Скетчер Сомма

Поглощенные Грешники

Сомма Скетчер

Поглощенные Грешники

Серия: Анонимные Грешники #3

Просим Вас, дорогие читатели, НЕ использовать русифицированные обложки книг в таких социальных сетях, как: Тик Ток, Инстаграм, Твиттер, Фейсбук. Спасибо!

Перевод: AmorNovels — t.me/lorenhalefucksbetter

Примечание от Соммы

Дорогой читатель,

Спасибо, что приобрели экземпляр книги Поглощенные грешники! Надеюсь, вам понравится читать ее так же, как мне понравилось ее писать.

Хочу напомнить, что Поглощенные грешники — вторая книга дуэта. История Пенни и Рафа начинается с книги Осужденные Грешники. Кроме того, если вы не читали Анонимных грешников, настоятельно рекомендую сначала прочитать эту книгу, потому что многие сюжетные моменты переходят из той книги в эту.

Прежде чем приступить к чтению, следует знать, что эта книга — мрачный роман. В ней есть несколько триггеров, включая разговоры об алкоголизме, самоубийстве, убийстве, сексуальном насилии и сексуальном насилии над детьми. Пожалуйста, читайте на свой страх и риск.

С любовью, Сомма

Глава первая

Я стою за барной стойкой, а Рафаэль сидит в кресле по другую сторону от нее. Его взгляд прикован к непримечательному участку стены за моей головой, покерная фишка крутится между его распухшими пальцами.

Комната отдыха слишком чиста для всей этой крови. Слишком яркая, слишком тихая. Я могу практически слышать, как грехи стекают с его тела — одни его, остальные нет — и окрашивают ковер у его ног в красный цвет.

Я кладу потные ладони на барную стойку и сглатываю.

— Хочешь, я позвоню кому-нибудь? Твоему брату? — его губы изгибаются в лишённый чувства юмора ухмылке, и я вспоминаю вид окровавленного, обнаженного тела Габа и угрожающий взгляд, которым он смотрел на меня через лобовое стекло и вздрагиваю. — Я имею в виду другого брата.

Он качает головой.

Ну что ж.

Я переминаюсь с ноги на ногу, будучи в тапочках и смотрю на него в течение нескольких секунд, пока тикают часы на каминной полке. Я окидываю взглядом его взъерошенные черные волосы и расстегнутый воротник. В тот момент, когда мы поднялись на борт яхты, он снял швы, которые скрепляли его джентльменский облик — булавку для воротника и запонки. Когда они покатились по плавательной платформе, я успела поймать их, прежде чем они исчезли в Тихом океане. Теперь, глядя на запонки с бриллиантовыми кубиками, лежащие на моей дрожащей руке, я удивляюсь, как они вообще могли кого-то одурачить.

Так ли выглядит нервный срыв? Я не знаю. Несмотря на то, что под конец моя мать стояла обнаженной перед проигрывателем в прихожей и рыдала под самые душераздирающие баллады Уитни Хьюстон, а мой отец повторяющимися ударами разбивал голову о зеркало в ванной, их кончина была медленной. Это больше было похоже было на мучительное разрушение, которое я ожидала, нежели на внезапный взрыв, который я не могла предвидеть. Когда я поднимаю глаза с запонок обратно на Рафаэля, меня поражает то, что он смотрит прямо на меня. Его глаза, затуманенные безумием, пробуждают мой инстинкт самосохранения. Такой, который заставил бы тебя перейти на другую сторону дороги, если бы ты увидела такие же эмоции в глазах незнакомца, или выпрыгнуть из Uber, если эти глаза поприветствовали бы тебя в зеркале заднего вида.

Я поворачиваюсь к стене с алкоголем. Не потому, что выражение его лица пугает меня, а потому, что я знаю, что оно не должно нагревать пространство между моими бедрами. Я больна.

Я тянусь к аптечке и бутылке виски Клуб Контрабандистов.

— Водки.

Мои плечи напрягаются.

— С каких это пор ты начал пить водку?

— С тех пор, как ты сказала, что не поцелуешь меня, если я буду пить виски.

От прилива жара кружится голова, а в животе становится тепло. Ощущения только усиливаются, когда я оборачиваюсь и не нахожу в его глазах юмора.

Выйдя из-за стойки, я пересекаю зал и оказываюсь в его поле зрения, мое сердце бьется немного быстрее с каждым шагом. Его глаза следят за мной, застывая, когда останавливаются на моих ногах.

— Надень что-нибудь, Пенелопа. Мои люди на борту, и я больше не хочу сегодня никого убивать, — он откидывается на спинку кресла, небрежно проводя поврежденной рукой по волосам. — Ох, уж эти чертовы бедра, — бормочет он, снова глядя на безвкусный кусок стены.

Убивать. Значит, Блейк мертв. Господи, я подумала, может быть, он просто получил небольшое сотрясение мозга или что-то в этом роде. Что он мог сделать такого плохого?

Я все еще в шоке от того, что проснулась от звука тела Блейка, отскочившего от капота машины Рафаэля, и у меня нет сил спорить о том, что если мужчина сексуализирует пижамные шорты и майку, то это его собственная гребаная проблема. Онемев везде, кроме как между ног, я беру плед, перекинутый через подлокотник дивана, и оборачиваю его вокруг себя. У меня есть твердое намерение поставить выпивку и аптечку на журнальный столик и поспешить обратно в безопасное место в баре, но рука Рафаэля вытягивается, обхватывает мои ноги и притягивает меня к своему бедру.

Мой пульс замедляется до ритма, похожего на сироп, слишком липкого, чтобы биться должным образом. Мое зрение затуманивается от жара его тела, просачивающегося сквозь плед и впитывающегося в мое собственное. Он твердый и теплый, и опасность исходит от него, как звуковая волна.

Рафаэль крепче сжимает мою талию, и мой взгляд опускается на его руку. Его пиджак слетел с него сразу после запонок, и теперь рукава закатаны, обнажая покрытые татуировками предплечья, а также кровью. Бубновый Король выжидающе смотрит на меня в ответ.

Я отворачиваюсь и хватаю аптечку. Невозмутимость — не самое легкое выражение лица, особенно когда я чувствую как его сердце бьется о мое плечо, а горячее, тяжелое дыхание щекочет горло. Мое непроницаемое выражение лица тут же подрывается дрожью в пальцах, когда я открываю бело-красную коробку.

Я тупо смотрю на незнакомые предметы внутри.

— Подожди, мне нужно это погуглить.

Окровавленная хватка на моем бедре не дает мне вскочить.

— Прозрачная жидкость — это физиологический раствор. Смочи в нем ватный диск, — он кладет большую, повреждённую руку на изгиб моего бедра, отчего по мне пробегает озноб, похожий на лихорадку. — Затем очисти мне руки.

Я едва могу сосредоточиться на задаче, слишком занята тем, что покрываюсь мурашками под его пристальным взглядом и притворяюсь, что его рука на моем бедре меня совсем не трогает.

Я делаю паузу, держа ватный диск над костяшками пальцев.

— Это может быть больно.

Он разражается хриплым смехом, и я начинаю краснеть.

— Думаю, я выживу.

