чтобы всем хватило. Чтобы мама не плакала, а брат не болел. Чтобы бабушка с дедушкой не говорили, что не хотят пить и не отдавали нам с братиком свои порции.

Она открыла глаза, но увидела только, как маленькая серебристая змейка скрывается в траве.

А через пять ночей в другой части деревни забил источник, и люди выкопали новый колодец. Они стали возносить молитвы своему ками-хранителю, на которого указала девочка с глазами-вишенками.

Еще через три ночи молящихся в деревне не осталось…

* * *

– Хизаши! Хи… Хизаши!

Кто-то тащил его за руку вверх, он проехался щекой по шершавой поверхности, содрал кожу, но едва почувствовал это. Ему казалось, он сейчас не здесь, не в душной тесной пещере под горой Акияма, а среди мертвых тел в полной тишине – без женских песен, детского смеха и мужских громких голосов. Он ведь ни в чем не был виноват. Не был? Он же и правда не виноват?..

Удар по лицу, еще один. Не сильные, так, хлопки раскрытой ладонью, но Хизаши хватило, и он открыл застланные слезами глаза. А может, это просто стекала с волос вода из бассейна.

– Слава всем богам! – выдохнул Кента и рухнул рядом на каменный пол. – Что же ты творишь? Я увидел, что ты в воде, и… Да я чуть с ума не сошел!

Он провел ладонями по лицу и протяжно выдохнул, выпуская вместе с воздухом пережитый ужас. Хизаши смотрел на него и никак не мог взять в толк, чего он так распереживался. Ведь не он же подвергся риску заразиться непонятно чем.

– Я просто решил проверить, правда ли, что зараза исходит от источника, – зачем-то солгал он, и Кента повернулся к нему с таким ошеломленным лицом, что в расширившихся зрачках огромных глаз мог отразиться целый храм вместе с монахами.

– Решил проверить? – повторил он неверяще. – Ты сумасшедший! Мог бы хоть предупредить меня!

Хизаши не знал, что еще сказать, и Кента тоже. Он поднялся и кивнул в сторону.

– Подходящее место для обряда там. Приступим.

Обиделся. Почему-то Хизаши сразу подумал об этом и сам же себя оправдал: а что он такого сделал? Даже если бы окунулся по своему желанию, так почему бы и нет?

– Вода в онсэне не источник болезни, – сказал он упрямо. – Бассейн это как выгребная яма.

– Многие болезни распространяются от избытка грязи. И выгребные ямы сюда тоже входят.

– Не начинай говорить как Учида.

Куматани резко обернулся.

– А мне нравится Учида, – заявил он.

– В смысле?

Кента не ответил, опустился на колени у стены и прижал два пальца к нижней губе, готовясь читать заклинание. Хизаши раздраженно откинул волосы с плеча назад и тоже собрался сесть напротив, как замер, наклонившись, и поймал взгляд Кенты.

– Кто-то приближается.

Кента пока не чувствовал, но Хизаши в своих ощущениях не сомневался. Он передумал начинать обряд, выбежал в коридор, ведущий наружу, и там четко понял, что вокруг собралась половина деревни. Он не стал проверять, а поскорее вернулся обратно, столкнувшись с Кентой у двери в купальню.

– Кажется, дела наши плохи, – сказал он. Кента бросил взволнованный взгляд ему за плечо, но пока крестьяне не решались войти под своды пещеры. – Они пришли сюда с недобрыми намерениями, а значит, точно знали, где нас искать.

– Юдая схватили!

– Я бы больше волновался о себе.

– Я не волнуюсь за него, – поправил Кента неожиданно. – Юдай сможет позаботиться о себе, если станет совсем опасно. Но наша цель не бороться с этими людьми, а помочь им.

– Как же? Проведешь им лекцию о вреде убийства невинных путешественников?

– Можно хотя бы попробовать поговорить…

Они стояли перед озаряемым свечами коридором, и из него ощутимо дохнуло дымом.

– Они нас выкуривают! – возмутился Хизаши. – Это уму непостижимо!

Кента схватил Хизаши за локоть и быстро заговорил.

– Давай назад. Ты займешься обрядом сам, без меня. Ты справишься один даже лучше, чем со мной. А я их отвлеку, чтобы дать тебе время.

– Не говори ерунды, – одернул его Хизаши. – Чем ты их отвлечешь? Это толпа злобных людей, готовых на любые мерзости, чтобы сохранить свои делишки в тайне.

– Уверен, все не так плохо, – улыбнулся Кента и увлек его за деревянную дверь, распухшую от постоянных горячих испарений. В пещере он прямиком направился к бассейну и, не успел Хизаши сообразить, перемахнул через бортик и скрылся с глаз. Сердце ухнуло вниз, потом взлетело и принялось биться о клетку из ребер. Хизаши выплюнул самое грязное из ругательств, подслушанных от торговцев в городе, помянул демонов и костры Ёми, а после кинулся к бассейну, откуда уже как ни в чем не бывало выбирался Куматани.

– Ты дурной совсем? – набросился на него Хизаши. – У меня чуть сердце не остановилось!

Вместо того, чтобы раскаиваться или, на худой конец, покрываться язвами и умирать в мучениях, Кента широко и как-то зловредно улыбнулся.

– Я не обязан тебя предупреждать о своих действиях. Ничего такого, просто обманный ход.

Он прошел мимо остолбеневшего от наглости Хизаши и прикрыл за собой дверь. Едва минуло с десяток ударов сердца, как Хизаши плюнул на все и отправился следом за ним.

Кента выбрался наружу и оказался в кругу из крестьян, каждый из них держал уже не бумажный фонарь-тётин, а факел, объятый ярким рыжим пламенем. От их общего жара покалывало кожу, хотя Хизаши и притаился в тени, пока ничем себя не выдавая. Кента же смело шагнул вперед и поднял руки.

– Мы не причиним вам вреда! У нас нет и не было таких намерений. Поверьте! Да, мы не простые путешественники, а ученики оммёдзи, и мы пришли помочь вам! Мы сможем это сделать, правда!

Он говорил и обводил взглядом каждого из толпы, замечая знакомые лица, на которых недоверие смешивалось со страхом, и оба они – и Кента, и Хизаши – понимали, что страх этот направлен не на них.

– Не слушайте его! – крикнул кто-то, кажется, та женщина с корзиной постиранного белья и чумазым сынишкой. – Если не они, то кто? Кто-то из наших детей? Вы готовы пожертвовать своими детьми?

– Зачем кем-то жертвовать? – быстро спросил Кента. – Кому? Кто вас мучает?

Толпа расступилась в едином порыве, и по образовавшемуся живому коридору прошла прямая как палка Ханабэ-сан из усадьбы на горе, ведя за руку мальчика лет десяти-двенадцати. В другой руке она держала круглый тётин из желтого шелка. Фонарь покачивался в такт ее шагам, а мальчик неотрывно смотрел перед собой, и эта жуткая молчаливая пара двигалась под треск пламени вокруг будто актеры в театральной постановке. Ханабэ застыла, и стало видно, что не она сжимает руку ребенка, а он сильно стискивает ее безвольную костлявую ладонь.

– Ханабэ-сан, – Кента дернулся в ее сторону, но был остановлен ткнувшимися в него факелами мужчин. – Ханабэ-сан, почему вы в этом участвуете?

Она опустила взгляд, и Хизаши все понял. А почти одновременно с ним понял и Кента.

– Это ваш сын, Юки…

И тогда ребенок поднял голову, и его черноглазый взгляд прошел сквозь Кенту, пронзил тьму и нашел Хизаши так легко, будто и не было между ними ни расстояния, ни преграды из камня.

– Они решили свою судьбу, – произнес звонкий мальчишеский голос. – Процветание, богатство, здоровье – ничего этого не дается просто так, я уже говорил вам, и вы мне доверились. Эти люди, – он указал тонким бледным пальцем в грудь Кенты, – пришли забрать то, чем я благословил вас. Они пришли разрушить вашу жизнь и осквернить ваши дома.

Люди вокруг молчали, но слушали, как божественное откровение. Для них это им и было – обманным, фальшивым, но обещающим счастье, почти как хвастливые речи Хизаши когда-то в прошлой жизни.

Потом толпа снова расступилась, и под ноги Кенте вытолкнули еще двоих – Учиду и Тору. Мальчишка был едва в себе от ужаса, глаза безумно вращались, он даже не кричал и не вырывался, будто никак не мог взять в толк, что это и правда происходит с ним, по-настоящему. Была ли здесь его мать? Если да, то как она допустила такое?

Хизаши почти решил перестать скрываться, тем более что «Юки» его и так уже заметил, но тут произошло непредвиденное.

– Пусть все послужат на благо деревни, – послышалось громко с задних рядов, и Тору пришел в себя. Или, наоборот, лишь сильнее испугался, и его разум окончательно помутился.

– Мама! – закричал он и бросился прочь. Голова ребенка с черными глазами повернулся в его сторону, и в тот же миг нога Тору запнулась о камень, он полетел вперед и упал. Послышался треск, шея странно изогнулась, и Тору замер, а его загорелое угловатое лицо смотрело вбок и немного вверх. Живые люди так смотреть не могут.

Женщины охнули, но не шелохнулись, лишь по лицу Ханабэ-сан прошла рябь, не укрывшаяся от взгляда Хизаши – и от «Юки» тоже.

– Мамочка, я хочу кушать, – произнес он капризным детским голосом, до того жутким, что даже спина Хизаши покрылась мурашками. Но женщина слабо улыбнулась и кивнула.

– Все хорошо, милый. Скоро все будет хорошо.

Мужчины со скорбными лицами взяли Юдая за локти, стянутые за спиной, и подтолкнули к Кенте. Тот поймал пошатнувшегося фусинца и помог устоять на ногах.

– Чего вы добиваетесь? Неужели думаете, что чужой смертью и страданиями можно добиться чего-то, кроме своих собственных страданий и своей смерти? О каком благополучии и счастье вы говорите? Так не бывает! Отпустите моего друга, видите, он не касался воды из источника, а я да. Нет нужды …

– Это не важно, – вздохнула Ханабэ-сан. – Уже не важно.

Хизаши встретил товарищей, когда вход завалили камнем. Сквозняком задуло часть огоньков, и от этого тени на грустном лице Кенты стали глубже, придавая ему изможденный вид.

– Я знал, что ты не останешься делать то, что я сказал, – усмехнулся он и принялся развязывать путы на Учиде. Тот угрюмо молчал, видимо, опасаясь насмешек со стороны Хизаши, но ему не хотелось нападать. Его беспокоило, как поведет себя дальше Кента, в очередной раз получивший доказательство человеческой подлости.

– Этот ребенок одержим злым духом или даже демоном, – сказал Кента, чем изрядно удивил Хизаши.

– Я думал…

– Что я буду искать им оправдание? Уверен, у всего есть причина, но сейчас она не важна. То, что завладело телом ребенка, родом с Акиямы, и оно нашло себе в деревне кормушку и ни за что не позволит ей закрыться.

– Все именно так, – подтвердил Учида, разминая запястья. – Ночью почти вся деревня явилась к воротам усадьбы, и Ханабэ-сан провела их в дом. Я проник следом и видел, как они поклонялись ребенку, которого называли своим ками-хранителем. Но его фигура была объята демонической энергией, при этом сам он был человеком. Я сделал вывод, что он одержим, причем давно. Люди кланялись ему и просили о разном: мира в семье, урожая, заработка для мужа, женщины просили здоровых сыновей. – Он замолчал и нахмурился. – Неужели они все не понимали, что человек не может стать божеством вот так, уйдя в горы в один день и вернувшись через четыре?

– Ханабэ понимала, – сказал Хизаши, следивший за лицом женщины все то время, что прятался в тени пещеры. – И, похоже, была пленницей собственного ребенка.

Кента вцепился в четки, пальцы быстро-быстро перебирали бусины. Наконец он решил:

– Пока мы не определились, какую роль играет вода в этой цепочке, Юдай-сан в наименьшей опасности. Покажем ему тайный ход, пусть выберется на поверхность и найдет помощь. А мы сделаем то, ради чего пришли. Обряд не сильно поможет, но…

Но мы сделаем хоть что-то. Хизаши видел это по его глазам, по багрянцу на скулах. Куматани переживал, что, пытаясь помочь, не добился ничего, кроме того, что они застряли в кормушке для духа или демона, а Тору вообще погиб.

Так глупо вышло.

Кента поднял взгляд, и Хизаши, поймав его и удержав, заставил себя улыбнуться.

– Так и поступим, – согласился он и велел Учиде помочь отодвинуть алтарь с Идзуми-доно. – Любым способом передай послание в Дзисин.

– Хорошо, – кивнул Юдай и покорно скрылся в черном провале. Ему предстоял длинный и тяжелый путь по узкой кишке вверх, но Хизаши верил, что у крепкого фусинца, размахивающего нагинатой, как бамбуковой палкой, хватит сил. За себя он бы не поручился.

Они с Кентой остались одни перед деревянной дверью.

– Когда этому существу перестанет хватать людей в деревне, он пойдет дальше, – тихо сказал Кента, больше самому себе. – Его жадные щупальца раскинутся от Акиямы до других селений, где живут ничего не подозревающие люди. Мы обязаны помешать. Это важно. Ты понимаешь?

Хизаши положил ладонь ему на плечо и несильно сжал.

– Достаточно того, что я понимаю, насколько это важно для тебя.

Они вошли в духоту онсэна, нашли то место, которое выбрали для обряда, и приступили немедля. Пар все сгущался, пытался забить горло, наполнить грудь так, что не вздохнешь, казалось, это не просто горячий воздух, уплотнившийся до состояния жидкой рисовой каши, а чьи-то тесные объятия стискивают ребра до хруста, заставляют давиться древними словами.

– Именами богов заклинаю, да будет изгнано зло… – Тихий шепот проникал в самые укромные уголки пещеры, волновал застывшую поверхность воды, и даже клубы тумана разлетались в ужасе, но Хизаши чувствовал, что этого мало. Их двоих не хватает. – …да очистится то, что было осквернено, именем Чинтаку Рейфудзин, священной звезды мекен…

Они повторяли заклинание раз за разом, ощущая, как внутренняя ки буквально утекает в песок, лишь ненадолго озаряя белым светом темноту под опущенными веками.

Хизаши перевел дух и тут ощутил обнимающие его руки, мягко устроившиеся на груди, и щекотное касание волос к щеке.

«Еще не поздно оставить тщетные усилия и попросить помощи, – услышал он в своей голове голос белой змеи, посланницы богов. – Ты тратишь так много и получаешь так мало. Разве это то, к чему ты стремился? Идем со мной. Я вместе с тобой предстану перед богами, и они простят тебя, я уверена. Надо только признать вину».

«Они послали тебя уговорить меня, точно ты какая-то сопливая девчонка на побегушках, – мысленно усмехнулся Хизаши, пока губы продолжали шевелиться, и слова заклинания ложились в ровную вязь. – А знаешь. Скажи им там, наверху, что лучше быть достойным смертным, чем дурным божеством».

