Арина Арская

Развод. Ты предал нашу семью

Глава 1. Кто отец?

— Одна из моих студенток, — Глеб смотрит мне в глаза прямо и мрачно, — забеременела.

— Я сама на втором курсе ходила с пузом, — делаю глоток воды и смеюсь. — Как вспомню, так вздрогну.

— Нин, — глаза Глеба темнеют, — отец — я.

Как можно отреагировать на такую новость от мужа, с которым ты пятнадцать лет в браке и с которым воспитываешь трех детей: двух сыновей и дочку? Арсению — четырнадцать, Марку — двенадцать, Аленке — восемь.

— Прости, что? — отставляю стакан. — Кто отец?

— Ты все услышала с первого раза.

— Может, у меня слуховые галлюцинации, милый? — провожу ладонью по гладкой каменной столешнице и медленно проговариваю. — Твоя студентка ждет ребенка и отец ты?

— Да.

Я отступаю под тяжелым взглядом Глеба, приваливаюсь к холодильнику, и с дверцы медленно сползает дурацкий сувенирный магнитик из Египта. Две желтые пирамидки.

— Нин.

Крик застревает в глотке стеклянным холодным шаром. Я будто перед собой вижу не любимого мужа, а маньяка, который пришел вспороть мне брюхо.

Честное слово, лучше бы вскрыл мне живот.

— Студентка? — шепчу я.

Глеб по понедельникам и пятницам ведет пары в университете на факультете “Финансы”. Дисциплина — “инвестиционная стратегия предприятия”. И это, по сути, его отдушина.

Он хотел быть преподавателем, но не сложилось, и пару лет назад после нашего серьезного разговора он позволил себе раскрыть в себе не только “акулу” бизнеса, но и наставника для молодых и дерзких.

Парочку въедливых и амбициозных студентов он даже пригрел под крылышком с целью слепить из них перспективных топ-менеджеров.

— Нин, — Глеб хмурится. — Я ее не люблю.

У меня так широко распахнуты глаза, что веки сейчас вот-вот разойдутся. Протягиваю руку к дверце одного из шкафчиков и медленно стягиваю с него полотенце.

— Это была одноразовая связь, Нин, — Глеб не отводит от меня взгляда. — У меня просто крышу сорвало.

— На молодуху потянуло? — с губ срывается короткий смешок. — Сколько ей? У тебя первый и второй курсы… Лет восемнадцать?

Глеб не отвечает, а я сглатываю. Я как бы тоже для него не совсем старуха-то. Я на десять лет младше. Ему — сорок пять, мне — тридцать пять.

— Результаты теста…

— Заткнись.

— Она после того раза исчезла с моего поля зрения. Появилась сейчас. Выждала три месяца, и…

— Три месяца? — прижимаю полотенце к груди.

— Нин, — хмуро вглядывается в мои глаза. — Я совершил ошибку, и я хотел эту ошибку скрыть, но… сейчас ты должна все знать.

Я абсолютно не была готова к тому, что у моего мужа будет ребенок на стороне от связи со студенткой.

В мою картину мира никак не вписывается такая подлость от близкого человека, с которым я прожила пятнадцать лет в браке. В крепком, доверительном браке.

Мой муж не может быть подлецом.

Это какой-то абсурд.

Это у других мужья изменяют, а мой — не такой.

— Что ты молчишь?

— Уходи, — сипло отзываюсь я.

Я не чувствую в сердце боли. Я его сейчас вообще не чувствую после слов Глеба, который молчит и буравит меня темным взглядом.

— У-хо-ди, — повторяю я по слогам, а затем срываюсь на крик, — проваливай!

А он сидит и смотрит на меня. В голове моей что-то щелкает.

Я с криком кидаюсь на него и бью полотенцем по его наглой роже, которую сегодня утром равнял триммером в ванной, пока я чистила рядом зубы, потом по шее и прохожусь остервенелыми ударами по широким плечам.

— Ты не мог! Это неправда! Ты лжешь! Это опять твоя тупые шутки!

Он уворачивается. Затем встает и перехватывает мои запястья.

— Нина, боюсь это не шутка.

— У нас же дети! — вскрикиваю я и пытаюсь вырваться. — Какая к черту студентка?!

— Это было лишь один раз, — он вглядывается в мое лицо. — Ошибка… Нин… Ты бы ничего не узнала, но она залетела.

У меня голова кружится, и в висках пульсирует кровь. Глеб всматривается в мои глаза, чего-то ожидая от меня кроме истерики, шока и гнева.

— Поговори со мной.

— Пусти меня.

— Ты моя жена, — он встряхивает меня за плечи. — И ребенка на стороне я не буду от тебя скрывать. Так получилось, Нина.

— Это какой-то абсурд…

— Я был пьян, — хрипло шепчет он.

— Я не хочу ничего слушать! — вырываюсь и в ужасе пячусь. — нет… нет. Нет! — вскидываю в его сторону руку, когда он делает ко мне шаг. — Не подходи ко мне.

— Я облажался, но ты должна была знать.

— Заткнись.

— На аборт ее уже не отправить, — медленно проговаривает он. — Я не знал, Нин. Я хотел обо всем этом забыть, вычеркнуть…

Я будто в ядовитом мареве. В ушах гудит. Во рту отдает сладкой гнилью.

Почему сейчас?

У нас за плечами пятнадцать лет брака, три ребенка. Два сыночка и лапочка-дочка. Как в сказке. Было, как в сказке.

— Нина.

— Отпусти меня.

— Мам! — из глубины дома доносит голос Арсения. Нашего старшенького. — Аленка, не кусайся!

Смех дочери, топот ног, и хватка Глеба слабеет.

— Да блин! Аленка! — рявкает Марк, наш средний сын. — Уши оторву!

— А ты догони! — хохочет Аленка и в следующую секунду визжит сквозь хохот.

Видимо, поймал Марк нашу Аленку. Глеб сглатывает. Наблюдаю будто в бреду, как его кадык перекатывается под кожей.

— Что ты наделал… — сдавленно шепчу я. — Глеб…

— Мам! Мама! — верещит Аленка из гостиной. — Марк меня обижает. Мам! Отстань! — опять срывается на хохот. — Дядь Паш… Помогите! Блин!

Глеб отступает, и в этот момент на кухню заходит наш водитель Павел. Крепкий седой мужичок с пышными усами под носом-картошкой.

— Орду привез, — стоит по стойке смирно. — Целыми и даже без переломов.

— Мам!

Павел успевает шагнуть в сторону, и на кухню с визгом влетает растрепанная Аленка. С криками прячется за моей спиной, а затем, решив, что я так себе защита от разъяренного Марка, который появляется в проеме двери, кидается за Глеба:

— Пап! Пап! — хитро выглядывает из-за него и щурится на брата. — Они меня обижают. Особенно вот Марк.

— Есть чо пожрать? — Марка в сторону отодвигает Арсений, зевает и проходит мимо меня к холодильнику, взъерошив темные волосы. — И вас к директору вызывают. На меня опять эта стерва с тремя волосинами взъелась, — открывает холодильник и заглядывает в его нутро. — Марк, будешь курицу?

— Буду, — кривит рожицу Аленке, которая показывает язык, и садится за стол.

— А где вопросы? — Арсений ставит на стол курицу, что накрыта пищевой пленкой, и с подозрением смотрит на меня.

— За что взъелась? — едва слышно спрашиваю я и прижимаю ладонь к груди, чтобы слабое сердцебиение напомнило, что я все еще жива.

— Я считаю, что ни за что, — Арсений срывает с курицы пленку.

— А еще они руки не помыли, — шепотом ябедничает Аленка.

— Да блин! — фыркает Марк, недовольно выходит из-за стола и шагает к раковине, закатывая рукава. — Какая ты противная, Ален.

— На твоих руках — глисты! И они будут у всех! Длинные такие! Белые! Сожрут твои кишки!

— Мам! — испуганно вскрикивает Арсений.

Я слышу грохот и чувствую щекой холодную плитку. Ножки стульев и стола плывут перед глазами и их пожирают черные пятна обморока.

Моя сказка “жили долго и счастливо” окончена. Добро пожаловать в жестокую реальность, Нина. Твой муж способен на предательство.

Визуализация

Нина Бурова, 35 лет

Глеб Буров, 45 лет

Арсений Буров, 14 лет Марк Буров, 12 лет Алёна Бурова, 8 лет

Глава 2. Я просто устала

— Нина, — меня из липкой темноты вытягивает тихий голос Глеба.

Холодный край стакана касается моих губ, и я машинально делаю глоток воды.

— Мам, — слышу обеспокоенный хриплый голос Арсения. — Ты как?

Поднимаю на него взгляд. Он так похож на своего отца. Черными глазами, высокими скулами.

— Так, давайте без сюрпризов, — Глеб отставляет стакан и помогает мне встать на ватные ноги. — Перекусите и за уроки.

— Там есть еще суп… — шепчу я.

— Мам, — пищит Аленка.

— Я просто устала, золотко…

— Мам, выпей еще воды, — испуганно шепчет Марк.

— Маме надо отдохнуть, — Глеб подхватывает меня на руки. — Сидим мышками, — оглядывается на Арсения, — а про директора позже поговорим.

— Да там ничего такого, на самом деле… правда. Мам, ну ты чего? В первый раз, что ли?

У меня нет сил взбрыкнуть или оттолкнуть Глеба. Голова кружится и тошнит.

— Не дергайся, — едва слышно говорит он и выносит меня из кухни. — Паш, звякни Гале.

Галя — наш семейный доктор. Она с нами уже десять лет. Почти член семьи, однако я не хочу ее сейчас видеть.

Я просто перенервничала, и давление упало. Ничего особенного.

— Отпусти меня…

— Тихо, Нин, — Глеб хмурится. На переносице пролегает глубокая морщина. — Тебе надо прилечь.

— А тебе уйти.

— Нет.

— Как ты мог… Господи…

Поднимается по лестнице. Ступенька за ступенькой. Смотрит перед собой. Лицо — камень. Лишь глаза горят отрешенной мрачностью.

Ногой открывает дверь, вносит меня в нашу спальню и кладет на кровать, к изголовью которой он сегодня ночью привязывал мои запястья. Он пытал меня поцелуями, а после обнимал меня сильными руками.

— Проваливай…

Он накрывает меня второй половиной одеяла, после подходит к двери и запирает ее на замок. Стоит минуту ко мне спиной, проводит ладонью по щеке и разворачивается ко мне.

— Нина…

— Замолчи.

— Я лишь раз… Только один раз, — хрипло шепчет он. — Я знаю, что я не должен был этого делать, Нина. Но сейчас мне от этого не легче. Ты моя жена. Я тебя люблю, никакая интрижка этого не изменила.

— У тебя будет ребенок…

— А еще у меня их трое, — подходит к кровати и сверлит меня черным взглядом. — Трое любимых детей, которых я хотел.

— Что же ты…

— Не подумал о них? — усмехается. — Что я должен ответить на этот вопрос? Что я эти три месяца себя говном чувствовал?

— Ты должен уйти, — шепчу я. — Ты не имеешь права больше находиться здесь.

— Я не уйду. Нина, я действительно сожалею. И я тебе не лгу.

Взгляда не отводит и ждет того, что я приму его сожаления и пойму его.

— Это… — задыхаюсь. — Глеб, ты нагулял ребенка. Чего ты ждешь от меня? Что я приму его? Может, — сажусь. — Ты сейчас предложишь познакомиться с твоей беременной сучкой?

Я хочу открыть рот и просто орать на него, чтобы выплеснуть все отчаяние, которое жжет глотку ядом.

Но внизу дети. Наши дети, которые не заслужили всего этого.

— Я хочу… Я не знаю… Я хочу, чтобы ты была моей женой, с которой я могу все это обсудить.

— Я готова обсудить с тобой развод… — мои руки как безвольные ветки.

И меня опять ведет в сторону от слабости. Я падаю на подушку.

— Нина, — Глеб похлопывает меня по лицу. — Посмотри на меня.

— Не хочу на тебя смотреть, — пытаюсь отпихнуть его лицо пятерней, а он прижимает мою руку к кровати.

— Ты единственная женщина, которую я любил и люблю. Слышишь? Мы это пройдем вместе. Не отталкивай меня.

— Ты сам себя слышишь? — в изумлении всматриваюсь в его глаза. — Я не хочу этого проходить, Глеб. Ты как себе это представляешь?

— Я не знаю! — он неожиданно рычит в мое лицо. — Не знаю!

— А наши дети?

— Я не знаю!

Отшатывается от меня, опирается локтями о колени и накрывает лицо руками:

— Хорошо, Нин, я решу этот вопрос.

Я улавливаю в его голосе нехорошие нотки гнева. Он не тот человек, который кричит при ярости. Если его накрывает злоба, то он становится тихим.

— Что ты решишь?

— Я не должен был всего этого тебе говорить, — убирает руки с лица и смотрит в пустоту. — Исповедовался, мать твою… — хмыкает. — Что ж я за идиот-то такой? И действительно. Чего я ждал?

Смотрит на меня:

— Прости. Ты ведь женщина. Жена и мать, а не друг. Слушай, я… — делаю паузу. — Я буду против развода. И дети, я думаю, не обрадуются такому раскладу. У Арса ведь и так проблема за проблемой, Нин. Он ведь сорвется. А Марк, а Алёнка?

— Не прикрывайся детьми, Глеб. Не смей.

— Это должно остаться только между нами, — его лицо бледнеет.

— Облажался и хочешь сохранить лицо? — горько усмехаюсь я. — Остаться хорошим папочкой? Ты как это себе представляешь? Мне заткнуться? А что с твоей малолетней шлюхой? Ты и ее заставишь молчать? Заткнешь ее пасть деньгами? А потом? Потом ты на две семьи будешь жить? Так, что ли?

— А лучше все разрушить? Ты к этому сама готова, Нина? — зло шепчет он.

Меня подбрасывает с кровати. Я хватаю с тумбочки ночник, вырвав штепсель из розетки, и швыряю его в стену. Абажур отлетает, лампочка с тихим звоном разбивается.

— Мам, — пищит за дверью Аленка и дергает дверь. — Мам, мы супчик принесли. Мам…

Меня трясет крупной дрожью, и я не могу отвести взгляда от Глеба, который медленно выдыхает.

Мои дети не заслужили всего этого кошмара.

— Открывайте, — тихо говорит Марк. — Что у вас там? Папа! Ты там?

— Отойдите, — командует Арсений. — Ща выломаю. Я знаю, как это делать.

— Я прошу тебя, Нина, — шепчет Глеб и встает. — Не руби сплеча.

— Давай вдвоем? — предлагает Марк.

— Давай. Раз-два…

— Я иду. Я же сказал без глупостей, — подходит к двери и отпинывает носком абажур в сторону.

Щелкает замком и открывает дверь:

— Тут осколки. Осторожно.

Глава 3. Ради детей?

В тарелке с чечевичным супом лежит куриная нога. Аленка протягивает ложку:

— Кушай.

— Мам, — Арсений смотрит на меня исподлобья. — Там ничего серьезного. Просто мы с Булкой опять пацапались.

— Ее зовут Зинаида Аркадьевна, — шепчу я.

— Ладно, с Зинаидой Аркадьевной, — фыркает он. — Не любит она меня.

— Год только начался, Арс, — Глеб вздыхает. — А нас уже два раза вызывали.

— Кушай, — повторяет Аленка и лезет на кровать. — Давай, я тебе накормлю.

— А у меня все хорошо, — Марк улыбается, перетягивая внимание со старшего брата на себя. — Никого никуда не вызывают.

— Открой рот, — Аленка подносит ложку с супом к губам. — Мам… Самолетик прилетел.

— У этой Булки вечно я во всем виноват, — Арсений ворчит и поднимает с пола абажур. Вертит его в руках. — Мужика нет…

— Арс, — охаю я, и Аленка сует мне в рот ложку, которая неприятно стукается о зубы.

— Вкусно же. Ням-ням.

Аккуратно забираю ложку у Аленки, вытираю подбородок от потёков супа и медленно выдыхаю.

— Ребят, за супчик спасибо, но…

— Ладно, — говорит Арс, всплеснув руками, — я послал Булку. Далеко и надолго. Она меня просто выбесила, Мам. То не так сижу, то не так читаю, не так пишу, не так хожу. Вот и послал.

— Чо, вот прям послал? — Марк с удивленным благоговением смотрит на старшего брата. — Прям на три буквы.

— Не только на три буквы.

— Ого.

— Я же сказал, вопрос твоего очередного косяка обсудим вечером, — отзывается Глеб сдержанно и сухо. — Давайте, за уроки.

— А можно я останусь, — Аленка оглядывается на Глеба и складывает бровки домиком. — У меня мало уроков.

— И тебя это тоже касается.

Хочу ли я того, чтобы мои дети узнали, что их отец — неверный муж?

Нет.

Я несу за них ответственность в том числе и в такой страшной и липкой ситуации. Я должна, как мать, их максимально обезопасить.

Да, мне хочется бегать по спальне с криками, что их отец ждет на стороне ребенка, но это во мне говорит эгоизм. И этот же эгоизм желает найти в моих детях поддержку и союзников против предателя.

Но…

Я могу им навредить. Если Глеб не подумал о последствиях, то теперь я должна лавировать и вывести наш корабль, что напоролся на рифы, к берегу на мелководье.

— Мам, — шепчет Марк.

— Я устала, милый, — поднимаю на него взгляд. — Идите покушайте и садитесь за уроки.

— Я останусь, — упрямо шепчет Аленка и пытается вырвать у меня ложку, — я должна покормить тебя. Ты не кушаешь.

Наших детей ждет удар. Жестокий и бесчеловечный удар. Глеб хочет этого избежать, а я в тупике.

Ради детей заткнуться?

Ради детей принять тот факт, что Глеб мне изменил с последствиями и помочь ему разгрести за ним дерьмо?

Ради детей быть понимающей идиоткой, которая безоговорочно верила мужу?

Что мне делать?

Меня начинает опять трясти, и я хочу орать. На Глеба, на сыновей, на дочь. Под волной отчаяния, гнева и ревности я готова первой нажать красную кнопку и разрушить нашу семью злой правдой. Сжечь все напалмом и разрушить, чтобы мои дети встали на мою сторону. Чтобы они вместе со мной кинулись на Глеба и отвергли его.

Он — предатель.

Но вместе с этим — он мой муж. И за столько лет стал кем-то большим чем супруг и любовник.

Он для меня…

Друг.

Очень близкий родственник, с которым мы вечерами много обсуждаем в уютном полумраке перед сном.

— Уроки, — грозно повторяет Глеб, и Арс стягивает Аленку с кровати за подмышки.

— Пошли. Пусть тут посидят и побубнят, кто из них виноват в том, что я вырос таким, — оглядывается, — мам, серьезно, тебе стоит легче относиться к моей учебе.

Переступают осколки, выходят из комнаты и закрывают дверь.

Я выжидаю минуту, после встаю и на носочках подкрадываюсь к двери. Выглядываю в коридор. Стоят мои любопытные детки-конфетки и неловко улыбаются.

— Привет.

— За уроки марш.

— Ладно, — Арс закатывает глаз, и уводит Марка и Аленку к лестнице.

Закрываю дверь и приваливаюсь к ней спиной, блеклыми глазами глядя на молчаливого Глеба.

Он был хорошим мужем и хорошим отцом, но наше будущее перечеркнуто. Смириться с ребенком на стороне?

Я судорожно раздумываю над тем, как все исправить, мой мозг отказывается пропускать импульсы через нейроны.

— Нина.

На несколько секунд роняю подбородок на грудь. Вдох и выдох. Я не должна поддаваться панике и истерике. Будь я бездетной обманутой женщиной, тогда я бы могла разойтись.

Поднимаю мутный взгляд:

— Один раз?

— Да, — Глеб не отводит от меня твердого взгляда. — Я не лгу, Нин. Один раз.

Я прислушиваюсь к себе. Мерзко. Холодно. И почему-то очень одиноко, хотя мой муж сидит от меня в нескольких шагах.

— Я не смогу… — шепчу я и мой голос дрожит слезами. — Глеб… Я не знаю… Я не смогу… Я… Нет, я…

— Мы должны попытаться, — буравит меня черным взглядом. — Ты ведь и сама понимаешь, что развод — не выход.

— А дети?

— Они ничего не узнают, — опускает взгляд на свои руки. — Моя ошибка не появится в их жизни.

Прижимаю ладонь к губам и смотрю перед собой. Хорошая мать вскрывает детям всю правду или оберегает от нее?

— Это нечестно, Глеб, — шепчу в мокрые от пота пальцы.

— Я знаю, Нина, — поднимает взгляд. — Помоги мне сейчас. Будь рядом, как близкий человек, как часть меня самого.

Глава 4. Только не это

Я — раненый зверь в клетке, но на ней нет замка. Стоит она на минном поле, и любой неосторожный шаг может закончится трагедией.

Я могу вырваться, но своей необдуманной яростью и свободой наврежу детям.

— Нин.

Как? Как я допустила подобное?

Слишком доверяла? Что-то не заметила в жизни Глеба?

Наверное, я должна с ним поговорить, понять его… Не чужой же человек.

И он ведь заслуживает того, чтобы я сейчас взяла себя в руки и поговорила. Он меня никогда не обижал, любил, заботился и не отлынивал от семьи.

— Господи, — накрываю лицо руками.

Я должна сдержать в себе крики и агрессию.

— Нин.

— Заткнись, — цежу я сквозь зубы.

А в следующую секунду я в тихой, но яростной борьбе пытаюсь вырваться из рук Глеба, который прижимает меня к своей груди, игнорируя мое сопротивление.

— Прекрати, — кричу шепотом. — Не трогай меня!

— Прости, Нина, — мажет губами по виску, щеке и шее. — Прости меня.

Глаза жгут слезы, грудь клокочет от криков, которые я не могу выпустить из себя, и меня сотрясает в немых рыданиях.

— Прости…

Он оседает на пол, увлекая меня за собой, и продолжает целовать. Его губы оставляют на мое влажной от слез коже ожоги.

Мне больно. Так больно, что раскаленные иглы под ногтями показались бы детской шалостью.

Я умираю в объятиях любимого мужа.

Мое сердце гниет, покрывается струпьями и язвами.

— Прости меня, — Глеб утыкается в мою шею лицом. — Нина, это было глупости. Один раз. Всего один.

У предательства есть градация?

Наверное.

Но препарировать причины, взвешивать вину и оценивать обман можно только на холодную голову.

А у меня сейчас в голове мозг расплавился и булькает паникой, ревностью и отчаянием.

— Пусти меня.

— Нет. Не отпущу.

— Мы не можем.

— Можем.

— За что, Глеб?

— Я не знаю. Не знаю, Нина.

Я все же выворачиваюсь из его рук и отползаю к комоду. Меня продолжает трясти.

— Ты ведь знаешь, что я люблю только тебя. Мы столько лет прожили.

Да, и эти года все усложняют, как и наши дети.

Я должна быть сильной, взрослой и разумной, чтобы понять, как дальше быть, а я хочу все бросить и сбежать. И ведь детей в охапку всех не соберешь, потому что они давно не младенцы.

— Я, как и ты, растерян, — Глеб всматривается в мои глаза. — Мне этот ребенок не нужен, я его не хотел, не планировал…

— Прекрати, а то ты сейчас договоришься, что притащишь его в наш дом, — руки холодные и потные. Я вытираю их о подол платья.

— Не говори глупостей, — смотрит в сторону и хмурится.

— Ты еще и не предохранялся, — шепчу я. — О чем ты думал?

— В тот момент? — переводит мрачный взгляд на меня. — Ни о чем, Нина.

— Ты так нажрался, что совсем не соображал? — шепчу я.

А затем я вспоминаю тот вечер, когда он пришел пьяный с корпоратива и как молча, сшибая все на своем пути, поднялся на второй этаж в нашу спальню и заперся в ванной комнате на пару часов.

А затем всю ночь прижимал меня к себе и неразборчиво шептал, что я у него сокровище и что он меня любит больше жизни. Благодарил за сыновей, за дочь и за то, что я такая любимая.

— Я тогда ничего не сказал, потому что думал, что пронесет. И если бы пронесло, Нин, я бы с собой это в могилу унес, — сжимает кулаки. — Ты бы ничего не узнала.

Мне холодно от его слов, потому что я бы предпочла жить в неведении. И то, что Глеб решил тогда смолчать, скрыть правду о том вечере и продолжить жить, как жил, было, наверное, правильно.

Но это только в том случае, если бы не было беременности.

Мы прожили с Глебом слишком много лет, и у нас схожие характеры и взгляды на жизнь. О некоторых моментах, что могут уничтожить семью и травмировать детей, лучше молчать.

Это наш кризис. Наши отношения, которые полетели под откос, и швырять детей в эту грязь, не осознав всех последствий, нельзя.

— Оставь меня, — провожу ладонью по лицу, пытаясь стереть с себя напряжение и страх за будущее. — Я не готова сейчас к разговору, вопросам и ответам. Иди к детям. Я… хочу побыть в тишине, Глеб. Уж на это у меня есть право сейчас? Мне смотреть на тебя сейчас больно и тошно, — выдыхаю и рычу. — Меня буквально мутит от твоей рожи, Глеб.

А затем я замираю, как и мой бледный муж. Шестеренки в голове скрипят, потом резко проворачиваются, стирая зубчики, и я медленно выдыхаю в попытке осознать реальность.

— Глеб, оставь меня, пожалуйста, — хрипло шепчу я.

Мозг уже не просто булькает, а плавит череп.

— Что случилось? — тихо спрашивает Глеб.

А я не шевелюсь с широко распахнутыми глазами, прислушиваясь к слабой тошноте, и я ее узнаю. Я родила трех детей.

И я планировала только трех. Два мальчика и девочку.

Я ведь сижу на таблетках. И я ни разу не пропускала прием.

Ну, может, пару раз позже их глотала, когда выматывалась на работе и с детскими разборками, кто кого обидел.

Нет. Я не могу быть беременной. Не сейчас. Это подстава. Это подлость. Дайте мне разобраться для начала с изменой мужа, и только потом бейте по голове второй раз.

— Нин, — Глеб касается моей руки, а я ее одергиваю и прижимаю к груди.

Он об этом не узнает. Никто не узнает. Потому что… потому что я планировала только троих детей.

— Дай мне побыть одной, — цежу сквозь зубы. — Ты сказал мне достаточно.

— Понял, — Глеб встает и шагает к двери. — Да, тебе надо эту новость переварить.

Не буду истерить и паниковать. Тошнота может быть просто тошнотой.

— Глеб, что случилось? — слышу за дверью встревоженный голос Гали, нашего семейного доктора. — Ты что тут такой бледный стоишь? С Ниной что-то? Господи! Да что ты молчишь?!

Глава 5. Я ему надоела?

— У тебя давление низкое, — Галя хмурится на циферблат манометра, а после вытаскивает из ушей стетоскоп.

Я пялюсь на люстру.

Меня все еще тошнит.

— Нин.

— Что?

— Какие еще жалобы?

— Никаких.

Галя стягивает манжету тонометра с моего плеча и вздыхает, ожидая, когда я заговорю, но я молчу и продолжаю пялиться на люстру.

Белые лепестки из тонкого стекла, золотая каемка по краю. Я с Глебом несколько часов выбирала эту люстру.

Галя смотрит на Глеба, который стоит у двери привалившись к стене плечом.

— Отключилась на несколько секунд, слабость, — отвечает тот.

В некоторых моментах я дотошная и противная, но у Глеба иммунитет к моим капризам. Он всегда спокоен. Я могу по всему городу его гонять в поисках идеального пледа в спальню, а он не психует и не ищет отговорок, чтобы слинять.

И только с очень близким и любимым человеком можно быть таким спокойным, как удав и не раздражаться на вопрос, какая расцветка лучше. Терракотовая или оранжевая.

Я его достала?

Я ему надоела?

Я задушила его бытом?

Он перестал чувствовать себя рядом со мной мужчиной?

Он соскучился по девичьему восторгу, которое очаровывает многих мужчин после сорока?

У него кризис среднего возраста?

Он устал от того, что он муж и отец, и он захотел легкости, по которой каждый из нас тоскует после определенной границы прожитых лет?

Некоторых мужчин после сорока косит либо внезапная смерть либо женщины. Молодые, красивые, свободные и легкие.

Мой муж жив, и здоров, как племенной бык. Он следит за питанием, за режимом сна, занимается спортом и утренними пробежками. И его кинуло не к костлявой, а к юным и красивым.

А юные и красивые не моют мозги, что старший сын с кем-то опять подрался, а средний устроил случайно пожар в кабинете химии. И нет у них дочери, которая часто болеет.

— Нина.

— Ты можешь идти, Галь, — слабо улыбаюсь я. — Зря тебя вызвали. Извини.

— Давай сердечко послушаем, — возвращает стетоскоп в уши

Галя — крупная женщина с короткой стрижкой и цепкими серыми глазами за толстыми стеклами очков.

Я задираю блузку. Глеб продолжает сверлить меня взглядом.

Возможно, я зря считала, что у нас в постели с ним все в порядке? Ему захотелось новизны и свежести?

Хотя…

Что толку искать причины? Допустим, я пойму его измену и приму ее, но последствие, которое скоро появится на свет и в первый раз закричит, мое мудрое “прощение” не исправит.

У Глеба будет ребенок.

Меня же саму тошнит.

И я в первую очередь должна думать не о своей гордости и обиде, а о детях, их реакции и их будущем.

Вздрагиваю, когда солнечного сплетения касается головка стетоскопа. Галя едва заметно щурится, прислушиваясь в тихое биение моего сердца.

— Все в порядке? — тихо спрашивает Глеб, и Галя поднимает палец, требуя тишины.

Через минуту он откладывает стетоскоп:

— Ничего жуткого и страшного не услышала, — хмурится. — Сердце ни при чем, я думаю.

— Я просто перенервничала.

— Давление тебе поднимем, — Галя лезет в пластиковый чемодан, с которым обычно катается скорая, копается в нем и через мину втыкает в меня тонкую иглу шприца, — а то оно у тебя, как у мертвеца.

Она же ему в дочери годится. И не с натяжкой в разнице лет.

Это же скандал. При желании можно вывернуть все так, что Глеб принудил ее к связи. И ведь такие истории, когда преподаватели склоняли девочек к близости — не редкость.

На этом можно сыграть, если, конечно, ты хитрая и продуманная стервь. И восемнадцатилетки есть такие.

В голове затихает гул, и взгляд немного проясняется.

— Легче? — Галя всматривается в глаза.

— Да, легче.

Закрывает чемоданчик и вновь смотрит на меня:

— Тебе надо последить за своим давлением, Нин, и я тебя все равно к нескольким специалистам отправлю, — переводит взгляд на Глеба, — выдыхай. Жена не умирает.

Подхватывает чемоданчик:

— Провожать не надо, я знаю где выход.

— Спасибо, Галь.

Выходит, и Глеб опять закрывает дверь. Сжимаю переносицу и шепчу:

— Ты уверен, что ты — отец? Может, тебя хотят поиметь?

И как мне мерзко от своих же слов.

— Стал бы я тебе все это говорить без… результатов теста, Нин. У меня на руках несколько бумажек из разных клиник, — Глеб на медленном выдохе закрывает глаза. — Я — отец.

— Я хочу посмотреть на эти бумажки, — смотрю перед собой и стискиваю тонкий плед. — Покажи их мне.

Глава 6. Всё имеет цену

Заключение № 23407 по результатам дородового анализа ДНК на отцовство.

У меня перед глазами буквы плывут, и зажмуриваюсь, после вновь утыкаюсь взглядом в текст.

Вероятность отцовства: 99,999 %.

Предполагаемую мать зовут Цыбина Надежда.

Откладываю очередной положительный результат теста. И уже и кричать не хочется.

Это конец.

Конец моей счастливой семейной истории.

— Какой у тебя план? — перевожу взгляд на Глеба. — Жить на две семьи?

— Мне не нужна вторая семья, Нина.

— А ребенку?

— По закону я обязан только содержать ребенка, — глухо отвечает Глеб.

— То есть ты считаешь тебе этого будет достаточно? Или твоей девочке будет достаточно?

— Она не моя девочка.

— Ладно, — медленно выдыхаю из себя клокочущий гнев. — Ты тот человек, который может откупиться от ребенка деньгами и жить спокойно?

Глеб смотрит мне в глаза.

— Я не знаю.

— Ситуацию просто швах, Глеб, — коротко смеюсь, делаю выдох и отстраненно продолжаю. — Допустим, я принимаю решение сыграть в эту гадкую и отвратительную игру, но где гарантия, что это не вскроется?

Меня сейчас вывернет на грудь Глеба курицей и чечевичным супом. Я сама не верю в то, что мне приходится говорить такие мерзкие вещи.

— Ладно. Предположим, что ты откупаешься деньгами, не чувствуешь угрызений совести и тебе действительно все равно на ребенка, — делаю паузу, что дождаться, когда приступ тошноты и омерзения затихнет, — но студенточка?

— Нин, — Глеб усмехается, — все имеет свою цену.

— И ты согласишься на пожизненный шантаж от малолетки? — вскидываю бровь. — Серьезно?

Молчит. Я тянусь к стакану с водой, а затем его опустошаю крупными глотками.

— Знаешь, что я думаю?

— Что? — серьезно спрашивает Глеб.

Надо абстрагироваться от того, что он мой муж. Я должна сейчас посмотреть на него, как на родственника, друга и партнера, который облажался. И не жена с ним сейчас должна говорить.

Жена может кричать, крушить все вокруг, падать в обморок и рыдать, но все это безумие ни мне, ни моим детям не помогут.

— Я думаю, что у тебя, во-первых, не выйдет быть просто кошельком. Будь в тебе столько циничности и мерзости, то ты бы… наверное, решил бы вопрос со студенткой так же мерзко и жестоко. Сейчас этот ребенок лишь в животе, а когда родиться, ты будешь думать о нем, возвращаться мыслями к нему.

Делаю передышку и отставляю стакан. Тяжело быть разумным человеком, когда потерял опору под ногами. Я лечу в бездну, и в полете, вся переломанная и окровавленная, веду диалог с тем, кто толкнул меня с обрыва.

— Во-вторых, вестись на шантаж малолетки? Ты ведь человек бизнеса, Глеб, и должен понимать, что такой сценарий… — хмыкаю. — Провален? Не поэтому ли ты все вывалил на меня? М? Если бы был уверен, что заткнешь ее и получится дитятку скрыть, то ты бы промолчал.

— Я должен был быть честным с тобой.

— Это лишь красивые слова, — качаю головой. — Хотел бы быть честным, то тогда бы все и рассказал. В ту ночь.

— Да, должен был.

— И ты считаешь, что я должна жить в таких условиях с тобой? — щурюсь. — И ждать, когда рванет? — поддаюсь к нему. — И ведь рванет, Глеб. Я очень хочу, мой милый, сделать вид, что нет твоей студентки и не будет твоего ребенка, но жизнь… накажет. И накажет нас через наших детей. Ты это понимаешь?

Все он прекрасно понимает и в своем гениальном плане затолкать Цыбиной Надежде в глотку деньги он не уверен. И поэтому он все мне рассказал. Я ведь не раз, такая умная, мудрая и сдержанная направляла его, когда он был в недоумении и расстерянности.

— Нин, я в жопе.

— Мы в жопе, — с горькой усмешкой шепчу, — мы. Я, ты и наши дети тоже в жопе, Глеб. И самое отвратное, что я чувствую ответственность за то, чтобы хоть как-то тебе помочь. Ты ведь мой муж. Мы столько прошли вместе. И это должны. Но должны пройти иначе, чем ты представил в своих тупых мужских мозгах.

Я встаю и отхожу к окну. Выглядываю в сад, а там Аленка на качелях с книжкой качается. Притворяется, что учиться. С умным видом переворачивает страничку, поднимает взгляд и машет мне рукой.

Я с улыбкой поднимаю ладонь, а затем задергиваю штору. Разворачиваюсь к Глебу.

— Будет шантаж за шантажом. Если ты, конечно, не лжешь насчет того, что твоя студентка исчезла на три месяца после вашего перепихона. И не ты ее отымел, а она тебя, — смеюсь. — Но я не позволю иметь меня, моих детей и втягивать их в шантаж хитрой мрази, Глеб.

Да, всем будет больно, но нельзя зашивать гнойную рану.

— Нина, — Глеб поднимается на ноги. — Я не лгу, — голос звенит сталью. — У меня не было систематических измен. Один, мать твою, раз, и…

— Для начала, Глебушка, — говорю холодно и отстраненно, — я хочу встретиться с ней. Я хочу оценить ситуацию с двух сторон.

Глаза Глеба темнеют.

— Обещаю, — подплываю к нему, — в обморок не падать.

Глава 7. Спасибо тебе

— Чего ждешь от этой встречи? — Глеб смотрит на дорогу и постукивает пальцами по баранке руля.

— А ты?

Глеб медленно выдыхает.

— Знаешь, я хочу выпрыгнуть из машины на полном ходу, потом с криками бежать от тебя, — хмыкаю я. — А на встречу с твоей малолетней шалавой я еду, потому что я та, от которой она решила тебя отбить. Пусть посмотрит мне в глаза и расскажет, согласна ли она на твой план воспитывать ребенка одна. И мне, как аналитику, который каждый день работает с потоками информации, мало вводных данных, чтобы осознать происходящее.

— Я тебе все сказал.

— Что ты мне сказал? Что ты нажрался и отымел студентку? — цежу сквозь зубы. — Вот так просто она тебе подвернулась под руку? А, может, ты ее сразу приметил, выделил среди остальных…

— Выделил, — коротко отвечает Глеб. Молчит, а затем продолжает. — По ее старательности, активности, Нин, и целеустремленности. Она показалась мне перспективной девочкой.

— Как звучит, — смеюсь я. — Перспективная девочка.

— Ты же поняла о чем я.

— Останови машину, — шепчу я.

— Зачем?

— Останови.

Машина резко сворачивает на обочину перед пустырем, заросшим густым кустарником.

— Подожди меня в машине.

Выскакиваю на улицу под прохладный апрельский ветер. Делаю глубокий вдох и спускаюсь к кустам, которые вот-вот взворвуться зеленью. Поправляю берет на макушке и кричу.

Ненавижу! Ненавижу свою жизнь, в которой мне нельзя быть слабой испуганной женщиной. Нет. Я — кто угодно сейчас, но не женщина.

Вновь набираю полной грудью воздух и в моей глотке опять вибрирует острый гнев.

Кричу и кричу.

И лишь когда вместо криков и визга начинают выходит болезные сиплые стоны, я замолкаю. Смотрю на редкие облака над головой и оглядываюсь, почувствовав на спине тяжелый взор.

Глеб стоит на ветру, спрятав руки в карманы брюк и смотрит на меня. Высокий, широкоплечий и с прямой осанкой.

Любовь способна выдержать подобное испытание?

Нам же вечно твердят, что любовь — это та сила, которая помогает преодолеть все трудности и вызовы, которые подкидывает жизнь, но…

Красивые слова — лишь слова. Реальность может быть такой отвратительной, безнадежной, что любовь истончается и рвется.

— Знаешь, — поднимаюсь по склону на обочину к молчаливому Глебу. Голос у меня сиплый, — это так несправедливо. Я выходила за тебя замуж, чтобы быть счастливой и любимой, а не для того, чтобы решать дилемму, как быть всем нам после твоей меткой и очень продуктивной измены. Да, я знала, что нас могут ожидать трудности Глеб, — сглатываю и повышаю голос, — но не такие! Не такие! И самое обидное, что это именно мне придется выгребать при любом сценарии. Понимаешь? Мне!

Приподнимаюсь на носочках, чтобы внимательнее заглянуть в его глаза:

— И от меня, как от матери, столько сейчас зависит, Глеб.

— Я знаю это, — взгляда не отводит.

— И я даже возмутиться не могу тому, что ты хочешь меня прогнуть под обстоятельства, потому что я вижу в этом “молчи и терпи” целесообразность. Поэтому я еду на встречу с твоей шалавой. Чтобы оценить ее, как врага, и понять, чего она действительно хочет от тебя. Ты, мерзавец ты этакий, любимый отец моих детей, и твоя Наденька, по сути, решила украсть тебя у них.

Выдыхаю, отворачиваюсь и массирую переносицу. Он меня не поймет. Да и все эти претензии не помогут мне выбрать правильную стратегию.

Он молча сгребает меня в охапку и прижимает к себе. Его щека у моего виска, и жесткая короткая щетина колет кожу.

— Нина… — шепчет он.

Я закусываю губы. Я слышу в его голосе отчаяние, которое вторит моему. И мы сейчас не муж и жена, которые должны скандалить, а два человека в ловушке. И любой выход из нее принесет свою боль.

Мы будем либо жить во лжи, либо утянем наших детей за собой в пропасть. Да, тут уже речь не о любви между мужчиной и женщиной, а об ответственности перед теми, кого мы привели в этот мир.

Все дети достойны полной и счастливой семьи. Мамы и папы.

— Я хочу ее убить, Нина…

— Очень по-мужски, — выворачиваюсь из его объятий и поднимаю взгляд. — Может, стоило? Но это при условии, что ты бы промолчал, честный ты мой. Сейчас уже поздно.

Ныряю в салон машины:

— Поехали.

Он медлит, и я выглядываю, приоткрыв дверцу:

— Ну, сам тогда иди и тоже покричи, блин!

Оборачивается. И ведь у меня растет два пацана, и эти два пацана похожи на отца. И они, вероятно, тоже будут лажать и обижать женщин.

Глеб приглаживает волосы, обходит машину и садится за руль.

— Спасибо, — неожиданно говорит он.

— Что?

Переводит на меня взгляд:

— Спасибо, Нин.

— За что?

— За то, что ты есть, — слабо улыбается. — Ты никогда не была для меня просто женой.

— Я знаю, — пристегиваю ремень безопасности. — Возможно, в этом и есть моя главная проблема.

Глава 8. Свободна

— Моя жена, — холодно говорит Глеб. — Нина.

У Наденьки большие глаза, как у испуганной Лани. Белая кожа, острый носик, темные и густые волосы до плеч.

И ожидала она в углу кафешечки только Глеба, и была дезориентирована тем, что за ним в двери вошла я.

И она меня сразу узнала. Я не зря пропустила Глеба вперед на несколько шагов. Меня бы можно было принять как за еще одну посетительницу кафе, однако Наденька сразу побледнела, увидев меня.

То есть в представлении Глеба я не нуждалась. Эта миленькая девочка с глазами, как у трепетной лани, была осведомлена обо мне.

— Здрасьте… — пищит бледная Наденька.

Глеб, как истинный джентльмен, помогает мне снять плащ. И этот жест, что у меня и что у него, уже вошел в привычку за столько лет, поэтому я не сопротивляюсь.

Наденька с круглыми глазами наблюдает за нами.

Глеб накидывает мой плащ на крючок вешалки, что стоит рядом со столиком, а после отодвигает стул, чтобы я села.

Это тоже наша общая привычка.

Наденька прячет руки под стол, а я от Глеба не улавливлаю волнения при встречи со своей ланью.

Я поднимаю руку, подзывая официанта. К столику в уютном кафе на тихой улице среди старых домов подбегает молодая девчушка.

— Мне, пожалуйста, салат Цезарь, и чашечку эспрессо.

— А Вам? — переводит взгляд на Глеба, который отрицательно качает головой

Однажды шестилетний Арс умудрился упасть с горки и сломать ногу. И тогда я тоже поймала такое же состояние, как и сейчас перед милой Наденькой.

Мои эмоции ушли под холодные стальные пластины.

— Глеб Иванович…

Поднимаю взгляд и откладываю меню в сторону. У Глеба рожа — злой кирпич с глазами, что вот-вот вспыхнут черным огнем.

— Да, моя жена в курсе твоего, — делает паузу и хмыкает, — интересного положения.

— Что?

Наденька, кажется, сейчас грохнется в обморок.

— Она красивая, — говорю я Глебу, в ответ медленно выдыхает и откидывается на спинку стула.

— Вы… — шепчет Наденька.

— Что? — уточняю я с вежливой улыбкой.