Его взгляд продолжает буравить меня, пока я вытираю его раны неуклюжими движениями и морщу нос. Когда напряжение становится настолько сильным, что замедляет мои движения, я говорю: — Для человека, который гордится тем, что у него не бывает разбитых костяшек, ты определенно разбираешься в аптечке первой помощи.

На этот раз его смех звучит мягче.

— Я из семьи головорезов и в свое время залатал не одно пулевое ранение.

Он поднимает правую руку, чтобы осмотреть работу, и, сочтя ее удовлетворительной, проводит ею по моей ноге и кладет на низ живота. Ощущение его сломанного мизинца, лежащего на моей лобковой кости, вызывает у меня желание потереться бедрами друг о друга. Мой следующий вдох выходит дрожащим и прерывистым. Он убирает левую руку, чтобы я могла поработать над ней.

— Ну, теперь ты тоже головорез, — бормочу я, смачивая ватный диск физраствором. — Что сделал Блейк?

— Вывел меня из себя.

Я сглатываю.

— Поэтому ты убил его.

Его ладонь сильнее прижимается к моему животу, а подбородок упирается мне в плечо.

— Он смотрел на что-то, что ему не принадлежит.

Его глубокий голос бездонен, и на мгновение я закрываю глаза и погружаюсь в него. Говорит ли он обо мне? Блейк был достаточно близко к машине, чтобы отскочить от капота и разбудить меня. Это, плюс его жуткое поведение в сторону меня в целом, делает вероятным, что он «разглядывал» меня, но способ, которым Рафаэль об этом говорит, заставляет меня напрячься. Потому что в конце его слова сопровождаются грубым намеком. Он смотрел на то, что принадлежит мне.

Паника и раздражение переполняют меня в равных долях. То, что я испытываю постоянное дикое желание сорвать с него всю одежду зубами, вовсе не означает, что я внезапно выбросила в окно все свои представления о мужчинах. Ни один мужчина никогда не вызывал у меня такого… головокружения, как Рафаэль Висконти, но это не значит, что я внезапно стала его.

Он — аномалия, а не исключение.

Я роняю ватный диск и поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него. Боже, как же он близко. Настолько, что мой нос касается его. Я стараюсь выровнять своё дыхание и пристально смотрю на него.

— Я тоже тебе не принадлежу.

Невеселая ухмылка растягивает его губы.

— Я не хочу тебя, Пенелопа, — прежде чем его упущение успевает ужалить, он подносит руку к моей челюсти и сжимает ее. — Но я все равно возьму тебя, а потом уничтожу.

Я моргаю.

— Что?

— Это будет справедливо, — говорит он тоном, лишенным эмоций.

Ужасное чувство страха расползается по моему телу.

— Почему? — вздыхаю я.

Он не пропускает ни одного удара.

— Потому что это лишь вопрос времени, когда ты погубишь меня.

У меня нет ответа, но это не имеет значения. Я не успела бы его произнести к тому времени, как горячие руки опустились на мои бедра, подняли меня и вынесли из комнаты.

Глава вторая

Обшитые дубом стены, кремовые ковры и капли крови сливаются в размытое пятно. Я встречаюсь взглядом со змеей, высовывающей свою злобную голову из-под расстегнутого воротника рубашки Рафаэля, и крепче сжимаю его шею.

— Куда мы идем? — хотя сердце уже знает.

— В мою спальню.

— Зачем? — шепчу я.

Он просовывает свои предплечья под мою задницу.

— Чтобы я мог трахнуть тебя, Пенелопа. Зачем еще?

Я знала ответ на этот вопрос, но это не остановило шок, наэлектризовавший мою кожу. Все дело в том, как нагло его шелковистый голос обволакивает предложение. Легкомысленно, по существу, как будто это его данное Богом право трахать меня. Как будто он не слышал меня, когда я сказала ему, что я не принадлежу ему. Думаю, в этом есть смысл. Бог дал ему все остальное.

Пульс бьется в клиторе с такой силой, что все остальное тело слабеет. И все же я знаю, что должна выразить какой-то протест. Я ударяюсь лбом о его грудь и предпринимаю слабую попытку вывернуться из его хватки.

— Ну, а я не хочу с тобой трахаться, придурок.

Его плечо ударяется о дверь, и мы врываемся в спальню. Одна рука скользит между моих бедер и обхватывает меня поверх пижамных шорт. Это грубый, дерзкий захват, от которого мои глаза закатываются к затылку. Его теперь уже влажная рука возвращается к моему бедру.

— Угу, — это все, что он говорит. Я успеваю уловить коварную ухмылку, прежде чем Рафаэль бросает меня на кровать.

Я дважды подпрыгиваю, затем карабкаюсь к изголовью и прижимаюсь к нему спиной, словно это спасательный плот. Как будто это может спасти меня от ста восемьдесят сантиметрового монстра с безрассудным взглядом, маячившего в изножье кровати.

Мы встречаемся взглядами, и его оценивающие глаза затягивают меня все глубже в опасные воды. Нервы ползут по моим венам, как пауки, потому что я не совсем уверена, что он блефует. Но потом он расстегивает три верхние пуговицы своей рубашки, и, ну, внезапно мне становится наплевать, блефует он или нет.

Мое дыхание замирает, и я вижу, как он наблюдает за мной, его глаза блуждают по моему телу, словно он раздумывает, с чего начать. Я потеряла плед где-то между комнатой отдыха и кухней, и теперь проклинаю себя за то, что надела свои самые короткие шорты, чтобы спать в машине Рафаэля.

Мое внимание переключается на выпуклость, напрягшуюся ниже его пояса. Я скрещиваю ноги в целях самосохранения.

— Я думала, ты водишь девушек на свидания, прежде чем трахнуть их?

Его глаза блуждают по моим сиськам.

— Правда? — сухо спрашивает он.

— Так говорят.

Демоническая ухмылка изгибает его губы.

— А что еще они говорят?

Я сглатываю.

— Что ты трахаешься только сзади.

Его взгляд поднимается к моему, темнея.

— Как это по-джентльменски с моей стороны.

Одним быстрым движением он сбрасывает рубашку, сжимает ее в окровавленном кулаке и швыряет на пол.

Господи Иисусе, Мария и Иосиф. И все остальные персонажи Библии тоже. Освещенный лучами раннего утреннего солнца, льющимися в окно, он — гора мускулов и греха, и никакое количество чернил, покрывших его тело, не может скрыть его мускулатуру или рельеф. Потирая окровавленной ладонью пресс, он делает ленивый шаг к кровати, и от этого движения у меня слюнки текут в предвкушении, а пальцы ног поджимаются от страха.

Он настороженно смотрит на меня, а потом разводит руками, словно мы попали в неприятную ситуацию, и последствия будут менее болезненными, если мы просто примем свою судьбу.

— Похоже, ты была права.

Солнечный луч, падающий на игральные карты и священные писания у него на груди, улавливает смысл его слов: я не джентльмен.

Я не должна была быть так ошеломлена. Я знала это с самого начала. С того момента, как я неторопливо подошла к нему в баре и его пристальный взгляд обжег плоть сквозь разрез моего украденного платья. Но, наверное, столкнуться с реальностью страшнее, чем с фантазией.

А Рафаэль Висконти во всей своей греховной красе чертовски страшен.