Увабами оскорбленно фыркнула и напоследок толкнула его в спину, едва не сбив дыхание.

«Ну так и оставайся тогда доживать свой век!»

Мягкость прижавшегося сзади тела исчезла. Хизаши вернулся к чтению заклинания – это все, что они могли сейчас сделать, – и прислушивался к ощущениям. Казалось, они заняты бесполезной работой, ведь если дело не в месте и не в воде, а в одержимом, обряд очищения не поможет, однако Хизаши по-прежнему надеялся, что им не придется стараться долго.

И надежда оправдалась.

Хизаши замолчал, и следующие несколько строк Кента произнес в одиночестве. Его голос прозвучал в душном плену пещеры по-особенному беспомощно, он удивленно посмотрел на Хизаши и сразу все понял по его лицу. А может, по тому, как замерцали свечи и вдруг разом погасли почти все. Жар сделался нестерпимым, будто сама одежда на них горела. Хизаши вскочил и одним взмахом кисти раскрыл веер, готовый ко всему, а Куматани встал с ним плечом к плечу.

Не скрипнули старые петли, не потревожилась гладь воды, просто вдруг стало еще темнее и жар сильнее покалывал кожу. Хизаши искал колдовским глазом их врага и нашел – оно выглядело как сгорбленный тощий человечек с выгнутыми назад коленями. С шишкообразной головы свисали жидкие седые пряди, занавешивающие лицо, лишь виден круглый маленький рот, похожий на присоску миноги. У этого жуткого рта не было губ, но кожа вокруг уродливо краснела, как воспаленная рана.

– Так вот ты какой, трусливый жадный божок, высасывающий жизнь у собственных молящихся, – едко прокомментировал Хизаши. – Не пора ли спуститься с небес на землю?

Ёкай – а Хизаши определил собрата, пусть тот и изменился под влиянием темной энергии – молча надул щеки, круглый рот стал больше и принялся всасывать в себя сначала воздух и клубы горячего пара, а потом внутренняя ки Хизаши, циркулирующая в замкнутом цикле, внезапно развернулась и потекла обратно, а после и вовсе тонкой струйкой потянулась прямиком в красный рот-присоску.

Такого Хизаши стерпеть не мог!

Он рубящим движением веера оборвал процесс кормежки самозванного божества, и тот пошатнулся поначалу, его щеки сдулись и уныло обвисли двумя пустыми мешками, а потом он вдруг принялся расти. И рос, рос, рос, пока не пришлось пригнуться, чтобы не подпирать вытянутой головой свод пещеры. И тогда его круглый рот превратился в смердящую гнилью дыру, в которую потянулась не только их ки, но и сама жизненная сила!

Хизаши увидел то, что было от него прежде скрыто. Если когда-то это существо и было простым, не слишком-то сильным ёкаем, может, даже тем самым распространяющим болезни хёсубэ, но поселившееся в нем зло превратило его в акуму. Да вот только до полноценного демона оставался буквально шажок – поглощенная сила пары оммёдзи. Да нет, хватило бы и одного Хизаши. И тогда деревня Янаги станет ему мала.

Хизаши перехватил поток ки и обратил против акумы. Кента поддержал, метнулся к лежащему в стороне мечу, но вот обнажить не успел. Вскрикнул, схватился за живот, и Хизаши, обернувшись, увидел, как черная длинная нить свесилась с потолка и вошла ему в средоточие ки. Вмиг стало нечем дышать, вода в бассейне забурлила, распространяя омерзительные миазмы оставленных на солнце отходов. Такая же нить едва не вошла в Хизаши, и на ее кончике виднелся крохотный рот-присоска. Нити эти исходили из тела акумы, который скрючился у выхода, вновь став размером с человека, но темная осорэ разрасталась вокруг него плотным облаком.

Хизаши оказался между двух огней. Он не знал, что станет с Кентой, если просто перерубить нить, не знал, что случится, если сейчас навредить акуме. Но и долго размышлять не мог. Куматани обмяк, его кожа посерела и кое-где начала сморщиваться, как у старика. Глаза потеряли сочный зеленый цвет и стали водянистыми, подернутыми мутными бельмами.

Акума больше не пытался атаковать Хизаши, он понял, что для перерождения в демона ему достаточно высосать Кенту до самого донышка.

Куматани стремительно терял краски, под кожей заметно выступили острые углы костей, акума втягивал его быстро, грубо, торопясь завершить начатое. И тогда Хизаши направил все силы в один единственный удар. Черная пульсирующая нить оборвалась, и ее еще трепещущие, будто живые, концы истаяли, но слишком поздно. Жизнь не вернулась к дряхлеющему телу Кенты. Но и акуме пришлось не лучше. Он ощетинился целым ворохом черных жадных нитей-волосков, вытянувшихся из каждой поры его сморщенного тела, и они раскрыли рты, готовые всасывать и переваривать все живое. Хизаши смотрел на него, и волна тошноты подкатывала к пережатому спазмом горлу. Смотрел и видел то, каким бы мог стать сам.

А ведь мог бы…

Кента застонал и попытался перевернуться на живот, но его руки, такие непривычно тонкие и слабые, не выдержали груз тела, и он распластался, уронив подбородок на камень.

Внутри Хизаши, даже не в средоточии ки, а будто бы в самой глубине сердца, зародился огонь. Он был холодным и совсем не обжигал. Стоило закрыть глаза, и он заливал веки жидким серебром, Хизаши видел сквозь него, как пещера уменьшалась, отдалялась, а он будто парил, поддерживаемый холодной яростной силой.

И она принадлежала ему.

Протяжное шипение, с которым он принял удар черных нитей на раскрытый веер, напугало его самого. И в тот же миг пришло понимание – это он! Он настоящий! Прежний! Вытянувшись на гибком длинном хвосте, покрытом серебряной с легким черным рисунком чешуей, он ощутил в себе небывалую мощь. Хотя нет, она лишь ненадолго вернулась, знакомая и родная, как и эта форма, прежде не самая любимая: хвост змеи и тело юноши с волосами, в которых играло белое серебро. Хизаши обвил Кенту кончиком хвоста, защитив кольцом непробиваемой брони, и повернулся к акуме.

– Такой, как ты, никогда не станет богом ни для одного человека!

Вода выплеснулась из бассейна и, попадая на камни, с шипением испарилась. Было жарко как в Ёми. Ничего не видно. Хизаши плотнее сжал Кенту, загораживая собой. И все же, несмотря на усилия, акума получил так нужные ему для перерождения силы. Может, не все, может, не хватило хоть капли, но перед Хизаши теперь был противник под стать. Однако едва ли не впервые в своей длинной жизни Хизаши собирался сражаться не чтобы победить, а чтобы защитить.

Никто из них не заметил сразу, как открылась дверь – даже клубы пара не колыхнулись от сквозняка – и как их в тесной пещере стало на одного человека больше. Хизаши увидел Ханабэ-сан первым, и благодаря этому она сделала то, ради чего рискнула жизнью.

– Это тебе за моего сына!

Она разбила о каменный пол старую деревянную коробку, и из нее под ноги вывалились косточки, перья и другой, на первый взгляд, мусор, но стоило женщине начать топтать его, так яростно, будто пытаясь отомстить, как акума застыл. Черные нити втянулись в уродливое тело, и оно стало меньше – почти таким же, что и в самом начале, а после и вовсе истончилось и опало сухой оболочкой. Из плена на волю вырвалась темная энергия, потерявшая форму и, как догадался Хизаши, источник своей силы. То ядро, подтолкнувшее ёкая в неверную сторону.

– Хизаши?.. Хизаши…

Он обернулся, невольно наслаждаясь тем, как гибко и плавно движется тело, наполовину змеиное, наполовину человеческое. В зрачках Кенты отражалось его лицо – с розовыми радужками глаз и черными точками бровей. Лицо, не принадлежащее человеку.

– Хизаши? – повторил Кента удивленно и слабо, так слабо. – Ты…

Хизаши успел наклониться, почти прижавшись к оплетенному чешуйчатым кольцом телу, и в спину ударила разъедающая кожу и опаляющая разум демоническая энергия. Хизаши стиснул зубы, и тонкие клыки пробили губу насквозь. Но он выдержал.

Защитил.

А потом черное облако заметалось по пещере, ища выход, а найдя, с гулом улетучилось. Ханабэ-сан потеряла сознание от жара и, быть может, страха, а Хизаши вновь вернулся в человеческую форму. Ударившись коленями о камень, он оказался лицом к лицу с Кентой.

Так много нужно было сейчас сказать, но Хизаши молчал – они оба молчали.

Наверное, думал Хизаши, если молчать достаточно долго, необходимость в словах вообще пропадет.

– Хочешь, я сделаю так, что он все забудет?

Взгляд Куматани затуманился, и Хизаши, обернувшись, увидел Увабами. Посланница богов выглядела так, будто только что вернулась с освежающей прогулки по вишневому саду, на алых губах играла искушающая улыбка, бледная кожа и волосы мягко светились в полумраке.

– С чего ты взяла, что я этого хочу? – спросил Хизаши, внутренне содрогаясь. Он уже знал, что она могла попросить о чем угодно, он на все согласится.

Он был еще не готов, если к разочарованию вообще можно подготовиться.

– Потому что ты не так хорош в обмане, как мнишь о себе, – ответила Увабами. – Только если речь не об обмане самого себя.

Она больше не уговаривала, не предлагала помощь богов в обмен на раскаяние. Она ждала, когда он решится.

Хизаши посмотрел на Кенту. Как этот человечишка стал для него настолько важен, что Хизаши готов рискнуть всем, лишь бы увидеть ужас и отвращение на его лице как можно позже? Это безумие. Ёкаи живут веками, в этих масштабах знакомство, не продлившееся и двух лет, подобно песчинке на речном дне. Маленькая крупица чьей-то вечности. Хизаши собирался вернуть свою, и вот – он смотрит в пустые глаза и видит в них нечто несоизмеримо большее.

– Чего ты хочешь? – спросил он Увабами.

Она ничем не выдала торжества, лишь произнесла:

– Отдай мне свой веер, Мацумото Хизаши. Закончи на этом.

Хизаши перестал ощущать жар кипящей воды онсэна, когда услышал требование, которое придумала не она сама, его передали через свою посланницу боги. Простая вещица в руке Хизаши была последним, что связывало его с прошлым, хранила в себе остатки сил хэби.

Он усмехнулся.

– Твои хозяева поняли, что допустили промах, и решили его наконец исправить?

Увабами пожала плечами.

Хизаши не должен был вообще ее слушать. Он встанет, обойдет ее и покинет пещеру. Но куда пойдет? С кем?

Он сложил веер и напоследок погладил теплую пластину.

«Я справлюсь и так. Никто меня не остановит».

Рука уже потянулась отдать драгоценный предмет, как лицо Увабами дрогнуло. И одновременно с этим послышался неуверенный голос Кенты:

– Хизаши? Где акума? Ты его победил?

Жизнь возвращалась к Кенте стремительно, он уже был похож на прежнего себя, а в глазах – ясных и зеленых – читалось удивление. Он поднялся и чудом удержал равновесие. Хизаши опустил руку и повернулся к Увабами спиной.

– Ты как? – спросил он друга.

– Помню боль в средоточии ки, но сейчас все в порядке. Прости, – он неловко взъерошил волосы, – похоже, я ничем тебе не помог, потому что после этого ничего не помню. Совсем.

Увабами со вздохом исчезла, Кента увидел за спиной Хизаши бесчувственное тело Ханабэ-сан и кинулся к ней. А Хизаши схватился пальцами левой руки за запястье правой, пытаясь сдержать крупную дрожь. Знал бы Куматани, что спас его от поступка, жалеть о котором пришлось бы до конца своей короткой смертной жизни.

Впрочем… Глянув на успокаивающего женщину Кенту, Хизаши грустно улыбнулся. Кажется, хотя бы одно из его решений точно было верным.

Они вышли из пещеры, когда луна слепым пятном выделялась на светлеющем небосклоне, а звезды блекли, но еще проглядывали любопытными глазами-точками. Хизаши казалось, он не идет, а тащит свое неповоротливое, неуклюжее, такое невероятно слабое тело. Почти сразу он отстал от Кенты, пока тот помогал идти Ханабэ-сан. Женщина, придя в себя, не произнесла ни слова, что бы у нее ни спрашивали. Глаза ее утратили последний проблеск чувств, будто она умерла, но тело, не заметив этого, продолжало перебирать ногами, приближаясь к спящей – или затаившейся? – деревне.

Хизаши думал о том, что принесла с собой Ханабэ: о коробе размером с бенто, заметно меньше, чем предыдущий, но наполненный все тем же мерзким содержимым, и точно так же, как коробка из чащи леса близ горы Тэнсэй, источала грязные флюиды отравляющего проклятия. Кто же принес ее в пещеру? Когда? Зачем? Какую роль эта коробка сыграла в том, что случилось с Янаги и ее жителями?

А может, и жителями той, сгоревшей, деревни.

Хизаши задавал себе вопрос за вопросом, чтобы не отключиться, но не находил ответов. На самом деле его занимало совсем другое – Куматани Кента.

– Хизаши-кун, – позвал тот, бросив взгляд через плечо. – Это не Юдай там?

Они начали подъем к усадьбе. Но не прошли и десятка шагов, как увидели спускающегося им навстречу фусинца. Он шел медленно, и Хизаши быстрее других разглядел, почему – на руках юноша нес ребенка. Мертвого ребенка.

Ханабэ-сан не кричала и не плакала, казалось, эту боль она уже давно пережила, но то, как она качнулась вперед, оставив Кенту позади и застыв между ним и Юдаем, отпечаталось в памяти Хизаши надолго.

– Простите, – сказал Учида, и его кадык подозрительно дернулся. – Я не успел.

Чуть позже они узнают правду. Десятилетний Юки ушел играть и забрел высоко на гору. Что там с ним произошло, никто не знал, но поиски ничего не дали. Он вернулся сам через четыре дня. Ханабэ-сан сразу поняла, что это не Юки. Это больше не ее сын. С тех пор она прятала его, потому что он так велел. Он теперь мог многое – читать мысли, заглядывать в душу, он двигал предметы взглядом и предсказывал будущее. Однажды он приказал привести людей из деревни, сам назвал имена и обещал процветание – тем, кто бедствовал, и исцеление – тем, кто страдал. Так и случилось. Но Ханабэ заметила, что если кто-то избавлялся от хвори, заболевал другой, и если к кому-то шла удача и деньги, кто-то лишался последнего.

А потом Юки велел отвести его к горячему источнику и оставить там. Люди думали, он благословляет воду, но Ханабэ знала, что он прячет свое сокровище – жуткую коробку, с которой в тот день спустился с горы. Из-за нее, как ей думалось, Юки перестал быть собой. Когда вместо любви к сыну она начала испытывать страх, Ханабэ и сама не заметила. Просто, проснувшись однажды, поняла, что заперта в доме с мертвецом.