— Я не отдам вам своего малыша…

Брови Глеба ползут на лоб. Рожа-кирпич теперь выражает недоумение и усталость.

— Зачем мне твой малыш, — смеюсь я, — если у меня дома трое своих? Чтобы что?

— Я не знаю.

— Глеб Иванович предлагал тебе такой вариант решения проблемы? — вопросительно приподнимаю бровь.

— Для того решения, которое бы меня устроило, — сухо отвечает Глеб, глядя на Наденьку отстраненно, — время истекло, да?

— Это ваш ребенок, — шепчет она в ответ, жалобно всхлипнув. — Как вы можете такое говорить?

Глеб переводит на меня взгляд, в котором я я не могу распознать конкретных эмоций. Там и раздражение, злость и желание перевернуть стол.

Между ними не было романа. Он не лгал.

— Моих детей я ждал, Надежда. Планировал, — цедит он сквозь зубы, — каждого из них.

— Почему ты появилась со своей замечательной новостью так поздно? — спрашиваю я.

— Я боялась, — смотрит на меня и опять всхлипывает. Я влюбилась в Глеба Ивановича, и он тоже…

— Не смей лгать моей жене, — рычит Глеб. — Не закапывай себя еще глубже, Надежда.

Наденька отворачивается, пускает слезу и закусывает губы, а передо мной официантка ставит маленькую чашечку с черным кофе и стакан воды.

— Глеб Иванович говорит, что ваша связь была одноразовой в пьяном угаре на корпоративе, — подхватываю чашечку и делаю глоток.

Густая горечь немного перебивает нозящую тошноту, которая не хочет меня отпускать.

— Это так? — уточняю я.

— Будто это что-то изменит, — Наденька смотрит на меня злым взглядом.

— Хорошее замечание, — киваю я. — Но мне, как официальной жене, надо понять, что происходит, и какие у тебя планы на моего мужа.

— Он отец моего ребенка.

— Очень размытый ответ. Или ты ждешь, что я со своими тремя детьми отойду в сторонку, чтобы не мешать твоему материнскому счастью? Так?

Молчит и губы поджимает.

— Как ты себе это представляешь? — делаю глоток. — Мои дети исчезнут, испарятся, когда ты родишь? Или ты просто хочешь сесть на полное обеспечение, взяв Глеба Ивановича за яйца угрозами, что о твоем ребенке все узнают?

Сглатывает и опять молчит

— Ты уже посчитала, сколько тебе денег надо? — отставляю чашку и поддаюсь в сторону Наденьки.

— У моего ребенка должен быть отец.

— Да что-то я не горю желанием, — Глеб поправляет галстук.

— Ты! — Наденька вскакивает. — Он же твой! И ты тогда этого хотел! Хотел! А теперь прячешься за жену?

— Да я решил, что моя жена должна знать, — Глеб поднимает тяжелый взгляд, — и сказать честно… Я ведь тогда даже не понял, кого отымел в кабинке туалета. А потом ты неожиданно исчезла с радаров… И только вот на днях, когда ты заявилась ко мне с очешуительной новостью, я сложил два плюс два.

— Мажешься перед женой? — шипит Наденька.

Под ее белой водолазкой уже можно заметить небольшую округлость.

— А ты зря ерничаешь, — Глеб усмехается.

— Да уже не важно мажется Глеб Иванович перед женой или нет, — задумчиво провожу пальцем по краю чашки, а затем смотрю на Наденьку. — Проблема все же не в том, в каком он состоянии тебя отымел. Это уже лишние подробности, которые не отменят твоей беременности.

— Вы не посмеете навредить мне и моему ребенку…

— Да уж, — перевожу взгляд на официантку, которая спешит ко мне с тарелкой салата, — если кто и мог тебе навредить, то это Глеб Иванович, но он не настолько моральный урод.

— И что теперь? — сипит Наденька.

— А теперь ты уйдешь, — отсраненно отвечает Глеб. — Моя жена хотела на тебя посмотреть, и она на тебя посмотрела. Свободна.

Глава 9. День откровений

— Ты хочешь напугать меня своей женой? — спрашивает Наденька.

Официантка ставит передо мной тарелку с салатом и кидает на нашу проблему с оленьими глазами беглый взгляд, а затем торопливо ретируется.

— По-хорошему, ты должна была напугаться меня, — беру вилку и поднимаю взгляд. — И троих детей в анамнезе Глеба Ивановича. Сейчас-то мне что толку тебя пугать?

Вилку в ее маленькое и аккуратное пузо? И провернуть? Однако меня от слепой ярости отвлекает приступ тошноты, будто кто-то просит меня не вестись на провокации.

— Сядь, Наденька, — вздыхаю я.

Глеб, кажется, скрипит зубами.

— Ты против? — уточняю я.

— Меня нервирует вся эта ситуация, — отвечает он.

— Дальше больше, дорогой, — отправляю в рот кусок курицы.

Наденька садится, а я медленно пережевываю курицу, глотаю ее и запиваю водой.

— дело вот в чем, — отставляю стакан, — мне придется разрушить твои планы, в которых жена Глеба Ивановича и ее дети уходят в закат, а сам Глеб Иванович весь такой одинокий и разнесчастный остается только в твоей власти. Упустим ваши отношения и вектор их развития.

— У тебя гордости нет…

— Дело не в гордости, Надюш, а в ее практичности. это как… при определенном опыте жизни ты не паникуешь, когда пролил черный кофе на блузку перед важной встречей. Понимаешь? Ты уже не истеричная сопля, которая визжит “все пропало!”. Ты оцениваешь ситуацию. Успеешь ли пятно застирать и просушить блузку? Можно ли пятно прикрыть шарфиком, которое одолжишь у коллеги? Или ты пойдешь на встречу с невозмутимым лицом, потому что всем насрать на твое пятно, ведь это для других важная встреча с тобой.

Наденька хмурится.

— Это я к тому, что я уже не в том возрасте, когда мне простительно верещать, паниковать и убегать в далекие дали с развевающимися волосами, — накалываю на вилку с хрустом лист салата. — С тремя-то детьми далеко не убежишь.

Опять к горлу подкатывает тошнота, будто говорит, что у меня детей теперь может быть четверо.

— Да что мне твои дети?

Глеб вскидывает бровь.

— Как что? — хмыкаю я. — Давай рассмотрим самый сказочный для тебя вариант. Мы разводимся…

Глазки Наденьки вспыхивают, а Глеб медленно выдыхает и теперь точно скрипит зубами.

— Глеб Иванович, как серьезный мужчина, который внезапно решил, что твоему ребенку нужен отец, женится на тебе. По любви или нет — неважно, — похрустываю листиком салата, — и вот оно счастье? Нет, Надюш. У него же еще трое, а я, как мудрая женщина, не стану оспаривать совместную опеку. Ты знаешь, что такое совместная опека? А?

Наденька бледнеет.

— Будут наши детки жить на две семьи, а наши детки… милые, сладкие ангелочки, у которых на лбу растут рожки, и этими рожками они будут бодаться. Яростно, сильно и больно. Всем достанется. И Глебу Ивановичу, и мне, и тебе. Тебе, — тычу в ее сторону вилкой, — особенно. И у Глеба Ивановича просто не будет теперь рычагов давления плюс чувство вины за то, что развалил крепкую и любящую семью. И этот сценарий, который мог бы тебе показаться победой над глупой женой важного бизнесмена и крутого преподавателя, станет тем еще испытанием для юной особы. Ты не совсем понимаешь, во что влезла, Надюш.

Наденька, кажется, хочет сбежать. Да, трое детей — это не шутки.

— Ты уже не такой завидный жених, — вновь смотрю на Глеба, от которого жду яростного и гневливого взгляда.

— Соглашусь, — он усмехается, а во взгляде его нет злости, что меня на секунде дезориентирует.

— Не делай вид, что у тебя не было на меня планов, — шепчет Наденька.

— Каких? — Глеб переводит на нее взгляд.

— Ты ведь выбрал меня… приблизил к себе… Я была лучшей студенткой…

— То есть ты хочешь сказать, что, например, у Саши Валуина и Петра Решетникова с твоего потока тоже могла быть сомнительная связь со мной в туалете? Они же вообще таскают мои костюмы в химчистку, — Глеб смеется. — Тут такая логика, Надежда?

— Это твой ребенок! — Наденька взвизгивает.

— Но любовницей я тебя не планировал делать, Надежда, — глухо рычит Глеб. — Я тебе обещал оплату практики, карьерный, сука, рост, высокие позиции, если будешь стараться…

— Вот она и постаралась, — шепчу я.

Глеб переводит на меня взгляд. Секундная оторопь в его глазах, хруст соленого сухарика на моих зубах, и он смеется. Громко, на грани истерики, а затем делает глубокий вдох и прижимает кулак к губам:

— Поэтому я на тебе и женился, Нина.

— Как ты оказалась в мужском туалете? — игнорирую его слова и выискиваю курицу среди зелени.

— А, может, это Глеб Иванович оказался в женском? — Наденька щурится. — М?

— Ты сука такая, — шипит Глеб. — Не припомню, чтобы в женских туалетах были писсуары.

— То есть писсуары ты помнишь? — тихо уточняю я.

— Да, Нина, помню, — вглядывается в мои глаза. — Я никак попасть не мог. Струя туда-сюда.

— Что ж ты так нажрался?

— Был повод для радости, дорогая.

— И какой же? Новая перспективная студентка?

— Раз у нас день откровений, дорогая, — Глеб усмехается, — то я и эту карту вскрою. Я в тот день получил отрицательный результат биопсии предстательной железы, — выжидает секунду и поясняет, — простаты. Вот, мать твою, и нажрался, как свинья.

Глава 10. Не кипишуй

— Тебе пора, Надюш, — шепчу я.

А она в ответ молчит и тормозит.

— Пошла прочь! — рявкаю я, а затем перехожу опять на шепот. — Встала и пошла.

— Вот теперь точно свободна, — хмыкает Глеб.

Это не Наденьку, которая встает и, поджав губы, шагает прочь, надо вилкой потыкать, а моего мужа.

Я леплю глебу пощечину. Злую и хлесткую. Он отворачивается и хмыкает.

— Биопсия? — цеду я сквозь зубы. — И ты сейчас мне об этом говоришь?!

— Ну… — он откидывется на спинку стула, — да.

— Ты…

Мой муж скрывал не только связь со студенткой, но и то, что у него подозревали рак. И я не знаю, что из этого хуже.

Я его жена.

Окей. Про измену сказать жене стремно, но кому если не ей доверить ей страхи и опасения по здоровью?

— Ты лжешь… — медленно выдыхаю я. — Это отвлекающий маневр…

— Думаешь? — всматривается в мои глаза.

И я в нем вижу облегчение.

— Почему ты не сказал? — у меня руки трясутся. — Хотя… ты бы обо всем признался, когда бы мне уже стоило гроб тебе заказывать? Так?

— Возможно.

— Возможно?! — повышаю я голос.

— Нет у меня рака, — Глеб расстегивает пуговицу под воротом рубашки. — Не умираю, но, вероятно, это был бы отличный повод надавить на жалость.

— Шутки шутишь?

— А что мне еще остается? — пожимает плечами. — Еще лет десять проживу и вообще хохмачом стану. Уже и иногда побухтеть хочется. И думал помидоры высадить в следующем году. Тянет к земле.

— Заткнись, Глеб. Несмешно.

Я, как жена, потерпела фиаско. И в жопу сейчас эту Наденьку с ее животом. Я упустила что-то важное в браке, раз Глеб отодвинул меня в сторону в вопросе жизни и смерти.

— Значит, прийти ко мне с новостью, что твоя потаскуха беременна — можно и нужно, а сказать, что у тебя проблемы со здоровьем — не судьба?

— Вариант, что я не хотел тебя тревожить, тебя не удовлетворит? — вскидывает бровь. — Ладно, я согласен. Сейчас это совсем не довод.

— Я ведь твоя жена, Глеб.

И вот вопрос. Это я — невнимательная и равнодушная стерва или же Глеб — отличный притворщик и актер?

Я действительно не заметила, что у Глеба проблемы. Да с моим вниманием к деталям он, похоже, реально мог завести вторую семью. И я бы об этом узнала только тогда, когда бы в нашу дверь постучали его подросшие дети от второй женщины и попросили бы позвать папу.

— Только не начинай закапываться в себе, Нин, — хмурится. — Не сказал, потому что знатно обосрался, а потом уже и не было смысла.

— Прекрасно, — зло шепчу я. — Ты не всяким обсранным ко мне приходишь. Так, что ли?

— Выходит, что так, — кивает.

— У меня нет слов.

Мне надо на воздух. Встаю, подхватываю с вешалки плащ и торопливо шагаю к двери. Персонал вежливо со мной прощается, и я выскакиваю на крыльцо. Накидываю плащ на плечи.

Это жопа, а не счастливый брак, в котором двое людей доверяют друг другу. Я проморгала здоровье мужа, а он решил, что я не должна ничего знать.

Внизу стоит Наденька.

Оглядывает и обиженно шмыгает. Носик и щечки покраснели.

Господи, она даже не представляет, что ее ждет с ребенком. И ведь если ее беременность была хитростью, то дочь или сын обречены на вечное раздражение, гнев и разочарование молодой матери, которая не получит от Глеба желаемого.

— Что ты натворила, дура? — шепчу я.

И сколько во мне сейчас бурлит. Страх за себя, за своих детей, злость на Глеба, разочарование в браке, жалость к ребенку, который стал пешкой в игре юной идиотки.

Нет. Это не моя ответственность. Надя и ее будущий ребенок не должны меня волновать, будто это я для них “мамочка”.

Она ведь разрушила мою жизнь, мои иллюзии и принесет много боли моим детям.

— Он должен признать этого ребенка, — Наденька хмурится на меня.

Я спускаюсь к ней, запахнув плащ. Встаю вплотную и заглядываю в ее красивые большие глаза:

— В конкретное решение Глеба, как ему быть с твоим ребенком и с тобой я не буду вмешиваться. Ясно? Моя ответственность — это только мои дети, — вздыхаю. — Их благополучие и будущее. И если ты вздумаешь сейчас подкрасться к ним, вмешаться неопределенную ситуацию, в которой все шатко и непонятно, то мое отношение к тебе резко переменится. Как говорит мой старший сын, не кипишуй, Надя, и дай взрослым тете и дяде порешать между собой вопросы. А теперь иди.

— Долго будет решать вопросы? — вскидывает подбородок.

— До родов успеем, Надюш, — горько усмехаюсь. — И тебе тоже стоит подумать над тем, что тебя ждет.

Надя отступает и, цокая каблучками шагает, прочь. Закрываю глаза и дышу. Многие женщины прошли через подобное, и я пройду.

— Нин, — меня из тоскливого транса вырывает голос Глеба.

— Мне надо заехать в аптеку, — разворачиваюсь и торопливо семеню к парковке.

— Зачем?

— За валерьянкой, — сглатываю ком тошноты. — Нервишки шалят.

Глава 11. Я не ты

— Ка свидание прошло? — хитро спрашивает Марк и косит на меня взгляд, когда я сажусь между ним и Арсением.

Играют в приставку, и виртуально избивают друг друга какими-то жуткими перекаченными мужиками.

— Алёнка спит? — спрашиваю я.

— Да, — Арсений остервенело нажимает на кнопки джойстика, — развела меня на сказку. — Получай апперкот.

Один из мужиков отлетает и падает. Марк фыркает и отбрасывает джойстик:

— Да блин!

— Выкуси, — Арсений откладывает джойстик и откидывает победителем на подушки дивана. — Я тебя уделал.

— Вам тоже пора спать, — Глеб проходит в гостиную, подхватывает с подлокотника пульт и выключает телевизор.

— А нам сказка будет? — Марк растекается по дивану и закидывает на меня ногу.

Похлопываю его по ступне в ярком желтом носке:

— Только если про принцессу, — перевожу на него взгляд, а он кривит лицо, — которую спасает рыцарь от злого дракона.

— Фу.

— Да ладно, — смеюсь я. — Сам скоро по принцессам побежишь. Надо учиться, как правильно их спасать.

— Мам, — закатывает глаза, встает и обращается к Глебу. — Давай ты сказку?

— Я тебя могу проверить, готов ли ты к контрольной завтра.

Точно же. У Марка завтра недельная контрольная по математике, с которой у него есть сложности.

— Да блин! — восклицает Марк.

— Ты не хочешь сказку про принцессу? — разворачиваюсь к Арсению, который отвлекается от засохшего пятна кетчупа на футболке.

— Не-а. Я уже знаю, как спасать принцесс, — невозмутимо отвечает он.

Марк заинтересованно оглядывается:

— Подружку завел, что ли?

— Завали, — Арсений поднимается на ноги, потягивается и шагает мимо Марка. Оборачивается. — Вы завтра к директору. Не забыли?

— Нет, — Глеб качает головой. — Не забыли.

— Тогда пошли, — Арсений лепит слабую оплеуху Марку, который пинает его под зад.

— Мальчики, — вздыхаю я. — Алёнку не разбудите. Зубы почистить, а одежду в корзину для стирки.

— Поняли, — Марк со смехом уворачивается от руки брата. — Споки.

Покидают гостиную, еще пару раз обменявшись дружескими тумаками, а я массирую переносицу. Хочу спрятать голову в песок, и сделать вид, что ничего не случилось.

Пусть Глеб разбирается со своей шлюхой сам, а я продолжу играть роль примерной жены и матери.

Я устала. Я не хочу серьезных разговоров с детьми и будущих проблем.

Мне бы вернуться в тот день, когда у Глеба был корпоратив и запереть его в подвале, а самой забить на поделку Аленки, которая сказала, что ей срочно нужен зимний замок в школу на конкурс.

Зато какой у нас замок получился. Первое место и шоколадная медаль в золотой фольге и на красной ленточке. Пока я, Алёнка, Марк и Арсений лепили кирпичики из белого пластилина, глава семейства веселился. Да так навеселился, что я хочу сейчас сдохнуть.

Глеб садится рядом.

— Я не ты, — убираю руку с лица и подхватываю сумку с пола, — но тоже очень хочется сейчас спрятаться за ложью.

— Ты о чем?

В аптеке я напросилась в туалет. Буквально со слезами на глазах. Заперлась в тесной кабинке с десятью тестами от разных производителей, и все они… положительные.

— Я об этом, — выуживаю из сумки полиэтиленовый пакетик с тестами и небрежно высыпаю их на стол, а после откидываюсь назад, буравя взглядом потолок.

Может, вздернуться? Вскрыть вены, сброситься с крыши или прыгнуть с моста?

Нельзя.

Я же мама.

— Нин, — шепчет Глеб.

— Я беременна, дорогой, — хмыкаю я. — Четвертым.

Глава 12. Мы должны

Глеб перебирает тесты на беременность.

И я чувствую его отчаяние. Удивление, шок, растерянность. Он бледнеет, переводит на меня немигающий взгляд, и я шепчу:

— Сюрприз.

А затем у меня из глаз потоком льют слезы. Я всхлипываю и утыкаюсь в его мощную грудь в тихих рыданиях.

— Нина…

Он меня обнимает, прижимается щекой к затылку и судорожно выдыхает:

— Девочка моя.

Я его люблю.

Люблю.

Он уже давно перестал быть для меня любовником или даже мужем. Он стал за эти годы кем-то большим.

Я так хочу его возненавидеть, преисполниться презрением и отвращением, но не могу.

Это Глеб.

Мой Глеб.

Он — моя семья. Но, возможно, в нем нет ко мне такой глубокой привязанности, которую не изничтожит измена.

Я буду захлебываться в крови и боли, но чужим человеком Глеб для меня никогда не станет. Да, она извратиться, но ее не вырвать.

— Нина, — голос у Глеба хриплый и надтреснутый, — любимая…

— Что ты наделал… — рубашка на его груди мокрая от моих слез. — Глеб… — меня опять трясет в потоке истерики, — я не вывезу всего этого… я не смогу…

Я отстраняюсь и всматриваюсь в его глаза, которые покраснели, а в уголках застыли слезы.

— Прости меня, — он обхватывает мое лицо руками. — Прости…

А затем он меня целует, но это не страсть, которая требует близости и сплетения тел, а желание почувствовать, что твой человек рядом, что он все еще материален.

И я его не отталкиваю, не вырываюсь, потому что я тоже хочу почувствовать его присутствие.

Мы — неправильные.

Я — неправильная женщина.

И люблю я Глеба неправильно, на разрыв.

— Прости меня, Нина…

Он целует мое лицо и руки, и касаюсь его щеки, заглядывая в глаза:

— Но ведь мое прощение ничего не решит.

Он сам это понимает, как и то, что я простила, раз не стала скрывать то, что я забеременела.

В этом и засада. Мое прощение лишь признание того, что он для меня самый близкий человек. И что я принимаю его ошибки и готова на них смотреть.

— Пятеро детей, — смахиваю с щек слезы и вновь откидываюсь назад, — вот теперь точно будешь многодетным папашей.

Глеб облегченно выдыхает. Он думал, что я пойду на аборт? Как бы я ни выеживалась, но я не смогу пойти на такой шаг. И дело не в том, что это грех или что-то из этой серии.

Я не выдержу еще чувства вины за аборт и мыслей, кого я могла бы родить и кем бы мог стать наш четвертый ребенок. Какие бы у него могли быть глазки, носик, ручки.

Я же говорю. Я — дура и неправильная женщина. Мой муж мне изменил, а я собралась от него рожать и еще вскрыла все карты.

— У меня будет не пять детей, Нина, а четверо, — шепчет Глеб. — Четверо детей от тебя.

— Не пуши хвост, Глеб, — закрываю глаза. — Мы должны сказать детям. Все сказать.

— Нет, Нина.

— Да, — вздыхаю я. — Выбора у нас нет. Мы не сможем жить во лжи, играть счастливую семью. Все это всплывет. Рано или поздно. Либо Наденька постарается, либо маленькая случайность все разрушит.

— Нин, они ведь не поймут…

— Мы требуем от них честности, — тихо отзываюсь я. — Требуем приходить к нам с любой проблемой, с любой правдой, потому что мы семья и их поймем, — перевожу на Глеба взгляд, — почему это не относится к нам?

— Потому что они… дети? — Глеб вскидывает бровь, а в глазах вижу страх.

— Арсу уже четырнадцать. Он скоро может сам так налажать, что мы поседеем и облысеем. Марк — мальчик эмпатичный и внимательный, Глеб. Он заметит, что мы что-то скрываем, как отдаляемся, как чего-то недоговариваем, и он замкнется. Это касается и Аленки. У нас замечательные дети, Глеб. Мы их постарались хорошо воспитать, вложить, что в семье не лгут даже того, когда очень страшно. Ты хороший отец…

Сглатываю ком слез.

— А я — хорошая мать. И да, иногда, чтобы спасти… нужно резать.

Шаги, и мы с Глебом замираем, когда в гостиную входит Арс в пижамных штанах.

— Нихрена это не свидание было, да? — хмурится он. — И да. Марк отрубился, и Аленка спит. Я проверил.

У меня руки холодеют, когда он медленно, но решительно шагает к дивану, на котором мы с Глебом застыли каменными изваяниями.

— Марк опять с музыкой в ушах заснул, — Арс опускается в кресло. — Но я этого вам не говорил. Что резать будем, мам?

Глава 13. Ищи плюсы

— Арс, иди спать, — сдержанно отвечает Глеб, но я слышу в его голосе предательскую взволнованность.

— Говорите, — переводит взгляд на тесты. — Ну, вряд ли это то самое, что надо резать.

Смотрит на нас.

— У нас пополнение будет?

Точно копия отца. Глеб с такой же серьезной рожей сидит, когда кто-то из наших ангелочков нашкодит.

И теперь мы нашкодили.

— Да, — киваю я.

— Но режем мы не это?

— Арс… — шепчу я и собираю тесты на беременность с пола.

— Я изменил твоей маме, — хмуро и тихо отвечает Глеб, а я замираю, сжав тесты на беременность. — Был очень пьян.

Поднимаю взгляд на Арса, который приподнимает подбородок, сглатывает и едва заметно щурится.

Но молчит.

— И теперь она беременна, — Глеб не отводит взгляда от Арса. — Вот появилась после трех месяцев.

Арсений молча встает и шагает к дверям.

— Арс, — шепчу я.

Глеб встает и следует за ним:

— Арс.

Арсений молча и резко разворачивается. Награждает его ударом челюсть, и я понимаю, что Глеб позволяет сыну ударить себя и выплеснуть гнев. Сжимаю тесты на беременность и медленно выдыхаю.

Я не имею сейчас права вскакивать и кричать, чтобы Арс взял себя в руки.

Глеба немного ведет в сторону, прижимает ладонь к нижней стороне лица и молча всматривается в побледневшее лицо Арсения.

— Урод, — шипит наш сын, а после смотрит на меня гневными глазами, — и ты собралась еще и рожать?

— Да, — стараюсь говорить тихо и спокойно, — боюсь, я не смогу иначе.

— Или это какая-то шутка? — шипит Арс, глядя на Глеба. — Мама и еще какая-то телка залетела?

Голос не повышает, не кричит, пусть и очень разъярен. Не хочет будить Марка и Аленку, которые спят в счастливом неведении.

— Арс, мне жаль… — мрачно отзывается Глеб, — я люблю твою маму… но совершил ошибку, которую хотел скрыть…

С губ Арса срывается короткий и истеричный смешок, и он медленно обходит Глеба и вновь опускается в кресло.

— Арс, милый…

— Когда ты узнала? — смотрит исподлобья.

— Сегодня, — с трудом сдерживаю в себе слезы.

Кажется, вот только качала его под колыбельную Глеба на руках, а он морщил свой крохотный носик, чихал и удивленно агукал. Сейчас же на меня смотрит угловатый, злой и бледный подросток.

— И что теперь? — сжимает он кулаки на подлокотниках. — Делаем вид, что ничего не было, и скачем весело в роддом? И рожаем четвертого?

— Сейчас рановато скакать в роддом, Арс, — слабо улыбаюсь я. — Другой вопрос, как мы переживем эти девять месяцев.

— У него новая брюхатая баба… — рычит Арс.

— И это отличный повод обсудить с тобой вопрос того, что мужская самонадеянность может привести к беременности, — медленно выдыхаю я.

— Да ты издеваешься, мам.

— Отнюдь. Почему бы не поучиться на ошибках отца и не сделать выводы?

Арс пинает ножку столика, отворачивается, выдыхает через нос, раздувая ноздри, как молодой взбешенный бычок, и опять смотрит на Глеба.

А тот возвращается на диван, массируя челюсть.

— И ты своего выродка к нам притащишь? — Арс в любой момент вновь может кинуться на Глеба, и только моя напряженная сдержанность тушит его гнев. — Такой у вас план?

— Нет, — Глеб щелкает челюстью. — Этого ребенка не будет в нашей семье, Арс.

— Да его никто и не примет, — Арс скрипит зубами. — Отправь ее на аборт.

— Поздно, Арс, — вздыхаю я. — Сроки вышли.

— И ты, что, его признаешь? — голос сына предательски срывается, смотрит на меня, — а ты… ты что? Мам… или у тебя уже мозги потекли от двух полосок?

— Не быкуй на мать, Арс, — голос Глеба становится холодным и строгим. — Это не она перед вами виновата, а я.

— И ты все еще тут сидишь? — клокочет Арс. — К шлюхе своей вали.

— Не подыгрывай шлюхе-то, сына, — шепчу я, откладывая тест-полоски на столик и поднимаю на него взгляд. — Выдыхай и ищи плюсы. Завтра тебе вряд ли серьезно прилетит после нашей встречи с директором.

— Вы собрались к директору? — Арс кривит лицо.

— Никто же не отменил наши родительские обязанности, — пожимаю плечами. — И даже если папа уйдет к брюхатой шлюхе, он останется твоим отцом. Но, кажется, у нас будет все немного сложнее в этом плане.

Глава 14. Будь старшим

— У тебя хороший удар, Арс, — Глеб одобрительно хмыкает.

Арс медленно выдыхает.

— И стало легче? — спрашивает Глеб, не отводя взгляда от сына.

— Как ты мог? — рычит он в ответ.

— Ты не примешь никакого объяснения, — Глеб вздыхает.

— А вдруг?

— Я напился, — Глеб продолжает смотреть прямо в глаза Арса. — Едва стоял на ногах и даже не понял, с кем все случилось.

— Вот тебе еще один хороший урок, — хмыкаю, — знать меру в алкоголе.

Арс переводит на меня возмущенно-недоуменный взгляд. Из-за растерянности он даже не находит сразу гадости, которой мог бы огрызнуться.

— Ты нормальная вообще?

— Арс, — Глеб понижает голос до сердитого шепота. — За языком следи.

— Нет, — я поднимаю руку. — Пусть выскажется. Мне интересно его мнение, что я должна сейчас предпринять, чтобы быть в его глазах той, у кого не потекли мозги от двух полосок.

— Тебе не кажется, что четвертый ребенок будет лишним? — Арс щурится.

— Лишним для кого? — вскидываю бровь.

— Он тебе изменил! — Арс вскидывает руку в сторону Глеба. — Его шлюха залетела!

— И из-за ее беременности я должна идти делать аборт, так? Чтобы что, Арсений?

Он вскакивает, потом садится и сжимает кулаки. Эмоции так и прут, и ответить на мой простой вопрос он не может.

По стене пошла трещина, и он хочет все разрушить до последнего кирпичика. Да я бы сама предпочла такой сценарий. Так было бы легче и понятнее. В настоящем моменте.

— Ты бы все равно узнал, — шепчу я. — Но лучше от нас услышать всю правду.

— И мы теперь будем дружно жить да поживать? — усмехается Арс.

— Ты голосуешь за развод? — спрашиваю я.

И Арс замолкает с бледными щеками и горящими глазами. Глеб рядом сжимает переносицу.

— Но ты же… беременна? — шепчет Арс.

— Да.

Арс медленно моргает и ничего не понимает. Я знаю, чего требует его подростковая душа. Скандала, обид, криков и войны с непутевым отцом. Он хочет забить его ногами, объединиться в союз против того, кто посмел нас предать.

— Тогда зачем ребенок? — Арс задает неуверенный вопрос. — Если развод? Что-то я не вкуриваю тему.

— Я думаю, что иначе у нас ничего не выйдет, — хрипло отзывается Глеб

— Все-таки свою шлюху выбрал…

— Замолчи, — Глеб переводит на него тяжелый взгляд. — Я люблю твою маму. И в этом я тебе не лгу. Я сильно облажался перед каждым из вас. И никакую шлюху я не выбираю, Арс, и ребенок от нее не будет вам братиком или сестричкой. Ясно? А еще я знаю свою жену и подозреваю, что ждет нас, если все замести под коврик. Я повторяю, Арсений, вы моя семья. Женился я по любви, родили мы каждого из вас в любви и в большом ожидании.

— А потом ты нажрался.

— А потом я нажрался, да, — сдержанно отвечает Глеб. — Я бы сказал, что мне стыдно, но это слово не опишет то, что я сейчас чувствую. Все рушится по моей вине, и только благодаря твоей матери это не скатывается все в бездну.

— Да тряпка она.

Огрызается и резко замолкает, осознав, что ляпнул большую глупость, которая, надо сказать, меня задевает. Глубоко так царапает.

— Не смей так отзываться о своей матери, которая вечно твою косячную жопу прикрывает, — рычит Глеб, и его глаза вспыхивают.

— Я пойду выпью в тишине чая, — встаю, закидываю тесты на беременность в пакетик и шагаю в столовую. Оглядываюсь и смотрю на Арса с бесконечной усталостью. — И не тебе, мелкий говнюк, решать рожать мне или нет. Ишь, как разошелся.

Раздувает ноздри, и я грожу ему пальцем, сердито прищурившись:

— Хорошенько подумай, прежде чем открыть рот, Арс. И, — мило улыбаюсь, — я тебя люблю. Будешь готов поговорить, то жду тебя на чашку чая. Сейчас я скажу, что тебя всегда невероятно бесит, ты у нас старший, сына. Вот и будь сейчас старшим.

Скрываюсь в столовой, закрываю дверь и приваливаюсь к ней спиной, крепко зажмурившись. Как же я не хочу быть взрослой теткой, у которой муж потерял мозги к сорока пяти годам.

Я хочу обратно в веселую и свободную юность, в которой я поторопилась выскочить замуж.

И к чему я пришла? Муж изменил, а старший сын называет тряпкой.

Глава 15. Встал, но не вопрос

— Не надо так с мамой, — говорю я, потому что я не знаю, что еще сказать сыну, который волком смотрит на меня.

Я знаю, что правда бы вылезла. Если Надя выждала три месяца, прежде чем появиться, то она и к детям моим полезет.

Вот тебе, и перспективная и амбициозная студентка, Глеб.

Теперь ее старательность мне видится совсем с другой стороны.

Как же я облажался.

Я с того корпоратива действительно мало, что помню кроме желания орать, что я не потеряю яйца и что не умираю.

И как же я сейчас хочу свернуть голову врачу, который заподозрил у меня нехороший диагноз и запустил цепную реакцию из страха, неуверенности и отчаяния перед осознанием своего возраста, будущей смерти и немощности.

Да, я должен был сказать Нине. Ведь она бы в случае чего держала меня за руку и была рядом, но я не хотел пугать ее раньше времени.

Она бы засуетилась, начала бегать со мной по врачам, и ее забота мне бы не помогла, а стала бы в тягость. Я хотел все это пройти один и только при плохом сценарии все сказать…

И ведь я все-таки все привел к плохому сценарию. Да еще к какому!

Лучше бы у меня на руках был положительный результат биопсии, честное слово. Я бы предпочел сейчас смертный приговор.

— А надо с мамой, как ты? — тихо и зло отзывается Арс.

— Арс, я…

Накрываю лицо руками.

Да я сам прекрасно понимаю, что все мои слова будут жалкими и глупыми. Мне не оправдаться.

И как не вовремя всплывает писсуар, в который я никак не могу попасть, потому что не в состоянии направить свое хозяйство. Струя тонкая, прерывается, меняет направление…

У меня стоит, но вопрос.

И я держу этот “не вопрос” и недоумеваю. А еще пытаюсь договориться, что нам надо избавиться от лишней жидкости. Особенно от мерзкого коктейльчика с грейпфрутовым соком, который оставил неприятное послевкусие.

В своих пьяных уговорах я ухожу во тьму, а выныриваю уже в тот момент, когда вдавливаю кого-то в угол и под рваные толчки рычу:

— Ух, Нина… Ниночка… Нинок…

Я аж подскакиваю с дивана. Да твою ж дивизию…

— Что? — Арс поднимает на меня напряженный и обеспокоенный взгляд. — Решил повоспитывать меня? Самое время, — тоже встает и закатывает рукава. — Ну, давай…

Видимо, вид у меня озверевший, раз Арс решил, что я могу кинуться на него с кулаками.

— Сядь, — накрываю лоб рукой и с выдохом отворачиваюсь. — Мальчишек лет до семи воспитываешь, а там дальше уже работаешь с тем, что навоспитал. Да и вообще, — возмущенно смотрю на бледного и злого Арса, — с чего ты решил, что я тебе в рожу дам?

— Да лучше бы в рожу дал! — глухо рычит. — До кровавых соплей избил! Нос сломал!

— Пошли, — шагаю из гостиной.

— Куда? — шипит, но следует за мной.

— Проветримся.

— Я не хочу с тобой проветриваться.

С нижней полки из шкафа в прихожей достаю спортивные штаны и толстовку Арса, а после и свои тряпки для пробежек.

— Я не пойду с тобой бегать, — медленно выдыхает Арс. — К черту тебя.

— Сам тогда проветрюсь, — торопливо скидываю рубашку, брюки и облачаюсь в спортивные штаны и толстовку.

Арс поднимается по лестнице на второй этаж, а я накидываю капюшон на голову.

— Не пойдет он с тобой бегать, — ко мне выходит Нина с чашкой чая и делает глоток, привалившись к косяку плечом. — Бегать тебе теперь одному.

— Справедливо, — застегиваю толстовку под горло. — Ложись спать, Нин, — сажусь на софу и вытаскиваю из-под нее кроссовки.

— В спальне я тебя не жду, — медленно отталкивается от косяка и плывет к лестнице, — спишь на диване, если вернешься, конечно. Я за то, чтобы ты вернулся, я не хочу за тобой бегать и искать по злачным местам, чтобы решать ту жопу, в которую ты меня засунул.

— Я… — сую ступни в кроссовки и замолкаю.

— Что? — Нина оглядывается. в глазах вселенская усталость и желание выплеснуть мне в рожу чай.

— Я тогда… думал, что это ты… — медленно выдыхаю и заканчиваю, — в туалете.

— Я с тобой по молодости даже по туалетам не пряталась, — передергивает плечами и поднимается по лестнице. — Странные у тебя фетиши, Глеб.

Глава 16. Ругать не будешь?

— И чего ты тут стоишь? — шепотом спрашиваю я у Арса, которого нахожу во мраке коридора. — Ты уже спать иди или…

До нас долетает щелчок двери. Арс напрягается.

— Или давай на пробежку, — делаю глоток чая, который на несколько секунд притупляет тошноту.

— Кто она?

— Студентка, — я слабо улыбаюсь.

— Веришь, что был всего лишь раз?

Я тяжело вздыхаю, киваю и шепчу:

— Но это не отменит его меткого результата.

Рычит, прижимает кулаки ко лбу и бесшумно подплываю к нему. Отставляю чашку на высокий столик с горшком бегонии, и обнимаю сына, который, конечно же, не принимает мои объятия.

Выворачивается, отступает и смотрит на меня исподлобья. Это было ожидаемо. Он и в хорошие дни избегает маминых навязчивых обнимашек.

— Ты как обычно…

— Первый шок прошел, — подхватываю чашку со столика и подношу ко рту, — ядом плеваться больше не разрешаю.

Сжимает кулаки и тяжело дышит.

— И стены бить тоже не разрешаю. Во-первых, разбудишь брата и сестру, во-вторых, не хочу еще и ремонтом заморачиваться. Мне лень. Давай на пробежку и кулаки почеши о сосенки.

— Почему ты такая?

— А какой прикажешь быть? Если я сейчас слюни-сопли распущу, то все точно по одному месту пойдет, Арс. Мне очень хочется и кричать, и визжать, и сбежать одной куда-нибудь и ничего не решать.

— Сбежать одной? — Арс возмущенно выдыхает.

— А что? — сердито щурюсь я.

Его эгоизм даже мысли не допускает, что мама может устать от милых деток-конфеток.

— Но я понимаю, что никто мне ту сбежать не позволит, — с наигранной печалью вздыхаю я. — Тот же Марк обязательно спалит, что я собираю чемодан, а Алёнка в машину заползет.

Раздувает ноздри и не думает улыбаться. А затем разворачивается и шагает к лестнице. Я за ним бесшумной тенью.

Внизу он переодевается, обувается и оглядывается, когда я шепчу:

— Шапку не забудь. Холодно.

С горящими глазами, что обращены на меня, натягивает на голову серую шапку мелкой вязки.

Он ловит сейчас когнитивный диссонанс.

У папы будет ребенок на стороне. И это, можно сказать, трагедия, а мама не рыдает и еше про шапки говорит, как и в любой другой холодный вечер.

Это вообще как?

Разве можно без скандала, драк, насилия и ненависти прожить новость о том, что папа оказался козлом?

— И я тебя отпускаю только на пробежку, — делаю новый глоток. — По обычному маршруту. Не вернешься, я возьму Алёнку и Марка, и мы поедем искать тебя по всему району.

Да, сейчас я нагло манипулирую старшим сыном, напоминая ему, что у него есть брат и сестричка, которые в случае его ночного бунтарства испугаются его побега.

— И мы тебя найдем, Арс, — шепотом и с угрозой добавляю я.

— Да блин, — фыркает он и выскакивает на улицу.

А я в комнату Аленки. Ее окна выходят на “парадную” часть дома, а не на сад.

И Глеб верен своим привычкам.

Перед пробежками он всегда разминается и разогревается. Сейчас он, конечно, немного затянул с зарядкой, но я подозреваю специально. Ждал Арса, который выходит на улицу, встает в стороне и начинает делать боковые наклоны. Очень злые и напряженные наклоны.

По щеке ползет предательская слеза, которая смогла проскользнуть через мою оборону.

— Мам, — сонно ворчит Алёнка, — это ты?

— Да, милая, — сажусь на кровать и целую ее в теплый лоб. — Это я.

— Мне плохой сон приснился, — переворачивается на бок, сует ладошки под голову и закрывает глаза, — а еще…

— Что?

— Ругать не будешь?

— Не буду, — я вся напрягаюсь от тихого шепота Аленки. — Честно-честно.

— Я, — вытаскивает телефон и протягивает его мне, — переписываюсь…

— С кем?

— Я не знаю, — шепчет Алёнка. — Она сама первой написала. Дружить хотела. Ничего такого, мам… Три дня назад написала. Надо было сразу сказать, да? Но там, правда, ничего такого. Привет и как дела…

Глава 17. Ты тут?

— Я хотела раньше сказать, — тихо оправдывается Аленка. — Ты же всегда просила не скрывать ничего.

— Тише, моя хорошая, — касаюсь ее головы. — Не переживай.

— Вот сон приснился, что… что надо сказать, — тяжело вздыхает.

У моей малышки сработало предчувствие? Аленка садится, тянется к телефону, чтобы его разблокировать. Находит среди разноцветных иконок значок социальной сети, в которой она зарегистрировалась с моего разрешения и с обещанием не сидеть в ней круглыми сутками.

Я, конечно, могла запретить, но тогда бы Аленка ушла в подполье. Оно мне надо? Закрылась бы и все равно зарегистрировалась под вымышленным именем, ведь все подружки уже там.

И надо сказать, что у Аленки дики интерес к своему аккаунту быстро угас. Так, иногда пишет умные для ее возраста мысли, делится короткими видео из сети с отрывками из мультфильмов, сериалов. Ничего пугающего и запрещенного.

Ее страничка у меня в закладках, и я иногда ее просматриваю. Самой однажды хотелось создать аккаунт и прийти пообщаться с дочуркой под ее постами, но это, как сказал бы Арс, было бы кринжово.

— Вот, — открывает мессенджер в боковом меню.

На аватарке какая-то непонятная мультяшная девочка с большими глазами на пол-лица.

Тутси Путси.

— Тутси Путси? — спрашиваю Аленку, которая пожимает плечами и приваливается ко мне.

Я ее приобнимаю и хмурюсь на экран. Действительно, ничего такого подозрительного на первый взгляд. Привет, как дела, и мастерский уклон от вопроса Аленки “кто ты”.

Тутси Путси: Я просто гуляла по страничкам. Увидела тебя. Классная фотография. Это ты с мамой и папой?

А Аленка ей отвечает: Как тебя зовут.

Тутси Путси: Потом скажу.

Аленка: Скажи сейчас.

Тутси Путси: У тебя много друзей? У меня нет.

И грустный смайлик со слезами.

Аленка: Как тебя зовут?

Перевожу взгляд на Аленку, и та слабо улыбается. В моей дочери много упрямства, и я сейчас я горжусь тем, что она не отступила от своего желания, как зовут Тутси Путси.

Судя по переписке Тутси Путси отступила на сутки и пришла на следующий день.

Тутси Путси: Привет, да, я должна сказать свое имя. А то как-то невежливо.

Аленка: Говори.

Тутси Путси: а я могу тебе доверять? И мы будем дружить? Да?

И сразу отвлекающий маневр. Милый пушистый котенок.

Тутси Путси: это Маря. А у тебя есть домашние животные?

Вот же сука. Какая хитрая и пронырливая. Все дети любят животных, а у нас только золотая рыбка, которая живет в кабинете Глеба под замком.

Сначала аквариум разбили Арс и Марк в своей потасовке, а потом Аленка развела в воде акварельную краску, чтобы вода была цветной и чтобы рыбке было весело.

Вот Глеб и принял решение на пару недель дать рыбке отдохнуть в тишине и спокойствии.

Тутси Путси: А ты любишь собак или кошек?

Аленка: кошек, но мама не разрешает.

Тутси Путси: мама вредничает, да?