Звяк, щелк. Его ремень выскальзывает из петель при движении бицепса. Звук похож на удар кнута, и это немедленно отрезвляет меня. Повинуясь инстинкту, я бросаю взгляд на дверь и задаюсь вопросом, смогла бы я проскочить мимо монстра, если бы бежала достаточно быстро. Решив, что у меня нет ни единого шанса, я подавляю стон и вместо этого смотрю на простыню у своего бедра, затем провожу дрожащей рукой по кремовому египетскому хлопку и отпускаю дерьмовую шутку, как будто это пробьет брешь в моем беспокойстве.

— Я знала, что ты гладишь свои простыни.

С изножья кровати доносится звериное ворчание. Я поднимаю взгляд как раз вовремя, чтобы заметить, как татуировки опускаются под черные боксеры, прежде чем сильная рука хватает меня за лодыжку и дергает на себя. Потолок исчезает так же быстро, как и появился, заслоненный плечами шире футбольного поля и такими же зелеными глазами.

Черт возьми. Несмотря на то, что мой рост всего сто пятьдесят два сантиметра, до этого я никогда раньше не чувствовала себя маленькой. Наверное, у большинства девушек, у которых летом натираются бедра, такая же проблема, но когда горячее, тяжелое тело Рафаэля навалилось на мое, прижав меня к кровати стальными мускулами и недобрыми намерениями, я чувствую себя так, словно меня поглотило затмение.

Несмотря на тепло, вызывающее бред, я вздрагиваю, когда он хватает меня за пучок, откидывает голову назад и прижимается лицом в мое горло.

— Сделай мне одолжение, Пенелопа, — рычит он в такт моему учащенному пульсу. — Если только ты не собираешься произносить мое имя стоном или сосать мой член, держи свой гребаный рот на замке, — за этим следует ещё один удар по моей ягодице, которое отзывается в клиторе. — Меня тошнит от того дерьма, которое из него выходит.

Я знаю, что должна быть в ярости, но, блять, трудно злиться, когда ты таешь под слоем кожи и мускулов. Трудно думать. Его торс скользит по моему телу, руки следуют за ним, пока он не устраивается между моих бедер. Большие, распухшие пальцы сжимают пояс моих шорт, и мое сердце совсем перестает биться.

Блять. Он собирается закончить то, что начал в своем кабинете? Не знаю, справлюсь ли я с этим. Ведь я даже не была в состоянии смириться с одной только мыслью об этом, и мне пришлось использовать душевую насадку на своем клиторе четыре раза, думая об этом, и еще ни разу я не дошла до третьего воображаемого прикосновения его языка…

О, Боже. Он срывает мои шорты с ног, и рассеянным движением они исчезают в тени позади него. Бросив быстрый взгляд на полоску кружева, прикрывающую мою киску, он зарывается в нее лицом.

Мой резкий вздох переходит в дрожь от теплого, влажного давления. Моего и его. Глубокий прилив удовольствия распространяется из моего клитора и по моим конечностям, подобно лесному пожару, горячему и неконтролируемому.

Я знаю, что не переживу этого.

Когда я чувствую, как его язык проталкивает ткань моих стрингов к входу, то прикусываю нижнюю губу, чтобы не застонать. Может быть, я и не в том состоянии, но желание не доставлять этому мужчине удовольствия сломать меня — инстинктивное.

Я зажмуриваюсь и пытаюсь думать о чем угодно, только не о том, что происходит у меня между ног, но это становится невозможным, когда он сдергивает еще и стринги. Мои веки открываются как раз вовремя, чтобы увидеть, как он сжимает их в кулаке и швыряет в сторону комода. Они пролетают через всю комнату и падают на лампу.

Он поднимает на меня взгляд.

— Теперь они мои.

— Ты дрочишь на мои трусики, или что-то в этом роде?

От жесткого щелчка по моему клитору перед глазами вспыхивают звезды.

— Что-то в этом роде.

Боже. От одной мысли, как он дрочит на них, у меня голова идет кругом. Это так грубо, так не по-джентльменски, и это непристойно, насколько я польщена. Грубым рывком он раздвигает мои ноги, прижимает колени к кровати и приподнимается ровно настолько, чтобы рассмотреть то, что находится между ними.

Кровь стучит в ушах. Легкий ветерок охлаждает влагу, покрывающую мою киску и внутреннюю поверхность бедер, заставляя меня дрожать. Рафаэль слегка покачивает головой, а затем удивительно нежно проводит большим пальцем по пучку волос внизу.

— Они создали тебя по моему вкусу, Куинни, — шепчет он. Затем его тон превращается в грубость. — Ну конечно же, блять, они создали.

Куинни? Я думала, что мне показалось, что он назвал меня так в машине. Почему он называет меня Куинни? Но затем он опускается на локти, просовывает плечи под мои колени и проводит языком от входа до клитора. Я тут же откладываю эту мысль в ящик с надписью «Вопросы на тот случай, когда лицо Рафаэля Висконти не будет зарыто в мою киску» и опускаю голову на подушку.

Следующее горячее, влажное прикосновение его языка происходит медленнее, прерываясь сердитым посасыванием моего клитора. Я заставляю себя замедлить дыхание и расслабить бедра, потому что знаю, что не только не переживу этого, но и не продержусь следующие пять секунд при таком темпе.

Моя кровь превращается в пар и поднимается вверх, создавая дымку над кроватью, становясь все гуще с каждым безумным облизыванием, жестким посасыванием и гортанным стоном. Каждый нерв в моем теле напрягся и ожил. Господи, я не могу кончить. Отчасти потому, что не хочу доставлять ему удовольствие, зная, насколько он меня возбуждает… хотя это довольно очевидно по небрежным звукам, доносящимся из моего входа каждый раз, когда его язык погружается туда… а отчасти потому, что не хочу, чтобы он знал, насколько я жалко неопытна.

У меня был секс только с двумя мужчинами, и ни один из них не делал мне куни. Видимо, на заднем сиденье Хонды для этого не так уж много было места. В любом случае, они не заботились о том, чтобы я кончила.

Несмотря на энтузиазм Рафаэля, я почти уверена, что ему тоже наплевать на мое удовольствие. Его руки сжимают меня так крепко, что его разбитые костяшки пальцев исчезают в моей коже. Он держит меня там, где я ему нужна, приподнимая мои бедра, чтобы начать делать более долгие и агрессивные движения.

Прямо сейчас меня совершенно не волнуют его мотивы. Каждое прикосновение приносит новую волну безумия, больше и страшнее предыдущей.

— О, блять, — стону я, когда он обводит языком мой клитор, резко меняя темп. Он одобрительно стонет и еще глубже зарывается в меня лицом.

Наслаждение нарастает, сводя меня с ума, пока я не оказываюсь так близко к оргазму, что практически подлетаю до потолка. Я отпускаю простыни и запускаю пальцы в его густые волосы, оттягивая его голову назад.

Наши глаза встречаются: мои наполнены отчаянием, его потемнели от раздражения.

— Думаю, я собираюсь…

— Не смей.

В последний раз прикусив мой клитор, он ставит меня на четвереньки и сокращает дистанцию между нами.

— Эти чертовы бедра, Пенелопа, — шипит он. Его руки грубы и эгоистичны, они скользят по задней поверхности моих ног и обхватывают мою задницу. — Мне пришлось сменить вашу рабочую униформу из-за этих бедер.