Он знал наперед каждый ее шаг и каждую мысль. Она была его стражем, его слугой, его служительницей. Дни наедине с ним причиняли невыносимые страдания материнской душе. Но что она могла сделать? Только ждать.

Кента заварил травы, которые помогли женщине уснуть, и вышел во двор. С уходом акумы дышалось легче, и тень от сада стала просто тенью, а амулеты, развешанные повсюду, они вместе убрали и сожгли. Их принес заезжий гадатель, пообещал, что они отгонят зло, но Хизаши видел их перед тем, как огонь уничтожил бумагу. Иероглифы написаны в своем обратном значении – они притягивали зло в усадьбу и делали акуму в теле мертвого Юки сильнее. И едва ли это была ошибка шарлатана в старомодном сокутай[67].

– Учида…

– Я отправил его спать, – ответил Кента не невысказанный вопрос.

Хизаши сел рядом на порожек господского дома. Когда Учида спустился к ним с худеньким тельцем на руках, его глаза блестели, и этот опустошенный и вместе с тем полный чувств взгляд показал Хизаши другого Учиду Юдая. Того, кто понимает цену чужим жизням, даже никак с ним не связанным.

– Он сказал, что не смог спасти Фудо, – произнес Кента тихо.

– Кто это? – не сразу понял Хизаши. – А, слуга, с которым он путешествовал?

– Он ведь ни разу не дал понять, что переживает его смерть. Но даже у фусинцев есть сердце.

Они посидели немного молча, глядя, как светлеет небо над усадьбой, пропадают звезды и луна истаивает в еле различимое белесое пятно. Скоро рассвет.

– И все-таки, что это за коробка? – спросил вдруг Кента сонно. – Мы встречаем такую второй раз, едва ли это случайность.

Хизаши поморщился.

– Не случайность. Но случайность то, что ее выкопали и спустили с горы ближе к деревне. Из-за нее, должно быть, уже погибли люди, и из ее темных испарений родился акума. Ему повезло захватить тело умирающего мальчика. В нем он спустился в Янаги и смог построить целый культ, для которого он был божеством.

– Ложным, – поправил Кента. – Мне не по себе от того, что люди могли поверить в… это.

– А знаешь, что самое забавное?

– Тут есть что-то забавное? – недовольно спросил Кента.

– То, что беременной женщиной, заблудившейся на горе и вышедшей в пещеру с онсэном, ведь была Ханабэ-сан. И она была беременна Юки. Она открыла для деревни источник, сделавший их знаменитыми, и она же, можно сказать, поспособствовала тому, что он их и погубил.

– Но вода не была проклята.

– Нет. Люди становились пищей для акумы, потому что проходили мимо алтаря, под которым был спрятан короб с проклятием. А вода лишь впитывала переваренные остатки душ несчастных.

– Но все закончилось. Перед уходом мы все почистим. Да?

– Почистим, – согласился Хизаши с улыбкой. Кента уже клевал носом, а вскоре и вовсе задремал, уронив голову ему на плечо и по-детски округлив приоткрытые губы.

Все вокруг спали в последний час перед рассветом. Бедняга Куматани так вымотался, что даже не проснулся, когда Хизаши заносил его в дом и укладывал на футон. А у ворот уже ждала Увабами.

Посланница богов стояла на дороге и смотрела на покрытую кленами вершину горы. Хизаши больше не испытывал гнева, поэтому просто встал рядом, чтобы полюбоваться рассветом.

– Значит, это все и был твой ответ? – мягко спросила она, не повернув головы.

Хизаши же, напротив, отвернулся лицом к деревне, где за рекой уже поднималось солнце.

– Ветер сосну тревожит.

«Где же мой дом?». Там, где под землю

Уходят корни.

Увабами тихо рассмеялась, шагнула вперед и беззвучно исчезла.

Солнце поднялось над рекой, золотя воду и соломенные крыши домов на берегу. А вскоре теплый ласковый свет накрыл и гору вместе с Хизаши. Улыбнувшись своим мыслям, он вернулся в дом.

Теперь можно отдохнуть.

* * *

Деревню покидали после обеда. Люди, лишившиеся ложного божества, были пристыжены, туман в их головах развеялся, и собственные грехи легли на плечи тяжелым грузом. И пусть своими руками они не убили ни одного человека – лишь раз притащили Юдая и Тору, и то мальчик умер по несчастливой случайности, – и все же каждому человеку в каждом доме было, о чем подумать.

Учида не стал возвращаться вместе с ними, решив продолжить паломничество, как и обещал матери. С Хизаши он попрощался сухо, но не так, как мог бы. С Кентой же они расстались добрыми друзьями – так всегда бывало с теми, кто много времени проводил рядом с Куматани.

В соседней деревне напросились в телегу к одному отзывчивому старику и устроились на сене с удобством, прикрывшись от солнца широкими полями соломенных шляп.

– Уже думаешь, как написать отчет? – в шутку спросил Хизаши у задумчиво жующего травинку Кенты.

– Верно. Все вроде бы ясно, но что-то будто ускользает от внимания.

– Ты просто устал. Это нормально. Мы оба устали, а вот Мадока уже, наверное, давно просиживает зад в идзакае.

Кента усмехнулся и выплюнул травинку. Старик придержал неторопливого мула, и телега встала возле сидящего в пыли на обочине паренька. Тот широко осклабился и, сдвинув шляпу на затылок, подхватил узелок и перемахнул через бортик.

– Вы, – вместо приветствия озвучил он очевидное. Голос у него был все таким же неприятно высоким, совсем мальчишеским, почти детским, хоть он и отчаянно пытался басить как взрослый.

– Мы, – ответил Хизаши. – А вот тебя, малец, чего так далеко занесло?

– Здравствуй, Томоё, – с улыбкой поздоровался Кента. – Путешествуешь?

– Ездил проведать дальних родственников.

– Насколько дальних? – вклинился Хизаши. Теперь в уютной прежде телеге стало слишком тесно.

– Не твое собачье дело, – огрызнулся Томоё. – И я тебе не малец!

– Когда бороду отрастишь, тогда будешь не малец, – ответил Хизаши и добавил: – Малец.

Сзади по-доброму хохотнул старик и подстегнул флегматичного мула, который и не подумал ускориться. Томоё завозился, чтобы устроиться поближе к Кенте и подальше от Хизаши, что было непросто. В итоге он примостился между ними, распихав острыми локтями.

– Откуда едете? – спросил он у Кенты. – Выглядишь паршиво.

– Это дела школы Дзисин, – ответил Кента уклончиво. – Тебе все равно будет неинтересно.

– И что? – не сдавался пацан. – Опасно было?

– Не более обычного. Мы все-таки будущие оммёдзи.

Хизаши недовольно фыркнул. Вообще-то они совершили даже два подвига вместо одного, а Кента преуменьшает их заслуги, чтобы не напугать какого-то наглого мальчишку.

– Потом в идзакае дядьки Цутому перед его дочкой будешь хвастаться, – пробурчал Томоё.

Кента растерянно заморгал.

– Зачем мне хвастаться перед Ханако-тян?

– Ханако-тян, – передразнил Томоё и отвернулся, правда, оказавшись лицом к лицу с Хизаши, и зажмурился. – Все, я спать.

– Ты смешной, – заметил Кента, но Томоё уже притворился спящим, спрятавшись за нелепо большой для его головы шляпой.

Хизаши хотел было отпихнуть его, но поймал взгляд Кенты и передумал.

– Почему он кажется мне таким знакомым? – тихо поинтересовался Куматани. – Мы редко видимся, и все же…

Так и не договорив, он тоже откинулся на душистую свежую копну и затих.

Хизаши пригрелся, но не заснул, из-под ресниц наблюдая, как медленно утекают вдаль поля и луга с проплешинами редких деревьев, а дорога змеится желто-рыжей полосой, теряясь на горизонте.

Оказалось, что Хизаши все-таки задремал, потому как уже стемнело, когда Кента растолкал его на подъезде к управлению Дзисин. Томоё не было в телеге, и они, пересев на выделенных им лошадей, проделали остаток пути верхом. С первыми летними звездами добрались до ворот школы и пересекли магический барьер, который в этот раз, как и в сотни раз до этого, не заметил обмана. Лошадей забрали, а самих юношей приветствовали как равных – как настоящих оммёдзи. Они поднялись на площадку с жилыми павильонами, и у входа их встречал Арата.

– Я сохранил твои письма, как и договаривались, – сказал он чуть позже.

Хизаши собирался в купальню, смыть дорожную пыль и усталость, когда услышал обрывок их разговора.

– Что за письма?

Кента обернулся с отстраненной улыбкой.

– Ты идешь мыться? Хорошо, я вскоре присоединюсь к тебе.

На вопрос он отвечать не пожелал, и у Хизаши появилось неприятное колкое чувство. У Кенты был секрет, и Хизаши о нем не знал, а Сасаки – знал. Арата сразу сбежал куда-то, а ему на смену пришел Мадока, шумный и невыносимый, в основном из-за того, что узнал, насколько героическими и интересными были их дальнейшие приключения без него. И только Хизаши мог прочитать по лицу Кенты, что ничего героического и интересного он в них не видел, зато видел боль, слезы и горечь.

Однако теплая вода в пустой в этот поздний час купальне вернула Хизаши настроение, и на обратном пути – Кенту решил не ждать – он рассчитывал подышать свежим воздухом с вершины Тэнсэй, но увидел Куматани. Он что-то сжимал в руке, и когда они поравнялись, протянул ему на раскрытой ладони.

– Это тебе.

Хизаши увидел мешочек омамори[68] из ярко-красного шелка, сшитый не слишком аккуратно, но со старанием. Кента смотрел вопросительно и немного смущенно.

– Что? Недостаточно красивый?

В его голосе слышался вызов, и Хизаши усмехнулся.

– Конечно, ему не хватает изящества, но в целом работа недурна. У мастера есть талант.

Щеки Кенты покраснели. Хизаши взял омамори и рассмотрел на свет.

– И правда, весьма… красиво.

– Я сделал его давно, но, – Кента замялся, – мне казалось, тебе не нужны обереги.

– Что же изменилось?

– Не знаю, – пожал плечами Кента. – Вдруг подумалось, что защита нужна даже тем, кто кажется сильным снаружи. Чтобы… Чтобы однажды они тоже случайно не стали жертвами.

Уже пройдя мимо, Кента обернулся и сказал.

– Пока ты мылся, Арата-кун кое в чем признался. Он покидает Дзисин навсегда.

Хизаши удивленно застыл.

– Покидает Дзисин? Но зачем? Почему?

Он сам не мог разобраться, отчего так распереживался из-за человека, который был только его слабым соучеником. Просто будто что-то незыблемое сдвинулось, и появилась первая трещина.

– Не знаю, – ответил Кента и с печальной улыбкой добавил: – Может, он ищет свое место?

Хизаши сжал в кулаке омамори и бросился в их павильон, но, ворвавшись туда, так ничего и не сказал Сасаки, который даже на мгновение взглянул на него так, будто ждал именно его слов. И все же они не прозвучали.

Хизаши не хотел становиться дурным богом, но готов ли он был стать хорошим человеком? Этого он еще не знал.

* * *

Хизаши еще не до конца свыкся с мыслью, что ему помогает такая толпа людей, прежде не испытывавших к нему теплой привязанности. В смятении ища помощь, он, конечно, первым делом вспомнил Учиду и Сасаки, последнего исключительно из-за принадлежности к Кёкан, но вот о чем точно никак не мог подумать, так это что к их маленькому отряду примкнет беглая шаманка и увалень Мадока. А ведь с ним у Хизаши всегда все было сложно. И тем не менее их пятеро и они двигались по тракту дальше к северу, по направлению к долине Хоси, хотя после придорожной идзакаи их планы несколько изменились.

– Так, значит, это был хитобан-людоед? – Юдай пристально посмотрел ему в глаза, когда они вернулись под крышу, и Хизаши решился поведать о том, что узнал от знакомого ёкая. – И ты его отпустил?

– Кента обещал не трогать его, если он оставит свои хищные замашки.

– Ладно Куматани, но ты как поверил словам хитобана?

– Ёкаи верят ёкаям, так случается, – хмыкнул Хизаши и неторопливо принялся за еду, хотя его спокойствие было наигранным, ведь на самом деле внутри горело от желания бросить все и немедля ринуться дальше вдогонку гадателям.

Учиду было таким не смутить, и все же он немного поменял тон, продолжив чуть менее напористо:

– Если предположить, что хитобан не обманул, место, куда стекаются гадатели, не должно быть далеко от долины Хоси. Скорее всего, это она и есть.

– Тогда чего сидим? – Мадока отвел от губ очередную наполненную чашку. – Догоним шарлатанов и как…

– Не догоним, – перебила его Чиёко. – С каждым нашим словом, с каждым нашим шагом по тракту они все дальше, ведь у них есть повозка и они точно знают, куда едут. Нам уж ни за что не поравняться с ними, и лучше понять, как быстрее и надежнее добраться до долины.

Все сразу посмотрели на фусинца. Учида не стал снова разворачивать карту, ответил так, по памяти:

– Путь по дороге самый долгий, это очевидно. И на ней мы будем слишком заметны, а едва ли Дзисин оставили попытки поймать Мацумото.

– Мне ничего про это неизвестно, – помрачнел Мадока, – но в школе появлялись какие-то чужаки, они прятали лица, и с ними общались только учителя. Те, что не отправились на состязания.

– Наверняка это черные оммёдзи, нанятые школой, чтобы не замарать руки, – процедил Хизаши. У него остались неприятные впечатления от близкого знакомства с одним таким.

Мадока вздохнул, но не стал оправдывать Дзисин, хотя по его лицу всегда было заметно, когда он вот-вот готов затеять склоку.

– Здесь в десятке ри небольшая деревенька, – сказал Юдай. – Если выйдем сейчас, часть ночи успеем провести под крышей. С утра кто-то должен будет узнать новости в управлении Дзисин. Если я не ошибаюсь, дальше по пути есть одно не очень крупное. Повезет, – узнаем про другие коробки проклятия, если их находили, и не вызовем подозрений у служащих управления.

– Я сделаю это, – кивнул Мадока. – Скажу, что возвращаюсь с задания.

– Хорошо, так и поступим. Закончим ужин и продолжим путь.

Учида не подвел, все вышло, как и задумывалось. Добрые люди дали им кров, но Хизаши не спалось. Едва в доме все стихло, он поднялся с тонкого футона и вышел на улицу. Ночь месяца камелий ещё срывала с губ облачка пара, пальцы привычно нырнули в складки широких рукавов хаори, и Хизаши устроился на террасе, глядя на небо сквозь просветы в рваном полотне облаков. Они медленно двигались, показывая то одну часть звёздного рисунка, то другую, желтоватый лунный свет казался отблеском от бумажного фонаря.

«Не сиди на улице, замерзнешь же».

Хизаши не повернулся на голос, потому что точно знал, что не увидит говорящего.