Я вздыхаю, и Аленка поднимает на меня печальный взгляд. Да, я кошку не разрешаю, потому что боюсь за ее кошачью психику. Даже рыбка у нас дерганная стала.

После сообщения Тутси Путси Аленка замолкает в переписке. Видимо, поняла, что сболтнула лишнего, и на сообщения “ты тут?”, “ чего молчишь?”, “эй?” не отвечает несколько часов.

Тутси Путси: я хочу быть просто другом, который выслушает и, может, подскажет, как уговорить взять котенка. Я знаю много хитростей.

Знает он, сука мерзкая, много хитростей.

— Мам, ты злишься?

— Нет, зайчонок, не злюсь, — и шепот у меня выходит скрипучим и сдавленным. — Ладно, злюсь, но не на тебя. Совсем не на тебя, — касаюсь ее теплой щеки. — Я тебя люблю. Ты у меня умничка.

Возвращаюсь к сообщениям.

Аленка: я с мамой не хитрю.

Ты же мое золотце. Закусываю губы, чтобы не разреветься.

Тутси Путси: а с папой хитришь?

Аленка: нет.

Тутси Путси: любишь его? Ты, наверное, его любимица. Папы очень сильно любят дочек.

Аленка опять пропадает с радаров. Сыпятся сообщения “Опять убежала?”, “Где ты?”, “Не молчи”, “Я же волнуюсь”, а затем летят фотографии котенка.

— Вот гадина, — шепчу я.

И последнее сообщение от Тутси Путси: Ален, не молчи. Ну, чего ты? Как у тебя дела?

Сообщение отправлено сегодня днем. До встречи с Наденькой в милом уютном кафе. И уверена, что это она.

— Какая-то она приставучая, — вздыхает Аленка. — Так и не сказала, как ее зовут.

Касаюсь экрана пальцами и печатаю сообщение: Надя, ты тут?

— Надя? — удивленно спрашивает Аленка. — Ее зовут Надя?

Я молчу, кусаю ногти и через минуту прилетает сообщение от Тутси Путси:

“Тут. Что-то случилось?”

— Как ты узнала ее имя? — Аленка округляет глаза. — Мам?

Глава 18. Я не хотел всего этого

— Развод, значит? — Арс дышит тяжело и смотрит на меня исподлобья. — А что так? Мама вон тебя, похоже, простила и поняла. Нет?

— Я с разводом уйду ни с чем, — сажусь на скамью и откидываюсь назад, вытягивая ноги. — Простила и поняла она меня, как человек человека, а не как женщина, — поднимаю взгляд. — Ты и сам однажды поймешь меня, как человек человека, но, как сын, нет. Некоторые вещи понимаешь только под одним углом, а под другим никогда не примешь.

— Хрень какая-то.

— Как и вся жизнь, — слабо улыбаюсь. — Я люблю вас и не хочу терять семью, но… я соглашусь с твоей мамой, что сейчас… — к горлу подкатывает ком, но я его сглатываю, — сейчас той семьи, которой у нас была, уже не будет. Другая женщина беременна от меня. Это факт. Даже при условии того, что я минимизирую общение и сведу все к тому, что буду только обеспечивать этого ребенка без вовлечения в пеленки и распашонки, то это ничего не успокоит и не сравняет.

— А избавиться от него не судьба? — глаза Арса недобро вспыхивают.

— Я не тот человек, который будет способен на подобное, — твердо смотрю в его глаза. — Можешь принять это за слабость. У нее уже живот есть.

— Мама не должна от тебя рожать четвертого…

— А это уже не тебе решать, Арс. У нас…

— Нет никакого нас! — повышает голос.

— Есть. Вы мои дети, и все, чего я достиг в нашей семье, то останется в семье. Только меня юридически не будет.

— Что?

— Согласись, кому нужен дядька не первой свежести с небольшой зарплатой преподавателя?

Арс недоуменно моргает, садится рядом и хмурится.

— А если еще алименты поделить на всю ораву, — я усмехаюсь. — Сам буду, похоже, жить в общаге для преподавателей и жрать макароны с луком.

Арс переводит на меня взгляд:

— Ты, что, все оставишь маме при разводе?

— Не маме, а вам, — пожимаю плечами. — И тебя бы уже пора потихоньку втягивать во все мои дела. Может, вместе с Марком. Вот будете сидеть: ты, Марк, мама, мои юристы и ковыряться. Я, конечно, тоже буду там. Хм, буду консультантом. Или думаешь, мама меня не возьмет консультантом?

— Что? — Арс опять ныряет в недоумение. — Пап, какого черта?

— Я так боялся смерти, Арс, — перевожу взгляд на фонарь. — Мне сорок пять. Я вижу в зеркале не мужчину, а мужика, который седеет.

— Поэтому и шлюху завел?

— Со шлюхой, Арс отдельный разговор, — медленно выдыхаю. — Все эти попытки раскачать молодых и дерзких, толкнуть их… Я толкал себя, Арс. Я видел в этих горящих глазах, энергии себя молодого, и через них проживал свои взлеты и падения. Мне так не хватало этого драйва, сложностей…

— Ты поймал кризис? Как его там? Кризис старости?

— Кризис среднего возраста, — возмущенно отзываюсь я.

— Я привык к борьбе, но к борьбе за деньги и успех, но не за жизнь, Арс.

— Пап.

— У меня подозревали нехороший диагноз, Арс, — устало всматриваюсь в его удивленные глаза. — И не такого драйва в жизни я ждал в сорок пять. И, похоже, на другой драйв мне и не стоит сейчас рассчитывать, — я смеюсь. — Дальше ведь больше, да?

— Пап…

— Я переключился не на то, что должен был. Вот тебе и результат, Арсений, — хмыкаю. — И знаешь, если бы не твоя мама, которая задавила в себе женскую обиду и не позволила себе слететь с катушек, то я бы не сидел сейчас здесь. Вся власть над семьей, над вами у нее в руках. И согласись, держится она хорошо.

— Не знаю… — неуверенно отвечает Арс.

— Очень многое зависит от женщины, — вновь смотрю на тусклый фонарь. — Да, в сорок пять лет надо искать не драйв, а уже житейскую мудрость.

— Я не понимаю, как все теперь будет, — стягивает шапку с головы.

— Верни шапку на голову. Ты вспотел, Арс.

— Да блин, — сердито возвращает шапку на голову. — Достали.

— Давай домой, — встаю и разминаю плечи. — Завтра твоего директора в школе никто не отменял.

— Впервые мне стремно, что вас вызвали в школу, — глухо отвечает Арс и нехотя поднимается на ноги. — Это какая-то жопа. Бесите.

Я рывком притягиваю его к себе и крепко обнимаю. Он напряжен, и со злостью медленно выдыхает, но не отбивается.

— Я не хотел всего этого, Арс, — говорю я. — Прости меня.

Отстраняется, поджимает губы, разворачивается и бежит по дорожке среди голых кустов, выдыхая густой пар.

Глава 19. Не говорите им

Надя, конечно, практически сразу поняла, что сглупила, и на мое сообщение “Ах ты, дрянь, все-таки полезла к моим детям” вылетело уведомление, что Тутси Путси ограничила круг лиц для отправки сообщений. Она внесла аккаунт Аленки в черный список.

Я делаю скрины сообщений и скидываю их себе. Аленка рядом шепчет:

— Мам.

Откладываю телефон и тяжело вздыхаю. После укладываю Аленку на подушки и шепчу:

— Я и папа тебя очень любим, милая.

Аленка хмурится. Господи, мне сейчас даже дышать тяжело. Мои дети не должны были столкнуться с той стороной реальности, в которой их папа своей безответственностью разрушит их уютный мир.

— Слушай, ты молодец, что сказала мне про Тутси Путси, — я слабо улыбаюсь. — Это… это не подруга, Алена. Это… — медленно выдыхаю, — знакомая папы. Ее зовут Надя, и она… — подбираю слова, — завидует нам, и хотела с тобой подружиться, чтобы узнать наши секреты.

— Шпионка?

— Да, я думаю, что она хотела через тебя шпионить за нами и подобраться к тебе поближе, — шепчу я. — А затем бы попыталась нас рассорить, настроить против меня.

— Но я же ничего такого не написала ей.

— Ты умная девочка, — кладу ей ладонь на теплую щеку. — И умничка. И знаешь, некоторые люди могут пойти на большую ложь, чтобы рассорить близких, поэтому я тебе и говорю, мы все тебя очень любим. Так было, есть и будет.

— Я знаю. И я вас всех люблю, — Аленка зевает.

— Спи.

Аленка закрывает глаза, опять зевает и затихает. Сижу на краю кровати и смотрю в одну точку.

Мы должны справиться.

Надя сделала ставку на то, что я психану и что кинусь в женскую ярость, которую я обрушу на Глеба.

Она еще слишком молода и не понимает, что в многолетнем браке с детьми женская гордыня уступает место рациональности. Если, конечно, рядом мужик не совсем идиот.

За все годы я ни разу не усомнилась в своем выборе стать женой Глеба, который был хорошим мужем и отцом. И как бы я сейчас ни злилась на него, я не умаляю его достоинства в нашем браке. Я была с ним счастливой и уверенной женщиной, которая теперь должна сохранить свою женскую силу и авторитет.

Аленка тихо и сладко посапывает. Бесшумно встаю, подхватив ее телефон, и выхожу из комнаты, тихонько прикрыв дверь за собой.

Шагаю к лестнице. Я хочу еще чашку ромашкового чая. Сна ни в одном глазу. Поскрипывает входная дверь, и в дом ныряет раскрасневшийся Арс. На несколько секунд замирает, скидывает кроссовки и поднимается ко мне, стягивая шапку.

— Привет, — шепчу я.

Останавливается передо мной и медленно с легкой хрипотцой выдыхает:

— Мы говорили о разводе.

— Ясно, — приглаживаю его влажные от пота волосы. — Что думаешь?

А у самой сердце замедляет бег и вот-вот остановится.

— Честно?

— Конечно.

— Меня все это бесит, — зло щурится. — Ты бесишь, папа бесит. И я его…

— Ненавидишь? — предугадываю ответ сына.

А он замолкает, скрипит зубами и рычит:

— Нет.

Его глаза краснеют, выступают слезу, и я его прижимаю к себе в крепких и удушающих объятиях. Он глухо всхлипывает, его плечи вздрагивают, и он плачет. Я кладу ладонь на его влажный затылок, и принимаю его страх, отчаяние и злость, которые выплескиваются из него слезами.

Отстраняется, кулаком вытирает слезы и приваливается к стене, опустив взгляд. Я беру его за руку, крепко сжимаю, и мы молчим около минуты.

— Не говорите Аленке и Марку обо всем, — смотрит на меня. — Не надо.

Я не знаю, что ему ответить.

— Я… должен был знать, но не они, — он сглатывает. — Пофиг на развод. Что-нибудь придумаем для них, но… мам… не все это.

Сглатываю.

— Или ты уже все сказала? — едва слышно спрашивает Арс.

— Нет, — качаю головой и сжимаю телефон Аленки. — Спят они. И ты иди. Только душ прими.

— Без нотаций даже сейчас не можешь? — недобро хмыкает.

— Не могу, — пожимаю плечами. — Ты жутко воняешь, Арс. Аж глаза слезятся.

Он неожиданно смеется и шепчет, тихо шмыгнув:

— Это точно.

В дверь входит Глеб, и Арс переводит на него тяжелый взгляд. Смотрят друг на друга. Прямо и твердо.

— Спокойной ночи, — говорит Арс ему, и тот в ответ коротко кивает.

Арс поднимается на второй этаж, а я неторопливо спускаюсь к Глебу, от которого тоже жутко тянет густым потом.

— Не спишь? — спрашивает он.

— Она на Аленку вышла, — встаю перед ним и поднимаю взгляд. — Дружить хотела.

Глава 20. Не твое дело

— Что ты молчишь? — спрашиваю я, и Глеб поднимает на меня взгляд.

— У меня вопрос, — он недобро щурится. — Ты продолжишь меня дергать по вопросу Нади? Ведь так?

— Она писала нашей дочери.

— Да, я даже прочитал переписку, — Глеб кивает. — И я зол. Но если я скажу, что это моя забота, то ты ведь не успокоишься. Так?

Как же мне успокоиться? Это мелкая стерва зашла с самого слабого члена нашей семьи.

— И ты рвешься в бой, — Глеб щурится.

— Да, — честно отвечаю я. — Я ее предупреждала, чтобы она не лезла к моим детям.

— Нашим, — строго поправляет Глеб. — Это наши дети, Нина. И знаешь, чем закончится твое желание сейчас лезть в историю с Надей и контролировать ее? М?

Я тоже в ответ щурюсь.

— Тем, что тебе станет ее жалко.

— Неправда.

— Ты мне выжрешь мне весь мозг, — Глеб понижает голос до злого шепота, — а потом начнешь капать в мою пустую черепушку, что это мой ребенок, что он не виноват.

— Неправда.

— Правда, — Глеб с угрозой улыбается. — Ты передала мне информацию о переписке. Теперь я сам буду думать, как мне быть.

— А как ты будешь?

— Хватит, Нина. Думай сейчас о нашем четвертом ребенке, хорошо?

— Нет, ты меня в это втянул…

— Хватит, — повторяет Глеб. — Достаточно. Я не должен был тебя везти на встречу с ней. Это была моя ошибка. Теперь мы займемся разводом.

У меня дрожат губы. Говорит таким тоном, будто обсуждает со мной покупку новой машины. У нас семья рушится.

— Без развода у нас с тобой ничего не выйдет, Нина, — всматривается в мои глаза. — и вопрос даже не в финансах, недвижке и прочих вещах, а в том, что если я останусь рядом с тобой в роли мужа, все извратится. Ты будешь лежать со мной в одной кровати и думать о Наде и ее ребенке…

— Это и твой…

— Вот! — он вскидывает в мою сторону руку. — Об этом я тебе и говорю, Нина! Ты, мать твою, еще однажды проснешься с желанием увидеть этого ребенка, потому что у тебя разбушуются гормоны! Я тебя знаю! Я три беременности прожил с тобой! Ты, Нина, к бомжам пузатая со слезами рвалась в желании им помочь! Рыдала над старушками, которые мило ходили и гуляли в парке! Ты вспомни себя, когда ты родила Марка!

Поджимаю губы.

— Ты накормила чужого ребенка грудью, потому что он кричал! А его мама просто в туалете задержалась!

— Он голодный был, — шепчу я и отвожу взгляд.

— А твои попытки рвануть в детский дом, когда у тебя Аленка в животе была? М? Ведь там деткам не хватает материнской любви! — кричит на меня шепотом, а затем прикладывает руку к груди, — Нин, я тебя люблю, но у тебя мозги спекаются от гормонов. Ты когда Арса вынашивала, то ревела над разбитыми чашками и отказывалась их выкидывать, потому что им будет страшно! Страшно! Нина! И что ты делала?

— Отстань, — цежу я сквозь зубы.

— Ты их склеила и даже пыталась пить чай, — Глеб чеканит каждое слово. — А я… а у меня нет над тобой власти, Нина, а в такие моменты я сам начинаю растекаться.

Встает и вышагивает из стороны в сторону. Останавливается перед столом:

— Мы разводимся в срочном порядке. Я нанимаю юристов, — его голос становится твердым.

— Я поняла… Ты бежишь от меня, да?

— Бегу, — он не отводит прямого взгляда, — Нин, это ты ведь начнешь проталкивать идею забрать у Нади ребенка себе.

— Нет.

— Да ты что?

Замолкаю и медленно сглатываю. За это безумный вечер в моей голове уже несколько раз пролетела мысль, что этого ребенка, которого зачали в туалете, не ждет ничего хорошего. Он для Нади — лишь средство, и если она не получит того, что желает от Глеба, то его жизнь не будет счастливой и беззаботной.

Проклятье.

— Я — дурак, Нина, а ты — дура, и поэтому я буду решать вопрос с Надей отдельно от тебя. Никаких больше встреч с ней, — выдыхает через нос. — И никаких разговоров.

— И как ты будешь решать этот вопрос?

Опирается ладонями о стол, поддается в мою сторону и шепчет:

— Прозвучит грубо, но… это не твое дело. Я с тобой развожусь, и тебя ждет головокружительное переоформление моего бизнеса на твое имя. Я предложу свою кандидатуру на роль исполняющего обязанности на минимальном окладе.

— А я тебя не возьму, — не подумав, говорю я.

— Твое дело, — скалится в улыбке.

— Ты решил все начать за нового с молодухой? — едко спрашиваю я. — Так и скажи. Что тут разыгрываешь карту благородства?

— Да ни одна молодуха мне так не изнасилует мозг, как ты, — шипит Глеб. — Если и начну с нуля, то гордым и одиноким орлом, чтобы бывшая чокнутая жена восхитилась моим упрямством.

— И про птенчика от юной голубки из туалета ты подзабыл.

— Заткнись, Нина, — рычит Глеб, и его глаза вспыхивают. — И я тебе это говорю с большой любовью и уважением. А теперь иди спать, — поскрипывает зубами. — Тебе сейчас важно высыпаться.

Глава 21. Не натягивается шкурка

— Да я у тебя разом стала неадекватной истеричкой с пузом, да? Здорово ты все перевернул, — говорю я после минуты молчания. — К бомжам рвалась? Ты про того избитую женщину, которая лежала на тротуаре и все проходили мимо, а я решила, что ей нужна помощь? Да, не в брендовых шмотках она валялась.

Выдыхаю и сжимаю кулаки:

— А про накормленного ребенка что-то ты упустил самое важное. После этого я учила маму прикладывать малыша к груди, — злым шепотом продолжаю я. — И мне были благодарны, Глеб, потому что внезапно кормить дитё тоже целая наука. Это вам мужикам на всех кругом наплевать.

Сердито щурится.

— А бабульки тогда говорили об умерших мужьях, — цежу я сквозь зубы. — Вспоминали знакомство с ними. Да, это грустно, что человек стареет, а потом еле передвигается и вспоминает о молодости, в которой он любил.

Медленно выдыхаю:

— И плакала я рядом с тобой всегда, потому что доверяла тебе, потому что не боялась быть дурой, — делаю паузу. — Удобно устроился, нагулял ребенка, а мне теперь и слова не скажи, потому что буду истеричкой. Ты вынуждаешь меня молчать, чтобы не оказаться в твоих глазах идиоткой, но это не я пришла к тебе с новостью, что залетела по-пьяне от молодого парня.

— Нин, прекращай.

— А я не буду прекращать, — чеканю каждый слог, — И если я такая дура, что же ты не боишься оставить мне свой бизнес? Меня невозможно контролировать, как ты сказал. Как-то не сходится.

— Я просто хочу, чтобы ты сейчас прекратила качать лодку! Нина! — повышает голос, а затем сжимает переносицу.

— Только вот за нашей лодкой следует другая, Глеб, и та, которая в ней сидит, усиленно гребет веслами! И что с разводом, что без, эта лодочка не исчезнет! Ты предлагаешь мне ее игнорировать! И еще смеешь со мной разговаривать в ультимативном тоне! Заткнись и помалкивай, пока я тут думаю, что делать! И вот теперь я все переверну с ног на голову, мой хороший. Тебе развод нужен, чтобы по-тихому и без лишних моих истерик жить на две семьи. А если я буду истерить, то ты просто слиняешь, потому что я тебе сожрала мозг, истеричка такая. И все оставляешь мне, чтобы обрубить мои возмущения, ведь какой ты благородный, етить-колотить! Мне твое благородство ни в одно место не уперлось!

— Согласен, — Глеб вздыхает и откидывается на спинку стула, скрестив руки на груди. — Перевернула так перевернула.

— И если я захочу, — щурюсь на него, — то буду пузатой истерить, плакать и выносить тебе мозг, потому что имею полное право. Потому что в остальное время я понимающая и мудрая! И именно я сейчас склеиваю чашку нашей семьи, которую ты, мерзавец, разбил, чтобы у тебя была возможность из нее выпить. Но, может, мне не склеивать и раздробить все в крошку? А после выкинуть тебя из нашей лодочки в озеро, и греби, козел ты такой, к молодой и зубастой. Вот она точно не будет над старушками плакать и над избитыми женщинами в грязной одежде. И никому не станет помогать. Может, это то, что тебе и надо? А?

— Нет, мне это не нужно.

— Так и мне не нужен муж, который меня затыкает, — сжимаю кулаки. — Вылил на меня помои и обтекай, дорогая? На себя примерь мою шкуру, Глеб. Давай. Пришла я к тебе беременная от другого мужика и давай оправдываться, что это по-пьяне, не по любви, и вообще случайно. Шла и упала пьяная на мужика, но ты не раскачивай лодку, дай мне самой все решить.

— У тебя бы был контроль, — недобро ухмыляется. — И решить ты все могла на ранних сроках абортом, и я бы ничего не узнал.

Тоже откидываюсь на спинку стула и скрещиваю руки на груди.

— Не натягивается шкурка, Нин, — Глеб щурится.

Подпираю лоб кулаком и выдыхаю:

— Согласна, — кривлю губы. — Мерзость какая-то выходит.

Молчу несколько секунд и поднимаю взгляд. Все эти разговоры о Наденьке и ее ребенке на самом деле меня отвлекают от моей главной проблемы, о которой мне даже думать страшно.

— А потяну ли я четвертого? — тихо спрашиваю я. — Может…

Глава 22. Ты не простишь

— Нет! — Глеб повышает голос и бьет кулаком по столу. — Мы ведь приняли решение! Нина! Не смей, — его голос вибрирует гневом, — слышишь?

— Мы же разводимся, ты сбегаешь от чокнутой жены-истерички…

— Ладно, — стучит пальцами по столешнице, — не разводимся. Решим все без развода. Другой вопрос, Нина, ты сама на такое согласна, а?

Мой муж меня за эти годы хорошо изучил. Развод не ему нужен, а мне. Он-то, как мужик, вполне сможет жить в браке после случившегося. А я?

И его провокации, возможно, была моей проверкой на прочность, а я взяла и швырнула ему в лицо козырную карту с собственным ребенком. Немного надавил, и я начала сдавать позиции.

— Ты же все все-равно приведешь к разводу, Нин, — он медленно моргает. — Так ведь? Давай честно, раз ты отказываешься идти спать. Я тебе могу предложить такой вариант развитий. Мы муж и жена, и ты доверишься мне, позволишь оглядеться по сторонам, понять, как быть и как выбраться из всего этого без потрясений для детей. Одного мы встряхнули. Ты довольна результатом?

Я закрываю глаза.

Не выйдет у нас сохранить хорошую мину при плохой игре и залатать эту огромную трещину, что прошла по нашей семье.

— Я не хочу развода, Нин, — тихо говорит Глеб. — Но лучше сейчас его принять, чем потом прийти к нему озлобленными, раздраженными и вымотанными.

— Но это будет не тот развод, который мне нужен, — смотрю на него. — У нас трое детей, будет четвертый…

— Окончательно избавиться от меня тебе не получится. Да, — Глеб улыбается. — Я, конечно, могу исчезнуть с горизонта и, как ты сказала, уйти к молодухе, но мне этого не надо. Но что-то мне подсказывает, что для тебя такой вариант был бы предпочтительнее. Я исчезаю, рву связь с тобой, детьми, наслаждаюсь новой жизнью. Вон как ты оживилась, как только немного оскалили зубки. И намека нет на обморок.

— Да, — честно отвечаю я.

— Такого не будет, Нин, — пожимает плечами. — И ты согласна, что ты в нынешних обстоятельствах вынудишь нас на развод?

— Да, — прячу лицо в ладонях, опершись локтями о стол. — Мы все равно придем к разводу. И я тебя возненавижу в этой игре тупой жены, которая делает вид, что ничего не произошло.

— Я знаю.

— Вот и посмотрим, — подпираю подбородок кулаками, — насколько твои слова о том, что тебе не нужна молодая и зубастая студентка. Да? В разводе-то не будет никаких ограничений для тебя.

— Отлично, — хмыкает Глеб. — Развод станет проверкой для меня. Ну… — вглядывается в глаза, — это ведь какой вызов для нищего препода с благородной сединой в волосах впечатлить богатую и независимую бизнесвумен. Готова к ромашкам?

— Что?

— Ромашки тебе буду рвать, заворачивать их в газетку и с придыханием дарить. Надо еще портфельчик потертый прикупить.

— Несмешно, — зло шепчу я.

— Значит, ромашки будешь выбрасывать? — Глеб вскидывает бровь. — А ведь сердце у преподов не первой свежести хрупкое и ранимое, Нин.

— Хватит.

— И шутки у них совсем несмешные. Возраст, сказывается, — щурится.

— Ты… — встаю, всплеснув руками, — ты… — слезы жгут глаза, — почему ты не можешь быть обычным, мать твою, козлом, которого переклинило на молодой шлюхе, ради которой готов от всех и вся отказаться? Мне бы было куда легче, если бы ты оставил меня ни с чем, если бы устроил вакханалию с судами, угрозами!

— А я не такой, — Глеб вздыхает. — И да, зря я тебе про твои гормоны сказал. И смотри-ка, у меня ведь не вышло заткнуть тебе рот. Опять. Тебе совершенно наплевать на мои приказы.

— И не заткнешь. И я тебе не собака, чтобы приказы твои исполнять.

— Я прощупал с тобой почву и понял, как мне себя вести, — Глеб мягко улыбается. — Убедился, что мне будет очень сложно, и узнал твои мысли о всей ситуации в целом, поэтому я займу тебя разводом, бумажками, встречами, чтобы тебе, моя милая, было некогда думать о второй лодочке в озере.

— У меня еще своя работа.

— Не мои проблемы, — встает и поправляет на спине капюшон. — Никто не говорил, что развод это весело. А теперь я пойду в душ, постелю себе на диване и лягу спать. Нам еще завтра с утра пораньше слушать директора и учительницу Арса, а они мне тоже, как и ему, не нравятся. Две противные одинокие бабы. Если не высплюсь, то вывзерюсь на радость Арсу.

— Я принесу тебе постельное, — шагаю мимо, и Глеб хватает меня за руку.

— Наш ребенок должен родиться, Нина. Аборта ты, как и я, себе не простишь.

Глава 23. Я тебе поверил

Просыпаюсь оттого, что кто-то рядом хлюпает и чем-то хрустит. Открываю глаза. Под боком устроилась лохматая Аленка. Сидит в полумраке по-турецки, ест хлопья с молоком и смотрит на планшете мультики без звука.

Замечает, что я проснулся и тихо спрашивает:

— А почему ты на диване спишь?

— А ты чего так рано проснулась?

— Не знаю, — пожимает плечами. — Захотела хлопьев. Вы с мамой поссорились, и она тебя выгнала на диван?

— Ну… — улыбаюсь Аленке. — Можно и так сказать.

Аленка отставляет миску с остатками хлопьев, выключает планшет и ложится рядом. Обнимает тоненькими ручками и тяжело с большим сочувствием вздыхает, а после шепчет:

— А мне не разрешают спать на диване.

— Тебе не нравится твоя кровать?

— Нравится, — отвечает Аленка, — но иногда хочется поспать на диване. Вот прям всю ночь.

Целую ее в макушку, которая пахнет клубничным шампунем и вновь откидываюсь на подушку.

Мне муторно. Хочется Нину жестко продавить под себя, заставить быть тихой и сыграть в игру “ничего не было и все хорошо”, но она даст отпор. И, на самом деле, она этого только и ждет, чтобы броситься в атаку.

Несколько грубых продуманных фраз ночью, и глаза загорелись, но, возможно, теперь Нина хотя бы на время не будет жрать себя поедом из-за ребенка, которому не повезло.

Да, это была наглая манипуляция. Разозлить, задеть ее самолюбие и связать мысли о Наде и ее животе с обидой за мои слова о ее беременных истериках. Опасный ход, но жалость Нины к ребенку, зачатому в туалете в сильном опьянении, мне не нужна.

Я пытаюсь найти во всем этом безумии рациональное решение, которого, возможно, и нет.

— Па, — сонно шепчет Аленка. — Я уже маме сказала… Я переписывалась с одной…

— Мама мне сказала.

На меня накатывает дикая злость.

И при всех своих размышлениях о сложившейся ситуации я хочу остаться не мразью, а человеком. Реально ли это?

Жену хочу задавить, зубастую Надежду стереть в порошок. Избавиться от нее вместе с пузом, но к чему все это приведет?

— Ален, — прижимаю к себе дочь, — я тебя очень люблю, и ты должна в это верить.

— Я верю.

— Верить во что бы то ни стало, — шепчу я в ее запутанные волосы. — Слышишь? Даже когда мама и папа ссорятся, мы вас очень любим.

— Я знаю.

— Ален, — прижимаюсь щекой к ее макушке. — Та, кто тебе написала, не хочет, чтобы мама и папа были вместе.

— Мама сказала, что нам могут завидовать.

— Могут так завидовать, что хотят разрушить все, — продолжаю шепотом я. — Сделать больно, наговорить гадостей, сделать близких людей врагами, навредить…

Аленка садится и хмуро вглядывается в мое лицо.

— И та, кто тебе написала, такой человек, — серьезно говорю я. — Это моя вина, что я не увидел в ней плохих намерений, которые коснуться вас. И она хочет отобрать у вас все. Меня, наше благополучие, наше доверие. И сейчас с мамой… Должны защитить вас, поэтому…

— Поэтому они должны развестись, — раздается тихий голос Арса, который заходит в гостиную.

Аленка со страхом смотрит на него и бледнеет. Арс садится, опять зевает и подхватывает миску с размокшими в молоке хлопьями.

— Иначе у нас все заберут, — Арс отправляет ложку в рот и спокойно смотрит на Аленку.

Глотает и улыбается:

— Даже дом.

— Что? — охает Аленка.

— Ну, вот так, — пожимает плечами Арс, — поэтому папе надо оставить все нам и маме, сыграть, что он ушел от нас, чтобы к нам не лезли всякие нехорошие люди и не могли забрать, например, твоих кукол.

— Что? — пищит Аленка.

Мой сын пришел, встал рядом со мной под каменным градом и накрыл мою тупую башку щитом.

— Да, могут и кукол забрать, — Арс невозмутимо жует. — А новых можем и не купить, потому что опять придут.

— Я так не хочу, — Аленка хмурится.

— Поэтому наших врагов надо обмануть, — Арс откладывает ложку и выпивает молоко из миски, которую отставляет и вытирает губы. — И не только обмануть, но и никому не верить кроме меня, Марка, мамы… — делает паузу, кинув на меня мрачный взгляд, и добавляет, — и папы.

— Куклы только мои, — Аленка зло сползает с дивана, одергивает пижаму и щурится на Арса. — Не отдам.

— А мы ничего не отдадим, — Арс тоже щурится, — но в этом нам помогут только мама и папа. И мы им верим?

— Да, — Аленка хмурится.

— Разбуди Марка, — Арс зевает. — Надо и его предупредить, а то он потом ныть будет, что от него все скрывают. Только маму не разбуди.

— Ладно, — Аленка кивает, пятится и скрывается за дверью на носочках.

Арс приглаживает волосы, и я шепчу:

— Спасибо.

Я едва сдерживаю в себе порыв прижать к себе Арса, но ему сейчас не нужны объятия.

— Я тебе поверил, — переводит на меня темный взгляд. — Ты всегда был за нас.

Накрываю рукой глаза, которые краснеют от слез стыда и благодарности, и выдыхаю:

— Спасибо…

Выжидаю пару секунд и сажусь. Сидим в тишине. Отец и сын. Вот только недавно орал на полу среди разбросанных игрушек из-за того, что сполз носочек. Вырос.

— Стремно быть старшим, — недовольно фыркает, — но зато как мне в рот заглядывают, — разворачивается ко мне, — маму и папу можно не слушать, а вот старшего брата… тут без вариантов. А следующий так вообще будет боготворить.

— Вероятно так и будет, — соглашаюсь я.

— Так рано, — в гостиную заползает Марк и ложится на пол. — Вы совсем обалдели… Блин… Спать хочу…

— Вставай, — за ним появляется Аленка, которая хватает его за руку и тянет на себя. — У нас семейный совет… Без мамы.

— Не хочу…. Я заболел, — наигранно кашляет, — у меня температура… Отстань…

Отмахивается от Аленки и сворачивается на ковре в позу эмбриона:

— Надоели… Даже мама еще спит…

Встаю и шагаю в сторону столовой:

— Я пойду завтрак готовить. Есть особые пожелания?

И Марк ведется на мою хитрость.

— Сосиски, — приподнимается на локтях. — Жареные.

Глава 24. Будь в курсе

Выползаю из спальни и удивляюсь тому, что мои дети выходят из своих комнат уже при всем параде. Умытые, одетые, причесанные и рюкзаками в руках.

Так. Я собиралась их в панике будить и угрожать тем, что они опоздают в школу, но он меня сейчас удивляют меня своей собранностью. Даже Марк не зевает с нытьем, что ему все надоело.

— Никому кукол я не отдам, — Аленка обнимает меня и важно шагает к лестнице. — Даже старых.

— И теперь мы будем боссами, — передо мной останавливается Марк и поправляет цветастый школьный галстук. — Биг-боссами.

— Чего? — сипло отзываюсь я.

— А секретаря мне можно? — Марк улыбается.

— Иди, — его в спину толкает Арс. — Секретаря ему. Сам уроки будешь делать.

— Но а тогда смысл в чем? — Марк оглядывается.

— Ну уж не в том, чтобы тебе кто-то уроки делал!

— Вот же фигня какая!

Дожидаюсь, когда Марк скрывается на лестнице, и перевожу недоуменный взгляд на Арса:

— Что происходит?

— Пап, мне секретарь будет положен, нет?

— Для чего? Для уроков?

— Ну, блин!

На второй этаж поднимается Глеб и говорит:

— Доброе утро, — заходит в спальню. — Я завтрак приготовил. Иди позавтракай.

— Мы пока с Марком порубимся в приставку, — Арс зевает и шагает прочь. — Зря, что ли, в такую срань встали. Марк!

— Чо?

— Врубай приставку!

— А мне можно с вами? — пищит Аленка. — Я тоже хочу! Ну, пожалуйста!

Глеб заходит в гардеробную, и я за ним:

— Что происходит?

Стягивает футболку, хрустит шейными позвонками и подхватывает вешалку с белой рубашкой:

— Давай сразу начнем с перевертышей, как мы любим, — накидывает рубашку на плечи. — Я спрятался за нашим сыном.

— В каком смысле?

— У старших братьев, оказывается, больше авторитета, чем у родителей, — застегивает рубашку. — Да. Мы бы со своими тупыми взрослыми попытками правильно объяснить, что нас ждет, все бы испортили.

— Ты сказал им про развод?

— И мне в этом помог Арс.

— Вот как, — приваливаюсь плечом к косяку.

— Мы бы с позиции родителя все сказали, — стягивает штаны и тянется к брюкам, — а он все пояснил с позиции брата, который поверил своему отцу.

— И за это, наверное, стоит сказать спасибо мне? Ты так не думаешь?

— А я не отрицаю того, что от матери многое зависит, — надевает штаны и застегивает ширинку. — Особенно воспитание в детях уважения к отцу. И, Нин, был разговор о разводе, о защите семьи, но ни слова о ребенке Надежды. Я согласен с Арсом, что об этом Аленке и Марку не надо знать.

— Шила в мешке не утаишь, Глеб.

— Но ты не будешь поднимать эту тему с ними, — Глеб смотрит на меня прямо и даже с вызовом. — Если о каком ребенке ты скажешь, то только о нашем.

— И все твои планы скрыть свою ошибку однажды разрушит Надя.

— У меня сейчас план такой, Нина, — Глеб заправляет рубашку и затягивает ремень, — ты завтракаешь, прихорашиваешься. Потом мы с Марком к директору. Затем мы расходимся по своим делам. Арс на уроки бесить учителей, ты к женскому доктору, я собираю своих юристов, обсуждаю с ними нашу ситуацию, нахожу адвокатов по разводам. После обеда ты приезжаешь ко мне в офис, и мы начинаем веселье.

— Ты прямо-таки торопишься спихнуть на меня свои дела, — зло щурюсь. — У тебя, что, там проблемы нарисовались?

— Вот какого ты обо мне мнения? Считаешь, что я тот, кто решил спихнуть на жену долги, кредиты? — усмехается. — Серьезно, Нин? Ну, дорогуша, ты же у нас аналитик, и мне не получится тебя провести такой тупой схемой. Отчетность, счета, договора, бухгалтерия будет для тебя открыты. Уж сможешь сложить все это в одну картину перед тем, как ставить подписи, верно?

— Я не знаю, какого я сейчас о тебе мнения, и чего действительно от тебя ждать.

— Ну уж не подобной мерзости с навешиванием долгов и кредиторов, Нин, — понижает голос до гневного шепота.

— Все честно, — вскидываю бровь, — я для тебя неадекватная истеричка с пузом, а ты негодяй, который хочет подставить жену.

— Какая парочка, а? — Глеб щурится.

— А еще я могу взять и все просрать, что ты мне оставил. Не боишься?

— Да ты же решишь мне нос утереть, — Глеб недобро усмехается.

— Найду какого-нибудь молодого и дерзкого, и этот молодой и дерзкий обдерет меня, как липку.

— Беременная будешь искать молодого и дерзкого? Или с младенцем на руках? — Глеб накидывает на шею галстук

— Может, он сам меня найдет? — отвечаю с ревнивым вызовом.

— Да сдался он тебе, — завязывает галстук, не спуская с меня взгляда. — Нет, ну… Конечно, ты можешь мне отомстить, но у тебя очень высокие требования к мужчинам. А будут еще выше после моего невообразимого благородства при разводе. Обеспеченная женщина с бизнесом, четырьмя детьми и принципами обратит внимание на альфонса?

— А, может, это будет твой конкурент?

— Все мои партнеры и конкуренты женаты. Это не к тому, что они не могут обратить на гордую красавицу, которую я введу за ручку в свои дела, а к тому что женатики тебе не будут нужны. Я не просто так упомянул твои принципы, Нина.

— Хорошо устроился, — возмущенно шепчу я.

— Иди завтракать, — затягивает узел галстука, приподняв подбородок. — Я там тебе порезал маринованных огурчиков и полил их горчичкой, как ты любишь. И порезал аккуратными кружочками.

Медленно выдыхаю. Помнит о моем пристрастии к огуречным кружочкам с горчичкой, которое преследует меня при каждой беременности. И люблю я именно кружочки. Ни целые огурчики, ни полосочки, ни квадратики, а кружочки.

— И да, — говорит Глеб, когда я медленно отступаю. — У меня будет сегодня встреча с Надеждой. Тебя я не возьму, но будь в курсе.

Пока я справляюсь с накатившим гневом и ревностью, выходит в спальню. Шагает к комоду, с которого подхватывает черный флакон его любимого парфюма. Замирает, кидает на меня взгляд и отставляет на место.

Да, вероятно, у меня скоро проснется отвращение и к парфюму. Однако я тащусь от запаха дегтярного мыла, и ловлю себя на мысли, что надо бы прикупить кусочек этой жуткой вонючки.

Буду жрать огурцы и нюхать дешевое мыло. В соплях и слезах.

— Ладно тебе, — хмыкаю я и прохожу мимо Глеба, — надушись для Наденьки.

Вслед летит тяжелый и осуждающий вздох.

***

Приглашаю в мою новинку “Развод. Вспомни, как мы любили”. У героев все будет очень сложно. https:// /ru/reader/razvod-vspomni-kak-my-lyubili-b457760?c=5294415 — Я полюбил другую женщину, — говорит Виктор. И я роняю ложку. Звон. А затем на пол летит и ведерко с мороженым. Глухой стук. Дверца морозильника медленно покачивается. — И я… — Виктор тяжело вздыхает, — я так больше не могу, Маш.

Глава 25. Я не хочу, чтобы ты был рядом

— Вот! Посмотрите! — директриса Анна Ивановна протягвает в нашу сторону смартфон. — Вот как ваш сын ведет на уроках.

Мы молча смотрим видео, которое было снято одноклассницей Арсения из-под парты. Мат на мате, и на очень заковыристом и хорошо построенном мате.

Если кратко, то Арс посылает Зинаиду Аркадьевну в пешее эротическое, сомневается в ее умственных способностях и заявляет, что она ограниченная женщина, которая только и может, что докапываться до учеников.

Когда видео обрывается на то, что Арс выходит из класса и хлопает дверью, мой сын говорит:

— От своих слов не отказываюсь.

— Это возмутительно! — повышает голос Зинаида Аркадьевна. — Я педагог с многолетним стажем!

Честно сказать, мне все равно на ее истерику сейчас. От нее фонит сладкими духами, и мне приходится даже задерживать дыхание.

— Я предыстория у этой речи есть? — Глеб вскидывает бровь.

— Что? — Анна Ивановна откладывает телефон.

— Или вы хотите сказать, что мой сын встал посреди урока и начал материться? — голос у Глеба спокойный и холодный.

Доехали мы до школы в гнетущем молчании. И до кабинета директора тоже дошли без слов.

— Да! — Зинаида Аркадьевна скрещивает руки на груди.

— Неужели? — Глеб не сводит с нее взгляда.

Сегодня он встретится с Надей. И, конечно же, я хочу потребовать того, чтобы я присутствовала, но есть ли в этом смысл?

Может, мне стоит отойти в сторону и понаблюдать?

Как же тяжело сидеть рядом с Глебом и играть перед чужими людьми мужа и жену. Я не хочу слушать претензий в сторону моего сына.

— Что бы он вам там ни наговорил, — Зинаида Аркадьевна кривит губы. — Это все ложь. Он проблемный, и всегда юлит, выкручивается, и все выворачивает в свою пользу.

— Так в чем была предыстория всего этого?

Зинаида Аркадьевна нервничает, а я хочу потащит ее в душ и смыть с нее этот дикий и мерзкий парфюм. С крепкими матами.

— Я громко скрипел стулом, — Арс хмыкает. — Я предложил поменять стул. И пошло-поехало. Я долго терпел, — щурится на Зинаиду Аркадьевну. — И общался вежливо.

— Вот! — Зинаида Аркадьевна вскидывает в его сторону пухлую руку. — Вежливо общался! Сидел и зубоскалил! Подрывал мой авторитет! А я просто попросила тишины! И не для себя, а для его одноклассников, которые писали сочинение!

— А в чем была проблема поменять стул? — спрашиваю я.

Да что мне твой стул, дура? Вот это проблема! У нас весь мир перевернулся, а она про стулья вещает. Идиотка.

— Я, что, должна была бегать в поисках стула для вашего сына? Свободных стульев в классе не было! И знаете? Он настолько обнаглел, что ему даже предложили поменяться стульями! Он всех держит в страхе!

— Стульями, я так понимаю, не поменялись? — хмыкает Глеб.

— Запретила, — Арс вздыхает. — И сказала, что я расшатаю и чужой стул, потому что вот такая моя суть. Только и думаю, как сорвать урок и довести ее до слез. В прошлый раз я громко щелкал ручкой. И, внимание, — Арс переводит взгляд на Зинаиду Аркадьевну, — у меня была обычная ручка. Как я ей мог щелкать — большая загадка.

— Но ты чем-то щелкал, — шипит Зинаида Аркадьевна. — Я это знаю.

— Подождите, — Анна Ивановна медленно выдыхает, — мы говорим не о ручках, а о том, что ваш сын использует нецензурную лексику в агрессивном тоне.

— А ее можно использовать в ласковом или вежливом тоне? — Глеб удивленно приподнимает бровь.

Анна Ивановна и Зинаида Аркадьевна зависают на минуту от вопроса Глеба, который поправляет галстук в ожидании ответа.

— И у кого он всего это набрался? — Зинаида Аркадьевна очухивается и идет в атаку.

— Точно не у меня, — Глеб пожимает плечами. — Я не способен выстраивать длинные предложения с матами так, чтобы они четко донесли суть претензии.

Судя по тону, Глеб тоже хочет послать ее в пешее эротическое.

— Это… у меня нет слов… — Зинаида Аркадьевна охает. — Ваш сын ведет себя по-хамски, унижает взрослого человека, а вы его поощряете?