Несмотря на то, что моя кожа гудит от предвкушения, я хмурюсь.

— Что не так с моими бедрами?

Он сильно шлепает меня по заднице. Моя голова падает на кровать, позволяя подушке принять на себя всю тяжесть моего стона.

— Они выводят меня из себя.

Я понятия не имею, о чем он говорит, но мне все равно. Не тогда, когда он хватает меня за задницу и впивается зубами в ягодицу. Жгучая боль прокладывает яростный путь к моей киске, где она переходит в удовлетворяющую пульсацию.

— Ау!

— Заткнись.

— Боже, — рычу я в подушку. — А я то думала, что ты очаровашка.

Мрачный смешок охлаждает губы моей киски.

— Не в спальне, Куинни.

— Да? Не может быть. Почему все трахаются с тобой, когда ты говоришь с ними как… о, боже.

Он пресекает мой сарказм, вводя в меня два пальца. По мере того, как сводящее с ума удовольствие растет и расцветает с каждым неохотным движением моих бедер, сдавленный звук поднимается из моего горла и заполняет комнату.

Позади меня Рафаэль издает звук удовлетворения.

— Ты такая тугая, детка. Ты такая… — его свободная рука снова шлепает меня по заднице, переполненная его разочарованием. — Cazzo. Sei perfetta^1.

У меня вырывается судорожный вздох, нейроны в моем мозгу срабатывают от того, что я выучила из Итальянского Для Чайников.

— Еще, — бормочу я в подушку, не совсем уверенная в том, что хочу, чтобы он меня услышал. В ответ он прижимается своей тяжелой грудью к моей спине и обхватывает рукой голову. Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него. На роскошном хлопке покоится разбитая, окровавленная рука, которая менее часа назад оборвала жизнь. Из-за меня.

Я зажмуриваю глаза. Эта мысль не должна приближать меня к оргазму.

Рафаэль вводит свои пальцы глубже в меня и задерживает их там. Его губы приближаются к моему уху с провокационным вопросом.

— Сколько еще пальцев побывало в этой киске, Пенелопа?

Жестокость в его тоне говорит о том, что любое число, большее нуля, будет слишком большим, но я хочу избежать темы неопытности, поэтому я перехожу к легкомыслию.

— Не знаю. Их было так много, что мне не хватит пальцев рук.

За это я получаю жесткий толчок в киску и укус за задницу. Мои веки открываются как раз вовремя, чтобы увидеть, как рука у моей головы обхватывает простыню.

— Я только что убил человека за то, что он на тебя посмотрел. Думаешь, я не убью еще нескольких за то, что их пальцы побывали в тебе?

У меня перехватывает дыхание, и это усиливает мое удовольствие.

— Я просто говорю, что сейчас не самое время для такой сложной математики.

Он резко убирает пальцы, пустота и отчаяние сменяет их, но это длится всего несколько мгновений, затем я слышу звук резинки его трусов, и он одним сильным толчком вводит в меня свою длину.

Мои стенки горят от его большого размера и шока, вырывая крик из моего горла. Голова Рафаэля опускается вслед за моей на подушку, прижимаясь к моей щеке.

— Сколько же тогда членов, маленькая нахалка?

В ответ я издаю придушенный всхлип и отворачиваюсь от него. Позади себя я чувствую, как его живот прижимается к моей заднице. Он приостанавливается, затем медленно, почти полностью выходит из меня и снова входит с большей осторожностью.

Когда легкий поцелуй касается места между лопатками, я напрягаюсь, и что-то теплое и неприятное заполняет пространство внутри грудной клетки. Это движение противоречит грубым рукам и жжению в моей киске. Он пытается быть милым, чтобы дать мне возможность привыкнуть к нему.

А мне это чертовски не нравится.

Но после еще нескольких ленивых толчков мое дыхание замедляется, огонь разгорается до гораздо более приятного жара. Я подстраиваюсь под его вес, чтобы вместить больше, и с каждым медленным скольжением и тяжелым вздохом, который пробегает по моей спине, боль в киске превращается в отчаянную пульсацию.

Еще, мне хочется кричать. Трахни меня так, как ты вошел в меня. Трахни меня так, как ты трахал бы всех других девушек.

Но у меня не хватает смирения просить об этом. Вместо этого я вжимаюсь лбом в подушку и выгибаю спину, незаметно пытаясь заставить его войти глубже.

Рука пробегает по моим волосам и распускает пучок. Рыжие пряди рассыпаются по плечам и исчезают из виду, когда Рафаэль собирает их в кулак и прижимает к основанию моей шеи.

— Сколько было членов, Пенелопа? — снова спрашивает он, и на этот раз его тон становится более мягким.

О, так он серьезно относится к этому. Я собираюсь солгать ему. Я хочу разозлить его. Хочу, чтобы он трахнул меня жёстче.

Я напрягаю плечи и готовлюсь к очередной битве.

— Слишком много, чтобы я могла сосчитать.

Дикое шиканье раздается у меня за спиной, когда Рафаэль входит в меня яростным, разжигающим огонь толчком. Моя голова ударяется об изголовье, и когда он снова входит в меня, его рука опускается на мою макушку.

Я понимаю, что это для того, чтобы смягчить следующий удар. Движение слишком нежное, слишком джентльменское, и искра раздражения вспыхивает во мне.

Я вырываюсь из его хватки и снова смотрю на него. Мы встречаемся взглядами, и мой следующий вдох прерывается.

Блять. Он выглядит как король. Каждая татуированная мышца напрягается, когда он трахает меня. Теперь я понимаю, почему он трахает женщин только сзади. Он знает, что они не пережили бы, наблюдая, как он насаживает их, а если бы и пережили, то, без сомнения, захотели бы переспать с ним снова.

Другие девушки. В момент помрачение рассудка я подумала, что хочу, чтобы он трахнул меня так же, как трахал их, но теперь эта мысль наполняет меня горечью.

По мере того как наш зрительный контакт углубляется, он замедляет свои толчки, и его взгляд становится теплее.

Раздраженная тем, что мой работающий на износ мозг решил присоединиться ко мне, я опираюсь на предплечья и резким толчком опускаюсь задницей на длину его члена.

— Сколько женщин ты перетрахал, Рафаэль? — огрызаюсь я.

Его челюсть сжимается, и он запрокидывает голову, шипя в потолок что-то непонятное на итальянском, затем отпускает мои волосы и проводит рукой по горлу. Когда его глаза снова опускаются вниз, он смотрит на мою задницу, как маньяк.

— Сделай это ещё раз.

От неожиданной смены власти у меня напрягаются соски. Сквозь полуприкрытые веки я вижу, как он наблюдает за мной, когда я скольжу до самого кончика его члена и задерживаюсь там. Его взгляд поднимается к моему в замешательстве.

— Скажи пожалуйста.

Тук. Тук. Проходит два удара сердца, грозящих разорвать мою грудь. В самый глупый момент мне кажется, что он действительно мог бы это сказать.

И только через мгновение понимаю, что я еще глупее, чем думала.

Его руки сжимают мои бедра так крепко, что грозят оставить синяки на коже. Он вонзается в меня без всякой сдержанности и пощады, заставляя мои глаза закатиться.

— Пожалуйста? — слышу, как он ворчит. — Ты хочешь, чтобы я умолял?