– Так вернись и позаботься обо мне как следует, – ответил он тихо.

«Я бы с удовольствием, но знаешь… Мне будет стыдно смотреть вам всем в глаза после…»

– Ерунда. Никто и не подумает винить тебя.

«Но я буду винить себя».

– Я не позволю. Я… Я обязательно все исправлю, Кента.

«Я не говорил тебе никогда, но мне нравится, когда ты зовешь меня по имени. Так я чувствую, что мы по-настоящему друзья».

– Мы друзья! – порывисто воскликнул Хизаши. Его голос потревожил сонную тишину, расколол момент мнимого единения безжалостно, как хрупкую чашку из фарфора, и будто бы даже звезды стыдливо закрылись серой пеленой.

Кента промолчал в ответ, потому что его тут и не было. Ничего не было – только холодная ночь на пороге чужого дома, и тревожное мерцание в рваных дырах облаков. Хизаши провел ладонью по лицу, ледяной и неприятно сухой, но смахнуть сожаление не так просто, как пару прозрачных капель, выступивших в уголках глаз.

Хизаши наконец познакомился с еще одной человеческой особенностью, но, что бы люди ни говорили, легче не станет, сколько не лей слезы. Ёкаи вообще не плачут – жаль, об этом становится все проще забывать.

На рассвете Чиёко уединилась для шаманского обряда, не предназначенного для посторонних взглядов. Учида не обиделся и невозмутимо принялся собирать их нехитрые пожитки. Мадока и Сасаки взяли на себя обязанность отблагодарить радушных хозяев, и когда все снова собрались вместе, в руках у Джуна были гостинцы в дорогу.

– Ты ограбил крестьян? – спросил Хизаши.

– Скажи спасибо, что они не знают о тебе, а то спалили бы вместе с домом, – буркнул тот.

– А ты бы, видимо, дровишек подкинул.

Подбородок Мадоки дернулся вверх, нижняя челюсть выдвинулась, и Хизаши узнал это выражение – еще пара слов, и тот схватится за меч или, что вероятнее, снова пустит в ход кулаки. От расправы Хизаши спасла вернувшаяся Чиёко. Она обвела их задумчивым взглядом и сказала:

– Духи больше не могут ничего сообщить. Мне жаль, но дальше нам придется положиться на Учиду-сана и его холодную голову, а также на связь, которая несомненно есть между Кентой и Хизаши.

– Что это за связь такая? – насупился Мадока. – Я ничего такого не замечал.

– Это неудивительно, – хмыкнул Хизаши. – Слишком тонкая материя для тебя.

Сасаки успел положить ладонь Мадоке на сгиб локтя, прежде чем тот наделал глупостей. Хизаши поймал пристальный оценивающий взгляд Юдая и отвернулся, обнаружив, что не в силах его вынести. Он ничего не произнес вслух, но Хизаши казалось, он может услышать его холодный голос, который непременно напомнит о том, что цель важнее личной неприязни. Ну или что-то в том же духе. Хизаши понимал это, но какая-то его часть будто специально нарывалась на драку, то ли по старой привычке – всем известно, что с первого дня знакомства Джун был объектом для его насмешек, – то ли из странного желания наказать себя чужими руками. Хизаши не нравилось ощущать себя так, но чувств в душе становилось все больше, и один он не мог с ними сладить. Прежде он не задумывался, почему люди так боятся одиночества, ведь он всегда, сколько себя помнил, был один. А секрет прост: чувства не приносят боли, если их делить с кем-то, дарить и получать в ответ, разделять дурные и приумножать хорошие. Одному тяжело. Одному плохо.

Все говорят, что между ними с Кентой есть связь. Может ли быть, что это та самая ниточка, по которой они передают друг другу свои чувства? Если так, то Хизаши надеялся, что друг сейчас ощущает его тоску и знает, что должен бороться.

Должен вернуться и разделить с Хизаши то, что ему невыносимо нести одному – груз чувств, слишком большой для ёкая, притворяющегося человеком.

Новый день вошел в силу, Хизаши попытался вспомнить, сколько уже таких дней минуло с тех пор, как они с Кентой сбежали из зала Демонического меча, и у него не получилось. Он пережил встречу с Дзёро-гумо трижды, избежал смерти от нагинаты Учиды Юдая, искал помощи в Кёкан, а получил в нагрузку бывшего соученика, спасся от черного оммёдзи и раскрылся перед шаманкой. Казалось, это было так давно, что даже детали начали смываться из памяти. Потом они набрели на мертвую деревню и напали на след Куматани. И вот они снова в пути, и солнце этого дня уже теплее, чем накануне, приближается весна, и серое уныние незаметно сменяется ласковым ветерком, покачивающим тонкие ветви вишен и слив с только набухающими бутонами будущих цветов и робко раскрывающимися свежими листочками. Не так уж и давно Хизаши впервые любовался сакурой, стоя на второй площадке горы Тэнсэй, вместе с человеком, которого до последнего не желал считать другом. Потому и время сейчас тянулось бесконечной лентой, будто нарочно отдаляя их. Но сколько бы ленте не стелиться, рано или поздно покажется конец. Нужно быть сильным, чтобы встретить его с гордо поднятой головой. И, может, это цветение сакуры они снова увидят все вместе.

– Хизаши… – робкий голос Сасаки раздался рядом, юноша шел, чуть поотстав, уже какое-то время, и вот решился заговорить. – Прости Джуна, он не со зла.

– Мне не за что его прощать. Если бы я обижался на каждого, сошел бы с ума.

– Я лишь хотел сказать, что он по-своему переживает за Кенту, и ты можешь высмеять меня, но у вас с Джуном тоже есть связь, пусть и не такая, как с Кентой. И узнать правду так… Он ударил тебя, потому что не умел найти другой способ справиться с …

– Разочарованием?

– С обидой, – поправил Сасаки. – Уверен, он не разочарован в тебе, он обижен, что оказался недостаточно хорошим другом, чтобы узнать все от тебя.

– Что за глупости? – опешил Хизаши. – С чего бы мне было это делать?

– А ты подумай. И поймешь.

Сасаки ускорил шаг и поравнялся с Чиёко, она держалась от юношей-оммёдзи на расстоянии, погруженная в своей мир, понять который они не могли. Свет от полуденного солнца был ярким почти по-летнему, но пока грел недостаточно, и девушка зябко ёжилась, становясь от этого еще более маленькой и хрупкой, даже рядом с Аратой, который ростом едва возвышался над ней, а в плечах был шире всего ничего. Со спины они походили на брата и сестру, особенно, когда она повернулась к Арате и позволила втянуть себя в разговор, даже пару раз улыбнулась. А Хизаши будто бы видел на ее месте противного мальчишку, которым она притворялась, чтобы выжить в этом мире, недружелюбном не только к ёкаям, но и к людям. Томоё был ее защитой так же, как Мацумото Хизаши был защитой для серебряной змейки, вдруг покинувшей уютные корни родной сосны.

А потом Хизаши почувствовал – кто-то приближается.

Они двигались цепочкой – впереди Юдай, за ним Мадока, Сасаки и Чиёко держались рядом в центре, Хизаши отставал, – вскоре собираясь свернуть с дороги на параллельный, но менее удобный путь. К управлению Дзисин, что должно было к вечеру показаться впереди, Мадока выйдет один, остальные дождутся в отдалении. К обочине подступал молодой сосновый лесок, начавшийся недавно – этот отрезок пути пролегал вдали от поселений, но вскоре должны были начаться поля, темные и пустые до начала посевов. Впереди и сзади все просматривалось на несколько ри вдаль, и все же Хизаши насторожился и принялся оглядываться по сторонам, этого никто не замечал, пока он не произнес:

– Стойте. Мы тут не одни.

С этими словами зашуршала сухая хвоя под чьими-то ногами, Юдай направил острие нагинаты в ту сторону, и из-за деревьев на обочину выскочила женщина: платок сбит, волосы в беспорядке вывалились из-под него, прилипли к красному от бега лицу, на котором застыла гримаса ужаса. Когда ее заполошный взгляд остановился на группе незнакомцев, она вскрикнула и рухнула на колени, да так резко, что Хизаши поморщился, будто ему самому стало больно.

– Мой сын! Помогите моему сыночку! – зарыдала женщина и распласталась в пыли. – Помогите, ради всех богов!

Она говорила что-то еще, но за судорожными рыданиями сложно было разобрать. Чиёко первой бросилась к женщине и опустилась на колени возле нее.

– Госпожа, что случилось? Госпожа?

– Мой сыночек!.. Мой мальчик!

– Что с вашим сыном? – Чиёко прикоснулась к вздрагивающей спине и отдернула руку. Хизаши до последнего не желал приближаться, но реакция шаманки заинтересовала его. Когда они сгрудились вокруг рыдающей женщины, та все-таки нашла в себе силы объясниться. Выходило, что она с ребенком держала путь из небольшого храма, чтобы помолиться за здоровье мужа, а теперь возвращалась короткой дорогой, но малыш заигрался и, вырвавшись вперед, пропал. Женщина, представившаяся Наоко, свернула с тропы, чтобы догнать его, а после случилось непредвиденное: ребенок вдруг провалился под землю. Наоко попыталась вытащить его, но в темноте увидела нечто ужасное.

– Это был какой-то монстр! – она схватила Сасаки за руку. – Он сожрет моего мальчика! Помогите ему, заклинаю!

– Далеко это? – спросил Юдай.

– Я… не знаю. – Наоко бросила отчаянный взгляд на единственную здесь девушку в поисках поддержки. – Я бежала…

Наоко оглянулась через плечо, и тело ее прошила дрожь. Что бы она ни увидела там, в молодом сосновом лесу, оно правда ее напугало. Хизаши прикрыл веки, пытаясь прочувствовать ауру, окружающую Наоко, и есть ли на ней след ёкая, акумы или демона, но животный страх перекрывал все на свете. Он словно слой жидкой грязи покрывал женщину, мешая рассмотреть за ним хоть что-нибудь. И пока Хизаши пытался, их группу раскололо на две части.

– Надо поторопиться, – сказала Чиёко, поднимаясь с колен. – Ребенок может быть еще жив.

– Согласен, – кивнул Мадока. – Надо поспешить и разобраться, кто бы там ни был!

Арата молчал, а Учида сильно стиснул древко нагинаты и неожиданно сказал:

– Мы должны продолжить путь.

Пожалуй, это удивило даже Хизаши, что уж говорить о тех, кто знал Учиду чуть хуже.

– Не понял? – протянул Мадока. – А как же ребенок? Бросим его умирать?

– Если под землей и правда был какой-то опасный ёкай, мы все равно уже ничем не поможем. Сообщим в управление Дзисин по дороге, пусть потом проверят.

– Ты с ума сошел! Сам-то себя слышишь?

– Я прекрасно себя слышу, – холодно процедил Юдай. – Но если мне не изменяет память, вы все шли спасти Кенту? Время уходит.

Хизаши, наверное, единственный видел, как напрягается шея фусинца, когда он говорит, и слышал, как голос выдавал его душевные терзания. Но что Учида Юдай всегда умел, так это мыслить трезво и отрицать эмоции. Он рассудил логично, но правильно ли?

– Господин, господин, – Наоко подползла к нему, пачкая платье в грязи, и схватила за ногу. – Господин, сжальтесь! Сжальтесь!

Время и правда играло против них: против Кенты, уходящего все дальше от них, но и против ребенка, провалившегося в темноту, таящую неведомых чудовищ, оно играло тоже. Хизаши продолжал хранить молчание, потому что не знал, какое бы решение принял сам.

– Учида-сан, вы не можете решить за всех! – упрямо вскинула подбородок Чиёко. – Вы оммёдзи! Вы поклялись защищать простых людей!

– Я иду, – отрезал Мадока и положил ладонь на рукоять меча. – И вы меня не остановите!

Сасаки и Хизаши еще не высказались, и Арата несмело произнес:

– Давайте не будем рубить с плеча…

И тут Хизаши поймал на себе воспаленный взгляд Наоко. Мать, чей сын попал в беду, смотрела на него остекленевшими глазами, и в них Хизаши увидел ответ.

– Учида прав, – сказал он, – мы должны догнать Кенту прежде, чем он доберется до долины Хоси. Но если бы он был здесь? Как думаете, что бы он сделал на нашем месте?

Вопрос повис в воздухе, и каждый, Хизаши был уверен, вспомнил что-то свое, связанное с Куматани, и точно понял, что Хизаши имел в виду.

– Учида, Чиёко и Сасаки пойдут дальше и будут ждать нас возле управления Дзисин, – велел он. – А мы с Мадокой разберемся тут. Двоих нас хватит с лихвой.

– Я должна пойти с вами! – возразила Чиёко.

– Исключено, – в один голос заявили Хизаши и Учида, и оба немного смутились такому единодушию. Хизаши продолжил: – От тебя не будет никакой помощи, это не дело для… для девушки без дара оммёдзи.

– Вам лучше меня известно, что женщин не учат искусству оммёдо, – ответила Чиёко, но было видно, что больше она спорить не станет. – Я не буду ждать долго. Если не вернетесь к концу часа Обезьяны, я продолжу путь одна.

– Я провожу Чиёко-сан, – пообещал Арата, который никогда не стремился геройствовать, особенно другим во вред. И с ними будет кицунэ, так что за их безопасность можно было не волноваться.

Оставался Учида.

– Отойдем? – спросил тот, обращаясь к Хизаши. Такого он не ожидал и, кивнув, вместе с фусинцем отдалился от остальных. – Ты же понимаешь, что это ловушка?

– Такое возможно, – ответил Хизаши, – но я не могу поступить иначе. Ты знаешь почему.

– Потому что он бы не ушел.

– Именно. Я сделал достаточно неверных выборов, и вот куда меня это завело. Если мы вернем Кенту, я не хочу отводить взгляд.

– Я пойду с вами, – решился Юдай.

– Даже если это и правда ловушка?

– Если так, то она лишь подтвердит, что мы на верном пути. Нет смысла вставлять палки в колеса тем, кто едет не в ту сторону.

– Ты прав, и это все еще раздражает.

Юдай поджал губы и, помолчав немного, произнес:

– Не подумай только, что я делаю это ради тебя, Мацумото.

– И в мыслях не было! – воскликнул Хизаши, невольно привлекая внимание. – Думаю, день, когда ты что-то сделаешь ради меня, станет для меня последним.

– Это не исключено, – спокойно подтвердил Юдай. – Вернемся к остальным.

Несмотря ни на что, настроение у Хизаши после этого короткого разговора улучшилось. Он не думал о западне всерьез, в конце концов, надо быть богом, чтобы просчитать скорость их передвижения, найти женщину и сделать ее приманкой. Но даже если все так, был ли выбор? Прежде Хизаши бы вообще не раздумывал, но с тех простых деньков прошло слишком много времени и пережито тоже немало. Хизаши вытащил из-за пояса веер и гордо вскинул голову.

– Показывайте дорогу.