— Я соглашусь в том, что следует избегать нецензурной лексики, — я сдержанно улыбаюсь. — Ведь донести свою мысль можно без матов, и донести ее так, что будет куда обиднее для оппонента. И у моего сына почему-то всегда особые проблемы именно с вами, Зинаида Аркадьевна. Мы обязательно проведем беседу с сыном, что стоит избегать нецензурной лексики особенно на уроках литературы. С другой стороны, тот же Пушкин баловался пошлостями и обсценной лексикой. А Есенин? А Блок?

— Ну, теперь у меня вопросов не осталось, — Зинаида Аркадьевна с осуждением качает головой. — Тут проблема в семье.

Вот падла. Ты даже не представляешь какая у нас проблема нарисовалась.

— Вы не боитесь остаться без работы? — Глеб усмехается. — Или я тоже должен, по вашему мнению, сейчас потупить глазки, как забитый ученик?

— Зинаида Аркадьевна, — шепчет Анна Ивановна. — Это было лишним.

— Да, это было лишним, — Глеб лезет в карман и достает ручку. Не спуская взгляда с бледной Зинаиды Аркадьевны щелкает несколько раз. — Я бы тоже сейчас с удовольствием покрыл вас отборным матом, но у меня с ним проблемы. И дело не в воспитании, а в том, что у меня с ним проблемы. Красиво завернуть их я не смогу.

— Возможно, нам всем стоит успокоиться, — тихо предлагает Зинаида Аркадьевна.

— Ваш многолетний стаж ничего не стоит, если я так решу, — Глеб встает. — И я сделал вывод, что педагог вы отвратительный. Больше мне нечего сказать.

Зинаида Аркадьевна и Анна Павловна переводят на меня взгляд в ожидании поддержки, а я тоже торопливо встаю и буквально вылетаю в пустой коридор, прижав руку ко рту.

Добегу до туалета или выпустить из себя завтрак с огурчиками в горшок с красивой пальмой у окна?

— Даже меня замутило от ее вони, — говорит рядом Глеб и протягивает пакет, который я выхватываю дрожащей рукой.

Отворачиваюсь и меня выворачивает в шуршащий пакетик. Я бы и до горшка с пальмой не добежала.

— Может, стоило на Булку и блевануть? — ехидно спрашивает Арс. — Это было бы феерично.

— Иди на уроки, — отзывается Глеб, — и вся эта ситуация, Арс, не значит того, что ты можешь теперь хамить направо и налево.

Сплевываю в пакетик, и Глеб протягивает платок.

— И тебя так часто будет накрывать? — с беспокойством спрашивает Арс, когда я вытираю губы. — Это нормально?

— Да, — тихо говорю я. — Со всеми вами так было, — выдыхаю. — Иди на урок, милый.

Арс уходит, а я приваливаюсь к стене.

— Я хочу с тобой поехать в женскую консультацию, — говорит Глеб и хмуро на меня смотрит.

— Чтобы проконтролировать? — завязываю пакетик.

— Возможно.

— У тебя есть, кого сейчас контролировать и кого приструнить, Глеб, — медленно моргаю. — И я говорю тебе это без желания укусить или уколоть, — перевожу на него взгляд. — Вот оно как будет теперь у нас.

Отталкиваюсь от стены, всматриваюсь в сердитые глаза Глеба и шепчу:

— Я тебе обязательно отчитаюсь. Я не хочу, чтобы ты сегодня шел со мной к гинекологу. Во мне нет сейчас волнительного трепета, которым я в другие беременности хотела с тобой делиться. Держать тебя за руку… ну и так далее.

Разворачиваюсь и шагаю по пустому коридору, чувствуя не спине тяжелый взгляд Глеба.

Будь все иначе, я бы хотела, чтобы Глеб сопроводил меня в женскую консультацию. И дело не в том, что я жутко обижена на него или что он противен мне. Нет, не чувствую к нему отвращения.

Я сейчас сбегаю от него, чтобы выдохнуть хотя бы ненадолго. И без него осознать, что у нас будет четвертый ребенок, к которому я совсем не готова.

И, наверное, я его попрошу съехать.

Глава 26. Нет! Нет! Нет!

— Нет, — шепчу я, — нет. Вы ошиблись. Этого не может быть. Глупость какая…

Я хочу соскочить с кушетки и сбежать из кабинета прямо без трусов. И с криками. Дикими истошными криками.

— Пять недель и два плодных яйца, — узистка аккуратно проворачивает во мне датчик УЗИ.

— Нет, — категорично заявляю я.

Узистка переводит на меня снисходительный взгляд, опускает очки на кончик носа и вздыхает:

— Да.

А потом показывает на экран пальцем, но он у меня расплывается, и ничерта там не вижу кроме “тебе жопа, Нина”.

Узистка медленно вынимает из меня датчик, сует салфетки и говорит:

— Я в таком не ошибаюсь. И… поздравляю.

— Не надо меня поздравлять! — повышю голос и вытираю себя между ног. Зло откидываю салфетку в урну, но промахиваюсь. — Это абсурд! Там один!

— Два.

— Один!

— Два.

— Один!

— Мы можем до бесконечности спорить, но у вас будет двойня.

— Я вам не верю! — встаю я тянусь к стулу за трусиками. — У меня и так трое! Будет пять?

— Да, — узистка пожимает плечами. — Такое случается. Возраст, несколько беременностей.

— Это, что, дружок моего мужа на радостях, что его не отчикают решил меня порадовать двойней?

Узистка поднимается на ноги, стягивает перчатки, подхватывает распечатанный снимок моего УЗИ и шагает к рабочему столу. Садится за компьютер:

— Сегодня день начался как-то не очень, — щелкает по клавиатуре. — Вы у меня третья за сегодня. И никто из вас не писался кипятком от радости. Одна разрыдалась, вторая ушла в молчаливый ступор, а вы скандалите, будто это я постаралась для двойни, — переводит взгляд с экрана на меня и устало говорит, — дети — это счастье.

— Пять счастий как-то многовато! Я же пила таблетки.

— Ну вот, — вновь смотрит на экран, — Гормональные контрацептивы тоже повышают шанс многоплодной беременности. Ну и таблеточки стоит перестать пить.

— А то я не знаю, — натягиваю брюки.

— Откуда такая паника? Муж не будет рад?

— Это не ваше дело, — зло застегиваю ширинку.

— Согласна, — сосредоточенно щелкает клавиатурой.

Сжимаю переносицу, медленно выдыхаю, пытаясь собраться с мыслями, и шепчу:

— Извините меня. Я не должна была срываться на вас. Я… У меня сейчас все очень непросто в жизни, поэтому…

— А жизнь бывает простой? — спрашивает узистка. — Она простая для дураков и блаженных. И вы можете успокоить себя тем, что у вас не тройня, например, или даже не квартет. А могло бы и пятеро быть.

— Прекратите, — на меня накатывает волна тошноты.

— Процент, конечно, маленький, но жизнь любит преподносить сюрпризы. У меня как-то была женщина и с шестью. Тяжелая была беременность, все недоношенными родились, но живыми. Выходили.

Гудит принтер. Через минуту Узистка крепит степлером снимок к заключению и протягивает его мне:

— Я отправлю вашему врачу еще и электронный вариант. И она подтвердит мои слова. У вас все получится.

— Думаете? — жалобно шепчу я и вот-вот разрыдаюсь.

Я-то и одного не планировала рожать, а тут двоих! И я хочу потребовать от узистки, чтобы она все исправила. Да, это глупо, но я не могу сейчас мыслит рационально. Я, как женщина, которую ждет развод из-за беременной потаскухи, паникую. Я вся в холодных мурашках. От макушки до пят.

Двое!

Только решила, что я возьму себя в руки и включу голову, как мне по ней опять шандарахнуло.

И кто-то должен взять меня на ручки, прижать к себе и шепнуть, что все будет хорошо. А потом не мешало бы чмокнуть в носик, укрыть одеялком и принести чашку горячего чая.

Но меня ждет развод, юристы, адвокаты, беготня с горящей задницей, попытки вырулить с Глебом из дерьма не психованными и дергаными врагами. А еще жуткий токсикоз, отеки, эмоциональные горки и пятнистая рожа.

Я ненавижу свою жизнь.

Как же я завидую сейчас одиноким женщинам. Или молодым девочкам, которые могут упорхнуть из брака легкими бабочками в светлое будущее, гордо встряхнув волосами и вскинув подбородок.

— Вы же мать с опытом, — узистка подбадривающе улыбается, вырывая меня из бурлящего потока мыслей, — точно справитесь. А если муж выкобенивается, пару раз приложите о его голову сковородкой.

Нервно смеюсь и сдавленно отвечаю:

— Все куда сложнее.

— Нагуляла? — шепчет узистка и округляет глаза. — И, дура такая, мужу сказала?

— Нет, — медленно качаю головой. — Я пойду.

— Давай, мать, — решительно смотрит на меня. — Сопли не распускай.

Отступаю, подхватываю пиджак и выхожу. Перед глазами все плывет. Не распускать сопли?

А я вот хочу соплей, слез и криков.

Мне надо на воздух. Подставить лицо под холодный ветерок, собраться с духом и только потом вернуться к врачу, который подтвердит слова узистки.

Я жду двойню.

Несколько поворотов. Плетусь мимо регистрационной стойки, милая девушка-администратор клиники говорит:

— Хорошего дня.

— Я еще вернусь. Мне надо подышать…

В дверях сталкиваюсь с худой женщиной, тихо извиняюсь и выхожу на крыльцо.

И не сразу понимаю, что в нескольких шагах от лестницы стоит Глеб, спрятав руки в карманы.

— Вот черт… — короткий смешок, и я прикладываю ладонь ко лбу.

— Рассказывай, — смотрит на меня в напряженном ожидании, переводит взгляд на бумажки в моей руке и делает шаг к лестнице. — Нин. Ты чего молчишь?

Глава 27. Это лирика

— Нина…

Явился. За такси, что ли, проследил?

Каков мерзавец.

Обрюхатил студентку. Но это ладно.

Он одарил меня двойной радостью.

Это что вообще такое! В сорок пять лет после подозрений на рак простаты так четко выстрелить в меня и пробить гормональную защиту.

Вот это наглость.

И только он мог так меня нагнуть.

Сволочь.

— Нина, — в его глазах пробегает тревога.

Вот же бык-осеменитель. Ни стыда, ни совести. Я согласна была на одного, а он меня на двух развел.

— Нина… Только не говори, что ты…

Я спускаюсь на несколько ступеней, сворачиваю заключение узистки в трубочку. Ветерок треплет мне волосы и насмехается над моей удачливостью.

— Ты… козлина, Глеб… — еще на пару ступеней ближе к нему.

Настороженно вскидывает бровь.

— Нин…

Я молча кидаюсь к нему и я в ярости избиваю бумажной трубочкой. Он уворачивается, а я продолжаю его остервенело лупить. По лицу, плечам, рукам.

— Знала бы, что ты мне такое приготовишь, то замуж бы за тебя не вышла!

— Нина!

— Заткнись!

Бац-бац-бац!

По лбу, по щекам, по макушке.

— Я не смог не приехать! Нина!

— Да лучше бы тебя кастрировали! Самец чертов!

Ловко уворачивается, резко отступает в сторону и возмущенно смотрит на меня.

Конечно! Я же на святое покусилась! На его фаберже! Как я посмела такое сказать?!

— Я должен быть тут!

Бросается ко мне, вырывает смятую трубочку из моих рук, когда я опять замахиваюсь, и рычит:

— Тихо!

— Пошел ты! — злобно взвизгиваю на него и толкаю в грудь.

Оторвать бы ему его бубенцы и закопать в клумбе.

Выдыхаю через нос, шагаю к лавочке и сажусь. Дышу тяжело. В пиджаке жарко, по шее скатывается капелька пота.

На крыльце притаились две женщины. Прижали сумочки к груди и переводят взгляды с меня на Глеба и обратно, ожидая продолжения моего отчаяния.

— Тут не на что смотреть!

Из меня так и прет агрессия. Я готова и на этих двух незнакомок кинуться с кулаками. Меня рвет на части.

И это не печаль, ни сожаление, ни страх.

Это дикая злость.

Глеб расправляет бумажную трубочку, рассматривает снимки узи, аккуратно отворачивает их и вчитывается в строчки.

Женщины на крыльце ждут. И кажется, что даже не дышат.

Скоро весна расцветет зеленью, теплом и солнцем. И под этим солнцем я буду злая, беременная и с сильным токсикозом. От запаха цветущих деревьев и кустов меня будет мутить.

Глеб хмурится, пробегает вновь глазами по строчкам, и одна женщина не выдерживает.

— Да что там?!

Он поднимает взгляд, потом опять перечитывает заключение и сглатывает. Его кадык плавно перекатывается под кожей.

— Да елки-палки! — женщина перекидывает сумку через плечо, торопливо спускается к Глебу и заглядывает в заключение.

— Ну? — испуганно отзывается вторая женщина. — Все плохо? Божечки…

— Да тут двойня! — первая женщина охает и хлопает Глеба по плечу. — Поздравляю, папаша! — замолкает на секунду и уточняет. — Ты же папаша, да?

— Я, — Глеб кивает и переводит на меня обескураженный взор. — Двойня?

— А я уж думала, ты помирать собралась, — первая женщина смеется, глядя на меня с теплотой, а затем обращается к подруге, — пошли, Катюх. Это нам хороший знак. Я тебе точно говорю.

— По лотерейному билетику купим, — та перескакивает ступени через одну, — если знак хороший?

— Да что ты на меня так смотришь?! — повышаю я голос на Глебя, который выпал из реальности. — Это ты постарался! Не ветром же задуло!

— Нина, — шепчет Глеб, шагает к лавочке и медленно садится рядом. Повторяет, как одурманенный, — Нина.

— Что?! — рявкаю в его лицо.

— У нас будет двойня, — шепчет он, завороженно вглядываясь в мои глаза.

— У нас разговор шел об одном ребенке, Глеб. Слышишь? Не о двух, — рычу я. — И ты, сволочь, специально.

Поддается в мою сторону в попытке обнять, и я цежу сквозь зубы:

— Нет, Глеб. Мне твои телячьи нежности не нужны. И ты не тут должен быть. И у нас все идет по старому плану. Ничего не поменялось. Рожу двоих, если не сдохну, конечно. И я твои ромашки в газетке, Глебушка, точно тебе в жопу засуну. Так глубоко, что придется идти к проктологу, но даже он тебе не поможет. Ты моих соплей боялся? Да? Соплей не будет, — хватаю его за галстук и тяну к себе, — да я тебя просто убью при гормональной вспышке. Поэтому ты подумай. Может, ты свалишь к молодой и перспективной студентке?

Выхватываю из его рук заключение, поднимаюсь и шепчу:

— И сгинь сейчас, Глеб, с моих глаз. Я тебя очень и очень прошу.

— Ты была права, Нин, — он улыбается и встает, не спуская с моего лица взгляда, — у меня будет пять детей.

— Катись отсюда колбаской.

— Я люблю тебя, — касается моего подбородка, но я отшатываюсь и иду твердым шагом к рыльцу.

— Все это лирика, мой милый! — голос у меня звенит стальным гневом. — Твоя любовь потеряла ценность!

Глава 28. Честный человек

— Да что происходит? — шепчет Анастасия, прижав к полной груди кастрюлю.

Она с этой кастрюлей в углу за столом сидит уже минут двадцать. Они с Надей похожи, только ее мать поплыла вширь. Возможно, после родов.

— Да отпусти меня! — раздается визг нади из прихожей. — Козел!

— Надя?! — Анастасия подскакивает.

— Села, — цежу я сквозь зубы.

Анастасия медленно опускается на табуретку с круглыми глазами. В кухню врывается Надя, а за ней следует Ярик. Один из моих ребят из службы безопасности. Рожа у него, конечно, может любую бабульку загнать в могилу. Квадратная, в рытвинах, нос — картошкой, а сам здоровый, как медведь. Уродливый медведь, которого знатно потаскала жизнь.

— Господи, — сипит Анастасия.

Надежда же замирает, увидев меня.

Задушить бы ее суку такую. Голыми руками.

— Наденька, — шепчет Анастасия, — ты знаешь этого человека?

— Да, ответь маме, — закидываю ногу на ногу, — знаешь ли ты меня. а то она вся потерялась в догадках. А то она пока думает, что я коллектор.

— Глеб Иванович…

— Мы опять перешли на имя-отчество?

— Что ему от нас надо?

— Мне? — вскидываю бровь. — Честно, ничего не надо. Взять-то с вас нечего.

Ярик беспардонно проходит на кухню, лезет в шкафчики и достает стакан. наливает воды из-под крана и крупными глотками опустошает его.

— Высох, — отставляет стакан и вытирает мясистые губы рукавом. — Тебе налить, Глеб?

Качаю головой и вновь смотрю на Надю, которая бледнеет. А хорошо она играет. В универе была бойкой, пробивной, а сейчас вот-вот упадет без чувств.

— Ладно, раз надежда у нас язык проглотила, то, пожалуй, мне надо объяснить, что тут происходит, — устало вздыхаю я. — Я вел пары у вашей дочери в университете, потом взял к себе в фирму на подработку с целью дать вашей дочери возможность реализоваться в карьере. Подработка на несколько часов, чтобы она не мешала основной учебе. Вместе с ней еще выбрал парочку студентов, но речь не о них.

В висках пульсирует гнев. Я с большим усилием воли говорю тихо и спокойно. Я лечу в бездну из-за подножки одной хитрой дряни.

— Речь по большей части обо мне, — закидываю ногу на ногу, прямо глядя на Анастасию. — Мне сорок пять лет, я глубоко женат и у меня трое детей. Два мальчика девочка. Жена — умница-красавица… Но есть один момент, который все омрачил. Между мной и вашей дочерью случился коитус. Некрасивый, пьяный и в уборной.

По лицу Анастасии пробегает тень, и она кидает быстрый взгляд на молчаливую Надежду. И в этом взгляде нет испуга за дочь или беспокойства.

А есть — возмущение и что-то еще. Что-то то брезгливое, липкое и холодное.

— Так она от тебя… — выдыхает Анастасия.

— От меня.

А дальше происходит вот что. Она замолкает, наконец отставляет кастрюлю и оценивающе окидывает меня взглядом.

Да, именно оценивающе.

Я уже не коллектор, а серьезный дядька с фирмой и деньгами. И меня, вероятно, есть шанс подоить. Я теперь не угроза, а возможности.

— Я развожусь с женой.

Глазки у обоих вспыхивают, и Ярик вскидывает свою мохнатую бровь, неприятно удивленный реакцией двух идиоток.

— А я — человек честный, — сдержанно улыбаюсь, делаю паузу и продолжаю. — Уйду из семьи без всего. Это ведь правильно, да? — не спускаю глаз с Надежды. — Все, чего я достиг с этой женщиной, останется ей и нашим детям.

— Что? — выдавливает из себя Надежда.

— А я останусь преподавателем в университете, — пожимаю плечами. — С одним окладом, и которого я еще и алименты буду платить.

— Что? — вновь спрашивает Надежда.

— Иначе бы я не смог, — отстраненно вздыхаю. и перевожу взгляд на пыльную люстру. — Да и надо сказать, я устал от всей этой головной боли с бизнесом, ответственностью… У меня-то и проблемы со здоровьем начались из-за этих нервов. Буду преподавать, жить спокойно.

— Это ведь твой ребенок!

— Я же не отказываюсь от него, Надежда, — невесело хмыкаю. — Я буду платить алименты на всех своих детей. На каждого, — перевожу спокойный взгляд на Анастасию, — а я напоминаю, что у меня их трое.

— Ты не посмеешь! — у Надежды прорезается голосок. — Да как ты можешь?! Как ты… Он же твой!

— А что ты так кричишь, Надежда? — вопросительно приподнимаю бровь. — Ты надеялась на что-то другое? Я же говорю, иначе я не могу. Я хочу спать спокойно и не чувствовать вины перед своими уже рожденными детьми, у которых папка оказался круглым идиотом. Все имеет свою цену.

— А как же наш?! — взвизгивает Надежда.

— У нас вот есть бабуля, — смотрю на Анастасию, которая идет красными пятнами злости. — С дедулей. Ничего, возьмет дедуля еще несколько ночных смен. Так и поднимем ребенка, да? Алименты буду платить в срок.

— Ты этой стерве все оставляешь? — шипит Надежда. — А нам побираться?

— Так именно с этой стервой я и поднялся, — недобро щурюсь. — И эта стерва не должна тебя больше волновать, как и мои дети. Не надо им писать или звонить.

— Я и не писала…

— Не лги мне, — встаю. — Хватит, Надежда. Я ведь не раз говорил на лекциях, что важно правильно оценивать риски любого дела. Твой бизнес-план был изначально сомнительным…

— Я тебя люблю! А ты… Ты такое говоришь! Я ношу твоего ребенка! Твоего малыша!

— Вот, кстати, насчет выносить, — оправляю пиджак за лацканы и киваю на Ярика, — твоя личная нянька. Суровая нянька, которая будет за каждым твоим шагом следить. И еще, если посмеешь еще раз сунуться к моим детям или жене, то я тебя упакую и отправлю в глухую деревню.

— К моей бабке, — Ярик ковыряется в зубах ногтем мизинца. — А мою бабку даже быки боятся.

— Ты… мерзавец…

— Я не тот человек, с которым можно играть, — подхожу к ней и заглядываю в ее лицо. — Я выйду из брака голым и босым. Вот и люби меня таким. Бедным, старым, обвешанным детишками и алиментами. Ну, к такому красавчику ты бы зашла в туалет, а?

Глава 29. Я тоже покумекаю

— Никакой совести! — Анастасия подскакивает на ноги, и ее грудь с животом от такого резкого прыжка колыхаются. — Ты обрюхатил мою дочь! И еще смеешь… смеешь… Да мы просто так этого не оставим!

— Ух ты, — разворачиваюсь к ней. — И что сделаешь?

— Ты мужчина или нет?!

— Я отказываюсь быть отцом? Отказываюсь признавать свою ошибку? Нет, — смеюсь я. — Вы получите все, что сможете стрясти с меня по закону.

— Это ребенок… малыш…

— Вы это уже перетирайте между собой, — отодвигаю молчаливую Надю в сторону рукой, — а мне пора. У меня сейчас каждая минута на счету. Дедуле информацию о том, кто отец донесет другой мой человек, когда у него будет обед. Его нельзя выдергивать от станка, — оглядываюсь и расплываюсь в улыбке, — и работу нельзя терять. А то кредиты, долги и внучок или внучка в перспективе.

— У тебя нет сердца! — выкрикивает Надежда, а Ярик рассматривает то, что выковыривал из зубов.

— Я и его с женой и нашими детьми оставлю, — недобро смотрю на Надю. — и помнишь на одной из лекций я с парнями шутил, что им в первую очередь важно правильно жениться. И разговор шел не о благосостоянии невесты, а о ее внутреннем стержне и общих взглядах на жизнь.

— Ты меня совратил!

— Неожиданно, — Ярик вытирает мизинец о полотенце, которое подхватывает со стола.

— Изнасиловал!

— Неожиданно дубль два, — Ярик медленно вздыхает.

— Жаль, тебя на корпоративе не было, Ярослав, — перевожу на него взгляд. — Ты бы взял под контроль.

— Да блин… — он цыкает. — Я в тот день блевал и дристал. Из всех щелей перло. Шавуху купил и, блин, так накрыло. Я тебе серьезно говорю. Я даже до квартиры не добежал. Жопа — на унитазе, а в руках — тазик. Да я там все бабкины молитвы вспомнил. Я еще рыдал. Я тебе отвечаю, Глеб. Рыдал! — вздыхает и меланхолично смотрит в окно, — думал, что сдохну. Всю свою жизнь успел вспомнить. Лет с двух, — переводит на меня взгляд, — даже ту деревянную лошадку, которой мне брат голову разбил.

— Очень интересно, — хмыкаю я

— А потом я к бабке поехал, лошадку эту нашел, — с тихой угрозой говорит Ярик, — вот жду, когда этот гондон откинется, и я ему должок отдам.

— Ну, вот твоя нянька, — перевожу взгляд на Надю. — Посопровождает тебя по больницам, по анализам, проследит по твоим передвижениям.

— И соблазнить меня не получится, — мрачно говорит Ярик.

— Какой отврат, — Надя кидает на него презрительный взгляд.

— Взаимно, — Ярик пожимает плечами. — Ты мне Клавку напоминаешь. Ту шалаву, что своего ребенка в яму с говном ребенка скинула.

— Да у тебя одна история охренительней другой, — меня аж передергивает, и я выхожу из кухни.

— Так я такой не от жизни хорошей, — Ярик следует за мной. — Слушай, я теперь себя виноватым чувствую. Чо ж ты так нажрался?

— От радости, что колокольчики мои не отрежут.

— А кто должен был отрезать? Во что ты влип?

— Врач отрезал бы, — оглядываюсь. — Я себя тоже, знаешь ли, в один день похоронил.

— Так колокольчики на месте? — обеспокоенно спрашивает Ярик.

— На месте. И как видишь, сработали.

— Ля, я бы тебе не дал так нажраться.

— Я знаю.

— И в туалет бы вместе с тобой пошел, — вздыхает Ярик. — Знаешь, как девочки вместе ходят в туалет, так бы и мы с тобой.

— И еще скажи, что поддержал бы мое хозяйство, — выхожу в подъезд, голубые стены которого исписаны ругательствами и матерными стишками.

— Не, на такое бы не подписался, — недовольно цокает Ярик. — Но я бы тебя своей могучей грудью закрыл от мелких потаскушек.

Спускаюсь по ступенькам. И на лестничной площадке перед третьим этажом разворачиваюсь к Ярику, который чешет коротко стриженный затылок.

— Я тебе доверяю, — серьезно вглядываюсь в его глаза. — И бабку свою на всякий случай предупреди, что, может, закинем к ней брюхатую.

— Понял.

— Я в такой жопе, Ярослав, — выдыхаю и вскидываю лицо к потолку.

— Тебе бы и к жене кого-нибудь приставить, — глухо отзывается Ярик. — Баба-то она у тебя видная.

— С ней Павел останется, — разминаю шею с хрустом позвонков, — если она меня выпнет.

— Ну еще кого-нибудь для присмотра.

— Я ща тебе в рожу дам.

— Чо? Ну, налетят же, Глеб. Это… как же… как же это называется… а! Мужская солидарность.

И расплывается в жуткой подбадривающей улыбке. Левый клык у него — золотой. И выплавил он его из зуба дедушки. Очень странный тип, но надежный. Иногда пугает, но в нем есть что-то, что во мне откликается.

— Будь я твои братом, то не разбил тебе голову деревянной лошадкой, — неожиданно говорю я.

Ярик протягивает руку, и я ее крепко пожимаю.

— Я прослежу за твоей сучкой…

— Не моя она, — цежу я сквозь зубы. — Вот теперь мне очень не хватает деревянной лошадки.

— Пардоньте, — Ярик вздыхает. — Но ты меня понял. И ты уж что-нибудь придумай, чтобы жена тебя не выпнула. Я тоже покумекаю. Обидно же. Все это ведь не по любви, Глеб.

Глава 30. Не отпускай одного, если хороший

— Как я выгляжу? — спрашивает Марк и важно затягивает школьный галстук под шеей.

Косит на меня взгляд в ожидании.

— Очень серьезно, — отвечаю я, и он открывает передо мной дверь

— Вот выпендрежник, — шепчет Арс, а сам свой галстук якобы небрежно ослабляет.

А еще волосы пятерней растрепывает.

Дикий бунтарь, который, видимо, решил всех впечатлить своей подростковой агрессивностью и лихостью.

— Антонина Петровна, добрый день, — к нам через весь холл бежит секретарша Глеба. — Вас уже ждут.

Во мне вспыхивает иррациональная ревность, которая начинает оценивать Верочку как новую потенциальную хищницу.

Она ведь тоже, наверное, перспективная и пробивная. А еще моложе меня. Лет двадцать пять.

И мне все равно, что она замужем и что у нее есть ребенок.

Медленно выдыхаю и подавляю в себе глупую ревность. Мне, что, теперь всех женщин считать врагами и видеть в них тех, кто уведет моего мужа, как бычка на веревочке, когда я эту веревочку отпущу?

— Здравствуйте, — солидно говорит Марк и грудь выпячивает, и Арс рядом вздыхает.

— Здравствуйте, — Верочка отвечает ему со всем уважением.

— Марк, ну харе, — шипит Арс.

— Раз нас ждут, то идемте, — Марк игнорирует брата и опять галстук свой поправляет.

Арс с тоской смотрит на меня и ждет поддержки, и я ему шепчу:

— Расслабься.

Следуем за Верочкой и сворачиваем к лифтовой площадке. Марк продолжает играть маленького биг-босса и оценивающе озирается по сторонам, а затем заявляет:

— Вера, вы сегодня хорошо выглядите.

Поперхнувшись, Верочка оборачивается, распахивает глаза, а затем берет себя в руки и отстраненно говорит:

— Это было лишним.

— Соглашусь, — киваю я. — Марк, тормози.

— Да и старая она для тебя, — шепчет Арс.

Мягко пихаю его в бок локтем, когда бедная Верочка растерянно отворачивается.

— Блин, а чо надо говорить-то? — виновато спрашивает Марк. — Я же просто… ну… где-то видел такое…

— Радует одно, что Аленки нет, — вздыхает Арс. — Она бы тут устроила беготню с криками.

Меня опять начинает тошнить, и накатывает волна жаркой слабости. Я сглатываю. Лишь бы выжить во всем этом безумии.

А затем меня цепляет острый крючок беспокойства.

Случилась ли у Глеба встреча с Наденькой? И о чем он с ней говорил? И чем все окончилось?

Женская фантазия рисует отвратительные картинки, в которых Глеб и его молодая хищница целуются, а после взволнованно шепчутся о том, какая я дура и что скоро они смогут быть вместе, ведь я согласилась на развод.

— Мам, — тихо отзывается Марк, — ну, извини, я больше так не буду.

Слабо улыбаюсь ему, выныривая из темных мыслей. Заходим в лифтовую кабинку за Верочкой, которая спрашивает, заметив мое молчание и бледность:

— Вам нехорошо?

— Все в порядке.

— Пакетик достать? — Арс лезет в карман.

— У тебя, что, пакетик с собой? — удивляюсь я.

— Да, — кивает.

У Глеба, что ли, подсмотрел? Мы с ним прожили три беременности, и в каждой из них он по всем карманам распихивал пакетики, потому что меня могло в любой момент вывернуть.

— А зачем пакетик? — недоумевает Марк.

Но меня от ответа спасает то, что лифт с писком останавливается. Двери разъезжаются в стороны, и Марк забывает о своем вопросе.

Мы выходим в просторный коридор с матовыми стеклянными дверьми и стенами.

— Нам в переговорную, — Верочка сворачивает налево и указывает на дверь в конце коридора. — Вот туда.

— Мальчики, идите, — тихо отзываюсь я, — а Вера покажет мне, где уборная.

— Хорошо, — Марк приосанивается и твердо шагает по указанному пути.

— Вот что оказывается означает “деловая колбаса”, — Арс прячет руки в карманы брюк. — Я теперь понял.

— Нам сюда, — Вера разворачивается в противоположную сторону.

Когда мы заныриваем за угол, она кивает на дверь в глубине коридора, но я не спешу к ней. Я останавливаюсь.

— Антонина Петровна?

— Вер, — смотрю на нее. — У меня, возможно, будет странный вопрос.

— Я слушаю.

— Вы же были на корпоративе три месяца назад?

— Да, — она кивает. — Я не хотела идти. У меня же ребенок. Побыла часик для приличия и ушла.

— Глеб Иванович… сильно тогда накидался?

Вера хмурится.

— Ну, он лишь в начале появился, дал приветственную речь, а потом он с руководителями отделов и главными менеджерами в другом зале отдыхали.

— И с помощниками?

Вера недоуменно поднимает бровь.

— Ну, со студентами, которые на побегушках тут…

— Аааа, — тянет Вера. — Они и организовывали корпоратив. Бегали туда-сюда. То у нас, то там. Кстати, неплохо вышло.

— Угу, — приваливаюсь к стене и закрываю глаза. — Просто крышесносно, — делаю передышку, чтобы подавить в себе тошноту, — а Глеб Иванович на приветственной речи был… каким?

— Громким, веселым и он такую речь задвинул, что всех взорвал, — тихо отвечает Вера. — Все прям зарядились, но мне все равно пришлось убежать. У моего мужа паника началась, когда дочка проснулась с криками.

— Любишь его? — перевожу на нее тоскливый взгляд.

— Конечно, — Вера расцветает улыбкой. — Он у меня хороший.

— Не отпускай его одного на корпоративы, если хороший, — отталкиваюсь от стены и приглаживаю волосы дрожащими пальцами.

— Ладно, — Вера медленно кивает.

— Иди предупреди, что мне надо минут пять, — шагаю к уборной и с трудом сглатываю.

То ли ком слез, то ли приступ тошноты.

— Подождите, — Вера подскакивает ко мне, достает из кармана своего короткого пиджака карамельку в желтой обертке и протягивает мне. — Поможет. Я сама тут… ну… вы понимаете… Муж еще не знает.

— Почему не говоришь? — аккуратно выхватываю карамельку из ее пальцев.

— Хочу как-то по-особенному об этом сказать. С сюрпризом, — Вера смущенно улыбается. — В прошлый раз был тест в бантике. А вы сказали? И как?

— Избила заключением от узистки, — пожимаю плечами и скрываюсь за дверью уборной под изумленным молчанием Верочки.

Глава 31. Важные и серьезные

— Ну, вот собственно такая задача перед нами, — говорит Глеб. — Передать все имущество и бизнес моей жене. При разводе я должен остаться без всего.

— Глеб Иванович, — говорит главный бухгалтер Валерия, — это вопрос какой-то хитрой схемы с сокрытием налогов, льготных вычетов…

— Нет.

— Я себя чувствую сейчас очень неуютно, — говорит Тимур Амирович, адвокат по разводам, — вы уверены, что именно я вам нужен?

— Никаких схем, — Глеб строго смотрит на него. — Лишь предосторожность для будущего моих детей.

— Да, у нас много врагов, — кивает Марк.

— Вас мне посоветовали, — Глеб продолжает смотреть на Тимура Амировича, который выглядит среди молчаливых юристов моего мужа кругленьким и неказистым мужичком. — И с моими ребятами вы должны сработаться.

— А кто посоветовал?

— Азарин Матвей, — отвечает главный юрист Семен Борисович. — Мы с его ребятами и Пастуховым оформляли несколько сделок.

— Как тесен мир, — Тимур Амирович вздыхает. — Интересно есть кто-нибудь, кто не связан с Пастуховым?

— А кто это? — спрашивает Арс, переводит взгляд на Глеба. — Враг, друг?

— Ни то, ни другое, — мрачно отвечает он. — Пусть так и остается.

— Если так, то нам, наверное, стоит с ним познакомиться? — Марк продолжает держать на лице маску деловой колбасы. — Вероятно, теперь мы будем вести с ним дела. Ты согласен, отец?

— Отец? — Глеб вскидывает бровь.

Марк выдерживает его взгляд. Ну логика в его “отце”, конечно, есть. У нас тут серьезная официальная встреча и как бы не попапкаешься.

— Почему бы и не познакомить, — соглашается Глеб. — Но вернемся к разговору, — переводит взгляд на присутствующих. — Сработать надо максимально быстро и чисто. Я ухожу в тень, и буду серым кардиналом, но официальным владельцем всего будет моя жена, которой я всецело доверяю.

Я молчу и медленно рассасываю кислую лимонную карамельку.

А я вот Глебу не доверяю. И жду подвоха.

Может, он действительно решил меня хитрым образом опрокинуть на лопатки?

— Задача сейчас выкатить список всего, что понадобиться от меня и от жены…

— Вот прям все-все оставляете жене? — уточняет Тимур Амирович.

— Да.

И мне бы радоваться тому, что у меня такой щедрый муж, который благородно все отдает мне и не претендует ни на один рубль, но мне почему-то тошно.

Мне вся эта деловая встреча сейчас не нужна.

Мне бы устроить Глебу допрос с пристрастием.

Я хочу знать, что у него было на встрече с Наденькой. О чем они говорили? Может, все это — отвлекающий маневр?

— Нин, — обращается ко мне Глеб, — бери Леру и садись за финансовые, бухгалтерские отчеты, налоговые декларации, сделки. Устрой аудит. Я не оставляю долги, кредиты и пустые счета. Кстати, буду рад услышать твою оценку рисков и перспектив. Может, накидаешь новую стратегию развития твоего будущего дела.

И я в его словах слышу издевку и то, что я дура, которая пытается быть умной.

— И я сейчас очень серьезен, — говорит он, будто угадав мои мысли.

— Я знаю, — коротко отвечаю я и встаю. — Валерия?

Валерия тяжело встает, поправляет блузку на полной груди и неуклюже семенит за мной, тяжело вздыхая.

— А мы пойдем осматривать территорию? — тихо спрашивает Марк.

— Чтобы ты ее еще и пометил? — хмыкает Арс.

— Посмотрим, как другие работают, — недовольно отвечает Марк. — Мы тут скоро будем главными. Ладно, ты можешь и не быть главным. Я тогда буду. Один.

— Да щас, ага, чтобы ты все просрал?

— Это ты все просрешь!

— Мальчики, — тихо отзывается Глеб. — Брейк. Остановились.

— Прости, отец, — строго говорит Марк.

Я слышу, как тяжело и напряженно вздыхает Арс, тихо прошипев под нос:

— Вот зануда.

— Сам зануда! Я серьезен и собран!

Выхожу из переговорной и сжимаю переносицу. Медленно массирую ее, и Валерия говорит:

— Мальчишки такие мальчишки. Идемте, Антонина. Мои девочки уже должны были все подготовить.

— Все! — доносится из переговорной голос Глеба. — На осмотр территории. Встали и пошли!

Через несколько секунд Глеб выходит из переговорной, и за ним следуют наши сыновья. Арс — с напускной скукой и недовольством, Марк — с торжественной солидностью.

— И начнем мы, ребят, — тихо и уверенно заявляет Глеб. — Со столовой. Проверим, как тут кормят.

Блин, точно. Мальчишки же не обедали.

— А там сосиски есть? — заинтересованно спрашивает Марк. — Жаренные?

— Вот и проверишь все меню на неделю, — строго отвечает Глеб. — Может, чего добавишь.

— Устроим дегустацию всего, что там есть? — Марк пихает Арса в бок.

— Устроим, — Арс, наконец, улыбается, но украдкой, — я бы от котлет не отказался. Жрать хочу.

— Точняк, — шепчет Марк, — пап.

— Чего?

— А тортики там есть?

— Вот и посмотрим, — Глеб затягивает галстук.

Марк копирует его движение, а затем и Арс, сердито вздохнув, застегивает рубашку и поправляет галстук.

— Копии отца, — шепчет рядом Валерия и затем смотрит на меня. — У вас же еще девочка, да?

— Да, — медленно киваю. — Аленка. Ее не взяли. У нее репетиция сегодня. У нее невероятно сложная роль. Злой ведьмы, которая строит козни смелому принцу. И она сама отказалась быть принцессой, — перевожу взгляд на удивленную Алерию. — Сказала, что принцессы — это скучно.

И я понимаю, что сейчас сама хочу стать злой ведьмой.

Но мне нельзя.

— Пойдемте, — слабо улыбаюсь Валерии, — пока мои принцы территорию осматривают, я закопаюсь в бумажки.

Глава 32. Вот стерва

В дверь кабинета тихо стучат. Отвлекаюсь от квартального финансового отчета, массирую переносицу и вздыхаю:

— Да.

— Я вам обед принесла, — в кабинет заглядывает Вера.

Входит с подносом в руках:

— Глеб Иванович попросил занести.

— Какой он заботливый, — не могу удержаться от ехидства.

Вера ставит поднос на свободную часть Т-образного стола, разворачивается и на цыпочках крадется к двери.

— Стой, — говорю я.

Я сама удивляюсь своему строгому “боссовскому” тону. Вера испуганно оглядывается.

— Прости, — разминаю шею и киваю на один из стульев, — присядь.

— Вам помощь нужна?

— Не совсем, — откидываюсь назад. — Я не в первый раз копаюсь в отчетах.

— Ладно, — Вера возвращается и аккуратно садится на край стула. — Чего вы хотели, Антонина Петровна?

— Ко мне можно по имени.

— Антонина…

— Давай просто Нина. А то Антонина Петровна… Я будто бабка старая. Такая противная соседка, которая любит стучать по батареям.

Вера улыбается. Замечаю на подносе горсточку карамелек в желтых фантиках, и я закусываю губы, на секунду зажмурившись.

Я сейчас расплачусь.

— Нина…

— Мне сказали, что у меня будет двойня, Вер, — открываю глаза и тоскливо на нее смотрю.

— Это же круто! — она расцветает восторженной улыбкой.

Я подпираю лицо рукой. Я, может, не старуха, но чувствую себя очень старой в душе. Была размеренная жизнь. Спокойная такая, уютная, тихая, а потом бам-бам-бам по голове и… живи, Нина, дальше. У тебя еще много лет впереди.

— Слушай, ты с Надеждой общалась?

Вера недоуменно приподнимает бровь.

— С какой именно? У нас тут их несколько.

— С той, что студентка…

— Так она вроде ушла. Я очень давно ее не видела, — Вера пожимает плечами. — Не особо общалась. Некогда мне.

Но я все равно замечаю в ее глазах темную тень, которая меня цепляет.

— Что ты о ней думаешь?

— Ну… — Вера приглаживает воротничок. — Она очень деятельная была. Бегала по всем поручениям… Другие двое студента любили, когда Глеб Иванович отвлекался или забывал о них, поотлынивать, а эта нет. Всегда о себе напоминала. И прямо напрашивалась на задачи.

— Ясно…

— А еще…, — Вера смешно надувает щеки и замолкает.

И даже краснеет, но не от смущения, а от злости. Подхватывает карамельку с подноса и торопливо ее разворачивает. Закидывает ее в рот, раскусывает и сердито выдыхает.

— Что?

— Я думаю, что она метила на мое место, — шепчет Вера.

— Да ты что? — щурюсь.

— Я иногда на работу с дочкой прихожу, — тихо говорит Вера. — Глеб Ивановичь не против. Она у меня обычно спокойная. Сидит в уголке, калякает цветными карандашами и никому не мешает.

— Так.

— Ну вот… однажды я пришла с дочкой, — Вера рассасывает карамельку еще злее, — она залезла ко мне на колени, и мы с ней спокойненько работаем. Приходит эта Надя. И начинает. Ой, — вера идеально копирует голосок Нади, — а у тебя она сопливит. ой, болеет? Ой, ну что ты тут сидишь? Иди домой! Я тебя подменю, ты не переживай!

Вера замолкает, ожидая мою реакцию, и с гневом повторяет:

— Я тебя подменю!

— Вот гадина… — шепчу я.

— Да! — Вера повышает голос.

— А ты ей что ответила?

— Я ее послала, но не туда, куда вы подумали, — Вера ведет плечиком. — Я на нее повесила покупку канцелярии для отдела маркетинга в один из самых дальних закупочных точек. Сказала, что это задача от Глеба Ивановича. И в список внесла те скрепки, которые сняли с производства.

— Ох ты ж…

— И она их нашла, Нин, — возмущенно шипит Вера.

— Вот стерва.

— Да, — Вера скрещивает руки на груди. — Хотела подвинуть меня, — а затем смотрит на меня, ресницы вздрагивают и в глазах пробегает осознание, к чему я задаю все эти вопросы, — вот черт…

— И не говори, — медленно моргаю и слабо улыбаюсь.

— Вот черт… — повторяет Вера. — Нина… — прижимает ладонь к губам и округляет глаза. Молчит и бубни. — Вот же сучье отродье…

Грубое ругательство, что вырывается у нее, выбивается из образа милой и заботливой девушки, которая отсыпала мне лимонных карамелек.

— Второй курс и такая мразь? — возмущенно шепчет Вера.

— Все-таки второкурсница, — усмехаюсь я.