Жар разливается между моими бедрами с каждым яростным толчком. Блять, я так опьянена наполненностью моей киски и этим мужчиной, что боюсь передозировки. Я зарываюсь головой в подушку и прикусываю ткань на целых три секунды, пока до моих ушей не доносится очередное шиканье, а пальцы не зарываются в волосы.

Рафаэль так сильно дергает меня за волосы, что я оказываюсь в вертикальном положении у него на коленях. Моя спина прижимается к его твердой груди, мои бедра на одном уровне с его.

— Я похож на человека, который умоляет, Пенелопа? — рычит он, стягивая с меня бретельки майки и лифчика. Он опускает чашечки, а затем с разочарованным ворчанием расстегивает его сзади и выбрасывает с глаз долой.

На короткое время я переношусь в мокрую от дождя машину, где по радио звучит песня Driving Home for Christmas. В какой параллельной вселенной Рафаэль Висконти подарил мне черную Amex в обмен на то, что я сняла лифчик?

Как только прохладный воздух касается моих обнаженных грудей, он согревает их в своих ладонях с разбитыми костяшками, придавая им форму по своему вкусу. Мои соски болят, требуя внимания, и я не разочаровываюсь, когда он сжимает их между большим и указательным пальцами.

— Блять, — стону я, откидывая голову назад, к его ключицам. Я терлась о его член, расслабляясь, пока он не вошел в меня так глубоко, что моя задница оказалась на одном уровне с его основанием.

Он обхватывает татуированным предплечьем мою талию, прижимая мое тело к себе. Другой рукой он сжимает мою грудь, а затем опускается к клитору.

Как только он прижимает к нему два пальца, я понимаю, что игра окончена. Рафаэль поглаживает клитор вверх и вниз, разжигая пламя до тех пор, пока оно не угрожает поджечь меня дотла.

Я покачиваюсь на его члене и толкаюсь в его пальцы, отчаянно стремясь к кайфу.

— Не останавливайся, — выдыхаю я, откидывая голову в сторону, когда зубы Рафаэля прокладывают возбуждающую дорожку по моей шее. — Я собираюсь…

Мои глаза распахиваются, когда его пальцы покидают мой клитор.

— Что ты…?

— Скажи пожалуйста, — передразнивает он.

Я замедляю движение бедер, впитывая его слова. Ты, должно быть, издеваешься надо мной.

Я нахожусь под таким кайфом, в такой лихорадке, что, хотя я слишком упряма, чтобы сказать пожалуйста, я также слишком отчаянна, чтобы спорить. Вместо этого я опускаю собственную руку между бедер.

Рафаэль перехватывает мои запястья одной рукой и поднимает их над моей головой. Мрачная усмешка вибрирует у меня за спиной.

— Хорошая попытка.

Он проводит костяшками пальцев по моему пульсирующему клитору, снова вызывая медленную дрожь.

— Скажи, пожалуйста, Пенелопа.

Я сопротивляюсь его хватке, но она непоколебима.

— Отъебись.

— Я не знаю, на каком это языке, но по-английски так не говорят «пожалуйста».

Мое дыхание учащается, когда оргазм снова приближается, и на какое-то безумное мгновение мне кажется, что он забыл о своей дурацкой игре. Но когда мои ногти впиваются в его бедро и я издаю стон, он ослабляет давление.

— Нет, — хнычу я.

— Скажи это.

— Нет…

Когда он снова ласкает меня, я в панике качаю головой, понимая, что не могу справиться с тем, что сейчас произойдет.

— Не останавливайся.

— Что это за слово, Пенелопа?

— Я не могу…

— Просто, блять, скажи его.

— Пожалуйста.

Это срывается с моих губ отчаянным, хриплым всхлипом, и даже когда пальцы Рафаэля ласкают меня сильнее и быстрее, я знаю, что этот звук будет преследовать меня позже.

Однако прямо сейчас мне было абсолютно наплевать. Безумие разливается по моим венам, съедая весь кислород в моей крови. Огонь разгорается, затем остывает до летаргического тепла, наполненного облегчением.

Моя голова тяжело падает на грудь Рафаэля, а его поглаживания по моей киске становятся мягкими и нежными. Его же дыхание замедляется.

— Хорошая девочка, — шепчет он, нежно целуя меня в шею.

Хорошая девочка. Я не ненавижу, что он называет меня так, я ненавижу то, как это слово расцветает в моей груди, как цветок. Затем его лепестки увядают, разлагая мои внутренности, и я корчусь, пытаясь вырвать его из себя.

С болью осознавая, что его твердый член все еще пульсирует внутри меня, я понимаю, что мне нужно прогнать это чувство к чертовой матери. Мне нужно довести этого мужчину до оргазма, хотя бы для того, чтобы уравнять шансы и заставить его кончить так же неудержимо, как я только что.

Он позволяет мне убрать его руку с талии и опуститься вперед на подушку. Его бедра прижимаются к моим, и я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него.

Рафаэль смотрит на меня похотливыми, недоверчивыми глазами. Когда я снова скольжу по его члену, он обращает свое внимание на мою задницу и делает медленный, глубокий вдох. Я усвоила урок… я бы не получила пожалуйста от этого мужчины, даже если бы он пытался помешать мне спалить весь мир… но то, как он скрежещет зубами, наблюдая, как его член исчезает во мне, почти стоит того.

Он издает звук удовлетворения, слегка покачивая головой.

— Ты само совершенство. Ты это знаешь?

Мое сердце бешено колотится. Прямо сейчас мне нужна сталь, а не шелк. Я отворачиваюсь, но он сжимает мою челюсть, удерживая меня на месте. Другой рукой он хватает майку, собранную на моей талии, и использует его как ручку, чтобы глубже проникать в меня.

— Ты хочешь знать, сколько женщин я трахнул, — выдавливает он из себя.

— Нет, — шепчу я. По правде говоря, я бы скорее предпочла залить уши горячим воском, чем услышать ответ.

Он мрачно смеется.

— Хорошо, потому что у меня есть цифра получше. Если тебе интересно узнать сколько раз я дрочил, думая о тебе.

Меня охватывает томное восхищение. Мой нежный клитор снова начинает пульсировать. Боже. Такой мужчина, как Рафаэль, не дрочит себе сам, не говоря уже от моих трусиков. Это так первобытно. Так неконтролируемо.

Я сгораю от желания узнать больше.

— И сколько же?

Он прикусывает нижнюю губу, его глаза блестят.

— Слишком много, чтобы сосчитать.

Что ж, думаю, я заслужила такой ответ. Я еще глубже выгибаю спину, мои соски задевают постельное белье и разжигают во мне новый жар.

— О чём ты думаешь? — шепчу я.

Он отстраняется от моей челюсти и проводит обеими руками по бокам моего тела, следя за движениями.

— То, что происходит сейчас, несильно отличается от того, что я представлял, Куинни.

Я наполовину стону, наполовину смеюсь.

— Мечты действительно сбываются, да?

Он свирепо смотрит на меня, но веселье смягчает его радужки.

— Ты говоришь гораздо меньше дерьма, когда я трахаю тебя в своих мечтах.