Перелесок оказался больше, чем думалось. Наоко нырнула в него с готовностью и едва ли не бегом повела оммёдзи за собой по только ей видимой тропке. В отличие от многих других лесов, где Хизаши натыкался то на Дзёро-гумо, то на хитобана, то на еще какие досадные помехи, здесь было довольно светло, сквозь просветы между ветвей проглядывали тусклые солнечные лучи, но даже такие они придавали всему более приятный глазу вид. Вот уж где не заподозришь присутствия зла. Однако и Учида, и даже Мадока были сосредоточены, впрочем, Хизаши в любом случае почувствовал бы опасность раньше них, и сейчас ему не было нужды скрывать эти способности. Треснула под ногой веточка, разламываясь пополам, юркнул в дупло молодая итати, ласка-ёкай, испугавшись людей. Хизаши взгляну перед собой змеиным правым глазом, но не заметил поначалу ничего примечательного: серо-белый лес с залегшими между деревьями черными тенями был словно нарисован тушью на рисовой бумаге. Но внезапно что-то привлекло внимание. Хизаши остановился и успел увидеть на земле какие-то полосы…

И на него всем весом налетел Мадока.

– Чего встал? – сразу же перешел он в наступление. – Приспичило, что ли, куда?

– У кого есть талисман, определяющий ёкаев?

Юдай сунул руку за пазуху и достал узкий листок офуда.

– У меня. Что ты заметил?

Мадока закрыл рот и с любопытством уставился на Хизаши – все же ему было интересно, что такого нечеловеческого есть в соученике, который от людей внешне ну ничем не отличался. Хизаши видел это по его блестящим темным глазам, глубоко сидящим под тенью густых бровей.

– Дайте мне немного времени.

– Но мой сын ждет! – Наоко догадалась, что оммёдзи решили сделать перерыв, и заломила руки. – Прошу вас, господа! Давайте поспешим! Тут недалеко осталось!

Она вот-вот снова заплачет, и Мадока смущенно кашлянул в могучий кулак.

– Эммм… Наоко-сан, мы оммёдзи, мы знаем, что делаем. С вашим сыном все будет хорошо. Честное слово.

Хизаши на его месте не стал бы разбрасываться обещаниями, да и женские слезы особо не трогали его. Отвернувшись, он сосредоточился на теневой стороне и увидел наконец, что это за полосы показались ему странными. Неровные широкие борозды в земле, будто следы волочения. Ничего хорошего от таких точно не жди. И, уже возвращаясь, Хизаши уловил запах – пахло смертью.

– Похоже, она не врала, – прямо сказал он, обращаясь преимущественно к Учиде. – Впереди тянет тухлятиной.

Мадока и Наоко побледнели почти одинаково. Учида мрачно кивнул.

– Я тоже чувствую темную энергию, и талисман, – офуда в его руке уже не было, наверное, использовал, пока Хизаши не смотрел, – сгорел синим. Женщине лучше не идти с нами дальше. Сами разберемся.

– Я пойду! – вскинулась Наоко. – Там мой ребенок!

– Мы не сможем гарантировать вашу безопасность, – предупредил Юдай.

– Идемте же скорее!

Мадока положил ей ладонь на спину в неловкой попытке приободрить. Это хорошо, потому что, как и фусинец, Хизаши не планировал отвлекаться, когда, скорее всего, впереди ждала нешуточная угроза. Люди в таких случаях невероятно мешали.

Рельеф незаметно изменился: деревья стали старше и узловатее, будто нечто невидимое и неосязаемое год за годом коверкало стволы и выворачивало сучья, ровная земля под ногами пошла волнами, идти было тяжело, приходилось чаще и внимательнее смотреть под ноги. А еще появилось много ям, совсем небольших, куда только если носком варадзи попадешь, и покрупнее, в которые вполне мог провалиться маленький ребенок. Куда вели эти ямы, неизвестно, но что их прорыли не простые барсуки и не лисы искали в них мышей, это Хизаши было ясно.

Запах тухлятины защипал глаза. Хизаши взмахнул веером пару раз, разгоняя вонь, а Юдай прикрыл рот и нос рукавом, при этом бдительно осматривая каждый сун земли, а та меж тем стала совсем похожа на решето, и в дыры эти можно было просунуть голову.

– Смотрите! – первым заметил Мадока, и Наоко, державшаяся рядом с ним, кинулась к самой большой дыре у пригорка, на котором раскорячилась старая высокая сосна.

Сам же Мадока и побежал оттаскивать женщину в сторону, пока Хизаши и Юдай склонились над отверстием в земле. Ошибки быть не могло – воняло оттуда. Хизаши прикрыл лицо веером, из-за его тонкого края пытаясь рассмотреть что-нибудь в непроглядной тьме внизу.

– Надо позвать вашего сына. Как его имя? – вдруг спросил он.

– Мой сынок… Его зовут… Его зовут…

По спине пробежали мурашки, и затылок сковало холодом. Хизаши не мог двинуться от страха, а такое с ним случалось редко. В глубине дыры что-то с противным шелестом и треском пошевелилось, мелькнуло и снова застыло в густой черноте. Хизаши с трудом поднял взгляд и успел посмотреть в расширившиеся зрачки Юдая, как над головой раздался шорох. Затрещали сухие ветки, натужно заскрипел ствол.

Хизаши скинул оцепенение и запрокинул голову. Обвивая длинным щетинистым телом сосну, свою огромную пасть раскрыл нодзути[69].

Капля слюны упала на подставленный вовремя веер. И в ту же секунду случилось сразу две вещи: вспыхнуло синее пламя, в отсвете которого стало видно, что именно шевелилось внизу, и сверху рухнул нодзути, обрушивая края дыры и погребая под собой трех оммёдзи…

Поначалу тьма была абсолютной. Со всех сторон в ней что-то двигалось, мерзкий запах разложения забивал нос и горло, потом стал виден поток слабого света, падающий из дыры наверху. Удар выбил из Хизаши дух, но все же ему повезло – то, что свалилось на них, почти его не задело, но ощущение колючих волосков было отвратительно до тошноты. Безмолвие длилось несколько ударов сердца.

И тут Мадока зажег огненный талисман.

– Светлые ками!.. – воскликнул он, и Юдай зажал ему рот ладонью. Но поздно. Звук его зычного голоса заполнил подземную полость, и множество неповоротливых гусеницеподобных тел пришло в движение, зашуршала, потираясь друг о друга, жесткая щетина, затрещали, ломаясь, кости, устилающие земляной пол. И ёкай, провалившийся вместе с ними, поднял верхнюю часть уродливого туловища, и прямо перед лицом Мадоки, озаряемая светом догорающего талисмана, раскрылась чудовищная круглая пасть с острыми зубами разного размера. Смрад, что она исторгала из себя, был подобен зловонному желтоватому облаку, от него содрогались внутренности и вскипала желчь.

– Идиот! – тихо выругался Хизаши, поднимаясь на ноги и взмахивая веером. Мадоку и Учиду отнесло порывом усиленного энергией ки ветра, и пасть нодзути сомкнулась на пустом месте. Щелчок зубов прозвучал оглушительно громко.

– Что это? Что это такое?! – Мадока снова получил возможность орать, позабыв обо всех правилах.

Его ладонь в поисках опоры легла на податливое волосатое тело и глубоко погрузилась в него. Остатки талисмана осыпались пеплом, в последний раз озаряя шевелящийся клубок мелких гусениц, на который приземлился Мадока.

Учида раскрутил нагинату и наставил на большого ёкая.

– Нодзути? – не поверил он. – Не может быть.

– Плевать! – отмахнулся Хизаши и рассек пополам подползшую к нему личинку. – Нас тут сожрут!

Наконец они трое встали спина к спине, ощетинившись нагинатой, катаной и веером. Хизаши не мешал мрак, жмущийся к стенам пещеры, и увиденное вызывало дрожь отвращения даже у него, бывшего хэби. Они угодили в гнездо нодзути – одних из самых старых ёкаев в Ямато, таких старых, что последние века три о них вообще никто не слышал. Нодзути почитались как духи полей и жили на открытых пространствах, предпочитая холмистую местность. Юдай прав, невозможно, чтобы они вдруг ни с того ни с сего обнаружились в лесной норе, под землей, да еще в таком количестве.

Если это западня, то создавший ее поистине пугал.

Нодзути снова поднял массивное тело, направив открытую пасть к дыре на свободу, и заверещал. Хизаши не приходилось слышать более жуткого и выворачивающего наизнанку звука, будто этот то ли крик, то ли писк проникал в уши раскаленными прутьями и рождал ужас, с которым сложно бороться. Смех дзиммэндзю[70] был тревожным, но даже он не вызывал такого изматывающего чувства страха.

Почти бесшумно упал под ноги меч, и Мадока зажал уши руками.

– Идиот! – не сдержался Хизаши. Юдай отреагировал быстрее и выступил вперед, чтобы загородить беспомощного товарища. Его накрыла тень огромной гусеницы, и, прежде чем Юдай нанес удар, под ноги ему выкатились нодзути поменьше, и фусинец потерял равновесие.

Это было похоже на конец.

Юдай мгновенно скрылся под шевелящимся ковром, и только созданный им в последний момент барьер не давал зубастым ртам вырвать из его тела куски свежей кровоточащей плоти. Мадока пересилил себя, схватил меч и принялся отмахиваться от ёкаев, но рука дрожала. Хизаши бросил всего один быстрый взгляд наверх, на неровный круг светлого неба, и расправил веер. Пальцы свободной руки складывались в печати – нынешние оммёдзи уже ими не пользовались, но Хизаши откуда-то точно знал, как и что делать, – придавая форму и силу заклинаниям. Нодзути выгнулся, нависнув над ним безглазой мордой. Да и можно ли назвать мордой широкую щель закрытого сейчас рта, без носа и глаз? Когда она начала раскрываться и превратилась в бездонное отверстие в обрамлении зубов, при желании можно было увидеть всего нодзути насквозь.

Хизаши вывернул кисть, разворачивая веер плашмя, и резко провел по белоснежной поверхности двумя пальцами, высекая голубые искры. Ки превратилась в множество тонких игл, сотканных из света. Хизаши отступил и, не теряя концентрации, плавно, танцуя, обернулся вокруг своей оси. И не успели опасть рукава потрепанного хаори, как мерцающие иглы пронзили рыхлое тело ёкая и всех его сородичей. Впитываясь в них, ки жгла изнутри, подчиняясь воле оммёдзи. Разрушительная, устрашающая техника, но чтобы поразить таких существ, она забрала все силы. Хизаши поставил ногу, заканчивая поворот-танец, и пошатнулся.

Нодзути снова заверещал, и сверху посыпались комья потревоженной земли, грозя превратить это место в могилу. Юдай раскидал извивающиеся от боли тварей и заслонил Хизаши собой. Шаг, удар, перехват и снова удар – крик монстра оборвался, и из разрубленного на несколько частей тела потекла зловонная жижа вперемешку с тем, что прежде было людьми, но внутри нодзути превратилось просто в недопереваренную массу.

Мадоку вырвало. Он тяжело дышал, низко наклонившись и сплевывая завтрак.

– Ты нас спас, – признал Учида, протягивая Хизаши руку, перемазанную в вонючей слизи. Несмотря на отторжение, Хизаши принял ее, чтобы не упасть. Казалось, даже неосторожное дыхание фусинца способно было сейчас повергнуть его наземь. Он слабо качнул головой, мол, все потом. Мадока закончил выворачивать желудок, вытер губы и сдавленно произнес:

– Я много всякой мерзости видал…

– Не так и много, – перебил Хизаши и, пошатываясь, приблизился к останкам большого нодзути. Все же он был легендой, но, похоже, отжившей свое. Они даже не успели понять, был ли он одичавшим, потерявшим волю из-за демонической печати, или изначально не обладал развитым разумом. И даже сквозь гадливость у Хизаши пробивалось уважение перед мощью собрата.

Вдруг Хизаши увидел то, чего в теле ёкая быть никак не могло. Он погрузил руку в жидкое месиво, схватил клочок бумаги и незаметно сунул за пояс.

Пока выбрались, солнце перевалило за середину небосвода, и облака, блуждающие туда-сюда с самого утра, снова сгустились, роняя на место недавнего побоища плотную тень. И все равно после подземной тьмы со всполохами магии даже такой свет был за радость. Хизаши сел там же, где стоял, все вокруг него мягко кружилось, а звуки доносились как сквозь бумагу, и только жжение на поясе, скорее воображаемое, чем реальное, было четким и ярким. Во рту пересыхало, когда Хизаши начинал об этом думать.

– Вон они! – раздался девичий голос, и из-за деревьев появилась запыхавшаяся Чиёко, за ней спешил Сасаки и ставшая видимой кицунэ, чья шерсть на загривке стояла дыбом, а с оскаленных зубов капала слюна. Лиса была крайне возбуждена, рычала, но не оставляла хозяина.

– Что вы оба здесь делаете? – потребовал ответа Юдай. Он один еще стоял на ногах, но заметно опирался о древко нагинаты.

– Чиёко-сан вдруг сорвалась с места и побежала обратно, – быстро сообщил Сасаки.

– Что с вами произошло? – шаманка оглядела их и поморщилась. – Где…

Она замолчала и нашла взглядом горстку пепла, что осталась от Наоко. А ведь они так и не узнали, был ли ребенок, или все с самого начала придумано, лишь бы затормозить их путь. Это уже не имело значения, для их неведомого врага и ёкаи, и люди – все были марионетками. Он заставлял их действовать по своим правилам, порабощал, а потом выбрасывал. И Кента тоже стал такой марионеткой, но определенно более важной, а потому пока оставался в безопасности. Лишь бы только успеть.

– Ты как? – тихо спросил Юдай. Хизаши с трудом поднял на него взгляд и криво усмехнулся.

– Я же ёкай, что мне сделается?

– Ты… не ёкай.

– Помнится, ты говорил иначе. Мне повторить?

– Мацумото! – прорычал Юдай и цыкнул. Снова. – Говорил. Но время идет, и… Разве ты сам не видишь, сколько в тебе уже человека?

Хизаши отвернулся и, как назло, наткнулся взглядом на Мадоку. Тот сидел, тяжело склонившись вперед, и рвано дышал. Он не был ранен, но что-то в нем Хизаши насторожило.

– Сасаки! – позвал он, и тот живо откликнулся. – Сасаки, с Мадокой что-то не то.

Арата показывал склонности к рэйки с самого начала обучения. Конечно, Хизаши все равно мог намного больше, но не прямо сейчас. Его хватало лишь на то, чтобы вовремя моргать и ворочать языком, если требовалось что-то произнести. Они бы побрали эту слабость!

Арата притронулся к плечу Мадоки, и тот без звука рухнул на спину. Сердце Хизаши на мгновение замерло в дурном предчувствии. Ему было плевать на этого вечно шумящего, раздражающего, неотесанного балбеса. Плевать, но…

«Помоги ему, Хизаши-кун. Спасая других, ты спасаешь и самого себя».