— Блин…

— И ты так возмущена, — вглядываюсь в ее злющие и горящие глаза, — будто… Глеб Иванович не проявлял к ней интереса.

— Она, конечно, могла напридумывать себе все, что угодно, — возмущенно заявляет Вера и строго поднимает указательный палец вверх, — но знаков внимания никаких не было, Нина, — а потом в ее голосе проскальзывает ирония, — тогда тут все должны по нему воздыхать. И знаете, Нина, вот вы спрашивали про приветственную речь на корпоративе… И он много говорил о семье и о том, что лишь ради семьи у каждого из нас будут результаты.

— Надо было с ним пойти, — прячу лицо в ладонях и горько смеюсь, — и всей толпой.

Скрип двери, и слышу недовольный голос Глеба:

— Так я и думал, что надо тебя заставить пообедать. Вер, иди.

Поднимаю взгляд.

— Да, — Вера встает. — Я пойду. Извините. Это я присела на уши.

Глеб кидает на нее подозрительный взгляд.

— Спросила совет, что купить для дочки на день рождения, — Вера беспечно улыбается. — Голова кругом.

Вера выбегает, и Глеб медленно закрывает за ней дверь, цепко всматриваясь в мое лицо:

— Поешь, Нина.

Глава 33. Отойди в сторону

— Куда дел наших сыновей? — отправляю ложку чечевичного супа в рот.

— Господи, Нин, — Глеб откидывается назад, — ты и тут меня в чем-то подозреваешь? Сбагрил офис-менеджеру. Сейчас все перепробуют в столовой и пойдут нервы мотать… — делает паузу и говорит, — твоим подчиненным.

— Они еще не мои, — откусываю кусочек хлеба. — Они же начнут докапываться, кто над чем работает. Особенно Марк.

— Пусть, — пожимает плечами. — Если смогут подросткам объяснить свои текущие задачи и обязанности, то это им плюс в профессиональную карму. Ты лучше скажи, разгадала ли ты мои гнусные планы оставить тебя в долгах?

Откладываю хлеб на поднос и смотрю на Глеба исподлобья.

— Нет. Пока еще нет, — щурюсь.

— Будешь искать дальше?

Хочу выплеснуть чечевичный суп в его лицо.

— Встреча с Наденькой прошла успешно?

Едва заметно хмурится.

— А ты жаждешь подробностей?

— Да, — коротко отвечаю я и сжимаю ложку.

— Няньку к ней приставил, — Глеб не отводит взгляда, в котором я ищу ложь. — Ярослава Бутыркина.

— Того огромного и жуткого типа, у которого рожа как у бандюгана, который без жалости вырежет целую семью, а потом умоется кровью младенца? — тихо уточняю я.

— Да.

— Для чего?

— Для контроля, Нина. Для того, чтобы она не лезла к моим детям, к тебе, — Глеб вздыхает. — Чтобы она внезапно не нарисовалась возле школы, например. Или тут. Да, много возни, но этой возней будет заниматься Ярик со своими друзьями.

— Будет забавно, если Ярик… — хмыкаю, — влюбится в Наденьку. Она же хитрая блоха…

— У Ярика есть дама сердца.

— Будто мужикам это мешает…

— Тогда дама сердца отчикает Ярику колокольчики ржавым секатором. Его бабка быков валит, а его дама сердца их кастрирует, а после бычьи колокольчики с аппетитом ест на ужин, — глухо и мрачно отвечает Глеб. — Там такая дама сердца, что не одного коня остановит, а целый табун. После всех подкует, а с тех, кто помер от страха, сдерет шкуру, потом разделает и тушенку на зиму заготовит. И там такая рожа, Нина, что это не женщина, а орчиха.

— Серьезно? — шепчу я.

— Ага. Замуж, правда, пока отказывается идти, — Глеб пожимает плечами. — И Ярик страдает каждый раз, когда его дама сердца после страсти и любви раз в месяц выпинывает из дома. Не дает даже заночевать. И он идет к бабке своей. Пьет и вздыхает. Вздыхает и пьет. Там такие страсти, что Надежда не потянет. А если у нее выйдет каким-то образом завалить Ярика, то будет ее голова и его на вилах посреди огорода.

— Хочу быть такой же… — тихо и разочарованно шепчу я.

— Я тоже, — Глеб пожимает плечами. — Но меня радует тот момент, что такие люди, как Ярик, стремятся оправдать мое доверие.

— Контроль, конечно, прекрасно, — погружаю ложку в суп, терпеливо взирая на Глеба, — однако… что потом? Когда она родит?

— Предвосхищаю твои подозрения и предложения, — Глеб поддается в мою сторону и вглядывается в глаза. — Этого ребенка не будет в нашей семье, Нина. Услышь меня, пожалуйста. Есть вероятность того, что Наденька сбросит ребенка в нынешней ситуации, но я не стану покупаться на твои попытки уговорить меня подобрать его, потому что жалко.

— Я не понимаю твоего плана.

— Этого ребенка для тебя не существует.

— Но он существует! Пока в животе у этой гадины, а потом уже и в этом мире появится! Нищими алиментами его будешь кормить?

— Да, — пожимает плечами.

— Но…

— Знаешь, что? — шипит Глеб, всматриваясь в мое лицо. — Я этого ребенка не планировал, и даже отымел Надю без осознанного желания, чтобы сейчас играть отца-молодца. Жестоко? Да. У меня не было никакого контроля над ситуацией, Нина. Я не был влюблен, я не видел в Наде любовницы и даже дырки для слива перенапряжения! Поэтому моя ответственность за этого ребенка минимальная. Мир в принципе жестокий и несправедливый. И да этому будущему человеку очень не повезло, но развешивать сопли я не буду. Я лишь генетически его отец, — бьет кулаком по столу, — у женщин есть вариант избавиться от нежеланного ребенка! У меня же этого нет! Могу, конечно, сейчас пнуть в живот! Я думал об этом! Думал, Нина! Но это уже край.

Я согласна с Глебом в его гневной речи. Но только разумом, которому очень тяжело пробиться сквозь противоречащие друг другу эмоции.

— Твоя забота — наши дети, Нина, — Глеб переходит на отчаянный шепот. — И только они у меня в приоритете. Они — мои наследники. Я облажался, и я сейчас иду по самому оптимальному пути. И закон, Нин, будет на моей стороне, а мораль… не для Наденьки.

— Я понимаю, — закрываю глаза, — но Глеб… я не смогу взять себя в руки при нынешних обстоятельствах, — вновь смотрю на него. — Чтобы не докапываться до тебя с вопросами, я должна обрубить в себе… я не должна сейчас видеть в тебе мужа. Ты должен съехать. Я не могу сейчас взять и сказать, что принимаю твои правила игры и что готова довериться тебе в твоих решениях, как жена, — глаза щиплют слезы. — Мне надо все осознать, Глеб. И понять, готова ли я быть с тобой, когда на стороне будет ходить твое генетическое продолжение.

Глеб сглатывает, и мой голос становится тише:

— Сейчас я готова принять, что ты отец наших детей и тот, кто поможет передать им в перспективе наше благополучие без потерь. Я готова с тобой работать в вопросах бизнеса, но я не знаю, смогу ли я видеть в тебе мужа. Я должна эмоционально дистанцироваться от тебя. Хоть чуточку. Отойди в сторону, дай мне выдохнуть. У меня котелок кипит, Глеб. Я хочу, чтобы ты как-то все разрулил, чтобы все стало как раньше, но это нереально. Я хочу понять новые реалии моей… нашей жизни.

— И насколько далеко я должен отойти в сторону?

Глава 34. Я на это не поведусь

— Вот же шлюха! — рявкает на меня отец, а я в ответ закатываю глаза. — Залетела?

Удивительно, насколькотупыми могут быть мужики. Мать-то почти сразу прочухала, что я забеременела, а этот — слепой идиот.

— Почему ты не сказала?! — теперь он орет на маму, которая невозмутимо вытаскивает из духовки запеченную курицу. — Если ты знала!

— А ты меня слушаешь? — мама разворачивается ко мне и подбоченивается. — Ты то на работе, то в гараже с мужиками херней страдаешь. Приходишь, жрешь и ложишься спать. Да, — вскидывает в мою сторону руку, — залетела! Будто я рада этому!

— На аборт пойдешь!

— Поздно, — пожимаю плечами.

— Я, мать твою, вкалывал на твоих репетиторов! — отец повышает голос. — А ты! А ты с женатым мужиком, который тебе в отцы годится! С уродом, которому на твоего ублюдка плевать! Я тебя тащил на своем горбу, теперь еще и твоего нагулыша?

— Я не думала, что он так поступит, — цежу сквозь зубы.

Меня охватывает волна ярости к Глебу, который относился ко мне, как к очередной собачке на побегушках.

При каждом удобном случае вещал про семью, жену и строил из себя офигеть какого крутого семьянина.

Идеальный отец и муж.

Тошнотный урод.

А после, когда спустил в меня, весь пересрался.

Вот это у него рожа была. И как смешно и неловко он пытался заправить дружка в ширинку с глухими матами.

А после буквально сбежал, сшибая все на своем шагу.

Чмошник.

Я бы все равно добилась цели, но тут удачно сложились карты: дата корпоратива и день моей овуляции сошлись в одной точке.

Эти две недели подготовки к “веселью с будущими коллегами” я глотала пилюли для повышения фертильности и витаминки, а еще закупила волшебные таблеточки для Глеба. Там дело было уже за малым. Раскрошить их в крепкое пойло многолетней выдержки, с которым его встретила одна из тупых официанток.

Если бы он отказался, то, возможно, я бы не пошла дальше.

Но он выжрал все до дна, а затем ушел с головой в кураж. Дошел и до коктейлей, будто баба.

Глупо же было упускать момент. Во-первых, дорогого стоило ткнуть его рожей в то, что он обычный мужик. Во-вторых, меня распирало от желания сбить с его головы нимб хорошего мужа за то, что он игнорировал меня. И, в-третьих, если у одной из моих знакомых получилось посадить такого же придурка на счетчик, то и я бы справилась.

Только вот Глеб оказался уродом.

Сейчас я бы обвинила его в изнасиловании и домогательствах, чтобы громкий скандал стал достоянием общественности. Я бы хотела посмотреть на его жену при таком раскладе.

— Мне этот ублюдок не нужен, — шипит папа. — И ты, говорят, учебу бросила?

— Я испугалась, — медленно выдыхаю. — Он меня изнасиловал, папа. Ясно? А потом угрожал! Вот я и… — всхлипываю. — Я боялась… И я всего-то хотела попросить его о помощи. Этого же его малыш… Я не виновата. Я влюбилась, а он вот так со мной…

— Я на это не поведусь, — папа качает головой.

— Поэтому я тебе ничего и не говорила! — взвизгиваю я. — Ты всегда меня во всем обвиняешь! И репетиторы мне твои не нужны были!

— Я хотел, чтобы ты человеком стала! А ты свою мать наслушалась, что тебе универ нужен только лишь для того, чтобы удачно выскочить замуж!

— Я все-таки про ровесников говорила, — мама подхватывает нож и вонзает его в курицу. — И знаешь… А я поверю, что он склонил ее к этой связи. Не человек он. Ничего святого. Собственного ребенка оставить в нищете!

— Ты должна от него избавиться, — папа медленно выдыхает, вглядываясь в мои глаза. — Он и тебе не нужен. Ты всех нас подставила. Всех. Родишь безотцовщину, скинешь на нас и ускачешь. Такой у тебя план? Полетишь нового лоха искать, а мы будем возиться с твоим ребенком?

— Как я тебе от него избавлюсь, а? — плюю каждое слово в отца. — А давай ты мне поможешь, папа, а? Рука у тебя тяжелая. У тебя все получится.

— Как ты смеешь, мелкая дрянь?

— А потом пойдешь к батюшке замаливать грехи, — недобро щурюсь. — Помолишься, а потом опять в гаражи к своим друзьям-алкашам.

— Я ни копейки на твоего нагулыша не потрачу. Ты меня поняла? — хрипло отзывается папа. — Ищи работу и съезжай. Я лучше на друзей-алкашей буду тратиться. Я заслужил. Я тебя вырастил. Все, что мог дать, дал.

— Ничего ты мне не дал! — рявкаю я. — Ничего! Ходила в старье из секонд-хэнда! Мы вечно в долгах!

— Я не воспитывал тебя тупой шлюхой, которая ловит мужиков на пузо!

— Да ты меня вообще не воспитывал! И пошел ты!

Выхожу из кухни.

— Это ты ей уши прожужжала, что надо искать перспективных мужиков! Ты! И я всегда был у тебя неудачником!

— А ты с этим хочешь поспорить?

Накидываю куртку на плечи, сую ноги в кроссовки и выбегаю в подъезд. Ненавижу!

На улице тяжело дышу, запахиваю куртку, и рядом раздается насмешливый голос Ярика:

— Ваш скандал все соседи слышали. Вы бы окна, что ли, закрывали.

Какой же этот Ярик уродливый. Его лицо будто криво и косо вымесили из отрубного теста.

Шмыгаю, прячу руки в карманы куртки и поднимаю на него взгляд. Вскидывает бровь, что походит на мохнатую гусеницу.

— Привет, — тихо говорю я. — Как дела? Меня ждешь?

— Не сработает, — хмыкает он, наклоняется и шепчет. — У меня на таких, как ты, не стоит. Может, только если нажраться до беспамятства и чем-то закинуться, но да, жду я тебя. На разговор.

Глава 35. Я против

— Я против того, чтобы папа съезжал, — заявляет Арс, скрестив руки на груди.

— Сына, — шепчу я.

— Если расходитесь, то расходитесь окончательно, — зло щурится он.

— Ты не понимаешь… — у меня пересыхает во рту. — Мне надо время.

— Для чего? — Арс вскидывает бровь. — Нервы нам помотать? Устроишь нам серьезный разговор, что папе надо съехать, потому что… опять загадочные враги точат на нас зуб?

— Арс… Мне надо подумать, передохнуть…

— Ага, — Арс хмыкает. — Передохнуть? А передохнешь ты в закрытой комнате и с мыслями о том, что папа у своей шлюхи, да?

Я откладываю бумаги.

— И вместе с тобой об этом буду думать я, — усмехается. — Если он съедет, то и я вместе с ним.

— Что? — охаю я.

— Я не буду тем, кто всех вокруг успокаивает, — Арс садится и сердито смотрит на меня. — И обещать, что папа вернется и что папе надо пока пожить отдельно, а то, — опять зло щуриться на меня, — маме надо подумать.

— Вместе с тобой и Марк…

— Ага, — медленно кивает. — И Аленка напросится.

— Вы что меня все бросите?

— Зато подумаешь.

— Ты выбираешь его сторону? — у меня начинают дрожать пальцы от обиды.

И опять в голову лезут мысли, что Глеб меня переиграл.

— Он сейчас более собран, чем ты, мам.

Я молчу минуту, осознавая слова Арсения, и сипло отвечаю:

— Вот это да. И интересно благодаря кому он сейчас собран?

— И никто тебя не бросает, — Арс пожимает плечами.

— Я тут пострадавшая сторона…

— Я тут пострадавшая сторона, — Арс громко цыкает, — я тут ребенок. И вы между собой ничего не можете решить. И меня втянули. Я папе верю, что его подставили. Ты тоже вроде как веришь, но теперь вам надо неожиданно разъехаться.

— Я просто не знаю, что меня ждет…

— Да господи! — Арс повышает голос. — Что ждет? Мам! Что изменится, если он съедет? А? Его беременная шлюха исчезнет? Или ты не родишь?

— Я рожу!

— Конечно, родишь! — Арс смеется. — Чтобы больше страдать!

— Не говори так!

— Ты сама все усложняешь! Расходитесь, аборт и все! Передохнуть ей надо! Офигенно ты передохнешь, мам! Со слезами в пустой комнате! Либо руби все окончательно, либо не городи фигню!

— Ты сын своего отца!

— А чей еще?! Надоели! Вы оба! Один бухать не умеет, вторая сопли распустила!

— Ты как с матерью разговариваешь?!

— Да ты цирк устроила! То папа у нас хороший, то папу под зад выпинываешь из дома! — он встает. — Но он все равно папа! Будет ходить к директору, на Аленкины выступления вместе с нами! И на дни рождения мы будем собираться, а потом расходиться! Офигенно, мам! Вот я словлю кринж, если он поселится вот прямо через дорогу!

— Чего?

— Там дом сдают! — рявкает Арс. — Я там на днях с пацанами лазил!

— Что?!

— Там на заднем дворе джакузи есть!

— Только не говори, что ты с пацанами…

— Да! Офигенное дакузи! — его глаза вспыхивают вызовом. — А еще батут!

— Ты по чужим домам шаришься?!

— Ага! — пинает стул.

— Ты и Марка поди взял с собой, да?

— Да! — зло щурится. — От него не отвязаться! И это его была идея джакузи протестировать! Вот тебе хороший и воспитанный мальчик, который одни пятерки и четверки получает! Он хотел, кстати, еще садового гнома умыкнуть!

— Что?! — обескураженно хлопаю глазами.

— Но он так и не объяснил зачем ему этот дурацкий гном! Прям как ты! — зло шипит. — Знаешь, что, он сказал? Я его возьму, потом, может быть, верну! Может быть! Может быть не нужен! Я еще не решил! Вот ты сейчас — Марк, а папа — садовый гном!

— Папа — не садовый гном… — озадаченно шепчу я.

— И он ведь полезет за этим садовым гномом! — цедит сквозь зубы Марк. — Если уже его не притащил!

— Там же камеры… Сигнализация. Как вы умудрились?

Арс скрещивает руки и многозначительно кривит губы, намекая, что я тупая.

— Что? — повышаю я голос. — Ты хочешь сказать, что у меня сын — профессиональный домушник, который научился выключать камеры и систему охраны?!

— Ага.

— Да ты издеваешься!

— И забавно, что Аленка нас не сдала, — глаза Арса вспыхивают насмешкой.

— Вы и Аленку взяли с собой?!

— Нет, но она все пронюхала и за молчание мы ей каждый день должны по киндеру!

— Это какой-то кошмар, — сжимаю переносицу. — Я в шоке, Арс.

— И я уверен, что Марк сейчас наиграется в стрелялки с айтишниками, — тихо шепчет, — и обязательно что-нибудь у них стащит!

Поднимаю взгляд:

— Нет, он же хороший мальчик…

— Поспорим?

В кабинет заходит Глеб, а за ним шагает Марк.

— Ты закончила, Нин?

А я смотрю на Марка, по лицу которого сразу и не сообразишь, вор он или нет. Моська серьезная, глаза нарочито спокойные.

— Нин?

— А ну иди сюда, — подзываю к себе Марка, который зевает.

— Чего?

— Иди-иди, — сглатываю.

Нехотя подходит, кинув подозрительный взгляд на разъяренного Арса.

— Выворачивай карманы, — тихо прошу я.

Арс закатывает глаза. Ясно, значит не в карманах надо искать.

— Ах, ты стукач, — охает Марк, когда я начинаю его решительно шмонать. Вырывается, но я все же успеваю из-за пояса его брюк выхватить бейджик на красном шнурке. — Блин! Мам!

— Не понял, — брови Глеба ползут на лоб. — Марк?

— Веселов Роман Сергеевич, — читаю я бейджик. — Старший разработчик айОС, — перевожу взгляд на Глеба, — это пипец.

— Стукач! — взвизгивает Марк на Арса и кидается к двери, но путь ему преграждает Глеб.

— Ну-ка сел, — едва заметно хмурится. — И объяснился.

Глава 36. Спортивный интерес

В коробке, которую я вытаскиваю из чулана комнаты Марка и Арсения, я нахожу садового гнома, ложку, собачий ошейник, пластиковую утку и много другого барахла.

Ничего ценного.

— Стукач, — опять шипит Марк на Арса, который развалился на кровати с планшетом.

— А это что? — вытаскиваю фигурку котенка.

Котенок мне очень знаком, но под возмущением и удивлением я никак не могу вспомнить откуда он.

— Это со стойки в отеле, — вздыхает Глеб. — Турция, прошлый год.

— Точно, — охаю я и накрываю лицо рукой.

— Это на память, — фыркает Марк.

Я поднимаю взгляд на Глеба.

— Они в дома чужие вламываются, в джакузи купаются, а наша дочь их прикрывает за киндеры, — шепчу я. — Это какая-то организованная преступная группировка, а не дети.

— Мы за собой все убрали, — мрачно отзывается Арс с кровати.

— Ты его слышал? — шепчу я. — Они все убрали. Так убрали, что прихватили садового гнома!

— К садовому гному я не имею отношения, — Арс недовольно цокает. — Его взяли в заложники без моего ведома.

— Зачем тебе все это? — Глеб серьезно смотрит на Марка, который кривит лицо и отворачивается. — На меня смотри и отвечай.

— Надо, — взгляд исподлобья и насупился.

— Для чего надо?

— Смогу или не смогу, — зло отвечает Марк.

— Из спортивного интереса, что ли? — тихо спрашиваю я.

— Типа того… — опускает взгляд и поджимает губы, недовольно буркнув, — стукач ты, Арс.

— В нашей семье явные проблемы, — встаю и смеюсь, а после подхожу к Арсу и забираю у него планшет. — Ты еще и играешь?

Арс смотрит на меня без тени стыда или вины. Я вскидываю бровь и жду, что он хотя бы сделает вид, а он в ответ тоже приподнимает бровь.

И тут до меня доходит, что старшенький у нас тот еще хитрый и изворотливый манипулятор. Так ловко перевернул ситуацию, что сейчас у меня нет желания выпроваживать Глеба из дома.

Он просто взял и отвлек мое внимание с отца на себя и Марка.

— Ах ты же мелкий… — выключаю планшет. — Ты…

— Я забираю у вас телефоны, ноутбуки и выключаю интернет, — говорит Глеб и протягивает руку Марку, — давай сюда телефон.

— Ну, пап…

— Не спорь.

Арс в свою очередь беспрекословно отдает мне свой смартфон, не спуская с меня взгляда.

— Я возмущена, — цежу сквозь зубы.

— Доволен?! — рявкает Марк и через секунду зло откидывает одеяло.

— Сначала переоденься, — Глеб недобро щурится, — а потом уже играй обиженного воришку.

— Да ваще! Блин! Да вы ничего не понимаете! — Марк срывает пиджак. — И всем пофиг на все это! Я беру и никто ничего не замечает! — стягивает галстук. — Да блин!

Пинает кровать, а затем бросает подушку на пол.

— Поднял подушку! — оглядываюсь на него. — Ты смотри-ка! Разухабился! И где твоя собранность? Серьезность! Поднял подушку! Марк!

Марк щурится на меня, тяжело выдызает, как маленький и злой теленок.

— Поднял подушку, — зло шепчу я, — и вернул на кровать. Иначе мы вас не на неделю лишим интернета, а на месяц.

Скрипит зубами, поднимает подушку и кидает ее на кровать. После разворачивается ко мне и скрещивает руки на груди.

— И тебе не стыдно?

— Нет, — раздувает ноздри.

Глеб тем временем забирает ноутбук с одного стола, потом со второго:

— Устроите драку, то интернет увидите только в школьной библиотеке.

— Тоже мне проблема, — Арс встает, шагает к книжному шкафу и сосредоточенно изучает корешки книг, — будет время почитать.

— И никакой приставки, — медленно выдыхаю я из себя клокочущий гнев.

Марк сейчас, кажется, лопнет от злости, но молчит, покрываясь красными пятнами ярости.

— Никаких драк, — смотрю то на одного, то на другого, — посидите, подумайте, а потом, когда будете готовы поговорить, то велкам на разговор.

Выхожу, сунув телефон Арса Глебу.

Он шагает к кабинету:

— Я закрою гаджеты под ключ в шкафу.

— И рыбку покорми, — машинально отвечаю я. — И пообщайся с ней. А то она там одичала уже.

У лестницы останавливаюсь, когда до меня долетает:

— Как ты тут? Жива? Жива. Хорошо тебе тут в тишине? Что у тебя сегодня в меню? Ничего нового, милая. Все тот же непонятный порошок, который очень сомнительно пахнет.

Из комнаты выглядывает Марк. Щуримся друг на друга, как ковбои при перестрелке из вестернов.

— Ты уже готов поговорить? — тихо спрашиваю я.

Марк в ответ хлопает дверью.

— Ты мне тут дверью не хлопай! — из кабинета выходит Глеб. — А ну вернулся и нормально дверь закрыл!

Марк вновь появляется и медленно закрывает дверь, уничижительно глядя на Глеба.

Тихий щелчок, и Глеб переводит на меня усталый взор:

— Может, ремня всыпать?

— Вот мы и дошли до рукоприкладства, — шипит за дверью Марк. — А после развода у тебя есть такое право на ремень?

В глазах Глеба проскальзывает отчаяние, и я повышаю голос:

— Лично для тебя запрет на интернет две недели!

— Да блин! Я забираю свои слова обратно!

— В следующий раз хорошенько подумаешь, чем открыть рот!

Кидаю на Глеба беглый взгляд и торопливо спускаюсь.

— Нин.

Останавливаюсь и оглядываюсь.

— Чего? Теперь ждем Аленку с ее репетиции и раскалываем маленькую ведьму на чистосердечное признание. Чемоданы подождут, милый. Не видишь, что у нас оказывается не семья, а какой-то преступный синдикат! И что нам делать с этим садовым гномом?!

— Я люблю тебя, — стоит и не моргает.

— Да твою ж дивизию! — топаю ногой и верещу. — Я знаю! Знаю! — затем медленно выдыхаю. — На тебе ужин, а я… пойду отрублю интернет, спрячу приставку… и приму ванну, — делаю медленный вдох и выдох, — в тишине и покое. И если кто-то мне помешает, — скрежещу зубами, — то я тут кирпичика целого не оставлю. Как принято?

— Принял, — Глеб кивает.

— И не дай бог кто-то начнет носы воротить за столом… — шагаю в гостиную, — выпендриваться… умничать… И Аленка… Вот от Аленки такого совсем не ожидала! И как так получилось?! — выдираю шнуры от игровой приставки. — Это я виновата? Я плохая мать? Но я никого не учила воровать садовых гномов! Врываться в чужие дома! Лгать!

— Ты хорошая мама…

— Скройся, — разворачиваюсь к Глебу и помахиваю шнурами. — Глеб, я серьезно. Я в шаге от физического насилия в семье. Я тебя до кровавых полос отстегаю… И я на это имею право и с разводом и без!

***

У меня вышла горячая новиночка “Милая, у нас не будет развода”

https:// /ru/reader/milaya-u-nas-ne-budet-razvoda-b459085?c=5317587

— Я хочу другую женщину.

Я поворачиваю лицо к Егору, и мне кажется, что в гнетущей тишине слышен хруст моих шейных позвонков.

— Что? — мой голос скрипит тихим недоумением.

— Хорошо, Инга, я повторю, — Егор медленно выдыхает через нос, глядя черными глазами на дорогу. — Я хочу другую женщину.

Глава 37. Я так устала

— Мам, — раздается тихий голосок Аленки за дверью.

Выключаю фен.

— Папа забрал у меня телефон, — шепчет Аленка, — и сказал, что вы все знаете. И теперь никаких киндеров… — замолкает и сердито бубнит, — аж на месяц. Мам… — сребется в дверь. — Марк и Арс меня заставили… — вздыхает и шепчет еще тише. — Я вру… никто меня не заставлял.

Закусываю губы, чтобы сдержать в себе улыбку умиления.

Полчаса в теплой воде и пене меня немного успокоили.

— Мам… не злись, а… Я подслушала их разговор и… развела их…

— Развела? — накидываю на плечи халат и затягиваю пояс на талии.

Выхожу к Аленке, которая тупит глазки в пол:

— Так Марк сказал. Сказал, что я их развела, как лохов.

— ППосмотри на меня.

Нехотя смотрит на меня, и я вижу в ее глазах детское самодовольство, пусть очень старается показать мне, как она сожалеет.

— Развела, как лохов? — тихо повторяю я.

Глазки Аленки вспыхивают быстрой гордостью за себя, и она спешно опускает взгляд.

— Ну, мам…

— Они же они твои братья, Ален, — шепчу я. — Как ты можешь называть или считать их лохами.

— Это Марк сказал, — зло ворчит. — Я только повторила.

— И в чужие дома нельзя врываться.

— Я не врывалась, — сердито смотрит на меня. — Я даже не просила брать меня с собой.

— Ты соучастница преступления, — скрещиваю руки на груди и приваливаюсь к косяку двери.

— Что?

— Ты покрывала преступление, Ален. Да, вот так. Представляешь, за такое могут посадить в тюрьму.

Вот сейчас ее глаза становятся испуганными:

— Но дом ведь пустой…

— Наш дом тоже бывает пустым, когда никого дома нет, — говорю спокойно и убедительно.

— Но там никто не живет…

— Мы тоже не живем, когда, например, улетаем в отпуск. Как ты считаешь. Имеет ли право какая-нибудь девочка прийти и поиграть с твоими игрушками, полежать в твоей кровати? Она ничего не заберет, просто поиграет, пока тебя нет.

— Но мы не продаем дом…

— А если бы покупали дом, в который могли приходить мальчики и девочки без разрешения?

Аленка тоже скрещивает руки, копируя мою позу. Хмурится и выставляет одну ногу вперед.

— Было бы стремно… ой, нехорошо…

— Опять за Марком повторяешь?

— За Арсом.

Вздыхаю.

— А что папа тебе по этому поводу сказал? — на всякий случай уточняю. — На счет дома и укрывательства?

— То же самое, что и ты, — отступает и садится на край кровати, тяжело вздохнув. — И киндеров мне теперь не видать целый месяц, — жалобно смотрит на меня, ожидая, что я не поддержу такое суровое наказание. — Мам, вы и так их редко покупаете.

— Прими наказание с достоинством.

— А как вы узнали?

— Арс поделился. И твои старшие братья тоже наказаны.

Вселенская печаль заключенного в глазах дочери, для которой я сейчас строгий и неподкупный судья.

— А можно я буду сегодня спать на диване, если я наказана? — складывает ручки на коленях.

— Нет, — недоуменно отвечаю я.

— Папа, да, будет опять спать на диване? — Аленка не отводит взгляда. — Он тоже наказан?

Теряюсь, что ответить.

— А за что?

Надо срочно придумать объяснение для Аленки, которая шепчет:

— Ты обиделась из-за того, что… ну из-за того, что… — она жует губы, — что не смог защитить от врагов? И теперь надо развестись?

Глаза Аленки темнеют страхом. Она вроде купилась на хитрость Глеба и Арса, но все равно боится.

Очень боится.

До застывших в глазах слез.

Я подхожу, сажусь перед ней на корточки и кладу руки на колени, вглядываясь в глаза.

— Некоторых врагов не предугадать, Ален. От них защищаться приходится уже после их подлости. Да, я на папу обиделась, но я его не разлюбила, — слабо улыбаюсь. — Да, он допустил серьезную ошибку и подставил нас под удар, к которому я была совершенно не готова. И, — выдыхаю, — мне надо признать, что он тоже этого всего не ожидал и сейчас старается защитить нас. А я кусаюсь в ответ, потому что… мне очень страшно.

Аленка тянет ко мне тоненькие ручки, обвивает ими шею и я на выдохе ее крепко обнимаю и прижимаю к себе.

— Мне тоже страшно, — сипит она. — Очень. Папа больше не будет тебе папой.

— Он мне и так не папа.

Аленка отстраняется, хмурится и кусает губы.

— Он мне муж, — улыбаюсь я.

— Ну да… и папа…

— Он ваш папа, а мне муж, — касаюсь ее щеки. — И любимый мужчина. Очень любимый, Ален. Он останется вашим папой, моим любимым мужчиной, но не мужем по документам. Но так надо, да?

— Да, чтобы дом не забрали и остальное… наше это наше…

— И папа тоже наш.

— Да, — решительно кивает.

— Иди переоденься, — сжимаю ее ладошки. — Скоро ужинать.

— Хорошо, — вздыхает, но медлит.

— Что?

— Не кусайся, — едва слышно отвечает она.

А затем торопливо выходит. Я выжидаю несколько секунд, и выглядываю за ней в коридор. Она заходит в комнату Арса и Марка.

— Привет.

Прикрывает за собой дверь, и крадусь за ней на носочках.

— У тебя забрали телефон? — зло спрашивает Марк.

— Ага.

— Вот блин. Это все Арс… козел.

— Я не должна была брать у вас киндеры, — серьезно говорит Аленка. — Это неправильно. И я должна была все рассказать маме и папе.

— И ты туда же?

— И я приму наказание с достоинством.

— Вот, — вздыхает Арс. — Бери пример с Аленки.

— Пошел ты.

— А что ты читаешь, Арс?

— Какую-то непонятную фигню, — недовольно отвечает он.

— Картинки есть?

— Ну, вот.

— Фу, страшная. И нецветная, — разочарованно тянет Аленка.

— Ну, какая есть.

— А интересно?

Вздрагиваю, когда кто-то касается моего плеча. Оглядываюсь на Глеба, который шепчет:

— Что там? — а затем сам прислушивается к приглушенным голосам детей.

— Да он только делает вид, что читает, — хмыкает Марк. — Делает вид, что умный.

— Покажи, — Аленка вздыхает и через секунду удивленно говорит. — Мертвые души.

— Ужастик, что ли? — голос Марка становится заинтересованным.

— Ага, — отвечает Арс, и я слышу в его тоне едва уловимое лукавство.

— Ой, мне ужастики нельзя, — тихо, но взволнованно отвечает Аленка. Очень ей хочется ужастика. — Совсем нельзя. Хотя… это же книжка, да?

— А чо там? — в нетерпении спрашивает Марк.

— Это читать надо, — вздыхает Арс. — Тут все сложно, запутанно и пересказывать нет смысла.

Переглядываюсь с Глебом, который удивленно приподнимает брови, намекая, что он тоже обескуражен хитростью нашего старшего сына.

— Ну, почитай, блин, — шипит Марк.

— Подожди, — говорит Аленка. — Не сейчас. После ужина?

— Ужастик перед сном? — хмыкает Арс.

— Да, — нетерпеливо отвечает Аленка.

Я медленно отступаю от двери. Глеб следует моему примеру.

— Арс — манипулятор, — говорю я, когда мы скрываемся в спальне. — У кого научился?

— Я прямой, как палка, Нин, — Глеб усмехается.

— Да я тоже не королева интриг.

Молча смотрим друг другу в глаза, и я со вздохом приваливаюсь к Глебу в поисках ласки. Он удивленно и молча меня обнимает и настороженно выдыхает. Он мне нужен. Рядом.

— Я так устала.

— Я знаю.

— А будет еще двое.

— Да, — целует в макушку. — Будет еще двое.

— И, наверное, — закрываю глаза, — надо детям сегодня сказать… Зачем тянуть? Сказать, и тогда я сама в это поверю.

— Что сказать? — раздается возмущенный голос Марка. — Что вы опять скрываете?!

Глава 38. О последствиях

— Ну, — Марк замирает с ложкой гречки у рта, — о чем вы хотели нам сказать.

— Етить-колотить, — Глеб откидывается на спинку стула, — какие мы тут грозные. Не понял, Марк. Может, это вам, молодой человек, сначала объясниться?

Марк сердито откладывает ложку и через нос выдыхает:

— У нас только Аленка, да, успела разрулить ситуацию? — смотрит на сестру, которая с аппетитом отправляет в рот кусочек стейка.

— Я все поняла, — бубнит она. — Покрывать вас больше не буду, потому что тогда я тоже преступница.

— Она у вас в любимчиках, — Марк возмущенно смотрит на меня.

— И даже не пытайся, Маркуша, сейчас стрелки перевести, — прищуриваюсь на него. — Вы по чужим домам шаритесь, пятые точки в джакузи окунаете, а потом еще садовых гномов воруете.

— Да он мне даже не нужен! — Марк повышает голос.

— Зачем тогда его украл? — невесело отзывает Глеб. — И давай-ка ты будешь потише.

— Я взял его на время, — Марк переводит на него взгляд. — на время, чтобы потом вернуть. Я все потом возвращаю. Через время. Иногда с трудом.

— С трудом?

— Ну… — пожимает плечами. — Да… И это, кстати, сложнее, чем взять.

— И я все еще не понимаю логику, — Арс режет стейк ножом.

— Потому что ты тупой.

— Он твой брат, Марк! — охаю я.

— Но его тупости это не отменяет!

— Значит, мы тут все тупые, а ты только один умный, — четко проговариваю каждое слово, — потому что никто тут тебя не понимает.

— Надо взять, а потом вернуть! — разводит руками в стороны. — Просто взять неинтересно! Вот я снял с собаки ошейник, и скоро опять найду эту собаку и верну ей ошейник. Я ее вчера, кстати, выследил опять. Там же гуляют.

— То есть ты с живой собаки снял ошейник? — тихо спрашивает Глеб.

— Надо было с мертвой?

— Не дерзи, — медленно выдыхаю я.

— Что за собака? — Глеб не отводит взгляда.

— Не удивлюсь, если питбуль, — Арс жует и запивает мясо томатным соком, пряча улыбку за стаканом.

Марк подозрительно молчит, и я шепчу:

— Ты полез к питбулю?

— Он прикольный был, — Марк пожимает плечами. — И совсем без ошейника я его не оставил…

— Подожди… — Глеб медленно выдыхает.

— Я ему вместо ошейника свой шарф повязал.

Арс хрюкает от смеха, отставляет стакан и прижимает кулак ко рту.

— Ты с ним был? — смотрю на него.

— Нет, — Марк кривится. — Он зануда в таких вопросах.

— Ты можешь сказать, что тебе стыдно и что ты так больше не будешь? — Аленка не выдерживает. — И чужие собаки вообще-то кусаются.

— Хорошее замечание, доча, — ноздри Глеба вздрагивают в страхе за сына и гневе. — Кусаются. Очень сильной кусаются, так кусаются, что можно без руки остаться.

— Ну я же не дурак, — Марк хмурится. — Я полез к той собаке, которая бы меня не покусала. И да, я теперь не буду так больше делать, потому что, — скрещивает руки на груди, — уже неинтересно. Вы все знаете.

— То есть нам теперь ждать новых фокусов? — я в смятении приподнимаю бровь.

— Я теперь серьезный человек, — Марк вздыхает с усталостью серьезного дельца с многомиллионным оборотом. — И согласен, что бейджик был ребячеством.

— Но тебе все еще не стыдно? — смотрю на него в ожидании “прости, мне жаль”.

— Мама, — голос Марка становится еще серьезнее и официальнее. — Я принимаю к сведению, что тебя расстроил садовый гном и джакузи. И меня печалит лишь то, что ты злишься. Я постараюсь в следующий раз оценивать риски, последствия и то насколько ты будешь недовольна.

— Ты слышал? — смотрю в бессилии на Глеба.

— А ну, извинись нормально перед матерью! — Глеб бьёт по столу кулаком. — Она тебе мама, а не… деловой партнер по поставке бракованной партии садовых гномов!

— Мам, — Марк моментально меняется в лице и вздыхает, опустив взгляд. — Извини меня, пожалуйста. Я не хочу, чтобы ты и папа злились. Я вас люблю. Хочешь, — поднимает взгляд, — я найду хозяина дома и верну ему гнома в руки? и все остальные вещи верну хозяевам?

— Возможно, придется так и поступить, — вздыхаю, меняя гнев на строгую милость, и смотрю на Арса, который застывает с ложкой во рту под моим взором. — Теперь ты.

Дожидаюсь, когда он дожует, проглотит и деловито пройдет по губам салфеткой.

— В чужие дома обещаю больше не забираться, — откладывает салфетку. — С учителями постараюсь словить дзен и возьму на контроль Марка. Вместе с ним пройдусь с его барахлом. Извини, мам. Мне просто было любопытно, что там за дом.

— Мальчики, вы же должны, что некоторые забавы могут привести к нехорошим последствиям? И еще сестру свою подкупили.

— Понимаем.

А я вот понимаю, что дальнейшие лекции, что такое хорошо и плохо, мои птенчики пропустят мимо ушей. Занудствовать тоже нельзя, поэтому я делаю медленный вдох и выдох:

— А теперь перейдем к новости, которую я должна вам сказать… — выдерживаю несколько минут и четкой продолжаю. — я беременна. И у нас будет двойня.

Молчание, и Арс приподнимает бровь.

— Двойня? Так будет не один, а два?

— А ты, что, знал? — Марк разворачивается к нему. — Тебе, что, раньше всех сказали?

— Братики или сестрички? — шепчет Аленка, вглядываясь круглыми от надежды глазами в мое лицо. — Пусть будут девочки. Мальчики надоели. Мальчики у нас уже есть.

— Почему Арс всегда все первый узнает? — Марк в негодовании смотрит на нас с Глебом. — Мы с Аленкой типа лысые?

— Девочек хочу, мам, — шепчет на грани слез Аленка. — Девочек, мам. Ну ладно, хотя бы одну девочку.

— Да, блин! Вечно у вас какие-то секреты! — Марк вскакивает на ноги. — Я вообще ни туда, ни сюда! Всем на меня пофиг!

— Началось, — Арс закатывает в глаза.

— А чо? — Марк быкует на него.

— Девочек, мам, — Аленка дергает меня за рукав.

— А ничо! — Арс поднимает на Марка взгляд и понижает голос до шепота. — Аленка теперь зато не младшая.

Марк опять скрещивает руки на груди, щурится на а брат и садится. Расплывается в улыбке, когда смотрит на Аленку:

— Я дождался этого. Я верил и ждал. Двойной облом для младшенькой.

— Добро пожаловать в клуб “вы же старшие”, — хмыкает Арс.

Мы с Глебом переглядываемся, и в его кармане вибрирует телефон. Мельком смотрит на него, хмурится и прячет обратно.

Нехорошее предчувствие, и опять возвращается тошнота.

— Тебе надо ответить? — спрашиваю я, когда опять из его кармана раздается требовательная вибрация.

Глава 39. Звони

— Да иди ты уже ответь, — закрываю посудомойку, касаюсь сенсорной панели и смахиваю со лба локон.

Глебу звонит Ярик.

И я прекрасно понимаю, что причина его звонка не желание обсудить погоду за окном или узнать, как у босса дела.

Видимо, с Наденькой проблемы, раз не унимается.

Я не должна злиться, но я просто не в силах отмести гнев и ревность, пусть снаружи я держу невозмутимое лицо.

Я приняла тот факт, что Глеб ошибся и что разбегаться нам нет никакого смысла.

У нас дети и еще двое на подходе.

И я его люблю.

И попытка разойтись ничего не исправит. Только усугубит.

Пострадают дети и тогда они точно все трое пойдут в разнос. И не будет у них больше секретных вечеров за чтением “страшной” книги после ужина.

— Все в порядке, — разворачиваюсь к Глебу.

Он хмурится, вглядываясь в мои глаза, и шагает прочь.

Прижимаю ладонь ко лбу.

Брак — это обалдеть какое испытание для женской души и ее любви с доверием.

Я дала детям уверенность, что мама и папа останутся вместе даже при апокалипсисе, поэтому заметаю я свой эгоизм под коврик и сажусь злой задницей сверху.

Ловлю себя на очень нехорошей мысли.

Я была бы рада, если бы сейчас Ярик сказал, что решил вопрос с пузом Наденьки. Не знаю… пнул и кулаком устроил выкидыш.

Да без разницы.

Пусть хоть вскроет ее ржавыми ножницами.

Прикусываю до боли язык, наливаю стакан воды и отворачиваюсь к окну, когда Глеб выходит из кухни.

Я приняла решение быть с ним.

И довериться.

У нас хорошая семья, и мы должны ее для наших детей сохранить.

Выпиваю воду маленькими и медленными глотками. Она с трудом проходит через ком тошноты и гнева в желудок тоненьким прохладным ручейком.

Вот что значит “ситуация — швах”.

Со стуком отставляю стакан.

Почему некоторые люди решают, что имеют право идти по головам ради своей цели? И я знаю, что Надежда не получит желаемого.

Не будет у нее Глеба.

Не будет ни куска того, что мы выгрызли у жизни. Ни крошечки.