Прежде чем я успеваю придумать остроумный ответ, он запускает руку в мои волосы и утыкает мое лицо в подушку. Очевидно, ему надоело развлекать меня. Придушенный стон срывается с моих губ с каждым толчком, а когда он набирает силу и темп, подкрепляя каждый удар грубым итальянским акцентом, расплавленный жар разливается по всему моему телу.

— Блять, Пенни, — последнее невнятное ругательство, слетающее с его губ, прежде чем его живот прижимается к моей заднице, и меня наполняет тепло другого рода.

Когда я растворяюсь в постели, тело обмякает, вес Рафаэля опускается на меня сверху. Он тяжелый и всепоглощающий, и я обнаруживаю, что нисколько не возражаю.

Мои веки закрываются на самое короткое мгновение. Я слушаю, как его сердцебиение бьется слегка не в такт с моим. Чувствую, как его дыхание охлаждает пот на моем затылке. Когда его прикосновение к моему бедру смягчается, и он выскальзывает из меня, он запечатлевает горячий поцелуй на моей шее.

— Ты была великолепна, — кровать прогибается, и звук резинки, когда он натягивает свои боксеры, отдается эхом в моем ухе. — К сожалению, — с горечью добавляет он.

Прижимая простыни к груди, я поворачиваюсь, наблюдая за его татуированной спиной, когда он неторопливо направляется в ванную.

Он останавливается и проводит ладонью по затылку, прежде чем повернуться и пригвоздить меня мрачным выражением лица.

— Презерватив, — вот и все, что он говорит.

У меня кровь стынет в жилах, что резко контрастирует со спермой, стекающей по внутренней стороне бедра. Как я могла быть такой глупой? Как ни странно, но мысль о предохранении даже не приходила мне в голову. Ни когда Рафаэль заявил, что собирается трахнуть меня, ни когда он яростно продолжил это делать.

Но я прерывисто вздыхаю.

— Я принимаю противозачаточные.

Его глаза сужаются, от раздражения его челюсть напрягается. Слово почему пляшет где-то между дверью и кроватью. Конечно, я не говорю ему, что принимаю их с тринадцати лет, чтобы регулировать менструацию.

Он проводит раненой рукой по горлу, останавливая взгляд на спинке кровати позади меня.

— Ты чиста? — спрашивает он напряженно.

Я смотрю на него с неверием.

— А ты? — огрызаюсь я в ответ.

Его глаза опускаются на меня с горьким весельем.

— Да, Пенелопа. Обычно я не настолько глуп, чтобы трахать какую-то телку без презерватива.

А потом дверь ванной комнаты захлопывается за ним.

Глава третья

Звук воды, брызгающей на кафель, привлекает мое внимание к двери в ванную. Чем дольше я смотрю на нее, тем сильнее беспокойство давит мне на грудь.

Рафаэль назвал меня какой-то телкой и теперь смывает меня со своего тела. Но теперь, когда я впустила его в себя, у меня появилось ужасное чувство, что я не смогу сделать то же самое.

Я сажусь прямее, стараясь не обращать внимания на свежую струйку спермы, стекающую между моих бедер. Я не знала, что Рафаэль жил на яхте, но, черт возьми, почему бы и нет? Впервые я осматриваю спальню-каюту. Черные шторы, кремовые стены. Мягкая отделка на мебели. Это всё олицетворяет его, а остальное — точно принадлежит меня. Трусики, свисающие с лампы. Скомканные шорты на подоконнике. Мои вещи выглядят так же неуместно в этой комнате, как и я себя чувствую.

В воздухе висит такая неловкость, что сковывает конечности. Я ложусь на спину и поддаюсь этому, уставившись в потолок. По прошествии того, что кажется часами, но на самом деле, вероятно, всего лишь минутами, я понимаю, что душ все еще работает. Эта неловкость перерастает в смущение.

Он ждет, когда я уйду? Боже. Не считая того, что он не пригласил меня на свидание и трахнул без презерватива, он обращался со мной как с любой другой женщиной. Он трахал меня сзади, и трахал грубо. Может, он ожидает, что я уйду до того, как он выйдет?

Меня тошнит от мысли, что он выйдет из душа и будет раздражен тем, что я все еще валяюсь в его постели, поэтому вскакиваю с нее, роюсь в поисках лифчика и шорт, надеваю их, затем натягиваю майку на грудь.

Что теперь?

Хотела бы я знать, каков обычный этикет для девушек на одну ночь. Это могло бы дать мне некоторое представление о том, что делать после секса на одну ночь. Я бы, наверное, смогла разобраться в этом, проявив немного здравого смысла, если бы, знаете ли, я не застряла на преогромной яхте посреди Тихого океана.

Ох… на которой я, к тому же, работаю.

Если бы моя голова еще не кружилась, я бы разбила ее о стену за свои грехи. Какая же я идиотка. Выйдя из этой комнаты, я рискую столкнуться с коллегой.

Глубоко вздохнув, я зажмуриваю глаза и мысленно представляю себе два сценария развития событий. Первый — шокированное лицо Анны, когда она увидит, как я в пижамных шортах крадусь из комнаты Рафаэля. Второй — Рафаэль выходит из ванной в низко спущенном полотенце. Он смотрит на свой телефон и удивленно замирает, когда понимает, что я все еще в его постели. Ох, говорит он, проводя рукой по шее. Я думал, ты уже ушла.

Ни в коем случае.

Я рывком открываю дверь и несусь по коридору, находя там одну свою туфлю, а другую — в столовой экипажа. Не обращая внимания на завтракающих старшего помощника командира судна и главного инженера, я бросаюсь к лестнице, где через перила перекинут плед. Другие члены команды-призрака отступают в сторону, чтобы пропустить меня, кусают губы и поглядывают на часы, но я держу подбородок высоко поднятым, а мысли — на плавательной платформе.

Следующая миссия: добраться до Побережья.

Дрожа у открытой двери, я прижимаюсь носом к окну и прищуриваюсь на Тихий океан. Он ярко-голубой, и ни одно судно не покачивается на его бурных волнах.

Ну же. Я прикасаюсь к кулону на шее, как бы напоминая ему, что везучие девушки в любую секунду могут случайно наткнуться на служебный катер, отправляющийся в порт.

Но там ничего нет.

От моего вздоха стекло затуманивается. Мне нужно найти кого-нибудь и умолять его взять меня к себе. Боцман и его матросы обычно слоняются по платформе, чистят гидроциклы в гараже или моют палубу.

Поплотнее укутавшись в плед и готовясь к холоду, я выхожу наружу, чтобы посмотреть, не замечу ли я каких-нибудь признаков жизни. Скорее всего, я умру от переохлаждения, но это лучше, чем умереть от смущения.

— Ты собираешься добираться домой вплавь?

Резкий ветер доносит до моей спины окутанный в харизму его голоса вопрос. Мои плечи напрягаются. Я поворачиваюсь и вижу Рафаэля, прислонившегося к раме французских дверей, в его глазах пляшет веселье.

Боже, как он красив: в свежем костюме, свежевыбритый. Единственный признак того, что несколько часов назад он кого-то забил до смерти — это разбитые костяшки пальцев, сжимающие кухонное полотенце.

Я сглатываю ком в горле.

— Если придется.

— Мм. Далековато плыть на пустой желудок.

У него звонит телефон, он достает его из кармана и переводит взгляд на экран.

— Иди внутрь, Пенелопа, — говорит он, не поднимая глаз. — Я еще не закончил с тобой.