Голос Кенты снова раздался в голове, будто друг, даже находясь неизвестно где и неизвестно в каком состоянии, все равно чувствовал его, знал его мысли – и пытался направить. Хизаши оперся ладонью о землю, согнул ногу в колене и оттолкнулся, чтобы заставить себя встать.

И рука Юдая снова помогла ему.

– Он отравлен, – сообщил Арата, закончив осмотр. – С кем вы тут столкнулись?

– Нодзути, – ответил Юдай. – Но мы не знаем, был ли он одичавшим.

– Что?! Нодзути? Те самые, которые…

– Так ты можешь вывести яд или нет? – прервал Хизаши зло.

– Я… Да, наверное. Помогите его усадить.

Учида поддержал Мадоку за плечи, не давая упасть снова, а Хизаши смотрел со стороны, как Арата садится позади него и, обхватив за пояс, кладет одну ладонь ему на средоточие ки, а другую – на лоб. Его светлая и легкая ки, похожая на весенний ветерок, потекла в Мадоку, заполняя его меридианы. Хизаши бы понаблюдал, но даже такое простое действие отнимало силы, и он зажмурился. В любом случае, это займет какое-то время, и он медленно подошел к шаманке, все так же сидящей над пеплом несчастной женщины.

– Она потеряла душу, – печально сказала Чиёко, не поднимая головы.

– Она умерла.

– Нет, ты не понимаешь. Она потеряла душу до того, как сгорела. Кто-то забрал ее и уничтожил, я не ощущаю ее в мире мертвых. Чудовищно…

Она водила ладонью над пеплом, будто гладила, это было одновременно пугающе и трогательно. Хизаши не мог видеть мир глазами итако, он и человеческими-то глазами не так давно научился смотреть, но ощущал чужую тоску как нечто горькое.

– Кто способен на такое? – меж тем продолжила Чиёко. – У кого есть подобные силы?

– Я не знаю. Но демон он или бог, мы не позволим ему делать что вздумается.

– Ты говоришь почти как Кента-кун, – улыбнулась Чиёко.

А Кента иногда говорит с ним, но Хизаши никому не признается, потому что это не по-настоящему. Просто самообман.

– Тебе кажется, – сказал он. – Оставь ее, ты ничем не поможешь.

Пальцы девушки дрогнули, почти касаясь праха, и сжались в кулак.

– Да. Здесь уже ничем…

Сзади раздался громкий вздох, а следом надрывный кашель. Мадока очнулся, и уставший, но довольный Сасаки с улыбкой уклонялся от кицунэ, вылизывающей ему лицо как обычное прирученное животное. И вскоре, кое-как собравшись, они все снова двинулись в путь, нашли ту самую обходную дорогу, ведущую к одному из многочисленных управлений школы оммёдо и экзорцизма Дзисин, и разделились: Мадока пошел дальше один, еще немного вялый после исцеления, но решительный как никогда. Это столкновение с нодзути и гибель, в сущности, чужой им женщины переключило что-то в нем, Хизаши увидел это по глазам, в которых извечная упертость смешалась вдруг с доселе непривычным ему чувством. Если бы Хизаши спросили, что это за чувство, он бы не ответил, но про себя решил: такому Мадоке он бы доверил жизнь, если бы пришлось. Оглядев спутников, Хизаши горько усмехнулся. Всех их он в той или иной мере знал прежде, но только в этом путешествии начал узнавать по-настоящему.

Сасаки – мягкотелый, слабый, ведомый, который никогда не встанет впереди, а если и сделает это, то лишь для того, чтобы бесславно погибнуть, – внезапно оказался не по годам мудрым, знающим, когда стоит возразить, а когда согласиться, умеющим найти подход к каждой душе и дать ей успокоение. Без него им было бы непросто.

Учида – образцовый ученик школы Фусин, жестокий и справедливый, верящий в воздаяние и несущий его своим оружием, вспыльчивый и готовый сражаться за то, во что верит. И вот он протягивает руку тому, кого должен бы убить, уступает когда должен бы руководствоваться разумом, а не чувствами. Сильный и телом, и духом.

Мадока – пустоголовый и шумный, думающий кулаками, а не головой, любитель развлечься в ущерб делу и учебе, он оказался способен повзрослеть буквально на глазах, и его сострадательность к слабым достойна восхищения.

И Чиёко, девушка-загадка, странная даже по меркам других итако. Она всегда оказывалась поблизости, но никогда не подпускала к себе. Ее чувства, как и сама она, всегда прятались за маской дерзкого мальчишки, но заставляли ее раз за разом кидаться в самое пекло ради дорогого человека, чья взаимность, возможно, лишь проявление дружелюбия.

Все они отправились рисковать жизнями, чтобы Куматани Кента снова стал собой, и лишь Хизаши тянул на себе груз вины за это. Лишь ему стоило подставляться под клыки и когти и даже так не искупить своих грехов. И клочок бумаги за поясом напоминал об этом.

Хизаши думалось, он знает, что там написано.

Мадока вернулся довольно скоро, и, не тратя времени, они отправились дальше, слушая его рассказ.

– Значит, твой потрепанный вид никого не удивил? – спросил Хизаши.

– Да все управление на ушах стоит, при том что там три работника, из которых только один владеет ки. – Мадока поскреб в затылке. – Говорят, такого потока заявлений через них отродясь не проходило. Как будто все демоны покинули Ёми.

– Может, и не все… – протянул Хизаши.

– А?

– Говорю, может, и не все, может, один, но сильный, – повторил Хизаши и едва не застыл, пораженный. – Ты говоришь, много однотипных заявлений с разных уголков Ямато?

– Ну да, даже с островов Кюсю и Хонсю долетели весточки. Все как один пишут про так называемые проклятые места, ну и что целые деревни выгорают синим пламенем. – Мадока поёжился и для успокоения коснулся рукояти Каёку.

– Кента не мог оказаться ни на Кюсю, ни на Хонсю, – заметил Сасаки, – это вообще в разных сторонах.

– Ты забываешь о гадателях, которые ни с того ни с сего снялись и потянулись куда-то к столице, – напомнил Учида. – К тому ж у нас уже есть доказательство того, что клан прорицателей связан с Ке… с тем, кто захватил Кенту.

Картина вырисовывалась жуткая: империя растянулась с юго-запада до северо-востока на длинной цепи островов и островков, и вся она вдруг вспыхнула, точно кострами, загадочными случаями, и экзорцисты не успевали справляться. Такое не могло быть совпадением, но когда же зародился этот неведомый им пока план? Пять лет назад? Десять? Или больше? Кто же настолько могущественный забрал у них друга?

Настроение стало еще хуже, а погода, будто издеваясь, к вечеру просветлела, и закатное солнце глядело на них свысока красным глазом-диском. Скоро начнутся человеческие поселения, а там и ближайший к долине Хоси город, наверняка готовящийся к масштабным гуляниям и ярмаркам, которые неизменно сопровождали подобные мероприятия. Риск попасться был велик, но в то же время в толпе проще затеряться, ведь мало кто станет искать беглецов на самом видном месте.

– Разделимся, – решил Юдай. – Первыми в город войдут Сасаки, Мадока и шаманка. Они выглядят менее подозрительно, двое мужчин сопровождают девушку в путешествии. Мы с Мацумото прибудем позже.

– Я пошлю Аканэ-сан встретить вас и указать путь до места, где мы остановимся, – сказал Арата. – И… удачи вам двоим. Скоро свидимся снова.

* * *

В Ёсико было очень многолюдно, и затеряться в толпе оказалось проще простого. Вечер только наступал, и огни еще не зажигали, но от обилия бумажных фонарей, гирлянд, лоточников с товарами, ярких нарядов пестрело в глазах. В воздухе витали ароматы поджаренных осьминогов, яблок в карамели, женской пудры и мешочков с благоухающими травами. Это все напомнило Хизаши его самый первый фестиваль в городе рядом с горой Тэнсэй, почти три года тому назад. Тогда многое в его смертной жизни случалось впервые и никогда уже, наверное, не забудется.

– Держись рядом, – велел Учида, будто он был неразумным ребенком и мог потеряться.

– Да где эта лиса? – проворчал Хизаши, провожая взглядом юношу и девушку в пестром косодэ, они держали по яблоку на палочке и весело смеялись.

Учида вздрогнул и странно дернул ногой. На мгновение мелькнул рыжий хвост и пропал, Аканэ-сан, как всегда, не упустила возможность куснуть фусинца – к нему, кажется, все ёкаи женского пола были неравнодушны. Кицунэ провела их сквозь толпу в центре города до одной из окраин, где приветливо светились желтым огни в двухэтажном здании с вывеской постоялого двора. Еще издалека Хизаши почувствовал множество людей, нашедших здесь приют во время празднеств, были внутри и их товарищи.

Хозяин не задавал вопросов, взял дополнительную плату и отвел наверх, где Сасаки снял для них две комнаты – больше свободных не оставалось. Хизаши невольно сравнил это место с рёканом «Нэкоджита» явно не в пользу первого. Однако приходилось довольствоваться малым.

– Пришли! – обрадовался Сасаки. В комнате они собрались все, в том числе и Чиёко, которой повезло ночевать отдельно от юношей.

– Какие новости? – спросил Учида, усаживаясь на пол поближе к холодному ужину, состоящему из самых дешевых продуктов, однако и Юдай, и Хизаши были рады поесть хоть что-то.

– Пока никаких. Мы издалека видели группу оммёдзи в цветах Дзисин, но это был кто-то из учеников. Хозяин обмолвился, что в городе усилили охрану, патрулей стало больше, и мы должны быть вдвойне осторожны.

– Что будем делать? – нетерпеливо спросил Мадока. – Пойдем в долину Хоси искать Кенту среди зрителей?

– Это займет уйму времени, и нас поймают быстрее, чем ты успеешь съесть онигири, – ответил Хизаши.

В животе у Мадоки булькнуло, и Хизаши закатил глаза, а Сасаки спрятал улыбку в ладони. Ну хоть что-то не менялось с годами.

– Для начала нам всем надо отдохнуть и выспаться, – сказал Юдай. – Это был долгий путь, и силы еще понадобятся.

– Не знаю, как вы, а я точно не усну, – пожаловался Мадока.

Сгорела одна палочка благовоний, как тонкие стенки сотряс могучий храп. Сасаки виновато посмотрел на Чиёко, но она уже собралась к себе, ведь как бы они все ни жаждали отправиться на поиски немедленно, тела требовали сна и отдыха на не слишком мягком, но все же футоне, а не под открытым небом или крышей чужого жилища или сарая. Хизаши тоже хотел спать, но едва дыхание Сасаки и Учиды выровнялось, тихо покинул комнату.

– Мацумото?

Хизаши остановился, прикрыв сёдзи наполовину, – Учида смотрел на него в полумраке темным взглядом.

– Мацумото, только без глупостей, – сказал он и отвернулся. Мог бы потребовать сидеть на месте и не дергаться, но не стал. Хизаши улыбнулся его затылку и задвинул сёдзи до конца.

На празднично украшенный Ёсико опустился вечер. Хизаши шел без цели, стараясь держаться подальше от веселья и света, поглядывая из темноты за тем, как процессия танцовщиц вдалеке двигалась под ритмичный бой барабанов, слушая шум ярмарки и любуясь мерцающими огоньками красных и желтых фонарей, гирляндами растянутых над улицами и площадями. В итоге он поднялся на крышу одного из домов и слился с тенью.

– Ты рядом, я чувствую, – прошептал он и с трепетом развернул пропитанный вонючей жижей листок. Это было послание для него, для Хизаши, и кто отправитель, гадать не приходилось.

«Так найди же меня. Я не могу больше ждать».

Хизаши узнавал аккуратные, слишком старательно выведенные линии иероглифов, это писал Кента, сомнений быть не может.

«Ты слышишь меня?»

Он скомкал листок, и тот рассыпался пеплом, сожженный одним только его желанием. Это почерк Кенты, но… Это не его слова.

– Я слышу, – ответил Хизаши. – Но это не ты. Это моя тоска по тебе.

«Ты тоже помнишь тот фестиваль, когда мы только повстречались? История повторяется, все идет по спирали».

Хизаши усмехнулся. Разговаривать с самим собой странно и даже немного страшно, но он так четко улавливал интонации Кенты в своих мыслях, что готов был подыграть. Не хотелось возвращаться и слушать храп Мадоки, а со стороны центральной площади лилась музыка, и, может, будут фейерверки.

– Эта история скоро закончится, – произнес Хизаши. – Для меня, по крайней мере.

«Я не хочу, чтобы она заканчивалась. Не так».

– Я тоже… друг. Я тоже не хочу.

Он лег на спину, и звезды заглянули ему прямо в глаза, целое море холодных далеких звезд.

– Тяжела оказалась

Ноша несказанных слов.

Если бы знал, что покинет меня

Мой друг на исходе луны,

Все бы ему рассказал.

Под ритмичный бой барабанов и далекое пение Хизаши задремал, сжимая в кулаке пепел от приглашения: старый храм Инари[71], рассвет, только они вдвоем …

Хизаши вышел за пределы Ёсико, и непослушные ноги медленно несли его по безлюдной дороге к видневшемуся вдалеке храму. Предрассветный туман клубился у алых столбов тории, за которой в белесом мареве терялись ступени каменной лестницы. Холодок забирался под одежду, ледяными пальцами касался затылка. Хизаши был напряжен, но не хватался за веер – знал, что еще не время для драки, он нужен Кенте или тому, кто позвал его вместо него, и где-то глубоко внутри теплилась надежда – глупая, обманчивая надежда! – что достаточно будет просто позвать, и Кента вернется. Тот самый, настоящий.

Подъем был коротким, и перед Хизаши открылся двор святилища, серый и тусклый в это время. Стук гэта эхом разносился по округе, тревожа покой священного места. Впрочем, такие боги, как Инари, редко лично посещали свои храмы. Донесся тихий плеск воды со стороны тэмидзу-я[72], и Хизаши мгновенно повернулся на звук. Вот туман чуть расступился, ласково обнимая фигуру с ковшом в руке, но она не проводила ритуал тэмидзу[73], а просто зачерпывала и вновь выливала воду в колодец. Хизаши чуть сдвинул ногу, но не смог сделать следующий шаг.

А потом фигура в тумане повернула голову, и на Хизаши посмотрели знакомые мшисто-зеленые глаза Куматани Кенты. Но самого Куматани не было – лишь оболочка, причиняющая боль одним своим видом.

– Ты пришел, друг, – произнес голос Куматани. Ковшик с плеском упал в воду, и юноша двинулся навстречу Хизаши. – Я знал, что ты не оставишь меня.

– Прекрати, – устало оборвал его Хизаши. – Не притворяйся им.

– Почему же? Мне казалось, так тебе будет проще.

Теперь уже туман взялся за Хизаши и заключил их двоих в кольцо, за которым смутно угадывались очертания каменных фонарей и храма. И вроде бы сбылось желание, достигнута цель – но Хизаши не ощущал ни облегчения, ни тем более торжества. Вообще ничего, лишь зябкий, влажный холод.