Она не получит полного обеспечения, ради которого все это затеяла, но прошлась катком по нашим жизням.

По нашей любви. Мы раздавлены и только благодаря прожитым в доверии годам дергаемся и ползем.

Вздрагиваю, когда слышу щелчок.

Оглядываюсь.

Глеб вернулся. Смотрит на меня прямым темным взором у запертой двери.

— Что? — сипло шепчу я. — Что-то случилось?

— Я еще на звонок не отвечал и не перезванивал, — продолжает на меня смотреть. — Проверил нашу ОПэГэ.

— Они опять что-то…

— Нет, — тихо отвечает Глеб. — Арс читает им “мертвые Души”, а Марк с Аленкой ждут ужастиков. И знаешь, Арс очень зловещий. Так что, “Мертвые души” вполне у него могут стать ужастиком.

— Ладно.

У меня подмышки потеют, и накатывает слабость плохого предчувствия. Я не жду ничего хорошего.

— Это я к тому… — Глеб подходит к столу и садится, — что они заняты и нас не подслушают.

Я медленно поднимаю бровь в немом вопросе.

— Это неправильно, Нин, — Глеб вздыхает, — пытаться тебя сейчас оттолкнуть от сложившейся ситуации.

Посудомойка уютно гудит позади меня. Свет от люстрый падает на лицо Глеба и заостряет его черты глубокими тенями.

— Так… — шепчу я и боюсь спугнуть его с решительного настроя открыться мне.

— Если бы я оказался на твоем месте, — он тяжело вздыхает. — Я бы… долго так не протянул. Мне, конечно, очень хочется, чтобы ты все взяла забыла и… дистанцировалась от всего этого… Так хочу, что готов чуть ли не в подвале тебя запереть. Понимаешь?

— Ну… возможно…

— Но ты никогда не дистанцировалась от меня, Нин, — откладывает телефон на стол. — Всегда рука об руку. Это я… от страха за свою жизнь отошел в сторону. И мне прилетело.

— Да, ты зря умолчал о своем здоровье и подозрениях, Глеб, — едва слышно отвечаю я. — Это было очень глупо. Я бы, конечно, сильно испугалась, но… я твоя жена. И выходила я замуж с четким осознанием того, что я готова в случае чего выносить из-под тебя утки, мыть… и любить. Больного, дряхлого, при смерти. И ты это знал.

— Знал, — кивает он, не отводя взгляда. — Но одно дело знать, Нин, а другое — столкнуться с такой нерадужной перспективой затухнуть и оказаться немощным.

— Нас это в любом случае ждет, Глеб, — я сажусь напротив него. — Мы будем стареть.

— А то я не вижу седые волосы на голове и в бороде, — он сглатывает.

— Ну, не такой уж ты и старый, раз заделал нам еще двоих, — слабо улыбаюсь. — И нас ждет вторая молодость с орущими конвертами, милый. И каждый наш пупсик был громким, требовательным и не любил спать ночами.

Тянется ко мне, берет за руку и мягко сжимает ладонь.

— Мне невероятно повезло с тобой, — серьезно всматривается в глаза. — Знаешь, так и просятся все эти банальности про вторую половинку. И какие дети у нас замечательные, Нин.

Я закусываю губы, опускаю лицо, чтобы спрятать слезы, которые предательски брызнули из глаз.

— Прости меня.

— Да простила я тебя, — прижимаю кулак ко рту и зажмуриваюсь. — Простила. И люблю. И выгонять не хочу, Глеб. Просто я запуталась… и мне страшно, но без тебя будет еще страшнее и непонятнее. И я сожру себя дурацкими мыслями, а дети… дети начнут не только садовых гномов таскать или спорить с учителями. Я все это знаю и понимаю, Глеб. Но если бы только разум сейчас работал…

— Я перезвоню Ярославу при тебе, — тихо отзывается он.

Поднимаю взгляд.

— Если ты, конечно, готова к этому, — сжимает мою ладонь крепче. — Мне действительно нечего скрывать от тебя. Никаких хитрых планов насчет тебя у меня нет.

Шмыгаю, вытираю слезы. Сначала с одной щеки, потом со второй и распрямляю плечи.

— Я готова, — серьезно отвечаю я. — Я ведь та самая жена, которая должна все знать.

Если мы остаемся в одной лодке, то я должна знать, в какие волны Глеб погружает свое весло, пытаясь удержаться на плаву. Вдруг ему понадобиться помощь, чтобы отбиться от голодных наглых пираний?

Хотя Надя даже не пиранья, а какая-то скользкая зубастая стервь.

— Тогда звоню?

— Звони, — медленно, но уверенно киваю, а потом встаю. — Подожди.

Выглядываю из кухни.

— Я столовую запер, — Глеб оборачивается. — Без шума им не удастся подкрасться. Да и мы сейчас не интересны. Они ждут, когда к Чичикову в Мертвых душах начнут приставать призраки.

— Тогда звони, — закрываю дверь кухни и бесшумно возвращаюсь за стол. — Не тяни.

Глава 40. Разговорчивый Ярик

Гудки обрываются хриплым голосом Ярика. Он выдыхает:

— Босс…

А затем кашляет.

— Ты, что, там куришь? — Глеб сердито хмурится.

— Да, — Ярик кашляется сплевывает, — ну и дрянь. Десять лет назад бросил. Фу! Бэ!

И еще несколько разномастных коротких слогов, которые говорят нам, как Ярик недоволен.

— Будто дерьмо высушенное покурил… Фуф. Ужас, какой, — вздыхает и кричит на сторону. — Эй, мужик! Сигареты нужны?

— Ну, давай сюда, — раздается на стороне пьяный голос. — Благодарству.

— Ярик, — шипит Глеб. — Ты мне чего звонил?

Молчание, и я вся напрягаюсь.

— Жена рядом? — серьезно спрашивает Ярик.

— Рядом, — подаю я голос.

— Это хорошо, что рядом, — тянет Ярик. — Не выпнула его еще?

Я немного теряюсь от фамильярности Ярослава, но я в ней не слышу надеменности, презрения или насмешки. Она такая. Дружелюбная, будто я с ним сто лет знаком.

— Блин, пардон, Антонина, — Ярик вздыхает. — Как-то я начал не так, да? Ну, я же деревенский. Невоспитанный.

— Все в порядке, — сдержанно отвечаю я.

— Блин, а по тону так и не скажешь, — цыкает Ярик. — Бубенчики босса в целости?

Я поднимаю взгляд на Глеба, который устало проводит рукой по лицу и подпирает подбородок кулаком:

— Ярослав… Мои бубенчики в целости.

— Не отрезала?

— Нет.

— Это хорошо, — Ярик чем-то шуршит. — Босс, погоди… — замолкает и рявкает. — А ну, пошли отсюда! Что у вас там?! Где родители?! Отошли от моей машины!

— Да это не машина, а корыто!

— Я тебе за корыто уши оторву! Это раритет!

— Глеб, — шепчу я. — Что происходит?

— Я не знаю, — он медленно моргает.

— Что за дети пошли?! — возмущенный Ярик возвращается к нам. — Они мне на двери мужской половой орган нацарапали. Художники, блин. И знаешь, Глеб, неплохо получилось. Анатомично, я бы сказал.

— Ярослав, — медленно выдыхает Глеб.

Кажется, хлопает дверца машины, дальше Ярик покряхтывает, и все это сопровождается непонятной возней на фоне.

— Короче… — говорит Ярик и загадочно замолкает.

— Ярик, я сама готова тебе бубенцы подрезать, — цежу я сквозь зубы. — Зачем звонил.

— О встрече прошу, — Ярик тяжело вздыхает. — Это не телефонный разговор. Тут надо лица видеть, глаза…

— Разговор касается Нади? — тихо спрашиваю я.

— Угу.

— Что-то случилось? — сглатываю ком тошноты. — Ярик…

— Да дома эта дрянь, — глухо и мрачно отвечает он. — Я ее пальцем не тронул, а помыться хочется, жуть как. С хлоркой. Что за человек такой? И кто виноват? Мамаша?

— Ярик, — скрипит зубами Глеб.

— Наверное, и папаша где-то прощелкал клювом, — продолжает свои измышления Ярик. — Тоже хорош. Только и говорит, как он всю жизнь положил на дочь. Как работал. Только я, я, я, да я. Страдалец. Труженик. Моего алколоида тоже послушаешь. Так он тоже герой-отец и всю жизнь положил на нас с братом. А на деле смертным боем бил. Но у нас хотя бы бабушка есть. А тут бабушки нет, — недовольно прищелкивает языком. — А еще я в дерьмо собачье, кажется, наступил.

Я в полнейшем недоумении. Как он быстро перескочил с насилия в семье на собачьи фекалии.

— Вот блин, точно, наступил, — тяжело вздыхает.

— Ярик, говори сейчас, что хотел сказать, — Глеб хмурится.

— Нет, это разговор для личной встречи, — невесело отзывается Ярик.

— Да вот мне нечего делать, как сейчас лететь к тебе на встречу, Яр. Совесть поимей, — рычит Глеб. — Такие деловые все кругом.

— Не, сегодня никаких встреч. Завтра, Глеб. Я сейчас тоже не готов.

— Ты мне, что, какую-то подставу готовишь?

— Вот какого ты обо мне мнения?

— Ну знаешь, — охает Глеб, — у меня сейчас ни одной хорошей мысли не лезет в голову.

— Я бы тоже как бы тут весь на нервах, если чо.

— Если чо? — Глеб вскидывает брови. — У меня тут ужин был в кругу семьи, а ты долбил звонками.

— Ну, такой я, блин! Завтра все поймешь!

— Давай сегодня! — повышаю голос.

— Сегодня не могу, — упрямо говорить Ярик. — У меня еще сегодня будет разговор. Тоже не из простых, знаете ли.

— Что ты такой разговорчивый, а? — Глеб бьет по столу кулаком. — Что ты там мутишь, Ярик?

— Знаешь, Глеб, ты прям сердце в нож вгоняешь… Нет… Нож в сердце! Подстава, значит, да? Вот как? Я тебя хоть раз подставил, а?

— Нет, — Глеб накрывает лоб ладонью.

— Ну вот! А сейчас, блин, внезапно решил подставить? Так, что ли? Обидно, блин! да я бы свои бубенцы за твои отдал! Антонина!

— Что? — шепотом отзываюсь.

— Я не тот человек, который зайдет со спины, — серьезно и строго говорит Ярик. — И я признаю, что это мой косяк, что тогда меня не было на этом тупом корпоративе. Я бы этого козла в туалет одного не отправил! И проследил бы за тем, что бы он не нажрался так.

— Да вы бы вдвоем могли нажраться, — устало откидываюсь назад.

— Он не пьет, — Глеб потирает бровь.

— Да, не пью. Блин! Опять обидно, Антонина!

— Прости, я не знала.

— Короче, завтра стукнемся, — обиженно вздыхает Ярик. — И это… я просто нервничаю, ага? Я вас люблю.

Мои брови ползут на лоб. Неожиданное признание от мужика, которого я толком и не знаю.

— Люблю и уважаю, — не унимается Ярик. — Вы крутые. И никто никаких подстав не готовит, елки-палки. Просто тут все очень сложно.

Сбрасывает звонок, и Глеб со вздохом растерянности выключает телефон.

— Ярик у тебя пипец странный… — озадаченно чешу щеку.

— Нормальный он мужик, — Глеб откидывается назад и смотрит на меня, — с жирными тараканами, но надежный.

— Ну да, — усмехаюсь, — не каждый свои яйчишки готов отдать за босса. Самое дорогое, что есть. Это даже не сердце вырвать. Подумаешь, какое-то сердце.

— Завидуешь?

— Ну, у меня таких надежных людей нет, — скрещиваю руки на груди. — Конечно, тоже хочу.

— Ну, он же нам двоим признался в любви и в уважении, — Глеб смеется. — Значит, и за тебя отдаст самое дорогое, — а затем морщиться, — давай не будем об этом, а?

— Я теперь не усну, — перевожу взгляд на люстру. — Серьезный разговор. Да он еще у тебя интриган.

— Будем вместе не спать.

Вновь смотрю на Глеба.

— И я… — он приподнимает подбородок, — все еще на диване сплю?

— Я еще не решила. А что так хочется обратно в уютную кроватку?

— Не в кроватку, а к жене.

— Пока еще жене, — деловито веду плечиком.

— С бывшей женой в одной кровати будет еще теплее и интереснее. Что-то в этом есть запретное.

— Про запретное, Глеб, рановато, — отвечаю ему едва слышно. — Пока отменяются только чемоданы.

Глава 41. Должок

— Люб, ты ружье убери, — хрипло говорю я. — Либо стреляй. Только давай в самое сердце.

— Ты время видел? — шипит Любка и зло вглядывается в глаза. — Какого черта приперся?

Разве должен я обращать на время дня и ночи, когда у меня, мать ее, любовь. И любвовь везде. В голове, сердце и в штанах.

Аж скулы сводит.

Я, конечно, могу вырвать ружье из рук Любки, завалить ее на пороге и с боем вырвать поцелуй.

Может, разомлеет от моей страсти, но только потом за порванную сорочку побьет.

А сорочка-то на ней какая. Груди ее полные едва прикрывает.

Большая, сочная баба.

— Яр, вали, кому говорю! — пихает ружье в живот. — Через неделю у нас свиданка. Мне через два часа корову доить.

— Да подою я твою корову.

— Не нравишься ты ей, — зло щурится.

— А тебе нравлюсь?

— Нравишься, но по расписанию.

— Стреляй, Люб, — выдыхаю. — Все. Надоело. Лучше сдохну тут у твоих ног. Весь в крови. Устал я. Надоело мне расписание.

— Хорошо, — отставляет ружье в сторону и делает шаг ко мне, вынуждая отступить на крыльцо. — Не нужна я тебе, Яр. Баба я пустая. И я тебе уже это говорила. Не выйдет у нас ничего. Счастья не будет, — подбоченивается. — Ты просто дурак. А потом жалеть будешь.

— Я люблю тебя.

Глаза Любы темнеют. Вижу, вспыхивают слезы.

— Ты и мне больно делаешь, Яр. И не имею я права морочить тебе голову.

— Я приехал поговорить, Люб. Давай так, — касаюсь ее косы на плече и поднимаю взгляд, — выслушаешь меня, а потом выгоняй.

— И уйдешь?

— Уйду, — глухо отвечаю я. — Выгонишь с концами, то с концами уйду.

Мохнатый Шарик запоздало бухтит из будки.

— Проснулся, что ли? — повышает голос Люба. — Ты б еще с утра забухтел, облезлый. Господи, да замолчи ты уже.

Шарик тяжело вздыхает и замолкает.

— Проходи, — Любо отступает в сторону, и косу за спину откидывает. — Ты голодный?

И сердце плавится от этого тихого вопроса, поддаюсь к Любке и получаю пощечину:

— А ну губехи-то свои не распускай.

— Что ж ты со мной делаешь? — прижимаю ладонб к щеке.

— Ты на разговор приехал.

— Твоя правда, Люб.

Дощатый пол под ковриками тихо поскрипывают под моими шагами.

— Знаешь, Яр, если ты опять со своими соплями и слюнями приехал, то я тебя точно оприходую скалкой.

Прохожу на кухню, сажусь за стол.

Любка начинает шустрить. Босая и сонная богиня. Весь мир бы кинул под ее ноги, но она у меня упрямая. Вбила в себе в голову, что не должна она быть рядом со мной. Ставит передо мной тарелку борща, банку сметаны, миску с тушенной картошкой и наливает из кувшина домашнего кваса.

Королева моя.

— А ну не смотри на меня так.

— Как?

— Как бездомный пес, — хмурится. — Яр, я тебе не ссыкуха, которая покупается на такие глазки.

Накидывает на плечи халат, запахивается и затягивает пояс. Садится.

— Говори, с чем на этот раз пожаловал.

— Я с тобой готов быть и без детишек, Люб.

Губы поджимает, подбородок приподнимает:

— Это ты сейчас так говоришь, Ярослав.

Она меня называет Ярославом, когда очень злиться. Когда на грани слез.

— А если… если я могу дать тебе ребятеночка?

— Что несешь, Ярослав?

Беру ложку. Ох, выпнет меня Любка после моего разговора так, что я буду лететь несколько километров.

— Ладно, — выдыхаю. — У меня будет ребенок.

— Ах ты кобелина проклятый… — медленно поднимается.

— Сядь, Люба! — повышаю я голос в страхе перед ее гневом. — Сядь! Ты меня не так поняла!

— Не так поняла, да?

Все, мне крышка. Пока ехал сюда, такую складную речь придумал, что сам поверил в то, что смогу все связно объяснить.

— Вот козел, — шипит Люба. — Явился. Ребенка заделал шалаве какой-то? И на меня решил скинуть?

— Да не я заделал! — встаю и выставляю перед собой в защитном жесте руки. — Не я. Мой босс заделал! Не я, Люб… Клянусь! не я.

— Твой босс? — недоуменно вскидывает бровь.

— Да, — понижаю голос до шепота. — Глеб. Он залез на идиотку одну. Люб… А она залетела, только не нужно это дите никому. Ни боссу моему, ни козе этой мерзкой, — сглатываю, — и я его заберу.

— Что? — Люба распахивает глаза и возвращается на стул.

Прижимает руку к груди и смотрит на меня в сонной растерянности.

— Ей деньги нужны, вот пусть и подавится, гнида, — шепчу я. — Я его заберу, Люб. Может, я идиот, но… там жопа, Люб. Такая жопа ждет этого мальца.

— Босс-то твой подонок, — сипит Люба.

— Нет, — я тоже сажусь. — Нагнули его. Подставили.

— Но ребенок-то его…

— Будет моим, — уверенно и тихо говорю я. — С тобой или без тебя, Люб. Деньги я найду.

— Яр, ты… придурок, — Люба медленно моргает. — Чужого ребенка…

— Да, Люб, я люблю детей и хотел бы быть отцом, — пожимаю плечами, — и им буду. Готов быть отцом-одиночкой. Гордым, красивым и смелым.

— Ты ненормальный…

— Что поделать. Много по голове били.

— А эта… мать согласна?

— Да какая она мать? На пузо хотела словить серьезного человека, — отмахиваюсь я. — Я хочу забрать этого ребенка. И я его заберу сразу из роддома. Суну этой стервятнице ту сумму, которую она запросила, а потом если решит заявится однажды, то я ее просто уберу с дороги. В некоторых моментах я невероятно чувствительный, но в других… и не поморщусь.

— А если… больной родится? — Люба внимательно всматривается в мое лицо.

— Значит так тому и быть, Люб, — спокойно отвечаю я. — Буду выхаживать больного.

— Ну и дурак ты, Яр, — не моргает и подпирает лицо кулаком. — А босс твой чего говорит?

— А он не знает. Я попросил о разговоре, — погружаю ложку густую сметану и через пару секунд размешиваю борще белый шматок. Рот полон слюней. — Для него это дите… — поднимает взгляд. — Недоразумение.

— А тебе-то какое дело, Яр? — вздыхает Люба, и ее зрачки расширяются.

— Вот такое вот дело, — замираю с ложкой у рта. — А потом, знаешь, я еще парочку усыновлю.

— Господи…

— А чей-та парочку, — хмурюсь. — У меня тут дом, кусок земли есть. Еще у бабуси целое хозяйство.

— Ты своих завести можешь… С молодухой какой-нибудь… вот сдались тебе проблемы…

— Я тоже был проблемой, Люб, — отправляю в рот ложку с борщем. Мычу от удовольствия. Проглатываю и продолжаю. — Большой проблемой. Не раз подохнуть должен был, но всегда живым выкарабкивался. Значит, для чего-то должен жить. И не нужны мне молодухи, Люб. Ты нужна, но принимаю, что дурак такой могу быть не нужен тебе.

Люба всхлипывает, зажмуривается и закрывает свое прекрасное круглое лицо ладонью.

Затем встает и шепчет, смахнув слезы с щек:

— Я в курятник.

— Зачем?

— Подумать, — хмурится. — мне среди кур особенно хорошо думается.

— Подумать — это дело хорошее.

— Слушай, Яр, — она прячет руки в карманы халата. — Я же тебя хотела в следующую нашу встречу действительно выгнать с концами. Сердце ты мне, козлина такая, на куски каждый раз раздираешь.

— А ты мне.

— Я ночами не сплю.

— Так я тоже, — бью кулаком по столу. — Ни с одной бабой такого не было! Выгнать решила? Выгоняй, Любка, — бью по груди, — в сердце останешься. И я уйду. Больше не увидишь мою рожу! И соплей моих!

— Да ты тут на меня не ори! Не муж ты мне еще, чтобы орать!

Сердце в груди уже почти ломает ребра. Да я к дьяволу пойду и на колени встану, лишь бы стать ее мужем.

— Люб… Не дразни ты меня, а…

— Думаешь, мне легко?! — рявкает она, а затем фурией вылетает из кухни.

Только я встаю, как она кричит:

— Сиди! И ешь! Я же сказала, подумать надо! А ты мне все мысли путаешь!

— Я люблю тебя, дура! И что бы ты там ни надумала, любить буду! До гроба, Любка! Не в этой жизни, так в следующей у нас все выйдет!

— Да замолчи ты!

Хлопает дверь. Шарик за окном бухтит, и Люба опять кричит:

— Да я это! Я! И ладно бы еще лаял нормально! Ты уж либо гавкай, либо молчи!

— И тебе, Шарик, прилетело, — откладываю ложку, лезу в карман за телефоном.

Номер этого человека я помню наизусть. Набираю цифры, вызываю и мрачно вслушиваюсь в гудки.

Он мне должен.

Однажды еще до Глеба я закрыл его жирную тушу собой, а после больницы ушел. Он меня отпустил и сказал, что за ним должок. Пришло время его забрать.

— Если это не Иисус Христос мне решил позвонить в четыре утра, то пеняй сам на себя, — в трубке раздается сонный и хриплый голос Пастуха. — Кто это? Полным именем представься, чтобы я тебя запомнил.

— Ты мне должен.

— Итить-колотить… — зловещая пауза. — Ярик, ты, что ли? Господи… а я думаю, что у меня сегодня изжога была.

— Мне нужны деньги.

— Как же обидно быть тем человеком, в котором видят банкомат. Ладно жена…

— Юр, я тебя сейчас подушкой задушу, — шипит женский голос. — Знаешь, я устала, Юр. Тебе вечно по ночам звонят.

— Тут претензии не принимаю, милая. Он меня от пули закрыл, а потом, конечно, подлец переметнулся к другому, но… мы с миром разошлись. Зачем тебе деньги, Ярик? Попроси у Глебушки.

— Не могу. Тут все сложно.

— А ну да, жена его без трусов оставит, — Юра хмыкает.

— Не буду спрашивать, откуда ты все пронюхал. Да и так скоро.

— А это секрет, что ли? Конечно, я знаю, он к моему юристу подкатывал. Совести, блин, никакой. Ярика забрал, а теперь на юриста пасть раскрыл. У меня с моим юристом особые отношения. Это как к жене, елки-палки, подползать с нехорошими намерениями. Тебя отдал, из сердца вырвал, а этого точно не отдам. Он сына в мою честь назвал. Не Глебом, Ярик, а Юрой. В мире на одного Юру стало больше, — замолкает и шипит. — Поздравь меня.

— Но это же не твой сын. Чего поздравлять-то?

— Поздравь, сволочь.

— Поздравляю, — вздыхаю я.

— Спасибо. Мальчишка — загляденье, — зевает. — Ладно, выкладывай, черт ты неблагодарный, зачем тебе деньги?

— Ребенка хочу купить.

Молчание в эфире, потом удивленное покряхтывание и зловещий шепот:

— Прости, что?

— Да, прозвучало как-то не очень, — подпираю лоб кулаком.

— Это мягко сказано, Ярик. И ты бы еще себя сейчас слышал. Голосок-то у тебя не тоненький и не ласковый. И сам ты не выглядишь мило и пушисто. Меняю вопрос. Зачем ребенок?

— Воспитывать.

Опять молчание, и тяжелый вздох:

— Господи, что ни день, то новые чудеса.

— Больше ничего не скажу. Часть у меня есть, но нужно еще сто пятьдесят тысяч.

— Не рублей, я так понимаю, — голос Пастуха становится официальным. — Дорогие нынче дети, слушай.

— У тебя, что, прейскурант детей есть?

— Дам двести, но возвращайся ко мне под крылышко, Ярик. У меня тут уютно.

— Нет. Но если не ты, то я что-нибудь придумаю.

— Вот гад. Даже не дал поторговаться и сразу унизил.

— Я не буду с тобой торговаться, Юр. Ты свою шкуру оценишь в сто пятьдесят тысяч? — подхватываю вилкой кусок картошки.

— Опять унижаешь, дружище. Я свою шкуру оцениваю намного выше.

— И вот я прошу всего сто пятьдесят кусков, и мы квиты.

— Проси больше.

— Нет.

— Да ты издеваешься. Мы в таком случае не будем квиты, Ярик. Я тогда так знатно обосрался, — шепчет он. — А тебе еще удалось меня под машину запихать. За такие чудеса просят больше.

— А я не буду.

— Почему ты принял решение бросить меня? — Юра тяжело вздыхает. — Ярик, ты мне сердце разбил. Когда вижу тебя с Глебом, то готов ему волосы повыдирать с криками, а мне ему руку приходится пожимать и улыбаться. Так больно, Ярик. Так больно.

— Потому что ты, урод, знал, что будет засада, и не предупредил меня. И только меня с собой взял.

— Не знал. Может, подозревал. Но наверняка не знал.

— И у тебя еще вопросы?

— Справедливо. Но я был тогда другим, понимаешь? Сейчас я исправился. Честное пионерское.

— Деньги дашь? — чеканю каждый слог. — И шутки мне твои не нравились.

— Да, ладно. Ты сам часто шуткуешь.

— Два юмориста не могут быть вместе.

— Тоже справедливо, — недовольно цыкает. — Будут тебе деньги, но… Ярик… ты мне все равно звони. Я скучаю.

— Фу, блин! — рявкаю я и под хохот сбрасываю звонок.

Откладываю телефон и передергиваю плечами:

— Вот же… Каким был, таким и остался.

Глава 42. Я сам должен это сказать

Встречу Ярик забил в одной столовой у МКАДа среди каких-то складских помещений.

— Знаешь, Глеб, если нас сегодня тут застрелят, то мы сами будем виноваты, — говорю я, когда машина петляет среди жутких обшарпанных зданий. — Сами дураки.

— Я Ярику верю.

— Ну раз веришь, — вздыхаю я, — то молчу.

На диван я его сегодня ночью не погнала.

Я уже вроде как не обижаюсь на него.

И мы почти всю ночь не спали. Лежали под одним одеялом с открытыми глазами и вздыхали, сложив руки на груди.

А перед этим нам пришлось успокаивать Марка и Аленку.

Марк понял, что Арс обманул с ужастиками и рвался в бой.

Аленка, наоборот, очень впечатлилась и отказывалась ложиться спать, потому что Гоголь со своим Чичиковым что-то затронули в ее детской и наивной душе.

— А вот и столовая, — цыкает Глеб, когда мы выныриваем из очередного поворота на пустырь перед одноэтажным зданием.

Над крыльцом висит белая вывеска с красными буквами “СТОЛОВАЯ”.

— Это идеальное место для перестрелки.

Глеб переводит на меня взгляд:

— Не нагнетай. Мне самому тут неуютно, — кивает на серую “волгу” с грязными боками. — Ярик уже тут. И не спрашивай, почему он катается на таком корыте. Без понятия.

— Наверное, в багажнике удобно прятать трупы.

Глеб сглатывает и молча смотрит на меня. Медленно моргает и шепчет:

— Ярик такой человек, что может и не прятать трупы.

— То есть нас тут застрелят и не пошевелятся даже в лес вывезти?

— Нина, ты меня пугаешь.

— Это, надо сказать, будет большим неуважением, — поправляю ворот водолазки, — бросить нас тут.

— Зачем Ярику нас убивать?

— Не знаю, — пожимаю плечами. — Это так… Мысли вслух.

— Пошли.

Мы выходим из машины. Я ежусь и торопливо семеню за Глебом, который шагает к крыльцу столовой решительно, размашисто и бесстрашно.

Но он все же по сторонам зыркает.

Если не не Ярик с бандитами выскочат, то могут и бездомные псы тут покусать нас.

Столовая пустая. За стойкой раздачи возится усатый мужик в белом халате и поварском колпаке.

За дальним столиком в конце зала нас ждет Ярик и… женщина. Большая, дородная, пухлощекая и толстой пшеничной косой до пояса.

Ярик в брюках и рубашечке, а женщина в шерстяном сером платье в черный горошек. Рядом со столом — большая клетчатая сумка.

Ярик встает первым, шагает к Глебу и молча пожимает руку. Рожа — мрачная и нахмуренная.

— Люба, — он указывает на женщину, которая, несмотря на свое крупное телосложение, грациозно поднимается на ноги. — Моя женщина.

И у меня от его “моя женщина” аж мурашки по коже.

Не жена.

Не подруга.

Не любовница.

А женщина.

— Глеб, — тихо и с настороженностью представляется Глеб, а затем приобнимает меня за плечи и говорит. — Нина, моя женщина.

Тут я вообще готова растечься лужицей, потому что ждала, что меня женой назовут, но я тоже “моя женщина”.

“Моя женщина” будет повыше всех статусов и штампов в паспорте.

Затем происходит что-то непонятное.

Люба мягко отталкивает Ярика в сторону, делает шаг ко мне, оглядывает с головы до ног, хмурится на меня и шепчет:

— А чо ты такая худая?

Я виновато сглатываю, а она меня к себе за плечи дергает, щупает, разглядывает и возмущается:

— Одна кожа да кости! Что же вы городские такие дохлые-то?! — всматривается в глаза. — На диете поди сидишь, да? Модно это у вас, да, морить себя голодом? Доской ходить?!

— Нет, не на диете…

— И бледная! — охает она и переводит злой взгляд на Глеба. — Не кормишь, что ли?! Да она у тебя стоит и шатается!

— Люб… — шепчет Ярик, когда Глеб вскидывает бровь.

— Да остань ты! — опять щупает мои плечи. — Кожа да кости! Кожа да кости!

— У меня конституция такая…

— Брехня! Голодом моришь себя! — встряхивает меня как куклу. — Женщина должна хорошо кушать. В ней жирок должен быть! Румянец! Или муж у тебя из тех, кто любит тощих и ты ради него стараешься? — переводит возмущенный взгляд на Глеба, брови которого ползут выше. — Замордовал девку?!

— Я теряюсь, что ответить, — Глеб медленно моргает.

— Вот морда козья, — Люба медленно выдыхает через нос. — Сам-то отожрался. Вон какой! А жену ветром сдует! Ты ее хоть бы веревочкой привязал к себе.

Ярик озадаченно чешет затылок и, похоже, опасается своей женщины. Вякнет и получит.

— Ничего, моя милая, ничего, — Люба обхватывает мое лицо пухлыми ладонями. — Любую телочку можно откормить.

И тут мне думается, что перестрелка была бы не так страшна, как эта суровая женщина с косой по пояс. И я теперь понимаю все эти стоны восхищения по русским бабам, которые могут быку хребет переломить.

— Я же говорила, что ты зря на меня бурчал, — Люба отступает от меня и грозит пальцем Ярику, который то сначала бледнеет, а потом краснеет. — Мужик, что с тебя взять.

Затем она лезет в сумку и выкладывает на стол три курицы, ставит стеклянные банки с тушенкой, соленым салом, вареньем.

Я переглядываюсь с Глебом, который тоже ничего не понимает. Ярик же неловко улыбается.

Люба тем временем выкладывает на стол пакет с яйцами, за ними идет творог, большой кусок сливочного масла, сметана.

— Что происходит? — тихо спрашивает Глеб.

— Все домашнее, — Люба выпрямляется и подбоченивается. — Жирное, вкусное. Никакой химии!

— И это… нам? — едва слышно спрашиваю я.

— А кому ж еще? У вас в этом вашем городе такого нет!

— Поддерживаю, — Ярик кивает. — У Любки все самое-самое.

И опять краснеет, как мальчишка. Как мальчишка-великан.

— Негоже с пустыми руками приезжать, — Люба сдувает локон со лба.

Я, кажется, сама влюбилась в нее.

— Не женщина, — перевожу взгляд на Ярика, — а бриллиант.

— Знаю.

Я медленно сажусь за стол, оглядываю домашнюю провизию и поднимаю взгляд на Любу:

— Спасибо.

— Ой да, перестань! — она неожиданно смущается и отмахивается. — Хотела больше взять, — пихает Ярика в бок, — этот не дал.

— Это… — Глеб удивленно потирает щеку, — довольно неожиданно.

— А яйца, — Люба садится напротив меня, — можно сырыми кушать. У меня курочки здоровые. Вот прям с утречка… А давай я тебе покажу.

Люба выхватывает яйцо из пакета, аккуратно разбивает скорлупу об угол стола. Убирает кусочки скорлупы и протягивает мне яйцо:

— Давай. Прям выпивай. У меня все в семье так делали, и все ух какие. Давай-давай. Руку на отсечение даю. Курицы у меня не заразные, чистые и здоровые.

— Яйца у Любки что надо, — глухо отзывается Ярик, а затем бубнит. — Блин, опять вышло что-то не то.

Осторожно забираю яйцо из пальцев Любы.

— Нин… — шепчет Глеб.

— Отстань, — сердито отвечаю я.

— Вот это по-нашему! — Любка одобрительно бьет ладонью по бедру, и я опрокидываю в себя яйцо.

Желток с белком проскальзывает в глотку, и я сглатываю. Причмокиваю, и Глеб аж открывает рот, возмущенно вскинув брови.

И меня на удивление не тошнит. Откладываю пустую скорлупку в сторону и шепчу Любе:

— Никогда так раньше не делала.

— А зря, — качает головой. — Сырые яйца спортсмены даже глотают, но тут важно правильные яйца глотать. Толку с магазинных не будет. И яйца должны быть проверенными и от хороших людей.

Глеб со вздохом опускается рядом, глядя на Ярика:

— Любят женщины поговорить о яйцах, да?

— А чего о них не поговорить-то? — Люба приподнимает подбородок. — Даже в деревне сразу хорошие яйца не найдешь. О ваших даже речи не идет, — фыркает. — Мелкие, бледные… Тьфу, даже в руки неприятно брать.

У Глеба вздрагивают ноздри, и он медленно сглатывает, сдерживая в себе смех.

— А еще часто тухлые, — подтверждает Ярик возмущения своей ненаглядной. Садится за стол и кривит губы. — И вкуса никакого.

— У меня еще утки есть, — Люба обращается ко мне шепотом. — Но, дряни такие, яйца не несут. Отказываются. Если не образумятся, то пойдут под нож. Я и тебе парочку дам.

— Спасибо.

— Ну, если не утки будут, то яйца, — Люба пожимает плечами. — Тоже ничего, да?

Я киваю. И мне немного завидно. Я вижу энергичную женщину, которая живет на своей земле. И есть в ней то очарование, которое называется самой жизнью. Простой, но в то же время очень трудной и благодарной.

— Слушай, Яр, — Глеб вздыхает, — это все, конечно, мило… но мы сюда ведь не за яйцами и курицами тащились, верно?

— Верно, — отвечает Ярик и замолкает.

Люба тоже как-то мрачнеет, и руки под стол прячет.

— Я прямо-таки теряюсь в догадках, — Глеб цепко всматривается в побледневшее лицо Ярика. — Ты нас ночь мариновал, Яр. Выкладывай.

— Это не так просто, босс… и со словами у меня всегда беда, — тоже руки прячет под стол.

Наверное, Люба и Ярик сейчас сжимают друг другу ладони.

— Да говори уже, — Глеб хмурится до глубокой морщинки на переносице.

— Я боюсь, — честно отвечает Яр. — Вдруг я услышу не то, чего ожидаю.

— Я тоже начинаю нервничать, — тихо отзывается Глеб. — Честное слово, Яр, лучше бы ты тут стрелку устроил.

— Говори, Ярик, — Люба разворачивается к нему. — Говори. Будь что будет. Я с тобой. Или хочешь, я скажу?

— Я сам должен, Любка, — Ярик вглядывается в ее глаза. — Я же тут вроде мужик как бы.

— Самый любимый мужик.

Мы с Глебом лезем под стул руками и молча переплетаем пальцы.

— Так, — Яр уверенно и даже с некоторой воинственностью смотрит на Глеба.

— Так? — отвечает он и ждет.

Опять минута напряженного молчания, и я уже не гадаю, что происходит. Просто жду.

— Глеб, — голос Ярика становится отстраненным и официальным, — я хочу выкупить у Надежды ребенка.

Глава 43. Хорошо поболтали

— Мы хотим купить твоего ребенка, — говорит Люба.

Воцаряется гнетущая тишина. Глеб переводит на Любу прямой и пронизывающий взгляд, а она в ответ едва заметно щурится, выдерживая его взор.

— А кто из моих детей имеет отношение к Надежде? Что-то я не понял этого момента.

— Люб, — вздыхает Ярик, — мы же это обсудили уже.

— А я хотела сама увидеть его глаза.

— И что тебе, Люба, говорят мои глаза? — шепотом спрашивает Глеб, и мне от этого шепота становится зябко.

— Говорят, что покупать будем не твоего ребенка, — Люба тоже переходит на шепот. — И я все равно должна тебе это сказать… Я не тот человек, который все держит в себе. Что ж ты за человек такой, а? Это же твоя кровиночка…

Ярик проводит ладонью по лицу, тяжело вздыхает и откидывается назад.

— Мои кровиночки только от любимой женщины. От моей жены, — цедит Глеб. — Точка.

— То есть мы можем не переживать о том, что у тебя проснется… отцовский эгоизм?

Глеб смотрит на Ярика, который медленно выдыхает через нос.

— Ты дашь Надежде то, чего она добивалась.

— Но не ты, — Ярик пожимает плечами. — Теперь она будет моей проблемой, Глеб.

— Зачем тебе это?

— Затем, что хочу быть отцом.

— Внезапно.

— Глеб, — Ярик прищелкивает языком. — Он вам не нужен. И, как мужик, я тебя понимаю.

— Я не смогу родить, — шепчет Люба. — Никаких шансов… — она замолкает. — И никакой надежды.

— Да меня не это волнует, — Глеб вновь переводит на нее взгляд, — а то, что мелкая крыса добилась своего.

— Ну и пусть, — Люба смотрит на него прямо. — Не твои же деньги, не твоя забота. Просто дай слово, что не полезешь потом к нашему ребенку со словами о том, что ты его папаша. Он должен быть только нашим…

— Я все продумал, — Ярик хмурится. — Я найду больницу, врачей… Несколько взяток, и у Любки даже медкарта будет с записями о беременности. Да, мелкая крыса останется с деньгами, но не в них счастье, Глеб.

— А если она полезет, — Глеб смотрит на Любу. — Я не полезу. А она? Как деньги кончатся, так она и появится. Мне очень нравится ваш план, но… вы, кажется, не совсем понимаете, что она за человек. Будет доить пока доится.

— У меня глубокий погреб, — тихо отвечает Люба. — Уберу настил, выкопаю яму и стерву эту закопаю. Сама. За своего ребенка голову оторву кому угодно. Без соплей и слез. И тебе тоже.

— Люб… — тянет Ярик.

— А что? — Люба щурится на Глеба, который издает короткий удивленный смешок. — Ты босс Ярика, а не мой. Я вот женщина свободная от начальства, и пиетета перед тобой никакого нет, — затем смотрит на меня и шепчет, — это я так, для порядка, — выдерживает паузу и спрашивает. — Сама-то что думаешь? Это же твой мужик нагулял.

— Мне… — закрываю глаза. — Жаль этого малыша. Жаль, но… я двуличная гадина… и… не смогла бы взять за него ответственность. Мне просто жаль его, но он ошибка… — открываю глаза и слабо улыбаюсь. — Надя… не даст ему семьи и любви.

— Если бы Ярик нагулял, я бы тоже не приняла нагулыша, — Люба пожимает плечами. — Не смогла бы. А тут не его нагулыш, поэтому… стану ему матерью. Или ей. Может, — тепло улыбается, — девочка будет?

— Заберем ребенка сразу из палаты, — голос у Ярик тихий и твердый. — Мы ей деньги, а она…

— Хороший план, — перебивает его Глеб. — А если родит и передумает? Мало ли. Чудо случится, и взыграют в ней материнские чувства?

— Если взыграют… — Люба убирает локон волос за ухо. — Мы же не звери какие… Значит, у нас будут деньги. Тоже вариант. Усыновим тогда кого-нибудь по всем правилам.

— Не взыграют, — твердо говорит Ярик. — Я хорошо разбираюсь в людях, Глеб, пусть и кажется, что я тупой.

— Может, мне тебя перевести в отдел кадров?

— Я вообще хочу уйти, — торопливо выдает Ярик и замолкает.

— Что? — Глеб приподнимает бровь.

— Я женюсь, Глеб. И тут мне душно. Хочу в деревню, — тихо проговаривает Ярик. — И если дети будут, то… Сам же понимаешь…

Глеб молчит, и я чувствую, что он обескуражен. Разговор про ребенка Наденьки его особо не тронул, а вот уход Ярика царапнул по самому сердцу.

— Боссом не будешь, — Ярик слабо улыбается, — но… будешь другом.

— Я не понял, — Глеб медленно и недоуменно моргает. — Ты меня кидаешь?

— Ну, что так сразу? — Ярик хмурит густые брови. — Блин, ты как Пастух сейчас.

— Говорил он мне, что ты и меня кинешь, — Глеб выдыхает через нос, и его глаза темнеют обидой. — Да. Так и сказал, что однажды я стану брошенкой.

— Ну, харе, Глеб… Несмешно, — Ярик передергивает плечами. — И с Пастухом у меня все было иначе. С ним я друзьями не остался, а с тобой будем дружить.

Мы с Любой в растерянности переглядываемся.

— Друзьями? — переспрашивает Глеб. — Ты еще и кидаешь меня, как по методичке.

— Да блин, Глеб! — Ярик повышает голос. — Вы теперь с Пастухом оба будете меня доставать?

— Будет теперь у нас общая тема, — Глеб невесело хмыкает. — Ярик-кидала.

— Ярик-бывший? — шепчу я.

— Да блин! — охает Ярик. — Нина! Ну, хотя бы ты не участвуй в этом безумии!

Глеб поправляет галстук и переходит на официальный тон:

— Ладно, оставим эту тему. Деньги откуда взял?

Ярик поджимает губы, скрещивает руки на груди и отводит взгляд.

— Так… — Глеб откидывается назад. — Дай угадаю…

— Не угадывай, — бурчит Ярик.

— К бывшему обратился?

— Ненавижу тебя, — шипит Ярик.

— И, что, этот бывший денег дает?

Ярик переводит взгляд на Глеба и говорит:

— Я тот бывший, которому дают.

Глеб издает смешок, а потом смеется. Ярик присоединяется к его смеху гоготом. Мы опять с Любой переглядываемся. Что у меня, что у нее в глазах — полное недоумение.

— Да, вот это было смешно, — Глеб вытирает слезу со щеки и выдыхает последний смешок, — но все равно обидно.

— Ну, женюсь я, Глеб, — рывком привлекает к себе охнувшую Любу. — И да, я выбираю ее. Она — мое сердце.

Люба краснеет, глазки тупит и улыбается, как школьница.

— Кто я такой, чтобы идти против любви, Ярик, — Глеб вздыхает. — Хоть теперь печально вздыхать не будешь, созерцая небо. Да и подкупили вы меня тушенкой, — подхватывает банку с мясом и задумчиво ее разглядывает, — аппетитно.

— Опять жену решил обожрать? — зло шепчет Люба. — Сначала она поест, а потом уже ты.

— Интересно, если бы я был доходягой, то обо мне кто-нибудь так беспокоился? — Глеб отставляет банку.

— Но ты же не доходяга, — Люба щурится. — И уж о тебе пусть твой друг беспокоится.

— А друг бы беспокоился? — Глеб смотрит на Ярика.

— Обижаешь, — хмуро отвечает он. — Я бы тебя откормил. С ложечки.