Я несколько секунд смотрю на его профиль, затем перевожу взгляд на океан.

Когда я неохотно возвращаюсь в тепло комнаты отдыха, Рафаэль бьет меня полотенцем по заднице, как хлыстом.

Я начинаю думать, что заснула на диване, читая Осознанные Сновидения Для Чайников, или что-то в этом роде. Может быть, я на самом деле не садилась в машину Рафаэля прошлой ночью, он не убивал Блейка, и я не сижу в комнате отдыха с его спермой, засохшей на внутренней стороне моего бедра.

Потому что, конечно же, Рафаэль Висконти, готовящий мне завтрак, не может быть настоящим.

Мой взгляд пересекает комнату и попадает на кухню, где он стоит над плитой, помешивая яйца лопаткой. Его телефон зажат между ухом и плечом, и он что-то рявкает в трубку на итальянском языке.

Резкий свет прожекторов подчеркивает все контрасты этого человека. Строгий костюм, который не сочетается с разбитыми костяшками пальцев, его бесчувственный иностранный монолог, который противоречит утонченным движениям его запястья, когда он взбалтывает содержимое своего стакана с водкой. Это зрелище вызывает напряжение, и я сижу здесь с прямой спиной и сжатыми кулаками, готовясь к тому, что он взорвется у меня перед носом.

Он резко вешает трубку и бросает на стойку телефон, который тут же начинает жужжать, но он игнорирует его, предпочитая готовить завтрак. Подойдя ко мне с полной тарелкой в руке, он снова хватает телефон и продолжает говорить по-итальянски.

Тарелка со звоном ставится на стол между моими ладонями, и Рафаэль возвращается на кухню.

Я опускаю взгляд на нее, и у меня перехватывает дыхание. Яичница-болтунья, лосось и тосты на закваске — мои любимые. Он готовит завтрак для каждой женщины, которую трахает, или только для тех, ради кого убивает мужчин?

На какое-то время я нахожу утешение в автопилоте. Вилка к омлету, вилка ко рту. Жую, глотаю, повторяю. Но когда темная тень нависает над моим тостом, я понимаю, что невозможно продолжать в том же духе, когда Рафаэль стоит так близко.

Вилка замирает в воздухе, я проглатываю еду, а затем заставляю себя поднять глаза к острой передней складке его брюк и встречаю его испепеляющий взгляд. Он не ослабевает, даже когда он упирается ладонями в стол и наклоняется, чтобы стащить кусочек омлета с моей вилки.

Боже. Сильная дрожь пробирает меня до костей и еще долго будоражит мои внутренности после того, как Рафаэль неторопливо вернулся на кухню.

Я позволяю своей вилке со звоном упасть на тарелку, мой желудок слишком переполнен беспокойством, чтобы еще что-то есть. То, что он стащил мой завтрак, вызвало у меня такое же неприятное чувство, как и его поцелуй между лопаток или рука, прижатая к моей макушке, смягчающая удар об изголовье.

Это все было так нежно, заботливо и интимно. Все мои сомнения по поводу пребывания здесь всплывают на поверхность, и внезапно мне нужен воздух, который не будет пахнуть так… словно мы в отношениях.

Я отодвигаю стул, получая косой взгляд из кухни. Я игнорирую его, отношу свою тарелку в раковину и включаю горячую воду, чтобы вымыть ее.

Рафаэль подходит сзади и заключает меня в клетку. Сгорая во всех местах, где его костюм касается моей кожи, я пытаюсь замедлить дыхание и сосредоточиться на пене в раковине.

От его итальянского языка, звучащего так близко к моему уху, меня лихорадит. Когда он делает паузу, чтобы дать слово тому, кто на линии, он просовывает свои руки через мои и забирает у меня тарелку. Я могу только ухватиться за край столешницы и наблюдать, как его большие, израненные руки проводят губкой для мытья посуды по тарелке, пока она не заблестит.

Итак, даже в свои самые непростые дни этот мужчина хозяйственный. Это нисколько не помогает снять мою тревогу.

В тот момент, когда он дает мне хоть сантиметр для передышки, я бормочу спасибо, а затем, как скаковая лошадь, бросаюсь к двери. Его рука ловит меня чуть выше часов на моем запястье, и он разворачивает меня к себе.

Бросив холодный взгляд на мои шорты, он переходит на английский.

— И куда, по-твоему, ты собралась?

Куда угодно, где нет тебя.

— Наверх.

Он хмурится, жестом просит меня подождать и исчезает на лестнице. Через несколько минут возвращается с толстовкой Стэнфорд на вешалке. Он поднимает ее рядом со мной, смотрит на подол и коротко кивает в знак одобрения, как будто считает, что она достаточно длинная.

— Сначала надень это.

Я не спорю, но мне хотелось бы. Потому что в тот момент, когда воротник касается моего носа и обдает меня теплым дубовым и мятным ароматом, ужасное осознание разрывает мое сердце.

Сексуальные связи на одно утро причиняют боль.

В задней части яхты есть небольшая гостиная. Она расположена тремя этажами выше плавательной платформы, и ее большое эркерное окно обрамляет шторм, бушующий над Тихим океаном.

Я хватаю с дивана подушку, заползаю на подоконник и прижимаюсь пылающим лицом к холодному стеклу.

Потребовалось десять минут, чтобы найти подходящую комнату, в которой можно было спрятаться. Моим единственным требованием было наличие двери, запирающейся изнутри. Теперь люди Рафаэля не могут пялиться на меня, а уборщики яхты не могут коситься на меня поверх своих пылесосов. Я поняла, что нашла идеальное место, когда не обнаружила прикрепленных к потолку камер, а проведя пальцем по журнальному столику, обнаружила слой пыли.

Противное тиканье часов говорит о том, что прошло уже больше часа с тех пор, как я в последний раз двигалась. Боюсь, что если я это сделаю, то начну лезть на стены. Мое тело гудит от миллиона вопросов, ни на один из которых у меня нет ответов.

Почему Рафаэль не запихнул меня в первый же служебный катер, возвращающийся на берег?

Зачем он приготовил мне завтрак?

Когда, черт возьми, между всеми этими костюмами, этот мужчина надевает свою студенческую толстовку?

Я отрываю лицо от стекла и утыкаюсь носом в воротник. Боже, мне действительно стоит прекратить делать это, потому что его запах впитывается в мою кожу и каждый раз согревает ее. Он пахнет так хорошо.

Во внезапном порыве женской солидарности я надеюсь, что он не будет так относиться ко всем своим подружкам на одну ночь, если только он всерьез не планирует встречаться с ними снова. Потому что быть выгнанной, пока он в душе, было бы благоприятнее, чем надеть его теплую одежду и попробовать его вкусную яичницу-болтунью.

Вздохнув, я поднимаю голову и смотрю на Побережье. От вида прибывающего служебного катера я напрягаюсь.

Неужели персонал уже отправляется сюда на работу? Мысль о том, что Лори застукает меня в выходной день прогуливающейся по яхте в толстовке Рафаэля в качестве платья, вызывает у меня зуд в крови. Конечно, выражение лиц Анны и Клаудии было бы бесценным, но все же я знаю, как я буду выглядеть в их глазах: просто очередная девушка, которая сняла трусики и позволила Рафаэлю Висконти трахнуть ее сзади.