– Кто ты такой и чего тебе надо?

– Может, начнем разговор иначе? – губы Кенты растянулись в коварной улыбке, которая совершенно ему не шла. – Кто ты такой, Мацумото Хизаши?

Хизаши пытался сконцентрироваться на родинке под его губой, но перед глазами плыло, или это плыла сама земля и он вместе с ней?

– Я… Что за глупый вопрос? Тебе известно, кто я и к чему стремился!

– Ах, почему с тобой всегда так тяжело? – вздохнул «Кента» и подошел ближе. Кроме холодного чужого взгляда и этой неприятной улыбки, все остальное в нем не изменилось с тех пор, как он сбежал из хижины в лесу Светлячков. Да и что могло измениться за столь короткий промежуток времени?

И сам себе ответил – почти все.

– Я спрашивал, если мы снова встретимся, кем ты меня назовешь? – тихо произнес «Кента». – Ты готов дать ответ, Хизаши-кун?

Вопрос застал Хизаши врасплох. Он и думать забыл о тех словах, и дурное предчувствие шершавой змеей закопошилось в желудке.

– Мне незачем как-то тебя называть. Верни Кенту, и…

– Кента, Кента, Кента… – Он сузил глаза, и в его взгляде появился отголосок ненависти. – Твои друзья представляли себе, что их может ждать из-за преданности этому человеку?

– Что с ними?

– Они готовы отдать жизни за него, а?

– Что с ними? Отвечай!

Хизаши попытался схватить «Кенту» за грудки, но тот ловко уклонился и рассмеялся.

– Тебя не это должно заботить, Хизаши-кун. Так кем ты назовешь меня? Кто я? Скажи, ты помнишь, кто я?

Он повторял один и тот же вопрос на разные лады, и в голове зародилась тупая боль, похожая на удары в барабаны тайко. Бум, бум, бум… Губы «Кенты» шевелились, он говорил, говорил, говорил …

– Хватит, – взмолился Хизаши. – Ты же там… Ты там, я чувствую тебя.

Ладонь «Кенты» легла напротив сердца, и Хизаши затаил дыхание, но больше не было никаких проклятий и заклинаний. «Кента» запрокинул голову, чтобы, стоя так близко, посмотреть ему прямо в глаза.

– Он тоже тебя чувствует. Чувствовал все время и… Демоны Ёми, как же меня это злит!

На дне зеленых глаз вспыхнуло пламя, заволокло теплую радужку, превращая в две страшные бездны. Хизаши пропал в них мгновенно, и где-то в гаснущем сознании звучал голос:

«Я не стану тебя убивать, ведь нас так много связывает, Хизаши-кун».

Что? Что связывает?..

* * *

Было темно, жарко и очень страшно.

Хизаши редко боялся просто так, не видя прямой опасности, однако сейчас именно то, что он ничего не видел и ничего не ощущал, и было главной опасностью. Его тело будто парило в воздухе. Темнота была снаружи – и темнота была внутри. Беспросветная, непроглядная, совершенная.

Хизаши снова закрыл глаза и погрузился в ее успокаивающие глубины.

Ему виделась комнатка без окон и горящая на столе свеча. Все его внимание было сосредоточено на дрожащем рыжем огоньке, и негромкий голос, такой родной и в то же время незнакомый, рассказывал удивительные истории о чудесах и героях, о том, что случилось давным-давно и о чем помнили только деды их дедов. Хизаши нравилось слушать то, что говорил ему этот тихий голос, голова постепенно тяжелела, мысли становились вязкими и неторопливыми, и на грани сна Хизаши представлял себя древним героем с божественным мечом в одной руке и офуда в другой. Он бы боролся со злом и спасал людей, пересекал моря и леса, а потом возвращался бы сюда, домой, и уже сам рассказывал удивительные истории.

– А демоны правда такие злые? – спрашивает он сонно. Ласковое прикосновение к волосам ощущается как что-то привычное. – Ты видел хоть одного?

– Демоны жестоки, Ясу-чан.

– Знаю, ты говорил. Быть жестоким и быть злым это одно и то же?

На этот раз ответ прозвучал не сразу. Ладонь на макушке чуть взъерошила волосы, прежде чем убраться.

– Не всегда. Иногда даже хорошим людям приходится быть жестокими.

– Почему? Почему все не могут быть добрыми?

– Потому что это путь в никуда. Вырастешь – обязательно поймешь.

– Быстрее бы вырасти…

Хочется спать, но и послушать еще немного историй – тоже. Хизаши силится держать глаза открытыми, однако огонек свечи тускнеет и расплывается. Скоро станет совсем темно.

– Братик хочет, чтобы ты вырос в лучшем мире, Ясу-чан, поэтому не торопись. Побудь еще немного моим маленьким братишкой… Ясу-чан… Ясухиро …

– Но я не Ясухиро.

Свеча исчезла, как и стол, и голос, распавшийся на искаженные осколки, которые уже никак не собрать воедино. И Хизаши произнес последнюю фразу вслух, совсем забывшись, что сон, а что явь. Впрочем, разницы не было – темнота пожирала ее, как химамуси-нюдо[74] масло.

Наконец в ней появилось хоть что-то, и Хизаши изо всех сил уставился на тени, движущиеся где-то вдали. И только он увлекся этим, как за спиной раздалось:

– Доброе утро, Хизаши-кун! Мне ведь стоит по-прежнему называть тебя так?

Хизаши дернулся и тут обнаружил, что скован по рукам и ногам, а цепи тянутся от оков в разные стороны. И сразу навалилась тяжесть и боль в мышцах, а темнота рассеялась, превратившись в тревожный полумрак храмового помещения, значит, они все еще на территории святилища Инари, и никто не бьет тревогу. Два вытянутых фонаря покачивались справа и слева от Хизаши, распространяя вокруг слабый рыжеватый свет. Когда «Кента» обошел его и оказался лицом к лицу, его кожа приобрела нездоровый желтый оттенок.

– Прости, иначе я бы не смог все подготовить, – притворно извинился он и провел пальцем по своей шее. Рассеянный жест, которого он сам, наверное, не заметил, но от Хизаши он не укрылся. – Тебе неудобно? Потерпи, я просто заберу то, что принадлежит мне, это быстро. Ты не успеешь ничего почувствовать.

– У меня нет ничего твоего, – огрызнулся Хизаши. С ночи, когда бакэнэко подвешивали их с Куматани для праздничного ужина ёкаев, его тело стало немного выносливее, но ему все равно не порвать цепи, а энергия ки не отзывалась, похоже, мерзавец использовал сдерживающие талисманы или символы.

– Ты не можешь этого знать, ведь ты так и не ответил на мой вопрос.

– Ты тварь, играющая жизнями людей и ёкаев! Я не собираюсь становиться твоей марионеткой!

– Какие дерзкие речи, – усмехнулся «Кента», и на его щеках появились ямочки, как и всегда, когда он смеялся. – Но в тебе есть то, что я в тебя поместил. И пришла пора это забрать.

Он больше не улыбался, и под холодным взглядом – не человека, а демона – Хизаши охватила дрожь.

– Я тебя не знаю, – пробормотал он в отчаянии. – Я тебя не знаю. Не знаю!

– Тогда пока достаточно того, что я знаю тебя, Ясу-чан.

– Неправда!

Хизаши задергался, загремел цепями, но лишь сильнее вымотал уставшее тело. Это ловушка, из нее ему, похоже, не выбраться, но гораздо страшнее, что его собственный разум тоже превратился в ловушку, мысли метались, и Хизаши терял способность контролировать их. О чем говорит это существо? Почему оно снова называет его чужим именем? Откуда в памяти воспоминания о событиях, которые он никогда не переживал?

– Кента! – закричал он в итоге. – Кента!

Угли в зеленых глазах погасли, и Хизаши не сразу, но заметил это.

– Ке… Кента?

– Хизаши? – эхом откликнулся тот, и с лица схлынули краски. – Светлые ками… нет! Почему ты пришел? Я пытался предупредить тебя!

Он шагнул к Хизаши, но словно ударился о невидимую стену. Протянутые руки застыли в пяти сунах от Хизаши и безвольно упали.

– Он убьет тебя, – проронил он обреченно. – Я знаю, я все это время был там, внутри своего тела…

– Кента.

– Ты не представляешь, что это такое! Лучше умереть, чем видеть, как… чем ощущать кровь на свои руках.

– Ты не умрешь! Я клянусь перед богами, и пусть Инари будет свидетельницей!

– Замолчи! – перебил Кента. Его глаза влажно заблестели, но в них появилась решимость, Хизаши не хотел думать, какая именно. – Просто дай мне сказать, пока есть возможность. Ему нужен твой икигимо, в нем содержится то, чего он жаждет. Потом он станет непобедим. Демонический меч Дзайнин в любом случае был бы его, со мной или без меня. Ты бы ничего не смог изменить, Хизаши, не надо себя винить. Если бы можно было все повторить сначала, я бы сделал то же самое, я бы попытался помешать тебе совершить ошибку.

– Кто – он? Кто, ты знаешь?

– Они называют его Конран-но ками, но я чувствую, что это не настоящее имя. Он скрывает свои воспоминания, и я только знаю, что он воспользовался нашей связью.

Хизаши понял, о чем он. Когда в лесу, перед Гаппай-но хи, Кента использовал талисман для ловли ёкаев, они оба думали, что он был потрачен зря. И все же Хизаши тогда кое-что ощутил, и только сейчас, после слов Кенты, понял – талисман сработал, но не захватил Хизаши, а создал ниточку, соединяющую его с Кентой.

– Прости, – прошептал Куматани. – Это была моя вина.

Он торопился, сбивая дыхание, и у Хизаши сжималось сердце при виде такого Куматани Кенты, гостя в собственном теле.

– Не говори ерунды. Если бы я не привел тебя в Дзисин нарочно, сбив с пути, ты бы тут не оказался.

Кента грустно улыбнулся.

– У нас так мало времени, а мы меряемся, кто из нас и в чем больше виноват.

– Потому что я виноват больше, и это единственная правда.

– Хизаши… Прости. Ты проделал такой путь, чтобы догнать меня, но он был напрасным.

– Перестань…

– Но это так! Я подвел тебя. Всех вас.

– Кента, борись! Ты сильнее, чем этот…

Пальцы Кенты легко вошли в живот с мерзким треском рвущейся плоти. Хизаши осекся, еще не понимая, что произошло. Боли пока не было, но он ощущал, как рука погружается все глубже в поисках желаемого. Икигимо. Хизаши никогда не задумывался о его ценности. Он широко распахнул глаза и наткнулся взглядом на свое отражение в непроглядно черных, с тлеющими углями костров Ёми, зрачках Кенты.

Нет, это уже не он.

– Ты предал меня, Ясухиро. Предал дважды, – произнес тот ничего не выражающим голосом. – Когда сбежал, бросив умирать от мечей этих ублюдков-оммёдзи, и когда забыл даже мое имя. Но я тебе напомню. Меня зовут…

Он прошептал на ухо, но Хизаши все равно не услышал.

Ясухиро.

Получается, Ясухиро – это… он сам?

Глоссарий

Адзи-сики – мужское синтоистское божество, считается покровителем земледелия и змей.

Адзуки-арай – ёкай, промывающий в реке красную фасоль-адзуки с шелестящим звуком, в некоторых районах выглядит как пучеглазый маленький монах.

Акатётин – традиционный красный бумажный фонарь, который вывешивают перед идзакаей.

Амэ-онна – дух дождя в японском фольклоре.

Бакэнэко – демоническая кошка в японском фольклоре, обладающая магическими способностями.

Бурубуру – дух малодушия, рождается когда человек совершает трусливый поступок, и, следуя за ним, хватает за ворот и касается задней стороны шеи.

Вагаси – традиционный японский десерт на основе красной фасоли адзуки.

Воспитанники – так в романе называют юношей, не прошедших вступительный экзамен, но оставшихся в школе оммёдо и экзорцизма, чтобы подготовиться к повторному поступлению. Воспитанники повышаются до младших учеников, потом до старших, пока не становятся полноправными экзорцистами.

Горё – разновидность мстительных призраков, дух мертвого аристократа.

Гэнкан – прихожая в традиционном японском доме, где оставляют обувь; отделена высоким порожком.

Даймё – крупный военный феодал средневековой Японии.

Демоница из Кифунэ – персонаж японского фольклора.

День Собаки – особый день согласно синтоистской религии, наступает каждые 12 дней.

Дзабутон – традиционная подушка для сидения на полу.

Дзайнин – в книге легендарный демонический меч, который в Дзисин забрали в качестве трофея на победу над демоном, в переводе означает «грешник».

Дзасики-вараси – разновидность ёкая, домовой дух, считается, что дзасики-вараси приносят в дом удачу.

Дзё – историческая японская мера длины, равная примерно 3,03 м.

Дзикининки – злой ёкай, пожирающий трупы людей.

Дзиммэндзю – ёкай в форме дерева с плодами в виде смеющихся человеческих голов.

Дзями – общее определение духов – проявлений злой воли гор и лесов.

Досинкай – можно примерно перевести с японского как «праздник единства».

Ёкаи – общее название для сверхъестественных существ японской мифологии. В книге являются одним из классов существ наряду со злыми духами, демонами, ками и богами.

Иваанабуру – в переводе с японского примерно означает «дыра в скале».

Идзуми – в переводе с японского означает «источник».

Идзю – обезьяноподобный ёкай, который за еду переносит грузы через горные перевалы.

Икигимо – мифический внутренний орган, в котором заключена сила человека или ёкая. Если его съесть, можно забрать эту силу себе.

Има – в переводе с японского означает «сейчас».

Инари – богиня плодородия, исцеления, удачи в японском пантеоне синто.

Ирори – традиционный японский очаг, представляет собой деревянное углубление в полу с песком для защиты от возгорания с подвешенным над ним крюком для чайника/котелка и т. д.

Кава-агако – родич каппы, похож на краснокожего ребенка, может имитировать детский крик.

Каёку – в переводе с японского означает «бескорыстие».

Кайдан – фольклорный жанр в Японии, рассказы о страшном и сверхъестественном.

Ками – синтоизме духовная сущность, присущая всему живому. В книге трактуется как мелкое божество места, имеющее свое святилище.

Камидана – миниатюрный домашний алтарь, предназначенный для хранения синтоистского ками.

Камикири – насекомоидные ёкаи с клювом-ножницами и острыми руками-бритвами, которое по ночам отрезает у спящих волосы.

Кидзё – демоница-людоедка с уродливой внешностью. Зачастую прежде были людьми, но из-за проклятия, преступления или сильных негативных эмоций превратились в чудовищ.

Кидзимуна (или бунгая – «большая голова») – духи старых деревьев, ёкаи преимущественно из мифологии японского острова Окинава.

Кин – историческая мера длины, равная примерно 600 гр.