— Ложечка была лишней, — Глеб вздыхает.

— Можно, конечно, и с лопаты откармливать, — пожимает плечами Ярик.

— Остановись, — медленно выдыхает Глеб, сдерживая в себе смех, — у нас тут серьезный разговор, а ты про лопаты.

— Ты, блин, сам начал, — Ярик суетливо и с досадой отряхивает рукав рубашки. — Ложка ему нравится, лопата тоже… С бутылочки не предлагаю, потому что это не по-мужски.

Теперь я медленно выдыхаю, потому что представила недовольного и запеленованного Глеба, над которым склонился с жуткой улыбкой Ярик с бутылочкой и уговаривает его покушать.

Кажется, и Люба это представила, раз сейчас хохочет и бьет Ярика по плечу.

Ничего не знаю.

Я хочу с ними дружить. И сейчас я даже не моргаю и не дышу, наблюдая за Яриком и Любкой. Какие они живые, какие теплые и какие отчаянные в своей любви.

— Ну, мальчишки, — Люба вытирает слезы и хрюкает. — Ой, не могу.

— Не знаю, как Глеб, — шепчу я. — А я дружить готова.

Люба замолкает, щурится и говорит:

— Нравишься ты мне, — хмыкает. — Может, снаружи городская, но внутри… — делает паузу и громко заявляет. — Наша.

А потом бьет кулаком по столу, а я вздрагиваю и все еще не моргаю.

— Будем дружить, — она поддается в мою сторону и кивает на Глеба и Ярика, — а эти никуда уже не денутся.

— Люба, я сейчас расплачусь…

— Я тоже.

— Девочки, — Ярик настороженно смотрит на нас, — может, не надо.

— Отстань, — фыркает Люба и протягивает руку.

Я вкладываю свою ладонь в ее. И она такая теплая. Кожа сухая и с мозолями от тяжелого труда, но невероятно уютная и нежная.

— Люб, — шепчу я. — Мне вот было очень страшно, а сейчас нет. Что же я тебя раньше не встретила?

— Уж я бы тебе сказала, что мужа одного на гулянки отпускать нельзя, — цыкает она. — Что же ты так опростоволосилась?

— Не знаю, — сипло шепчу я.

— Но мужика ты своего, я вижу, любишь, — Люба всматривается в глаза.

— Не смогла я его выгнать…

— Выгнать, чтобы он другой гадине достался?

— Мы должны вмешаться, — шепчет Глеб. — Ярик…

— Я в женские разговоры не полезу.

— Вот и не лезь, — тихо, но ласково огрызается Люба, а затем вновь всматривается в мои глаза. — Слушай, мамкой я буду хорошей, а у Ярика не будет вариантов кроме, как быть хорошим папкой. Я час сидела в курятнике, Нин. Обычно и десяти минут хватает, а тут час думала.

— Лишь бы теперь она не обманула.

— Не обманет, — Ярик чешет щербатую щеку.

Аккуратно вытягиваю ладонь из руки Любы и разворачиваюсь к Глебу:

— Что думаешь? Это же твой генетический материал…

— Думаю, что, — он тоже разворачивается ко мне, — сыну или дочери Ярика и Любы невероятно повезет. Вот что я думаю, Нин. И теперь я считаю, что я должен прийти к Пастуху и сказать ему спасибо за то, что он однажды с Яриком знатно накосячил.

— Может, не надо? — устало спрашивает Ярик. — Он в прошлом, Глеб. Почти в прошлом. Деньги даст и все. Точно в прошлом, — вздыхает, — блин, я от него, правда, хочу отвязаться уже. И мне, наверное, надо номер телефона сменить. Хотя… этот жирный таракан все равно его узнает, если вздумает меня найти… И зря ты, Глеб, к его юристу пошел. Он на это обиделся.

— Если я еще жив, то не обиделся он.

— Тоже верно.

— Слушайте, — Люба неловко улыбается. — Хорошо поболтали, но мне надо обратно.

Глеб встает и протягивает руку Ярику:

— Я отдаю тебе полный контроль над Надеждой. Ты будешь хорошим отцом, Яр. И я рад, что ты однажды пришел ко мне. Даю слово, что я не буду лезть к твоему ребенку с правдой. Я буду твоим другом, и в такой ситуации твоя семья всегда может рассчитывать на меня… нет, на нашу семью.

— Чо и коровник со мной новый построишь? — Ярик вскидывает бровь.

— Построю, — Глеб улыбается.

— Другое дело, — Ярик решительно поднимается на ноги и крепко пожимает руку Глебу, вглядываясь в его глаза. — И вы на нас рассчитывайте.

Люба всхлипывает и тоже встает:

— А мы, давай, с тобой обнимемся, подруга!

Глава 44. И в кого ты такая?

Бабища Ярику под стать.

Страшная, толстая и неповоротливая. Еще и коса эта дебильная. Короче, деревня деревней.

— Деньги где? — спрашиваю я.

— Ты притормози, — Ярик садится на стул передо мной. — Деньги получишь, когда ребенка отдашь.

— Обманешь, — зло отвечаю я.

— И не стыдно тебе, — спрашивает меня Люба. — Ребенка продаешь.

— Не твое дело, — перевожу на нее взгляд. — И нет, не стыдно. Нотации мне тут не читай.

Господи, вот же отожрала харю.

— Теперь я поверю, что Глеба подставили, — тихо отвечает она, вглядываясь в мое лицо. — Деньги так любишь?

— Люблю, — усмехаюсь. — Надоело в нищете жить и жопу рвать.

— Тогда в твоих интересах родить, Надежда, — Ярик щурится на меня. — И деньги будут. Получишь ты их и гуляй. Попробуешь появиться, то пеняй сама на себя.

— Где гарантии того, что не обманешь?

— А где гарантии того, что ты доносишь? — спрашивает Люба и вскидывает бровь.

— Доносит, — Ярик цыкает. — Тебя будут пасти круглосуточно, Надежда. В том числе и твои родители. Я им подкинул пару тыщонок, остальное получат после твоих родов. А они у тебя тоже жадные.

— Им подкинул, а мне — нет? Я требую половину.

— Не-а, — Ярик скалится в улыбке. — Получишь всю сумму в тот день, когда я возьму ребенка на руки. И еще… попытаешься меня нагнуть, то тоже не рассчитывай на доброго дядю Ярика. Усекла? Ты теперь носишь нашего ребенка. И только попробуй теперь от него избавиться. Я от тебя избавлюсь, Надежда. Ты перестанешь быть неприкосновенной лишь по причине того, что у тебя между ног дырка. Перестанешь быть женщиной, на которую нельзя поднять руку.

У меня желудок схватывает спазмом страха. Глаза у Ярика сейчас пустые и холодные, и его уродливая рожа вызывает не презрение и отвращение, а ужас.

Я влипла. И это я понимаю только сейчас.

— У тебя когда следующий прием у врача? — тихо спрашивает Люба.

— Завтра, — отвечает за меня Ярик, продолжая буравить меня взглядом. — И пока все осмотры, анализы в норме. Без патологий.

Я хочу сейчас избавиться от живота и забиться в какой-нибудь угол. Меня окружили со всех сторон, и я боюсь, что по итогу останусь ни с чем.

— Будут деньги, Надежда, — говорит Ярик, будто прочитал мои мысли. — Я даю слово, а я свои слова сдерживаю. Это и для меня важно. Понимаешь? Не отобрать ребенка, а купить. Если я его куплю, то… ммм… как это по-умному сказать… он будет моим и я без сомнений буду его отцом, который за свое будет бороться со всем миром, если понадобится.

— А ты, что, сама родить не можешь? — смотрю на Любу. — Проблемы, что ли, какие?

— Не могу, — спокойно отвечает она. — И почему такие, как ты, могут рожать, а? Это ведь тебя надо лишить такого дара. И я не думаю, что ты поумнеешь и что-то осознаешь.

— А вопросов к папаше у тебя нет? — хмыкаю я. — Мне же не ветром задуло.

— Нет, к нему вопросов нет, — Люба качает головой, разглядывая меня. — Знаешь, у тебя был бы шанс провернуть твою идею с пузом, если бы он был женат на другой женщине. Не учла ты того, что там между мужиком и его бабой очень крепкая связь.

— Не на ту семью нарвалась, — Ярик кивает.

— Тошно слушать, — передергиваю плечами.

— А ты не слушай, а подумай о том, какое светлое будущее ждет тебя с деньгами, — Люба щурится. — Думай об этом, милая. Твой план все же сработал, пусть и иначе.

— А так бы сидела на нищенских алиментах, — Ярик чешет щеку. — Вся в детских какашках, блевотине и соплях. Памперсы бы покупала только на особые случаи.

У меня от его слов по телу холодный озноб пробегает. Я не хочу так жить. Не для этого я рискнула.

— И я бы тебе посоветовала уже сейчас хоть примерно прикинуть, куда деньги потратишь, — Люба скрещивает свои толстые и белые руки на груди. — А то ты с дуру все растратишь.

— Сама разберусь!

— И я бы не рекомендовал больше проворачивать такие аферы, — Ярик встает. — Напорешься однажды на отбитого придурка, Надежда. Таких, как Глеб, очень мало. Деньги развращают и делают мужиков жестокими, а их жены не отстают. Разуешь рот на чужое, то вырвут внутренности. И это не страшилки. Это реальность.

Подходит к своей уродине, приобнимает ее и целует в висок.

— Пойдем, Любаш.

И меня сейчас вырвет от этих телячьих нежностей двух деревенщин. Едва сдерживаюсь, чтобы не блевануть на них.

Выходят из комнаты, слышу бубнёж отца, заискивающий голос мамы.

Почему у одних выходит без проблем брать мужиков в оборот, а у меня вышла какая-то фигня.

Обманут же.

Я не верю Ярику, но… но с другой стороны у меня и выбора нет теперь, как доносить и родить.

В комнату заходит мама. Приваливается плечом к косяку и вздыхает, скрестив руки на груди:

— Ты этого ребенка себе не оставишь.

Отворачиваюсь и закатываю глаза.

— Сколько ты попросила?

— Не твое дело.

— Мое, — шипит она, — пока ты в моем доме живешь.

— Тебе тоже заплатят за контроль, — цыкаю. — Вот и подавись этими деньгами.

— И в кого ты такая?

Оглядываюсь и смеюсь, но она не понимает, что меня так развеселило. Хмурится, качает головой и выходит:

— Все для нее делали, а выросла неблагодарной мерзавкой, — повышает голос, — обедать иди.

Тоскливо смотрю на пыльную люстру. Скорее бы уже прошли эти шесть месяцев.

Лишь бы меня не обманули.

Глава 45. Золотая рыбка, шантаж и смерть

— И кто же это пришел? — ко мне подплывает Юра, разводя руки в стороны. — Кто же это кто? Поверить не могу, — расплывается в улыбке, — Глебушка сам попросил о встрече! Гордый орел!

В баре никого.

Наверное, потому что он официально закрыт и даже две таблички “закрыто” и “не работает” на двери висят.

Но закрыт и не работает бар только для обычных людей.

Для своих он открыт.

А Юра, кажется, уже успел выпить.

— Глеб, Глеб, Глеб, — хлопает меня по спине Юра и ведет к столику в глубине зала. — Удивительный ты мой человек. Я ждал и верил, что однажды ты войдешь в мое логово… Я даже ради этого пожертвовал своим лучшим человеком.

— Ты про Ярика?

— Да, — серьезно кивает. — Это была хитрая многоходовочка, о которой даже я сам не подозревал. Иногда у меня выходят спонтанные интриги.

Сажусь за низкий стол в кожаное кресло, которое приятно поскрипывает под моей пятой точкой.

— Но рожа у тебя все та же, — Юра тяжело садится напротив. — Такая же недовольная. Давай ты для разнообразия улыбнешься? Или развод не располагает к улыбкам и веселью? — вздыхает. — Как же так, Глеб? Как ты дошел до развода, а?

Качает головой, и я понимаю, что этот пузатый жук знает, что развод у меня фиктивный.

— Я не о разводе пришел беседовать…

— А очень зря, — Юра деловито откидывается на спинку кресла. — Я мастер в разводах.

В баре царит полумрак. И тут все выдержано в английском стиле: дерево, кожа, тусклые бра.

— Кто, если не я, поддержит мужика в разводе, а? — Юра расплывается в улыбке. — Да и развод у тебя какой… Все жене оставляешь. Какое благородство, Глеб, — щурится. — А причина, Глеб?

— Любопытной Варваре на базаре нос оторвали.

— Да, нос мне не раз пытались оторвать, — Юра серьезно кивает. — Однако я всегда быстрее и первым всем носы отрываю. Даже не успевают моргнуть, а уже без носа.

— Ярик уходит.

— Куда? — Юра становится в мгновение ока серьезным и напряженным. — Опять к кому-то прыгает? К кому?

— Женится он.

— Да пофиг, что женится, — Юра отмахивается и резко поддается в мою сторону. — К кому он уходит, Глеб? И какая у него для тебя отмазка?

— Женится он, — повторю я.

Юра щурится и шепчет:

— Это я понял, Глеб. Я тебя спрашиваю о другом. К кому этот кидала навострил лыжи? Ладно к тебе ушел, — щурится еще сильнее, будто пытается прожечь во мне дыру, — я с ним правда налажал, а ты… ну ты мне дорогу не переходил.

— Ладно, давай попробуем в третий раз, — вздыхаю я. — Уходит, потому что женится.

Молчание, минута тяжелого умственного процесса, и Юра шепчет:

— То есть и ребенка он покупает под этим соусом?

Молча киваю.

— Он женится на той здоровенной бабе, которая может кулаком забивать гвозди?

— На Любе, да.

— Вот молодец, — Юра вновь откидывается назад и хлопает ладонью по подлокотнику. — Молодец! — а потом переходит на шепот. — Но он рискует. С такой же только раз женился и все. Обратной дороги нет.

— Да не будет он дорогу обратно искать. Там любовь. Любовь с большой буквы.

— Значит, ради бабы тебя бросает, — цыкает Юра. — Ну, тут у тебя вариантов вообще нет. С Любкой ты не поконкурируешь. Остается только плакать в подушку и стенать.

— Ты сам плакал в подушку? — усмехаюсь я.

— Я вынашивал планы Ярика убить, — Юра равнодушно пожимает плечами. — Красивую такую картинку себе нарисовал… Знаешь… Он такой весь в крови, на коленях… Я смотрю в его глаза и он мне шепчет… Прости меня, Юрочка… Я так ошибался, так ошибался…

— Юрочка? — приподнимаю бровь.

— А я его пинаю в грудь, он падает в яму и кричит… Однако, — Юра поднимает указательный палец вверх. — Красиво пнуть его в грудь я не смогу. Понимаешь? Я же толстый. То есть велик шанс, что я пну его и сам завалюсь колобком назад, — вздыхает. — Ну, я передумал его убивать и отпустил с миром. Смысл в его смерти, если она будет комичной? Он в яме, я в грязи, лапками туда-сюда дергаю и кричу, чтобы меня подняли.

— Я теперь понимаю, откуда у Ярика такое странное чувство юмора, — вздыхаю я.

— Это я тут не виноват, — Юра поднимает руки в защитном жесте у груди. — Он сам сразу такой ко мне пришел. И чем тебе его шутки не нравятся?

— Я не сказал, что они мне не нравятся. Иногда в тупик ставят, — пожимаю плечами, — потому что не всегда понятно, когда он серьезный, а когда шутит.

— В каждой шутке есть только доля шутки, Глеб.

— То есть ты действительно хотел Ярика убить?

— Да мало ли чего я хочу, — Юра хмыкает. — Я вот еще на луну хочу или домашнего моржа.

— Может акулу?

— Банально.

— Крокодила?

— Банально.

— Ладно, соглашусь, — смеюсь. — О домашних моржах я еще не слышал.

— Жена не разрешает, — Юра печально так смотрит на меня. — Говорит, что ей в жизни уже хватает одного моржа. Второго, говорит, не выдержит.

Я зависаю на минуту. Он действительно задумывался о том, чтобы завести моржа?

— Слушай, у меня вот рыбка, — наконец вздыхаю я. — Золотая рыбка. Не морж, конечно, но нервишки успокаивает. Плавает по кругу… И жена точно не будет против.

— Да сдохнет она у меня, — Юра кривится.

— Слушай, у меня рыбка не сдохла с тремя детьми. Дерганная чуток, но живая.

— То есть и рыбки могут быть нервными и дергаными? — Юра приподнимает бровь.

— Да, — серьезно отвечаю я.

— Я понимаю, почему Ярик ушел к тебе, — Юра поглаживает щеку, — это только ты можешь на серьезных щщах говорит о дерганной золотой рыбке.

— Да я тебе не лгу, — смеюсь. — Она реально дерганная после всего, что пережила. У нее точно есть посттравматический синдром. Но живая. И я думаю, что твой морж точно бы откинул ласты, а рыбка живая.

Юра клонит голову на бок, медленно моргает и вздыхает:

— Какого черта мы говорим о золотых рыбках, если у меня был план вытянуть из тебя грязные подробности о твоем разводе?

— Я думаю, что ты уже начинаешь складывать два плюс два, Юр. Мой развод, передача бизнеса и имущества в руки жены, Ярик со своим внезапным звонком и желанием купить какого-то ребенка.

— Да, история складывается какая-то премерзенькая, Глеб.

— И я знаю, что у тебя очень тяжелые отношения с деньгами. Ты обязательно разнюхаешь, кому Ярик отдаст твои деньги, — смотрю в глаза Юры прямо и спокойно.

— Да, — Юра кивает. — Но ты расслабься, Глеб. Я сам, конечно, невероятно люблю сплетни, слухи, но… сам их не разношу.

— Вопрос не в том, что ты разнесешь слухи, Юр…

— А в том, что я решу однажды тебя шантажировать?

— Да.

— Забавно, что Ярик об этом даже не задумался, — Юра усмехается и хмурится на меня. — Я очень тепло отношусь к Ярику. Он мне жизнь спас и гадить ему я не стану. Я, конечно, козел козлинный, но я умею быть благодарным, Глеб.

— И ты бы с благодарностью мог закопать Ярика, — поглаживаю подлокотник кресла, не спуская взгляда с Юры.

— Да, почему нет? Благодарность она бывает разная.

Молчим, и Юра вздыхает:

— Шантаж, конечно, дело хорошее, Глеб, но он работает только с определенными людьми. Ты же это прекрасно понимаешь, — зевает и причмокивает. — Ярика не пошантажируешь. Он же может быть наглухо отбитым, если припрет, а ты… у меня вообще нет слов. Ты все жене решил оставить. Какой обычный мужик решит все оставить жене? Ну, серьезно? Я рисковать с шантажом не буду. Мне будет куда интереснее продавить вас двоих на дружбу дружную со мной.

— Нет.

— Я могу быть хорошим другом. И нам теперь не надо делить Ярика, — Юра медленно моргает.

— Нет.

— Да будто я кого-то в вопросе дружбы слушаю, — пожимает плечами и щурится. — Я на тебя давно глаз положил.

— Да ешки-матрешки, — откидываюсь назад.

— Меня поэтому не любят.

— Не любят, но дружат.

— Особенная дружба у меня получается с теми, кто меня сильно не любит, — Юра вытягивает ноги.

— Откуда ты такой вылез, а?

— Я хочу, чтобы на моих похоронах было много людей, — говорит Юра, поглаживая подлокотник. — Друзей, но не липовых, понимаешь? Друзей, которые прониклись мной, с которым меня связывают всякие каверзные истории. Просто представь. Соберется толпа людей, у которых под ковриком много тайн, трагедий, ошибок и и во все эти ошибки я сунул свой любопытный нос. Вы будете стоять, смотреть друг на друга и гадать, что они такие все приличные и красивые скрывают за фасадом, но… — поднимает указательный палец вверх, — я унесу все это с собой.

— У меня нет слов…

— И этими офигительными историями я доведу до белого каления привратника, который будет вынужден пустить меня в райские сады. Такой план, да.

— Что ты о смерти внезапно задумался?

— Я о ней всегда думаю, Глеб, — пожимает плечами. — Если о ней думать, то многие проблемы, которые нас окружают, полная ерунда перед осознанием неизбежного.

— Мое осознание неизбежного привело к коллапсу.

— Значит, ты только в первый раз столкнулся со смертью, — Юра смеется. — В следующие разы будет полегче, Глеб. И теперь я очень заинтересован…

— Даже не думай.

— Что именно заставило задуматься о смерти, Глеб? — Юра расплывается в улыбке и не моргает. — Мы же теперь друзья и можем обсуждать все на свете.

Глава 46. Монетка

— Здрасьте, — раздается тихий мужской голос за спиной.

Я молча отпрыгиваю от ворот дома, в котором мои детки купались в джакузи. Смотрела в щель и думала, как бы вернуть садового гнома во двор.

— Спокойно.

Передо мно стоит Юрий Пастухов.

Только его здесь не хватало. Жуткий толстяк, о котором ходят жуткие слухи о его жестокости, дурацких шутках и о том, что он всех бесит.

И Глеб раньше лишь обменивался рукопожатиями при встречах. Раньше. Сейчас все иначе.

Глеб сказала, что влип с Пастуховым по самую макушечку.

Зачем он тут? И почему у него в руках прозрачный пакет с водой и с золотой рыбкой.

— Здрасьте, — тихо отвечаю я.

— Я спросить, — поднимает пакет с рыбкой, — у вас такая же?

Я смотрю на рыбку, в глазах которой я вижу, кажется, страх и отчаяние. Перевожу на круглое и толстое лицо Юры.

— Да, такая же.

— Это хорошо, — кивает и опускает пакет. — А то вдруг не ту купил? А то я продавца в зоомагазине довел до икоты и нервного тика требованием дать мне такую рыбку, которая может пережить психологические травмы.

— Ясно, — кутаюсь в джемпер. — Если вы к Глебу, то он с мальчиками сейчас…

— Нет, я не к нему. Я к тебе.

И смотрит на меня, не моргая.

Господи, чем я ему не угодила?

— Во-первых, я должен сам лично сказать, что я теперь с Глебом дружу.

— Так, — тяну я.

— Жены часто не любят друзей своих мужей, — пожимает плечами.

— Я не знаю, что вам ответить, — нервно сглатываю я.

— Во-вторых, — он улыбается. — К “во-вторых” мы перейдем чуть позже. Я хочу утолить свое любопытство. Антонина, — переходит на официальный тон, — а что вы тут высматриваете?

— Мой сын должен вернуть садового гнома, которого он отсюда стащил.

— Зачем вашему сыну садовый гном?

— Хобби у него такое, — шепчу я. — Воровать вещи, а потом их возвращать.

— Интересно.

Молчим. Рыбка в пакете плавает туда-сюда.

— Во-вторых, — наконец, говорит Юра, — я подозреваю, что ты… я могу перейти на ты?

Я киваю.

— Ко мне тоже можно на ты, — Юра кивает и продолжает, — я подозреваю, что ты не в курсе некоторых подробностей… Подробностей той туалетной ситуации.

Я медленно моргаю. Глеб, что, поделился с новым другом своей измены?

— Сразу оговорюсь, что все подробности я сам узнал.

— Прости, что?

— Я любопытная Варвара, Антонина, — Юра мягко улыбается. — Я должен всегда все знать о своих друзьях.

Я щурюсь в ответ.

— У меня было только несколько ниточек, но… короче, словоблудить я могу бесконечно, — фыркает. — Я познакомился с Надеждой.

— Да что же это такое? — сжимаю переносицу.

— Я, конечно, мог сказать, что она невероятно интересная особа, однако это не так. На моем пути такие девочки не раз встречались, — тяжело вздыхает, — но суть в том, что Глеб был не только пьян, Антонина, в тот вечер.

— Что? — поднимаю взгляд.

— И, наверное, сам Глеб этого не понял, но Надежда прибегла и к особым препаратам.

— К каким препаратам?

— К тем, что повышают эректильную функцию. Плюс немного наркотиков.

Я приподнимаю брови.

— Да, сейчас простая виагра уходит в прошлое. В таблеточки подсыпают особые ингредиенты, которые повышают… кайф? Простого человеческого оргазма сейчас недостаточно для некоторых, и эти некоторые хотят чтобы еще в голове стреляло.

— Это шутка?

— Это реальность.

По спине пробегает озноб, и я меня начинает мутить.

— Мне, конечно, теперь от Ярика прилетит, — Юра цыкает, — за то, что я навестил эту курочку, но… мы же друзья. Он меня простит.

— То есть моего мужа эта гадина накачала наркотой?

— Выходит, что так, — Юра обнажает зубы в улыбке. — И мне пришлось эту информацию у нее купить. Каждый раз удивляюсь тому, какими жадными могут быть люди. Это же кошмар. Хотя… я сам жадный, но справедливости ради даже у меня подход иной к деньгам, — делает паузу и спрашивает, — а вы своей рыбке дали кличку.

Я не сразу переключаюсь с дикой новости на вопрос Юры.

— У меня она Монетка. Чешуя похожа на маленькие монетки. На очень крошечные.

— Монетка?

— Ага.

Юра поднимает пакет, задумчиво смотрит на рыбку, которая замирает в воде.

— Будешь у меня… Печенькой, — переводит на меня взгляд. — Сама решай, говорить Глебу все это или нет. Я не буду. Очень скользкая тема, а мы, мужики, очень чувствительные к такому. Но ты должна была знать. Как женщина. И слушай…

— Что?

— Ты, случаем, не беременна?

Я молчу и недоумеваю. Как, блин, этот толстый черт уловил мою беременность?

— Понял, это пока секретик, — шепчет Юра. — Я пойду.

Деловито разворачивается и неторопливо шагает по тротуару, аккуратно придерживая пакет с рыбкой у груди.

— Юр, — окликаю я его.

— Что, — он оглядывается.

— Я не буду против дружбы, если буду знать все о ваших встречах. Где, когда, с кем…

— Это одно из основных правил моего клуба “Козлы”, — он скалится в улыбке, — жены всегда должны знать о наших встречах.

— Клуб “Козлы”? — удивленно спрашиваю я. — Что это еще такое?

— Закрытый клуб для моих особых друзей, — Юра смеется. — Я провожу в него строгий отбор.

*** У меня вышла новинка и поэтому я приглашаю в гости. “Развод. Не будь со мной жестоким” https:// /ru/reader/razvod-ne-bud-so-mnoi-zhestokim-b461388?c=5356883

— Ты не думаешь, что тебе, Анастасия, не стоит приходить? — с ноткой высокомерия спрашивает София. — Отойди, пожалуйста, — тихо отвечаю я. — Это мое время. Мое. — Ты их теряешь, — мило улыбается. — Скоро я буду их мамой. — Быстро ты зубки отрастила, Софушка, — делаю к ней шаг, внимательно заглядывая в глаза. — Впечатляет. — Я займу твое место и тебя больше не будут ждать. И пускать к твоим детям.

Глава 47. А что ты там делал?

Делаю вид, что читаю, но иногда поглядываю на Глеба, который хмуро смотрит какой-то фильм. Перестрелка за перестрелкой, крутые мужицкие мужики и непонятные для меня бандитские интриги.

— Какой же бред, — вздыхает он и переключает на канал с документалками о животных.

Слоненок бежит за обезьяной, после падает и возвращается к маме. Диктор вещает, какие слонята в детстве игривые и несмышленые.

Глеб хмурится еще сильнее.

Он не любит слонов?

— Так, Нина, — Глеб вздыхает. — Выкладывай либо ты сейчас лопнешь.

Я молчу, потому что еще не решила, стоит ли говорить ему о том, что его на корпоративе Наденька опоила.

Мне самой от этой новости как-то не по себе.

— Нина, — Глеб выключает звук, а на экране слоны куда-то важно идут.

— Мммм… — откладываю книгу. — Слушай…

— Слушаю.

— Ты когда с корпоратива вернулся…

Глеб разворачивается ко мне. Взгляд — темный и недовольный.

— Так, — он медленно моргает. — Тебя опять тянет все это обсудить?

— Ты тогда заперся в ванной…

— Ну?

— Что ты там делал?

Я тогда думала, что его мутит, но звуков, подтверждающих мою теорию, я не слышала, а в таких вопросах он очень громкий.

Кроме “буэ”, “эээ”, тяжелых вздохов он обычно еще извергает из себя ругательства. Мы как-то все семьей болели непонятной дрянью, от которой лилось со всех сторон, и от страданий Глеба тряслись даже стены.

— Что ты там делал? Ты там долго пробыл.

— Я так понимаю, что мне сейчас не встать и не уйти от неудобного вопроса?

— Почему он неудобный? — тихо уточняю я.

— Я был пьян, Нина, — зло шепчет Глеб. — Я мало, что помню.

— Ну а что ты помнишь?

— Вот же, — медленно выдыхает и сжимает переносицу. — Милая, я думал, что мы уже все обсудили.

— Я же тебя просто спрашиваю, что ты делал в ванной комнате? Я тогда к тебе стучалась пару раз, а ты мне только мычал и просил уйти. И мычал как-то подозрительно.

Глеб вновь смотрит на меня и так, будто хочет покусать, как злой котяра, которого за усы дергают.

— Подозрительно мычал?

— Да.

— Плохо мне было.

— Как именно?

Я уже не отступлюсь, раз начала. Он тоже должен понять, что его внезапная мужская сила стала следствием волшебных таблеточек.

— Тошнило, вертолетики, голова болела и… — Глеб замолкает и вздыхает, откинувшись на спинку дивана.

— Продолжай.

— Нечего продолжать. Я все сказал.

— Ты врешь, — сердито отвечаю я. — Ты мне обещал не лгать, Глеб. Поверить не могу. Мы с тобой такие шаги сделали, а ты сейчас нагло врешь мне в лицо.

— Тебе так важно знать, что я под душем устроил марафон рукоблудства? — кричит шепотом и раздувает ноздри, зло вглядываясь в мои глаза. — Вот я тебе, блин, и подозрительно мычал в ответ. Он у меня не падал! Финиш за финишом! И больно!

Опять резко замолкает, скрещивает руки на груди и смотрит на экран. Слоны пытаются разогнать гиен от слабого слоненка, который не может выбраться из лужи с грязью.

— Не падал? — шепчу я.

— Нет.

И опять молчание.

Задумываюсь над тем, что мужчины иногда невероятные тугодумы.

— Когда упал и немного протрезвел, тогда и вышел, — шипит Глеб. — Только не начинай предъявлять мне претензии, что я мог спустить пар с тобой. Я был не в себе и не совсем понимал, где нахожусь. Мне нельзя мешать алкоголь. Я надрался всем, что была предложено. Если пить, то что-то одно.

Или это срабатывает защитная реакция психики и не позволяет Глебу думать в том направлении, что может объяснить его состояние?

— Если начал с крепкого, то сиди на крепком, — громко и недовольно цыкает. — И не мешай.

— Думаешь, в твоем марафоне виноваты коктейльчики?

— К чему ты ведешь?

— К тому, что рукоблудить столько времени и приходить к финишу раз за разом… ненормально, Глеб. Физиология не подразумевает такого… Это отклонение от нормы. И у тебя это отклонение было разовое.

Вот теперь я замолкаю и в ожидании смотрю в глаза Глеба.

Он не тупой. Он простой упрямый и не хочет думать в нужную мне сторону.

— Ты серьезно? — спрашиваю я после минутного молчания. — Глеб, блин.

— Что?

— Эта гадина опоила тебя, — не выдерживаю я. — Что тут непонятного?

Глеб хмурится, а слоны успешно прогоняют гиен и вытаскивают слоненка из лужи.

— Не понял…

— Ты еще не такой старый, чтобы сейчас так нещадно тупить! — бью кулаком по подлокотнику. — Ты нажрался какой-то наркоты! И эту наркоту тебе скормила Надежда! Блин!

Молчит. Медленно выдыхает и пялится на экран телевизора.

— Так меня реально нагнули… — медленно выдыхает он и разминает шею. — Ну, значит, не коктейли виноваты в том отвратном похмелье… А можно уточнить, — вновь смотрит на меня, — у тебя-то эта информация откуда?

Теперь я молчу и шмыгаю. Как мне не сдать Юру?

— Ну… — пожимаю плечами. — Я думала… думала… и пришла вот к логическому выводу…

— Лжешь, Нина.

— Да, блин! — повышаю я голос в отчаянии. — Твой друг новый приходил. Рыбкой похвастался и вот…

— Ясно, — Глеб приглаживает волосы ладонью. — Я ведь подозревал, что так и будет. Блин, Ярик… — переходить на злое шипение. — Нашел, у кого деньги просить. Очень глубоко он свой нос сует. Так глубоко, как никто другой.

— И ты принят в какой-то клуб козлов, — с небольшой завистью шепчу я. — Вот… и еще… Глеб… Мы точно разводимся? Может…

— Разводимся, Нин, — Глеб кивает. — Я не хочу рисковать. Ярик должен все довести до конца. Взять ребенка на руки, выйти с ним из роддома и получить свидетельство о рождении, где он будет записан отцом, а Люба — матерью.

Глава 48. Не верю в вашу радость!

— Вы чего только меня выдернули? — спрашиваю я у Ярика и Любы, которые сидят на лавочке передо мной и молчат. — Не поняла. Что за секретики?

Люба позвонила, попросила о встрече, которой не стоит говорить Глебу.

Ноя сказала.

У нас же теперь не должно быть секретов.

Глеб нахмурился и отпустил меня на тайную встречу в парке, но в его глазах я увидела благодарность, что не играю втемную.

Наверное, он тоже на нервах, пусть и не показывает этого

— Страшно нам, Нин, — Люба вздыхает.

— А чего страшно-то?

— Новость-то у нас хорошая, но… — Ярик замолкает и сводит брови вместе. — Я бы сейчас от Глеба в рожу мог получить, поэтому его здесь и нет…

— Все еще не понимаю.

— Мальчик, — Люба улыбается. — Мальчик будет.

А вот сейчас начинает доходить.

Меня такие мысли тоже посещали.

А если Глеб врет сам себе? Сейчас ребенка нет, он лишь в перспективе, но… вдруг когда он его увидит, его переклинит?

Увидит в чужих руках. В чужих руках своего ребенка?

Конечно, вслух я ничего не говорила, потому что мы же все обсудили.

— Вот снимки, — Люба лезет в сумку и протягивает мне папку со снимками. — Хочешь посмотреть?

— Давай.

Сажусь рядом, и ее испуганные глаза светлеют. Похоже, они боялись, что и я все еще в сомнениях и негативе к их будущему малышу.

А я приняла то, что они будут родителями.

А Глеб?

Рассматриваю снимки УЗИ, поднимаю взгляд на Любу:

— И с ним все в порядке?

— Да.

— Это хорошо.

Вновь опускаю взгляд на снимки. Пока он в животе Надежды, вокруг происходят дикие страсти.

— Я думаю, что стоило позвать Глеба, — возвращаю снимки Любе и перевожу взгляд на Ярика. — Вот так неправильно. Замечательно, что будет мальчик, но это ваш мальчик. И, как друзья, вы должны поделиться радостью.

— Но вдруг… — Люба шмыгает.

— Возьми в роддом лопату, которой ты огреешь Глеба по голове со всего маха, если у того мозги спекутся, — сердито прищуриваюсь. — Чего это вы вдруг размякли? Мы все приняли решение, согласились с ним и разошлись уверенные и гордые.

— Но…

— Что но? — повышаю я голос и поднимаюсь на ноги.

Отступаю на несколько шагов от скамьи. Ярик с подозрением приподнимает бровь.

— Встала!

Люба прижимает к груди снимки и подчиняется. И опять бледнеет.

— А теперь давай, дорогуша, — деловито упираю руки в боки. — Говори мне вашу новость, как должна. Как мечтала, когда думала о розовощеких пупсиках, которые пускают слюни и улыбаются. Кто у тебя, говоришь, будет?

Приподнимаю бровь.

— Сын… — шепчет она.

— Ерунда какая, — качаю головой. — Точно сын будет?

Молчание. Люба сглатывает, хмурится и кричит:

— У меня сын будет! Сын!

— Да ты что?! — я тоже ору, а затем верещу, сжав кулаки и подпрыгивая. — Боже мой! Боже мой!

На нас оглядываются прохожие, и Люба с визгами кидаю ко мне, когда я раскрываю руки для объятий!

Она со слезами и хохотом обнимает меня, отрывает от земли и пару раз кружится. Парочка из прохожих останавливается.

— Сын?! — криком спрашиваю я, когда она меня отпускает.

— Сын! — отвечает она и теперь аж ревет.

Вновь стискивает меня в объятиях.

— Да, у меня сын! — к нам присоединяется басом Ярик. — Я буду отцом! У меня будет сын! Сын!

Прохожие буквально разбегаются от его хохота, и через пару секунд уже он стискивает меня в своих медвежьих объятиях:

— Сын!

— Сын, — покряхтываю я. — Сын… Целый сынище…

— Сынище!

Отступает с дикими глазами, пятится и тихо спрашивает:

— А Глеб…

— Глеб в офисе.

— Понял!

Чмокает Любу, которая с улыбкой всхлипываети утирает слезы, и торопливо идет прочь, а затем бежит по дорожке между кустов и молодых деревьев:

— Люб, я к Глебу! И не только ему! Всем скажу! Всем!

— Иди сюда, — приобнимаю Любу и усаживаю на скамью. — Ты же моя хорошая… Я так рада за тебя. За вас.

— Вот мой черед спрашивать, — шмыгает она и шепчет, вглядываясь в мои глаза, — где же ты была все это время? А? — опять текут слезы. — И как же твоему мужику с тобой повезло.

— А твоему с тобой.

— Я же с одиночеством своим смирилась… — всхлипывает.

— Ну, видишь, у жизни на тебя другие планы, — беру ее за руку. — И слушай, где гарантии, что мы бы в юности подружились.

— А ты, что, в юности стервой была?

— Не то, чтобы стервой, — пожимаю плечами. — Жизненного опыта было мало.

— А я вот стервой была.

— Да ну?

Серьезно кивает и вздыхает:

— Я же Ярику яйца выкручивала лет с пятнадцати, — она смеется. — Я бы на его месте себя давно в одно место послала. Серьезно. Такой сволочью была, Нин. Ой, — отмахивается, — смотрит вдаль. — Лучше не вспоминать.

— Что-то я тебе не верю, — закидываю ногу на ногу. — В сволочь не поверю. Поверю в дикую, своенравную деваху. Две косы, платье до колен и два ведра на плечах.

— Это я, да, — Люба смеется и разворачивается ко мне. — А ты отличница, но с огоньком.

— Да? — вскидываю бровь.

— Вряд ли бы Глеб запал на зануду.

Мимо пробегает решительно-мрачный Ярик и рычит:

— Не в ту сторону! Я же не там припарковался! Етить-колотить! — оглядывается и орет. — Люб, там ларек с твоим любимым мороженым! А еще белок видел! Но вы их не кормите! Это же крысы, только дупловые!

Глава 49. Всякое бывает

— Мальчики?! — Взвизгивает Аленка. — Опять мальчики?! И опять два?!

Она полна возмущения и гнева. Узистка водит по моему животу прохладной насадкой и указывает на экран:

— Мальчики, — улыбается, — вот один краник, вот второй. А вот сердечки. Вот ручки, ножки…

— Краники?! — голос Аленки становится выше, и она возмущенно смотрит на меня. — А как же девочка?! Нам нужна девочка! Мам! Не нужны нам мальчики с их краниками! У нас уже есть два! Теперь четыре будет?!

Я стараюсь не улыбаться, потому что тогда я точно не сдержу в себе смех, потому что Марк и Арс тоже не знают, что сказать. Смотрят на экран УЗИ, хмурятся, вертят головами, пытаясь разглядеть те самые “краники”.

— Блин, два пацана, — шепчет Марк и шмыгает. — Это же… — переводит на Арса взгляд, — теперь наша головная боль.

— Думаешь? — Арс вскидывает бровь.

— Ну, были бы девочки, то Аленка бы была для них примером.

— Так себе ты пример.

Марк переводит взгляд на Глеба, который не мигая смотрит на экран узи. Стоит как бледная статуя.

— Пап… — тянет Марк — Скажи ему.

— Арс, не будь занудой, — шепчет Глеб.

— Чему ты научишь, как воровать садовых гномов? — Арс хмыкает.

— Да я уже давно ничего не ворую!

— Девочку, мам, — Аленка наклоняется и заглядывает мне в глаза. — Девочку… Ну, блин!

Марк смеривает Арса взглядом и говорит:

— Зато ты, Аленка, останешься одной девочкой.

Аленка оглядывается.

— Я бы вот хотел быть одним единственным мальчиком, — скрещивает руки. — Тогда бы я был особенным, а особенной останешься ты. Была младшенькой, теперь одна единственная девочка.

Аленка щурится на Марка.

— Куча пацанов, а ты девочка, — он завистливо фыркает. — Это нечестно.

Арс удивленно приподнимает бровь, впечатленный хитростью Марка.

— Одна девочка? — Пленка продолжает щурится и шепчет, — а девочек любят больше… — задумчиво жует губы, а затем вновь смотрит на меня. — Ладно, пусть будут мальчики. Я буду особенной.

Глаза разгораются детским самодовольством. Она распрямляется, немного вскидывает подбородок и оборачивается на Арса и Марка:

— А вам не повезло.

Отходит от кушетки, преисполненная девочковой гордостью.

— Еще два сына, — Глеб выдыхает и переводит на меня обескураженный взгляд. — А мальчики у нас… — он сглатывает. — Громкие.

— Это же мальчики, — хмыкает Аленка.

Узистка закусывает губы, пряча улыбку и протягивает мне салфетки.

— Так, — Глеб шагает к двери. — Идем на выход. Мне надо воды выпить.

А потом оглядывается на меня и шепчет:

— Мы и тебя с водой будем ждать.

— Да можно сразу с ведром воды.

— Могу устроить.

— Я шучу.

— Я и шутки сейчас совсем не совместимы, — Глеб опять сглатывает. — Попросишь слона, слона найду.

— И куда нам еще слона? — тихо спрашиваю я.

— Да без понятия, но вдруг нужен?

— Не нужен.

— Все, пап, пошли, — Арс толкает Глеба в спину.

— Мам, — Алёнка оборачивается, — может, ты пони хочешь? А? Поник классные. Не хочешь, нет?

— Пошли, — Марк тащит ее за Глебом и Арсом. — Вот хитрющая, но тебе еще учится и учится.

— У тебя?

— Можно и у меня.

— А он у меня учится, — смеется Арс.

Когда дверь закрывается, я медленно выдыхаю и вытираю живот от пятен густого прозрачного геля.

Рука трясется.

Я уже чувствую, как малыши шевелятся, и скоро их танцы станут активнее и сильнее, а я все никак осознать не могу, что скоро рожу еще двоих.

Еще и пацанов.

— Я же тебе тогда говорила, что все будет хорошо, — узистка улыбается. — А какой ты был испуганной, злой и растерянной. Дети у тебя замечательные, муж…

— Почти бывший муж, — сажусь, откладывая салфетки в сторону, и прячу округлившийся живот блузкой. — Сегодня забираем свидетельство о расторжении брака.

— Чего? — узистка вскидывает бровь, зависает на несколько секунд и шепчет. — Не поняла. Чего, блин?

— Сегодня он станет мне бывшим мужем, — пожимаю плечами.

— Чего? — недоуменно повторяет узистка. — Тогда какого черта… Вы в разводе такие милые? Что за бред?

— Да я сама себя странно чувствую, — вздыхаю. — Но мы потом опять поженимся. Должны, — с беспокойством смотрю на узистку, — я же его тогда точно убью, если вздумает обмануть. Не должен же.

Накатывает очередная волна тревоги, и я хочу заплакать. Пожалеть себя, что я теперь в разводе.

Я так надеялась, что в этот раз меня обойдет стороной моя плаксивость, но ничего подобного.

— Я теперь разведенка, — шмыгаю я. — Беременная разведенка с тремя детьми. И по щекам текут слезы.

Я знаю, что Глеб никуда не денется и что развод у нас фиктивный. И я в курсе того, что он меня любит, но вот накрыло желанием поплакать и пожаловаться.