Комаину – японское мифическое животное, напоминающее смесь льва и собаки. Используются в качестве стражей, стоящих парами у входа в синтоистский (иногда буддийский) храм.

Кото – японский щипковый музыкальный инструмент.

Кукури-хакама – хакама с завязками на полах, позволяющие регулировать ширину штанин.

Кэндзюцу – древнее японское боевое искусство владения мечом. В переводе с японского означает «искусство меча».

Мацумото – в переводе с японского примерно означает «корни сосны».

Минка – традиционный тип японского дома.

Мон – мелкая медная монетка, распространенная в Японии с середины XII века по 1870 год.

Мурёку – в переводе с японского «беспомощность».

Нии-сан – обращение к старшему брату.

Нодзути – змееподобный древний ёкай, похожий на покрытую жестким мехом толстую короткую гусеницу с огромным зубастым ртом.

Нодэра-бо – одетый в лохмотья призрак тощего монаха, который по ночам бродит среди руин заброшенных храмов.

Нурарихён – могущественный ёкай с обманчивой внешностью, часто выглядит внешне добродушно, с удлиненной тыквообразной головой и старческим лицом.

Нурэ-онна – женщина-змея, живущая в водоемах, она заманивая мужчин своей женской половиной, нападает на них и съедает.

Нэкомата – двухвостый кот-ёкай.

Одзи-сама – вежливое обращение к дедушке.

Окономияки – большие капустные оладьи с основой из яичного теста и капусты и начинкой из всего, чего захочется.

Омамори – японский оберег, выглядит как подвеска в виде тканевого мешочка с вложенным в него заклинанием на бумаге или деревянной табличке.

Оммёдо – традиционное японское оккультное учение. Пришло из Китая как система гаданий, изгнания злых духов и защиты от проклятий. Человека, практикующего оммёдо, называют оммёдзи. В книге оммёдо отождествляется с магией.

Они – разновидность демона в японском фольклоре известны свирепой и злой натурой. В контексте книги употребляются в значении «черт».

Онрё – беспокойные разгневанные духи людей, умерших с сильными эмоциями ярости, ненависти, обиды.

Осорэ – многозначное понятие, в данном произведении понимается как зловещая аура, которая концентрируется вокруг ёкая, иными словами, аура страха.

Отороси – редкий и очень опасный ёкай, выглядящий как волосатый горбатый зверь на четырех лапах, с внушительными зубами и когтями.

О-фуро – традиционная японская ванна.

Райдзин – бог грома в синтоистской религии.

Рёкан – традиционная японская гостиница.

Ри – историческая японская мера длины, равная примерно 4 км.

Ронин – воин феодального периода Японии, потерявший покровительство своего сюзерена.

Рэйки – в контексте данной книги техника медитации для исцеления.

Сагари – ёкай, который представляет собой живую голову мертвой лошади, висящую на дереве. Рождается, когда под деревом умирает от болезни лошадь и дух ее сливается с деревом.

Симэнава – верёвка, сплетённая из рисовой соломы нового урожая, которой в традиционной японской религии синто отмечают священное пространство.

Сирё – японский призрак мертвого человека, исключительно злобный и отвратительный на вид.

Сиримэ – ёкай весьма необычного вида, он имеет глаз на месте анального отверстия, которым пугает припозднившихся путников. Буквально переводится как «глаз и ягодицы».

Содзу – полая бамбуковая трубка, которая наполняется водой и опрокидывается, ударяясь о камень с характерным стуком. Пустая, она возвращается в прежнее положение, пока снова не наполнится водой. Используется для отпугивания животных.

Сокутай – традиционная японская одежда, которую в эпоху Хэйан носили преимущественно придворные и аристократы при императорском дворе.

Сугэгаса – традиционная коническая шляпа из волокон бамбука, тростника или соломы.

Сун – историческая мера длины, равная примерно 3,03 см.

Сэмпай – дословно «товарищ, стоящий впереди», человек, у которого больше опыта в той или иной сфере. В данном контексте – ученик, который проучился дольше, то есть старший ученик.

Сэнто – японская общественная баня в противовес семейной – офуро.

Сяку – историческая японская мера длины, равная примерно см.

Таби – традиционные японские носки высотой до лодыжки с отделенным большим пальцем, таби носят с гэта и другой традиционной обувью.

Тайма-но кэн – священное оружие, которым невозможно ранить человека, но можно раз и навсегда изгнать злых духов, акума, ёкаев и даже демонов.

Така-торо – буквально переводится как фонарь и происходит от слова «торо», традиционного японского фонаря. В книге означает маяк.

Тануки – ёкай-оборотень в виде енотовидной собаки, символизирующий счастье и благополучие.

Тати – длинный японский меч, не засовывался за оби, а подвешивался на пояс лезвием вниз. Более длинный и более изогнутый, чем катана.

Тётин – традиционные японские переносные фонарики с ручкой наверху.

Тосё – в переводе с японского означает «ничтожность».

Тэмидзу – церемония омовения рук и рта в тэмидзу-я.

Тэмидзу-я – павильон в синтоистском храме, где проводится ритуал омовения рук и рта.

Тэнгу – могущественный дух гор и леса, имеет человеческий облик с птичьими признаками – клювом (длинным носом) и крыльями. В наиболее поздних источниках описывается как мужчина огромного роста с красным лицом, длинным носом, с крыльями, в одежде горного отшельника и в маленькой монашеской шапке.

Тэндзёнамэ – долговязый ёкай с очень длинным языком, которым он слизывает пыль и грязь с потолков.

Тэнно – буквально означает «небесный государь», используется по отношению к императору.

Тэ-но мэ – безглазый дух убитого слепца.

Тэнсэй – название выдуманной горы, на которой возведена школа оммёдо и экзорцизма Дзисин, в переводе означает «небесный голос».

Тэнсю – главное строение замка, цитадель. По ней судили о богатстве и могуществе владельца замка.

Убумэ – призрак женщины, умершей при родах.

Увабами – гигантская змея в японском фольклоре.

Уд – ароматическая субстанция, производимая из древесины агарового дерева.

Умибозу – таинственный морской ёкай огромной величины, который топит корабли. Имя этого духа объединяет иероглифы, обозначающие «море» и «буддийский монах».

Учива-дайко – ритуальный веерообразный ручной барабан, представляет собой мембрану, натянутую на металлическое кольцо на ручке.

Фудзин – японский бог ветра в синтоистском учении.

Фурин – традиционный японский колокольчик, сделанный из металла или стекла, с прикрепленным к язычку листом бумаги, подвешивают на окнах или под карнизом.

Хаги – в переводе с японского означает «клевер».

Хёсубэ – мелкий волосатый ёкай, разносящий болезни.

Химамуси-нюдо – ёкай в виде мохнатого буддийского монаха с длинной шеей и языком, которым он лакает масло из ламп по ночам.

Хитобан – ёкай, в облике человека, у которого по ночам отделяется голова и летает отдельно от тела.

Хокора – маленькое синтоистское святилище.

Цубамэ – в переводе с японского означает «ласточка».

Цукумогами – духи оживших старых вещей, получаются из артефактов при достижении ими определенного возраста (чаще всего, 100 лет). Есть очень много разновидностей цукумогами.

Чжунго – одно из названий Китая, переводится как «Срединные земли» или «Срединное государство».

Шинигами – проводники душ в загробном мире.

Юдзё – дословно «женщина для удовольствий», общее название японских «жриц любви».

Юки-онна – «снежная женщина», призрачный дух гор, по легенде замораживающий людей.

Юна – девушки-банщицы в коммерческих японских банях.

Ямабуси – горные монахи-аскеты.

Ямато-э – стиль японской живописи, распространённый в периоды Хэйан и Камакура, тематика картин – повседневная жизнь японцев и японские пейзажи. Особенность такой живописи – использование цветных красок и туши.

Янари – японский полтергейст, маленькие демоны-они, которые появляются ночью и шумят.

Примечания

1

Здесь и далее примечания авторов: для японских имен действует следующий порядок – сначала фамилия, потом имя

2

Ри – историческая японская мера длины, равная примерно 4 км.

3

Таби – традиционные японские носки высотой до лодыжки с отделенным большим пальцем, таби носят с гэта и другой традиционной обувью.

4

Тэ-но мэ – безглазый дух убитого слепца.

5

Хокора – маленькое синтоистское святилище.

6

Тайма-но кэн – священное оружие, которым невозможно ранить человека, но можно раз и навсегда изгнать злых духов, акума, ёкаев и даже демонов.

7

Тосё – в переводе с японского означает «ничтожность».

8

Сэмпай – дословно «товарищ, стоящий впереди», человек, у которого больше опыта в той или иной сфере. В данном контексте – ученик, который проучился дольше, то есть старший ученик.

9

Кэндзюцу – древнее японское боевое искусство владения мечом. В переводе с японского означает «искусство меча».

10

Рэйки – в контексте данной книги: техника медитации для исцеления.

11

Сун – историческая мера длины, равная примерно 3,03 см.

12

Тётин – традиционные японские переносные фонарики с ручкой наверху.

13

Дзасики-вараси – разновидность ёкая, домовой дух, считается, что дзасики-вараси приносят в дом удачу.

14

Дзикининки – злой ёкай, пожирающий трупы людей.

15

Нурарихён – могущественный ёкай с обманчивой внешностью, часто выглядит внешне добродушно, с удлиненной тыквообразной головой и старческим лицом.

16

Отороси – редкий и очень опасный ёкай, выглядящий как волосатый горбатый зверь на четырех лапах, с внушительными зубами и когтями.

17

Тэндзёнамэ – долговязый ёкай с очень длинным языком, которым он слизывает пыль и грязь с потолков.

18

Мурёку – в переводе с японского «беспомощность».

19

Тануки – ёкай-оборотень в виде енотовидной собаки, символизирующий счастье и благополучие.

20

Амэ-онна – дух дождя в японском фольклоре.

21

Хитобан – ёкай в облике человека, у которого по ночам отделяется голова и летает отдельно от тела.

22

Цукумогами – духи оживших старых вещей.

23

Икигимо – мифический внутренний орган, в котором заключена сила человека или ёкая. Если его съесть, можно забрать эту силу себе.

24

Кин – историческая мера длины, равная примерно 600 гр.

25

Горё – разновидность мстительных призраков, дух мертвого аристократа.

26

Идзю – обезьяноподобный ёкай, который за еду переносит грузы через горные перевалы.

27

Цубамэ – в переводе с японского означает «ласточка».

28

Каёку – в переводе с японского означает «бескорыстие».

29

Има – в переводе с японского означает «сейчас».

30

Даже обезьяны падают с деревьев – японская идиома, аналог фразы «все ошибаются».

31

Камикири – насекомоидные ёкаи с клювом-ножницами и острыми руками-бритвами, которые по ночам отрезают у спящих волосы.

32

Досинкай – можно примерно перевести с японского как «праздник единства».

33

Акатётин – традиционный красный бумажный фонарь, который вывешивают перед идзакаей.

34

Фудзин – японский бог ветра в синтоистском учении.

35

Мон – мелкая медная монетка, распространенная в Японии с середины XII века по 1870 год.

36

Сугэгаса – традиционная коническая шляпа из волокон бамбука, тростника или соломы.

37

Рёкан – традиционная японская гостиница.

38

Уд – ароматическая субстанция, производимая из древесины агарового дерева.

39

Дзабутон – традиционная подушка для сидения на полу.

40

Мацумото – в переводе с японского примерно означает «корни сосны».

41

Кото – японский щипковый музыкальный инструмент.

42

Окономияки – большие капустные оладьи с основой из яичного теста и капусты и начинкой из всего, чего захочется.

43

Фурин – традиционный японский колокольчик, сделанный из металла или стекла, с прикрепленным к язычку листом бумаги, подвешивают на окнах или под карнизом.

44

День Собаки – особый день согласно синтоистской религии, наступает каждые 12 дней.

45

Вагаси – традиционный японский десерт на основе красной фасоли адзуки.

46

Ямато-э – стиль японской живописи, распространённый в периоды Хэйан и Камакура, тематика картин – повседневная жизнь японцев и японские пейзажи. Особенность такой живописи – использование цветных красок и туши.

47

Осорэ – многозначное понятие, в данном произведении понимается как зловещая аура, которая концентрируется вокруг ёкая, иными словами, аура страха.

48

Бакэнэко – демоническая кошка в японском фольклоре, обладающая магическими способностями.

49

Нэкомата – двухвостый кот-ёкай.

50

Кукури-хакама – хакама с завязками на полах, позволяющие регулировать ширину штанин.

51

Убумэ – призрак женщины, умершей при родах.

52

Нодэра-бо – одетый в лохмотья призрак тощего монаха, который по ночам бродит среди руин заброшенных храмов.

53

Нурэ-онна – женщина-змея, живущая в водоемах, она, заманивая мужчин своей женской половиной, нападает на них и съедает.

54

Минка – традиционный тип японского дома.

55

Кин – историческая мера веса, равная примерно 600 гр.

56

Ронин – воин феодального периода Японии, потерявший покровительство своего сюзерена.

57

Шинигами – проводники душ в загробном мире.

58

Одзи-сама – вежливое обращение к дедушке.

59

Иваанабуру – в переводе с японского примерно означает “дыра в скале”.

60

Идзуми – в переводе с японского означает «источник».

61

Увабами – гигантская змея в японском фольклоре.

62

Нии-сан – обращение к старшему брату.

63

Дзями – общее определение духов – проявлений злой воли гор и лесов.

64

Трех палочек благовоний – одна палочка горит примерно 15 минут, итого они ползли примерно 45 минут.

65

О-фуро – традиционная японская ванна.

66

Хёсубэ – мелкий волосатый ёкай, разносящий болезни.

67

Сокутай – традиционная японская одежда, которую в эпоху Хэйан носили преимущественно придворные и аристократы при императорском дворе.

68

Омамори – японский оберег, выглядит как подвеска в виде тканевого мешочка с вложенным в него заклинанием на бумаге или деревянной табличке.

69

Нодзути – змееподобный древний ёкай, похожий на покрытую жестким мехом толстую короткую гусеницу с огромным зубастым ртом.

70

Дзиммэндзю – ёкай в форме дерева с плодами в виде смеющихся человеческих голов.

71

Инари – богиня плодородия, исцеления, удачи в японском пантеоне синто.

72

Тэмидзу-я – павильон в синтоистском храме, где проводится ритуал омовения рук и рта.

73

Тэмидзу – церемония омовения рук и рта в тэмидзу-я.

74

Химамуси-нюдо – ёкай в виде мохнатого буддийского монаха с длинной шеей и языком, которым он лакает масло из ламп по ночам.

Content

Сора Наумова, Мария Дубинина
Серебряный змей в корнях сосны – 2

Список действующих лиц

Система времени

Календарь (названия месяцев, принятые в книге)

Смятение Огни в дождливой ночи

Разочарование Рёкан с призраками

Жертвенность Рассвет на красной горе

Глоссарий

Примечания