— Ясно…

— Это гормоны, — шепчу я и сглатываю. — Меня то тошнит, то я плачу, — губы дрожат, — вот он со мной и развелся, — закрываю глаза и выдыхаю, — вы меня не слушайте… Мне так стыдно… Стыдно и грустно…

— У меня сестра такая, — узистка встает и шагает к столу, — рыдала над крабовыми палочками из-за того, что они не из крабов, а из рыбы, которая ни в чем не виновата.

Всхлипываю и рыбу мне тоже жалко.

— Я сама от себя устаю, — вытираю слезы. — Это жуть.

Я не знаю, что со мной будет, когда я получу свидетельство о расторжении брака. В суде мы вообще всех поставили в тупик. После оглашения того, что наш брак считается расторгнутым, я буквально ревела в грудь Глеба, а он меня утешал и попутно убеждал судью, что развод очень нужен. И я сквозь рыдания соглашалась с ним.

После еще по телефону жаловалась Любе, что я выходила замуж не для того, чтобы разводиться.

— То есть вы после узи в загс разводиться? — спрашивает узистка, клацая по клавиатуре за столом.

— Да.

— Обычно наоборот, — кусает губы. — Хотя… в нашей жизни всякое бывает.

Глава 50. Прям в животе!

— Одинаковые, — говорит Арс, разглядывая свидетельства о расторжении брака.

— Ага, — соглашается Марк с правой стороны от него и хмурится. — Одинаковые.

Аленка слева отправляет ложку мороженого в рот и кивает.

Мы и ЗАГСе произвели неизгладимое впечатление. Завалилась толпа и давай требовать свидетельства о расторжении брака.

Марк, Арс и Аленка чуть не передрались за эти бумажки. Мы их разнимали и пытались объяснить, что третьего экземпляра не предусмотрено. Только два. Не по одному на каждого из них, а два. Для меня и Глеба. Мы же развелись.

Я еще ни разу не видела столько недоуменных взглядов.

— Вы теперь не муж и жена, — Арс поднимает взор. — Как ощущение?

— Как и день назад, — Глеб пожимает плечами. — Как и неделю назад, — делает глоток кофе. — Это только бумажки. Никакие бумажки у меня ничего не поменяют. Никуда ваша мама от меня не денется, — деловито отставляет чашечку на блюдце. — Подожди… нет, что-то изменилось, — замолкает на несколько секунд, — блин, — разворачивается ко мне, — если я тебе не муж, то… бойфренд?

— Чего? — вскидываю бровь.

— Я тебе теперь бойфренд, говорю, — Глеб улыбается.

— Прекрати…

— Я аж помолодел от бойфренда.

— Пап, — Марк кривится. — Блин, не будь странным.

— Кринжовым, — вздыхает Арс и тоже кривится.

— Кринжовый бойфренд, — Глеб вскидывает бровь, глядя на меня.

Медленно моргаю. Минуту назад я хотела плакать, сейчас готова розеточку с мороженым разбить о голову бывшего мужа.

Какие сейчас шутки?

У нас случился развод.

Да, фиктивный, но он случился. На свидетельства о расторжении брака стоят печати и подписи, и мне даже смотреть на них страшно.

— Но тебе же придется теперь как-то меня представлять, — прищуривается.

— Мой мужчина, — тихо отзываюсь я.

Молчание, зрачки у Глеба расширяются, и он говорит:

— Повтори.

— Мой мужчина, — серьезно отвечаю я и не отвожу взгляда.

— Фу! — фыркает для порядка Аленка, когда Глеб сгребает меня в охапку и целует.

— Подтверждаю, — цыкает Марк. — Фу.

— А я промолчу и сделаю вид, что ничего не вижу, — вздыхает Марк.

Задыхаюсь в объятиях Глеба, который шепчет мне в лицо:

— Я теперь и мужем не хочу быть.

— Я тебе нос сейчас откушу, — цежу сквозь зубы. — шуточки у тебя не смешные.

— А еще я сейчас по факту твой содержанец, — не выпускает меня из объятий. — Я хотел сказать альфонс, но мне не нравится это слово.

— Пап, у тебя крыша подсвистывает, — Арс откидывается назад.

— А что такое альфонс? — спрашивает Аленка.

— Доволен? — шепчу я, вглядываясь в глаза Глеба. — Возможно, ты сейчас добился того, что наша дочь на вопрос в школе “кем работает твой папа?” ответит, что ты альфонс.

— Альфонс, Ален, — Арс протягивает ей салфетку, — это мужчина, который любит женщину за деньги.

— Тогда это не папа, — та вытирает рот и пожимает плечами. — Я буду всем говорить, что он секретарь мамы.

Глаза Глеба вспыхивает темной игривой искрой, и отпихиваю его лицо от себя пятерней:

— Папа у нас преподаватель в университете и еще финансовый консультант.

— Сложно, — Аленка фыркает. — Секретарь.

— Секретарь — это не круто, — Марк закатывает глаза. — Финансовый консультант хотя бы звучит умно.

— Домохозяином не хочешь побыть? — я неожиданно ловлю волну дурачества, и разворачиваюсь к Глебу.

— Сколько передо мной сейчас дорог открыто, — он смеется. — Я даже не знаю, какую выбрать, — он тоже разворачивается ко мне, — выбираю секретаря и леди-босс.

— Да, — Аленка вскидывает руку. — Я тоже!

— Так, я пошел, — Арс встает из стола. — Разговорчики пошли странные, — кидает взгляд на Глеба. — Раньше таких не было.

— Мы в разводе нам можно, — Глеб привлекает меня к себе.

— Идем, — Арс тянет Марка за ворот, который упирается.

— Секретарь — не круто, — возмущенно шепчет он Глебу. — Аленка просто еще ничего не понимает.

— Вы вообще можете в школе всех запутать, кто я, — отвечает тоже шепотом. Преподаватель, консультант, секретарь, исполняющий обязанности, домохозяин…

— Безработный! — Аленка опять вскидывает руку и широко улыбается.

— И ты иди с нами, — Арс тянет и ее за шиворот. — Нас там ждут мертвые души.

— Нет! — вскрикивает Марк. — Нет! Господи, только не они! Арс!

— Вы дали мне тогда слово, что мы дочитаем мертвые души до конца.

— Долго вы ее дочитываете, — Глеб хмурится.

— Да мы читаем по пол страницы.

— Да потому что больше слушать невозможно! — Марк закрывает лицо руками. — Изверг. Садист.

— Ты дал слово брата.

— Ненавижу тебя. Ты меня обманул!

Замираю, потому что в животе начинаются активные шевеления, будто будущие Буровы желают поучаствовать в перепалке.

— Кажется, сейчас начнут пинаться…

— Блин, пошли читать мертвые души, — испуганно шепчет Марк. — Согласен на мертвые души..

— А вот и нет. Давай, будь мужиком, — Арс толкает брата ко мне. — Нам же уже надо быть крутыми братанами.

Четыре ладони на моем животе, и никто не дышит, а затем два ощутимых толчка. Визг Аленки, мое удивленное покряхтывание и шепот Марка:

— Они и правда там…

— А где им еще быть? — спрашивает Арс и толкает его. — Умник, блин.

— Прямо в животе, — Аленка смотрит на меня круглыми глазами. — Тебе больно?

— Нет, — качаю головой.

— Слов нет, — Аленка моргает и задумчиво шагает к дверям, накрыв свой живот руками. — Слов нет. Прямо в животе переворачиваются. А можно по-другому?

— Я сейчас разревусь, — медленно выдыхаю я через рот. — Сейчас прорвет.

— Я готов, — Глеб отодвигает блюдце с чашкой кофе.

— Пошли на диван реветь, там удобнее, — поднимаюсь на ноги и торопливо семеню на носочках прочь. — На диване. С пледом и подушечкой, — всхлипываю, — мягкой такой. Зря, что ли, куриц ощипали…

— Пошли читать мертвые души, — шепчет Марк Арсу.

— Идите, — судорожно вздыхаю. — Пусть мой бойфренд отдувается. Это он постарался.

— Не спорю, — Глеб следует за мной. — Своей вины не отрицаю.

Глава 51. Не отказалась и не откажусь

— Я хочу быть рядом с Любой, — вытираю слезы и откладываю подушку.

Истерика отпустила, и теперь можно поднять тот вопрос, который меня беспокоит в последнюю недел..

Надежде скоро рожать.

Я бы была блаженной, если бы меня не беспокоила вся эта ситуация с ее ребенком, и ее роды будут тем рубежом, который мы должны перешагнуть.

— Хорошо, — кивает Глеб, а я всматриваюсь в его глаза.

— Я боюсь, что…

— Что я ночи не сплю и все думаю об этом ребенке?

— Да, — честно отвечаю я.

— Что у меня проснутся отцовские чувства?

— Да.

— Во-первых, не проснутся, — Глеб взгляда не отводит и смотрит прямо и открыто. — Я выскажусь грубо, Нина, но меня выдоили. Вряд ли доноры, которые сдают свой генетический материал, страдают от бессонницы и беспокойства о детях, которые родились благодаря их щедрости.

Глеб говорит спокойно, но я вижу, что он злится.

Я бы тоже злилась, наверное, на его месте.

— Во-вторых, Нина, — касается моего лица. — У меня будет пятеро детей. Пятеро, и я буду занят ими. В-третьих, Ярик будет хорошим отцом. С некоторым приветом, но хорошим. Я перебрал в голове все варианты, как и ты, вероятно, и пришел к выводу, что лучшего нам не придумать. Ведь так?

Я хмурюсь.

Да, это лучший вариант из всех возможных. Я это понимаю, но уверен ли в себе Глеб?

— И мы оба будем рядом с Любой и Яриком, — Глеб убирает локон с моего лба. — И нет, Нина, не для того, чтобы проникнуться привязанностью к ребенку, а чтобы поддержать друзей. И еще, чтобы тебя там не переклинило. А тебя ведь может переклинить, да?

— Я не хочу его брать себе… нет…

— Тогда к чему такие разговоры? — цепко вглядывается в глаза. — Он мне не нужен и не был нужен, Нин. Я в этом не лгу.

— Я верю.

— Ну, вот и выходит, что нам он не нужен, но нужен Ярику и Любе, — касается подбородка. — Что ты себя поедом ешь? Я могу повторить все, что до этого говорил, Нина. мое мнение не изменилось. Да, мы с тобой влипли в сложную ситуацию и вместе из нее выходим… Или у тебя нет ко мне доверия?

— Дело не в этом… — отворачиваюсь. — Продажа ребенка… Некрасивая ситуация.

— Лучше Надежде оставить?

— Нет! — охаю я и вновь смотрю на Глеба.

— Ты его забрать хочешь?

— Нет.

— Ты хочешь его смерти?

— Что? Нет, — я медленно выдыхаю. — Я понимаю, почему ты сейчас так сказал… Закрываю глаза, я бы хотела вернуться в тот день и не отпускать тебя одного.

— Это реально? — тихо и спокойно спрашивает Глеб.

— Нет.

— Тогда нам придется жить в тех реалиях, которые есть.

Глеб замолкает, мягким рывком привлекает к себе и обнимает. Закрываю глаза:

— Ты не отказалась от меня, Нина.

— Нет, — закрываю глаза. — Не отказалась. Но…

— Мысли всякие бродят?

— Бродят. Дурацкие. Липкие.

— Ты рассказывай мне о них, — Глеб целует меня в висок.

— Вот прям обо всех?

— Да.

— Ты злиться будешь, — вздыхаю я. — Раздражаться.

— Меня злишь не ты, а то, что я тоже не могу вернуться в прошлое и все изменить, — шепчет Глеб. — Меня злит, что ты нервничаешь, а по сути я ничего не могу сделать.

— Ты можешь говорить со мной, — сжимаю его ладонь. — Вот сейчас говорим и мысли другими становятся. Хорошими. Мы не потеряли друг друга, доверились, не испугались…

— Говорить могу, — прижимается щекой к виску.

— Да, говорить, — отстраняюсь и заглядываю в его лицо. — И тогда, когда тебе страшно. Тебе, Глеб. Все началось с этого. С того, что тебе стало страшно и ты ничего не сказал.

— Солгласен, — тяжело вздыхает он. — С такой же… — он осекается и через секунду продолжает с улыбкой, — герлфренд ничего нестрашно.

— Ну, какая я тебя герлфренд? — фыркаю я чувствую, как к щекам приливает румянец.

— Хочешь сейчас побыть леди-босс? — Глеб тянет меня к себе и целует в шею.

— Я больше не могу! — доносится крик Марка со второго этажа. — Я ничего не понимаю, что происходит!

Мы замираем, и я шепчу:

— Блин, у нас же дети.

— Точно, — вздыхает Глеб. — Дети.

— Этой книгой можно пытать! — рявкает Марк. — Я думал это ужастик!

— Аленке вот страшно, — смеется Арс, и я слышу в его голосе злорадство. — Мы бы давно закончили, если бы ты так не психовал.

— Да я ничего не понимаю!

— А ты слушай внимательно!

— С Арсом надо поговорить, — шепчу я.

— Я говорил, — едва слышно отвечает Глеб. — И не раз говорил, когда на пробежке были вдвоем. Он о многом беспокоится, но он тоже не отказывается от меня. Он верит мне.

— Я сожгу эту книгу! — верещит Марк.

— Да блин! — возмущается Аленка. — Пусть продолжит! Замолчи! Там что-то страшное началось!

— Думаешь, мне не стоит с Арсом говорить? — тихо спрашиваю я.

— Поговори. И это ты его в прошлый раз сдержала, Нин, — обнимает меня и валится на подушки дивана, увлекая меня за собой. — Как же мне с тобой повезло, Нинок.

— Ты почаще об этом вспоминай, — Закидываю на него ногу. — Каждый час по пять минут.

— Марк! — верещит Аленка. — Отдай книгу! Марк! Козел!

— Может, сейчас успокоятся? — настороженно шепчу я.

— Мам! — топот ног по лестнице и через несколько секунд в гостиную врывается злая Аленка. — Марк выкинул книгу в окно!

— И еще раз выкину, если принесешь!

— Ален! — доносится смех и голос Арса. — Она у меня и на телефоне есть! И на ноутбуке! И на планшете!

— Да блин! — отчаянный вопль Марка, и я со смехом утыкаюсь в плечо Глеба, который шепчет:

— Эти двое вырастут, подоспеют другие двое. Большой, теплый и пахнет сухим мхом и сладкими булочками. Мой. Не отказалась и не откажусь.

Глава 52. Солнышко

— Как ты? — спрашиваю я у Арса, который отвлекается от телефона и поднимает на меня недоуменный взгляд.

— Норм, — пожимает он плечами.

Я минут молчу, подбирая слова, чтобы вывести старшего сына на откровенный серьезный разговор.

— А… — тянет он и отхлебывает из кружки чай, — я понял о чем ты.

Затем он откусывает от пирога с мясом кусок жует и бубнит:

— И так тоже норм.

— Точно?

Жует, глотает и отвечает:

— Да. Только…

— Что? — я вся напрягаюсь.

— Боюсь, что ты на меня повесишь подгузники, — расплывается в улыбке.

— Ах ты засранец, — охаю я.

— Что? — опять кусает пирог. — Это нормальный страх обычного подростка.

— Да что ты говоришь? — подхватываю с блюда и себе кусок пирога. — И нет, Арс, подгузники я повешу на нашего папочку. Это он у нас отец-герой.

Арс откладывает телефон, вновь делает глоток и говорит:

— Я рад, что ты не стала тащить этого ребенка к нам в дом.

Поджимаю губы и медленно выдыхаю.

— Ты ведь могла, мам, да?

— Могла, — медленно киваю, — но… меня сдержал папа. Он…

— Не видит в нем своего ребенка, — продолжает за меня Арс, вглядываясь в мои глаза. — Я бы тоже не видел. И теперь я буду, во-первых, сам себе всегда наливать…

— Да погоди ты, — цокаю я. — Наливать? Тебе до наливать еще далеко.

— Во-вторых, — Арс игнорирует мое возмущение, — если наливать, то среди только своих.

— Арс.

— Что?

— Можно вообще не пить.

— Можно и так, — кивает, — но закинуть какую-нибудь фигню в лимонад.

— Блин, — вздыхаю, — логично.

— Я вообще очень логичный… — внезапно замолкает и опускает взгляд.

— Арс.

— Мам, — смотрит на меня. — Я тебе тогда много фигни наговорил.

— Да, — медленно киваю.

— Прости меня, — сглатывает.

Я протягиваю к нему руку, сжимаю ладонь и улыаюсь:

— Тогда ночь была страшной, Арс. Страшной и решающей.

— Но ты держалась.

— Я ведь мама, — сжимаю руку крепче. — И знала, что папа любит меня и вас. И я тоже кричала, когда вас не было рядом. И я хотела с вами куда-нибудь от папы сбежать.

— Куда? — Арс приподнимает бровь.

— Не знаю, — пожимаю плечами, — но потом я решила, что это мой дом и никуда я не пойду. И в ситуации с папой надо разобраться. Он же… не тот мужчина, который гуляет на стороне.

— Бесит, — Арс неожиданно скрипит зубами. — Бесит, что бывает вот так.

— Бывает по-разному, — слабо улыбаюсь я. — Жизнь вообще не бывает легкой. И раз ты у нас по классике заморочился, то и на страницах книг увидишь, что во все времена люди жили непросто. И часто ошибались.

— У меня на очереди “преступление и наказание”, — он расплывается в улыбке. — осталось убедить Марка, что это детектив с триллером.

— Он же сам к тебе подлезет, когда ты начнешь увлеченно читать…

— Так неинтересно, — Арс смеется.

— Только для Аленки, я думаю, “преступление и наказание” рановато слушать, — вздыхаю я.

— Там жесткач, да? — глаза Арс загораются предвкушением.

— Да, — кладу руку на живот, который начинает активничать, уловив в голосе Арс живой интерес. — И я тебе серьезно говорю, Аленке рано. Я бы, наверное, рекомендовала эту книгу читать уже тогда, когда взрослый.

— Любопытно, — Арс щурится.

— А, может, вы просто в приставку, как обычно, будете рубиться?

— Теперь я точно прочитаю эту книгу.

— Она сложная.

— А я тоже непростой.

Откидываюсь на спинку стула и смеюсь:

— Это точно, — выдерживаю паузу и шепчу, — я люблю тебя.

— Конечно, я же первенец, — Арс скалится в улыбке.

— С остальными не так было страшно, как с тобой, — шепчу я. — Каким ты маленьким был, Арс. Даже не верится.

— Мам…

— Ну, правда, — развожу руки в стороны. — Вот таким был. Представляешь? Беззубый, крохотный и громкий.

— И сейчас ты еще обязательно расскажешь, как однажды снял подгузник и все размазал по стенам? — вздыхает он.

— Папа так тогда ласково матерился, — смеюсь я. — Ты рядом сидишь и хохочешь, а он стены моет и тихо воркует маты.

— Я этого не помню, поэтому мне нестыдно, — скрещивает руки на груди.

— А теперь ты классику читаешь.

Арс все равно неловко краснеет и ноздри раздувает.

— Видишь, счастье оно тоже бывает разным, — ласково улыбаюсь я. — Марк вот горшки переворачивал. Перевернет и деловой уходит, а ты тяжело так вздыхаешь и провожаешь снисходительным взглядом.

— А вот тут… что-то такое помню, — Арс хмурится и в следующую секунду мы смеемся.

Громко и безудержно, и у меня в животе от радости тоже толкаются и пинаются.

— Я тоже тебя люблю, — шепчет Арс через минуту.

— А я могу рассчитывать на обнимашки?

— Не знаю, — Арс хмыкает. — Я же подросток.

— Я не настаиваю и уважаю твою ранимую подростковую душу, — смахиваю слезы смеха со щек.

Арс встает, обходит стол и удивленно вскидываю бровь:

— Серьезно? Будут обнимашки?

— Будут, ага, — опять на него накатывает неловкость, и он шмыгает.

Я встаю, притягиваю к себе Арса, который неуклюже обнимает меня.

— Я тебя люблю, — шепчу я, и на глаза наворачиваются слезы. — И очень горжусь тобой. Ты нас с папой очень поддержал и помог нам. Я так рада, что ты есть у меня. Мой старшенький… — отстраняюсь, обхватываю его лицо и говорю, — мое солнышко.

— Ой все! — он фыркает под мой смех, отшатывается и торопливо ретируется. — Я ушел!

— Все равно солнышко! — кричу ему вслед.

— Да, я солнышко! — летит со второго этажа голос Аленки и топот ног. — Арс! Ты куда?!

— Щекотать одно маленькое солнышко…

Визг, смех, беготня на втором этаже, и я закрываю глаза, прислушиваясь к этим громким звукам жизни.

Я сохраню их. Это наша с Глебом награда.

Глава 53. Хорошо сидим

— Хорошо сидим, — Юра прерывает напряженное молчание и постукивает пальцами по подлокотнику кресла. — Такие все тихие… — замолкает, когда Ярик переводит на него тяжелый взгляд.

Сидим мы все в комнате отдыха одной частной клиники. До нас долетают крики Надежды, от которых мне дурно и холодно.

Люба сейчас с ней.

И я думать не хочу, что сейчас она чувствует и переживает.

— Да, ладно, — Юра вздыхает, — может, анекдоты потравим.

— Тебе разве для этого нужно разрешение? — спрашивает Глеб, и я внимательно прислушиваюсь к его голосу.

Да, есть в нем напряжение, но волнения не слышу.

Зато меня напрягает Ярик, который периодически кидает на моего мужа обеспокоенные взгляды.

— Ну хорош, — вздыхает Глеб, когда Ярик в очередной раз смотрит на него. — Выдыхай.

— Я не могу выдохнуть, — Юра цокает, — а я тут вообще ни при чем.

— Ты вообще зачем приперся?

— Друга своего поддержать, — Юра пожимает плечами. — И как я могу пропустить такое. Серьезно. Одна из самых непростых ситуаций, которые только можно придумать.

— Ты поможешь мне его вынести отсюда и закопать? — Ярик откидывается назад.

— С удовольствием, — кивает Глеб.

— Думаете, справитесь? — Юра скалится в улыбке. — Я тяжелый.

— Справимся, — Ярик и Глеб пристально смотрят на Юру.

— Я найду себе нового лучшего друга, — Юра закатывает глаза. — Есть уже на примете один.

— Аллилуйя, — Глеб закидывает ногу на ногу.

— И вы ему в подметки не годитесь, — Юра хмыкает.

— Да бог с ним, — Ярик отмахивается.

— С женой развелся, потому что под сраку лет якобы ее разлюбил, — Юра вытягивает ноги. — Дочери-тройняшки, вместе со школы… Воронин.

И смотрит на Глеба, который удивленно вскидывает бровь.

— Знаешь его?

— Да он меня однажды отмудохал… — Глеб медленно моргает. — Я был на четвертом курсе, он на втором… Отбитый на голову.

— Да, — Юра расплывается в улыбке. — Таким и остался. Вот он чо… Вот почему вы друг друга игнорируете. Сильно отмудохал?

— Если я его до сих пор терпеть не могу, то, наверное, сильно, — Глеб хмурится, молчит и продолжает, — но я тоже тогда был хорош. Докопался не до того.

— А дальше?

— Не дружи с ним, — Глеб скрещивает руки на груди.

— Он мне нравится.

— Надеюсь, тебе понравится, когда ты при культурном и спокойном разговоре по харе получишь, — Глеб поскрипывает зубами. — И жену я его помню. Тихая, мать его, отличница, которая всегда в сторонке ждала его после драк.

— Вот, — Юра разочарованно пожимает плечами, — развелись. А про культурное общение, Глебушка… Знаю я твое культурное общение. Угроза за угрозой. А он такое не любит, это да. Я с ним очень осторожно общаюсь. Так что, не вы будете со мной дружить, то я к нему переметнусь.

— Кто такой Воронин? — шепотом спрашиваю я.

— Выскочка, — шипит Глеб. — Гопота.

Юра улыбается еще шире.

— Нет, — Юра качает головой. — Гопота сливается, а этот не слился. И прежде чем в рожу дать либо долго взвешивает все за и против, либо просто сразу кидается, когда стоит вопрос жизни и смерти. Предположу, что с тобой, Глеб, он долго думал.

— Давайте сменим тему, — Глеб кривится, — мне не нравится обсуждать, как один придурок разбил мне нос. Сука, и быстрый такой был. Я даже не сразу понял, что происходит.

— Ты, поди, ушел в самолюбование, какой ты опасный, — Юра смеется.

— Да, было дело, — Глеб запрокидывает голову и растекается по дивану. — Он тощий и какой-то угловатый, и я был уверен, что я тут альфа-студент.

— Не хочешь отыграться?

Глеб смотрит на Юру, и тот потирает руки:

— Реванш?

— Никаких дел с ним не буду иметь. От него не знаешь, чего ждать. Даже ты более предсказуемый, Юр, а этот… Нет, спасибо. Жаль, что развелся, потому что…

— Точно крышу сорвет? — Юра аж задерживает дыхание.

— Да.

— Я знаю ребят, которые у него работают, — Ярик зевает. — Там у них своя атмосфера. Никаких разговоров не по делу.

— Ах ты, — Юра разворачивается к нему. — Так Воронин у тебя тоже был в кандидатах, у кого поработать? Вот же черт!

— Он бы меня не взял, — Ярик вздыхает. — Я люблю разговоры.

Глеб переводит на него возмущенный взгляд:

— Ярик. Замолчи. Только не Воронин. Этого я бы тебе не простил.

— Тихо, — я вскидываю руку, когда понимаю, что крики Надежды стихли. — Тихо…

Сквозь густую тишину к нам летят обрывки детского плача, и Ярик вскакивает на ноги. Распахивает дверь, вылетает в коридор, и Юра кричит, подхватив с пола белый непрозрачный полиэтиленовый пакет:

— Ты бабки забыл! Чертила неверная! Бабки! — тяжело встает и ковыляет к выходу. — Все, мозг там отключился.

— Идем? — смотрю на Глеба.

— Идем, — он сжимает руку и встает. — Теперь ты знаешь еще один мой страшный секрет из прошлого. Меня как щенка побил у библиотеки второкурсник.

— Слышу в твоем голосе тоску.

— Сейчас мне в рожу никто не даст, — приобнимает меня за плечи и ведет к двери, — вот так… — усмехается, — посреди вежливого разговора

***

Да, автор решил и тут пройтись маленьким штришком по Воронину из “Развод. Вспомни, как мы любили” https:// /ru/book/razvod-vspomni-kak-my-lyubili-b457760

Если вы еще не с Ворониными, то приглашаю в гости. Все читатели сошлись во мнении, что это самый придурочный и бесячий мужик.

Глава 54. Не отпускай свою отличницу

Я помню те чувства и эмоции, которые я испытывал, когда видел своих сморщенных и орущих детей.

Удивление, волнение, страх, бескрайняя нежность и желание защитить. И это желание аж в висках пульсировало.

Сейчас этого ничего нет.

Да, ребенок.

Да, маленький, сморщенный и беззащитный.

Как и любой другой младенец.

Может, я моральный урод и бессовестная мразь, но в груди ничего не шевелится. Это не мой ребенок, пусть и от моего семени.

— Даже в руки не стала брать, — шепчет Люба, — отвернулась…

Я чувствую напряжение Ярика и беспокойство Нины, и от этого мне неловко. Юра в стороне стоит и наблюдает. С поздравлениями не лезет.

— Глеб… — шепчет Нина.

— Обычный младенец, — смотрю на нее. — Это все, что я могу сказать.

И ничего не дергается, когда Ярик берет младенца на руки и когда с испугом заглядывает в его личико.

Вот тут я вижу все те эмоции, которые я испытывал со своими детьми. Люба всхлипывает, косит на меня взгляд, и я протягиваю руку:

— Иди сюда.

Я привлекаю ее к себе и обнимаю:

— Поздравляю, Люба, с сыном.

Отстраняется, цепко всматривается в глаза, и я взгляда не отвожу. Мне нечего скрывать. Я не ждал этого ребенка и не хотел. И к биологической матери у меня не было никаких чувств и даже интереса, чтобы сейчас во мне проснулись какие-то сомнения.

Да, совесть спит и не думает просыпаться, потому что я уверен в Ярике и Любе.

— Мы тебя, наверное, все достали? — Люба вытирает слезы.

— Да я бы не сказал, — пожимаю плечами. — Я принял ситуацию такой, какая она есть, и чего мне нервничать? Я приберегу нервы для будущих бессонных ночей, Люб.

— Все, я иду смотреть, — Юра отталкивается от стены, к которой привалился, и шагает к Ярику. — На твоего сына, Ярослав. Так, — встает рядом, наклоняется к младенцу, который уже не кричит, а хныкает. — А кто это у нас тут? — поднимает взгляд. — Может, Юра?

— Нет, — Ярик цокает.

— Точно не Юра?

— Нет.

— А если хорошо подумать?

— Радослав, — Люба оглядывается.

— Радик, значит, — Юра вновь смотрит в личико младенца. — Радослав Ярославович. Язык сломаешь, да? Напридумывают всяких имен, а вам потом с ними жить.

— Хорошее имя, — напряженно выдыхает Ярик и переводит на меня взгляд, ожидая поддержки.

— У вас целых два будет, — Юра тоже на меня оборчивается, — пусть один будет Юра.

— Нет, — Нина скрещивает руки на груди.

— Да много они понимают, да, Радик? — Юра касается пальчиков Радослава, который морщит носик. Поднимает взгляд на Ярика. — На тебя похож.

А затем разворачивается и лениво шагает прочь, спрятав руки в карманы брюк:

— Поздравляю. И у меня был план, если бы вы тут внезапно передрались, то я бы Радика себе забрал.

— Чего? — Ярик охает. — Обалдел?

— И был бы он не Радиком, Юрием Юрьевичем, — выходит в коридор и хмыкает, — но драки не случилось, поэтому я ретируюсь с некоторым разочарованием в груди.

Люба забирает Радика у Ярика и осторожно опускается на кушетку. В палату заглядывает молчаливая медсестра, семенит к Любе и протягивает бутылочку со смесью.

— Она… — Люба настороженно смотрит на медсестру. — Она не просит ребенка?

— Нет, — тихо отвечает та

— Точно? — Люба хмурится.

— Зато деньги пересчитала, — медсестра поджимает губы.

— Вот как, — Люба вздыхает.

Нина плывет к кушетке, садится рядом и приобнимает Любу:

— Это же хорошо?

— Да, но…

— Да пусть радуется деньгам, — шепчет Нина. — Пусть живет дальше.

— Если потом появится, — Люба решительно смотрит на нее, — реально убью.

— И будешь права.

Нина переводит взгляд на Радика, который сосредоточенно сосет бутылочку, слабо улыбается и едва слышно:

— Мне теперь тоже кажется, что он на Ярика похож.

— Да на изюминку он сейчас похож, — Люба тихо и ласково смеется.

Нина целует ее в висок, поднимается и подходит ко мне. Смотрит на Ярика:

— Мы тоже пойдем. Я рада за вас, — улыбается. — Радику здоровья, а вам терпения. С первым все очень непонятно, страшно и нервно.

Не успеваю сообразить, как Ярик рывком привлекает нас к себе и стискивает в медвежьих объятиях:

— Спасибо, ребят… Я так рад, что вы у меня есть, — и даже всхлипывает. — Хорошо, что к Воронину не пошел…

— Вот сволочь, — бубню я в ответ.

И мне кажется, что скула ноет фантомной болью от удара придурочного второкурсника, которому я посмел вежливо объяснить, кто тут главный.

— Я шуткую.

— Я понял, — вздыхаю.

— Ты сходи и отдай должок.

— Нет уж.

— А что так? — спрашивает Нина.

— К разведенным мужикам вообще лучше не лезть, — цыкаю я. — Когда отличница не ждет в стороне, крышу рвет.

— Так и ты в разводе, — шепчет Нина.

— Ненадолго, — с угрозой отвечаю я.

Ярик выпускает нас из хватки и пожимает мою руку:

— А ты свою отличницу держи при себе, лады?

— И твоя отличница против драк, — Нина фыркает, когда я ее прижимаю к себе. — Да и возраст уже не тот, когда…

— Ничего не знаю, — веду ее к дверям, — у меня вторая молодость началась.

Глава 55. Семейный совет

— А в честь чего у нас семейный совет? — выдыхаю и глажу свой огромный живот.

Я еле передвигаюсь и подумываю до родов оккупировать диван, потому что поднимать на второй этаж в супружескую спальню — та еще задачка.

Может, с сегодняшней ночи буду спать в гостиной.

Вот лягу и не буду даже шевелиться.

И еще я бы не отказалась от встроенного горшка. В туалете была полчаса назад и опять хочется.

Глеб поднимается из кресла, решительно отодвигает журнальный столик.

— Я пока тоже ничего не понимаю, — Арс внимательно следит за отцом.

— Убери телефон, пожалуйста, — Глеб обращается к Марку, который недовольно вздыхает и прячет смартфон в карман.

— Ты будешь танцевать? — внезапно предполагает Аленка. — Можно с тобой?

— Нет, не танцевать, — Глеб озадаченно оглядывается на нее.

— Блин, — Аленка вздыхает. — Я бы потанцевала.

— Давайте без танцев, — Марк кривится. — Ну, пожалуйста.

— Тихо! — Глеб повышает голос.

Я удивленно вскидываю брови. Нервничает, что аж побледнел, а затем он встает передо мной на одно колено.

И теперь бледнею я. И сердце затихает на пару ударов, чтобы затем ускорить бег.

— Что ты творишь…

Лезет в карман и достает бархатную черную коробочку.

— Лучше бы танцевали, — испуганным шепотом отзывается Марк.

— Вот блин, — Арс сглатывает.

— Мальчики, тихо, — сдуваю локон со лба и немигая смотрю на Глеба, — продолжай…

— Будешь ли ты опять моей женой? — открывает коробочку, а там колечко с внушительным таким брюликом. Грани вспыхивают искорками. — Согласна вновь называть меня мужем, а не сожителем?

— Последнее было лишним, — шепчу я.

— Вырвалось, — тоже отвечает шепотом и тоже не моргает. — Меня заразили тупым юмором, Нин.

— Папа зовет маму замуж? — пищит Аленка, а когда Марк растерянно кивает, то визжит. — Да! Да! Она согласна!

А затем скачет вокруг Глеба, который не отводит взгляда от меня.

— Это мама должна ответить, согласна или нет, — Арс ловит Аленку, прижимает к себе и вместе с ней садится в кресло. — Не дергайся, блин. Может, мама не хочет замуж.

— Ну, как это не хочет?!

— Да или нет? — Марк, кажется, даже не дышит. — Мам…

— Я решил, что предложение сделать стоит на семейном совете, — Глеб все еще не моргает.

Два нетерпеливых пинка в животе, которые требуют, чтобы я срочно дала положительный ответ.

И никто ответ “нет” не примет.

— А как же быть бойфрендом? — тихо говорю я.

— Мне хватило, хочу обратно в мужья.

— Да! Да! Да! — верещит Аленка в руках Арса. — Конечно же, да!

— А остальные что скажут? — деловым тоном спрашиваю я.

— Да, — у Марка ноздри раздуваются.

— Да, — Арс перехватывает Аленку поудобнее. — Что еще за вопросы?

Опять пинки, и протягиваю руку с наигранным вздохом:

— Мне не оставили выбора, дорогой.

Вот теперь Глеб моргает. Торопливо, будто я сейчас вскочу и убегу, вытаскивает кольцо и надевает на палец.

— И вот теперь мы имеем полное право поцеловаться, — шепчу я, — только ты давай сядешь. Мне тяжело вставать. Мне можно полениться.

Под визг Аленки Глеб перебирается на диван ко мне, сгребает в охапку и целует. С родным уютом, нежным теплом и тягучей любовью.

— Теперь еще один важный вопрос, — мягко отстраняется, а я тяжело дышу, — сейчас идем в загс подавать заявление или завтра.

— Сейчас, — Арс спускает Аленку на пол и встает. — Не будем тянуть.

— И опять всей толпой заявимся, — смеюсь я.

— Ну, будет что обсудить людям, — Глеб обхватывает мое лицо. — Я согласен с Арсом. Не надо тянуть, а то я нервничаю очень в последние дни.

— Тогда помоги мне встать. Лишь бы не разродиться от всех этих ваших семейных советов.

— Да я сам сейчас рожу, — Марк спешно шагает к выходу. — Поехали уже. Мне тоже не нравится быть сыном бойфренда. Слишком неопределенно для моей нежной психики.

— Как мы заговорили, — Глеб помогает мне встать.

— Это правда! Стресс на стрессе!

— А скоро подоспеют еще два стресса, — Арс потягивается.

— Поэтому надо избавиться от остальных, — Марк пожимает плечами.

— Надо сказать, — семеню за сыновьями, — вторая молодость мне дается с большим трудом. И, — оглядываюсь на Глеба, — заедем по пути за баночкой маринованных патисончиков? Маленькие такие. С утра их хочу.

Эпилог

— Как их различать? — шепчет Аленка, вглядываясь в удивленные моськи младших братьев, которые лежат на мягком матрасике у дивана. — Где Дениска и где Данилка?

— Смотри, — Арс щелкает пальцами над лицами Дениски и Данилки.

Те улыбаются.

— У Дениски улыбка косит вправо, а Данилка прищуривается сильнее, — поясняет Арс.

— Да фигня какая, — отзывается Марк. — Одинаково они улыбаются, — смотрит на меня. — Мам, как ты их различать будешь?

— Я же мама. Они для меня разные.

— Это ничего не объясняет, — переводит взгляд на Глеба. — А ты?

— А я папа.

— Да блин.

— Я, кажется, начала их различать, — Аленка пихает Марка. — Просто на них надо долго смотреть.

Данилка и Дениска крякают, пускают слюни и улыбаются. Марк скрещивает руки на груди:

— Может, я просто тупой?

— Не говори так, — зеваю я и вытягиваю ноги. — Они еще подрастут.

— Давай, я отвернусь, — Марк обращается к Арсу, — а ты их перемешаешь, и я потом должен буду угадать, кто есть кто?

Глеб рядом со мной вздыхает и приподнимает брови, когда Марк решительно отворачивается и закрывает глаза ладонями:

— Давай, мешай.

Арс в растерянности смотрит на меня, и я киваю. Затем толкаю Глеба:

— Иди помоги мешать наших сыновей.

Когда Глеб сползает на пол к Данилке и Дениске, под моим бочком устраивается Аленка:

— Я больше не младшая, — кладет голову на плечо. — Я постарела лет на десять.

— Ты же моя радость, — прижимаю ее к себе. — Совсем старушка.

— Да, — печально вздыхает.

— Но самая любимая старушка.

Глеб и Арс несколько перекладывают удивленных Дениску и Данилку, которые с недоумением смотрят на них и хмурятся.

— Кручу-верчу… запутать хочу, — шепчет Арс и улыбается братьям. — Ага, а вы как хотели?

— Давай, — Глеб садится у подушек с младшими сыновьями. — Угадывай.

Марк разворачивается. Переводит взгляд с одного брата на другого, наклоняет голову то в одну сторону, то в другую и медленно выдыхает, указывая на Дениску:

— Денис Глебович… — переводит палец на Данилку, — Данил Глебович… — и замолкает.

Братья его улыбаются шире, сучат ножками и ручками и агукают.

— Да вы разные, — Марк хмыкает. — Обалдеть, — в изумлении смотрит на меня, — я их различаю.

— Ура! — Аленка вскидывает руки. — Различает!

Мы все замираем, когда Дениска с угрозой хныкает.

— Вот блин, — шепчет Арс, и гостиная тонет в двойном громком крике.

****

Не знаю, что за магия, но в Радике с каждым месяцем становилось больше Ярика и Любы. В криках, плаче и даже мимике он перенимал у них все, что мог. Хмурился, улыбался, морщил нос, вздыхал.

Каждый раз, вглядываясь в его лицо, я пыталась увидеть в нем Глеба или Надежду, но не видела. Находила Ярика и Любу. Он смотрел на меня в ответ тем взглядом, с которым Ярик наблюдает за дракой куриц в курятнике, и со снисходительностью матери сосал соску в коляске.

Однажды мне показалось, что пухлощекий и румяный Радик даже закатил глаза и после этого я перестала выискивать в нем что-то от Глеба.

Это не его сын.

Это сын Ярика и Любы, к которым однажды поздним вечером ввалился Юра и кинул на стол пакет с деньгами.

Пастух любит и ценит деньги. И разбрасываться ими не в его характере.

Это были деньги Надежды, и никто бы ее не выпустил ее в большой мир с впечатляющей суммой зеленых банкнот. Разводить ее начали сразу после того, как к ней заглянул Юра.

Сыграли на ее амбициях и желании разбогатеть еще больше. Ее подтолкнули к покупке и продажи валюты на бирже. И у нее все получалось, как и у многих других, кто купился на обещания “успешных” дядечек в дорогих костюмах и золотых часах.

Все было очень серьезно. Обучение, встречи, онлайн-переговоры, сумма на счету росла и росла, а потом… оп, и все пошло по одному месту.

У Надежды — паника и истерика. Ей звонят и говорят, что вывести деньги на счет не получится, но выйдет вернуть их наличкой. И эта дура опять верит, прется за сумкой с деньгами на склады, где эту встречу накрывает наркоконтроль.

Впаивают милой девочке с оленьими глазами продажу наркотиков в особо крупных размерах и упаковывают за решетку на пятнадцать лет.

Юра вернул деньги и решил отдать их Ярику и Любе, которые сначала отказались, а потом приняли их и построили огромный дом, в который привели десять сирот. У них не раз просили дать интервью, рассказать о семье, но Ярик сначала вежливо, а потом грубо посылал всех любопытствующих.

Его семья не для новостей, не для статей, а для любви и заботы.

***

— Сейчас, кажется, пойдут, — шепчу я. — Глеб… Точно пойдут.

— Так, я тут, — Глебу взбудоражено встает на колени рядом со мной и протягивает руки. — Идем к папочке.

— Делаем ставки, — Марк пихает Арса в бок. — Кто первый.

— Это спорно с моральной точки зрения, — Арс откладывает телефон. — Это наши братья.

— Ну да, — вздыхает Марк.

— Может, им помочь? — Аленка в сторонке отвлекается от рисования.

— Сами встанут, — шепчу я. — Сами справятся.

Дениска и Данилка заваливаются вперед на руки, сосредоточенно вздыхаю и неуклюже поднимаются на ножки. Пошатываются, переглядываются, агукают.

— Идем к папочке…

Мы все не дышим, не шевелимся, и Марк шепчет, наклонившись к Арсу:

— А мы можем просто хотя бы предположить, кто к кому пойдет. Кто к маме, а кто к папе?

Несколько неловких шагов, смех, и наши сыновья разворачиваются. Еще по одному шагу и падают в руки Арса и Марка, которые резко поддаются в их сторону и удивленно подхватывают хохочущих малышей.

— Вот же… — Аленка вскидывает брови. — К братанам пошли.

— Это родительское фиаско, — шепчу я.

— Я обескуражен, — отвечает Глеб. — Мы им подгузники меняем, истерики терпим, носы вытираем…

— Давайте еще раз, — Арс ставит Дениску на ноги, аккуратно разворачивает в нашу с Глебом в сторону. — Ты к маме.

— А ты к папе, — Марк следует примеру брата с Данилкой. — Вперед.

Через долгих секунд десять мы Глебом прижимаем к груди хохочущих сыночков. Меня с головой накрывает любовь, счастье и нежность.

Это наша награда за то, что не отказались от своей любви, не отвернулись и крепко держались за наше прошлое, которое определило будущее.

— Слушай, а мелкие те еще тролли, — хмыкает Арс.

— Ну, — тихо соглашается Марк.

— Так, — Аленка бросает карандаш, встает с пола и делает шаг к нам. — Теперь давайте ко мне. Можете и ползти. Я вам сказки рассказываю, если что.

И Дениска с Данилкой ползут. Упрямые и насупленные.

— Может, теперь ставки сделаем, — опять шепчет Марк. — Смотри, ну прямо малышковые гонки.

Content

Арина Арская
Развод. Ты предал нашу семью