Действительно, жалко. По крайней мере, два других парня, которым я поддалась, ухаживали за мной ласковыми словами, даже если они оказались чертовски фальшивыми. Рафаэль даже не применил ко мне свое фирменное обаяние, он просто убил человека и отнес меня в свою спальню.

Прищурившись от солнца, я прижимаю лицо к стеклу и понимаю, что узнаю одинокую фигуру в шапке Carhartt^2, сидящую на корме служебного катера.

Мэтт. Какого черта он здесь делает?

С колотящимся сердцем я вылетаю из комнаты и взбегаю по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки за раз, пока не оказываюсь, дрожа, на плавательной платформе, чтобы поприветствовать его.

Когда служебный катер ударяется о крыло, он прикладывает ладонь ко лбу и смотрит на меня снизу вверх.

— Какого хрена, Пенн? — вот и все, что он говорит.

Он пялится на эмблему Стэнфорда на моей груди, пока Гриффин выходит из зоны отдыха позади меня, встряхивая свои ноги и грубо похлопывает его по спине. Он одобряюще кивает персоналу, управляющему служебным катером, а затем устремляет на меня испепеляющий взгляд.

— Ты — проблемная девчонка, — ворчит он, после чего захлопывает дверь в комнату отдыха с такой силой, что задребежали стекла.

Да, неважно. Я слишком ошеломлена внезапным появлением Мэтта, чтобы беспокоиться о своей репутации среди людей Рафаэля.

Ледяной ветер хлещет вокруг нас, и мы несколько секунд смотрим друг на друга. Я открываю рот, чтобы нарушить тишину, но Мэтт бросает взгляд на камеру, замаскированную под лампу над нашими головами, и притягивает меня к себе за бедра.

— Моргни дважды, если тебя похитили.

Я останавливаюсь, затем дважды моргаю.

Его глаза расширяются, затем он отталкивает меня и проводит дрожащей рукой по волосам.

— Блять. Серьезно?

— Нет. Просто хотела посмотреть, что бы ты сделал, если бы я сказала да.

Он обдумывает это.

— Ничего, — признает он. — Я ведь не планирую избивать Рафаэля Висконти, не так ли? — он кивает в сторону бушующего Тихого океана. — К обеду я бы уже спал с рыбами.

Мой смех смягчает видимое напряжение в его теле. Он недоверчиво пробегает взглядом по мне и качает головой.

— Скажи… почему я проснулся от того, что мужчина с бицепсами шириной с мою голову ломился в мою входную дверь?

— Что?

Он слегка пинает чемодан, стоящий у его ног. Мой чемодан. Я даже не заметила, что он держал его в руках.

— Да, он вышиб дверь в твою квартиру и сказал, чтобы я собрал все твои вещи, — он закатывает глаза. — Если бы он спросил, я бы сказал ему, что у меня есть твой запасной ключ.

Мое сердце опускается на несколько сантиметров в груди. Зачем мне мои вещи? И хотя я пошутила, возможно, меня похитили. Иначе, какого хрена я не могу пойти и забрать их сама?

— О боже, — бормочу я.

— Действительно, о боже, Пенни, — Мэтт бросает взгляды мне за спину, их согревает любопытство. — Мы можем зайти внутрь? Твои губы синеют.

Я знаю, что его больше волнует экскурсия в стиле MTV Cribs^3, чем мое здоровье, но я все равно провожу его по яхте. Его бесчисленные «срань господня» и «черт побери» эхом отражаются от стен из красного дерева, и к тому времени, когда мы входим в гостиную, он весь гудит от возбуждения.

— Представь себе, что ты настолько богата, что живешь на яхте, — восклицает он, снимая шапку и плюхаясь на диван. — Ты знаешь, сколько стоит содержание яхты такого размера?

— Нет. А ты?

Он серьезно смотрит на меня.

— Хренову тучу денег.

Улыбаясь, я щелкаю кнопкой на кофейном автомате за барной стойкой.

— Ты просто ходячий, говорящий калькулятор, не так ли, Мэтти? Кофе?

— На яхте Рафаэля Висконти? Конечно же.

Я делаю нам обоим по флэт уайту и присоединяюсь к нему на диване. Он смотрит на меня поверх пара, поднимающегося от его чашки.

— Выкладывай, в чем дело?

Я пожимаю плечами. Блять, если бы я сама это ещё знала.

— Думаю… ну, не знаю. Думаю, мы трахаемся.

Я использую настоящее, а не прошедшее время, потому что чемодан, стоящий в углу комнаты, наводит на мысль, что я собираюсь задержаться здесь ненадолго.

Мэтт моргает пару раз.

— Ты трахаешься с Рафаэлем Висконти.

— Ты можешь перестать произносить его полное имя? Звучит так, будто ты тоже хочешь с ним потрахаться.

Он игнорирует меня.

— Ты трахаешь Рафаэля Висконти на его преогромной яхте.

— Ты утверждаешь или спрашиваешь?

Он смотрит на меня как на идиотку.

— Я повторяю этот факт в надежде, что ты перестанешь выглядеть так, будто вот-вот заплачешь, и поймешь, какая ты везучая, — он качает головой, в его выражении появляется горечь. — Держу пари, у него огромный член.

Везучая. Мой кулон тяжелеет на моей груди. Я не чувствую себя везучей. Горячее тело Рафаэля, прижавшееся к моему, только вызвало больше вопросов, чем ответов, и теперь по моим венам течет постоянный поток беспокойства.

Мои пальцы так крепко сжимают кофейную чашку, что она обжигает кожу. У меня возникает внезапное желание схватить Мэтта за воротник его пуховика и умолять его помочь мне.

Вместо этого я пытаюсь соблюсти приличия и устремляю взгляд в пространство над его головой.

— Я не знаю, что это такое, — бормочу я.

— Вы друзья с привилегиями.

— Мы не друзья.

— Тогда враги с привилегиями. Господи, Пенн. У тебя что, никогда раньше не было приятеля по траху?

Мой взгляд скользит вниз, к его самодовольной ухмылке. Что-то в моем выражении лица сразу же стирает ее.

Он кивает, ставит кофейную чашку и переключается в режим учителя: — Хорошо, я тебя понял. Хочешь верь, хочешь нет, но в свое время у меня было несколько подруг по перепихону, и вот три главные вещи, которые тебе нужно знать, — он показывает палец. — Во-первых, ты должна быть уверена в том, чего ты хочешь. Ты хочешь остаться на этой преогромной яхте и трахаться с миллиардером Рафаэлем Висконти, да или нет?

Я не утруждаю себя тем, чтобы сказать ему, что его вопрос искажен для предвзятого ответа. Вместо этого я бросаю взгляд на мигающую камеру над баром и сдержанно киваю.

Он усмехается.

— Да, ни хрена себе. Ладно, тогда, во-вторых, ты должна убедиться, что вы оба понимаете, что это несерьезно.

— Что ты имеешь в виду?

— Около года я спал с этой девушкой три раза в неделю. И однажды ночью я понял, что ее зубная щетка лежит в моей ванной… а не ее запасная, — он многозначительно смотрит на меня и закатывает глаза, встретившись с моим отсутствующим выражением лица. — Оказывается, я был ее парнем и даже не знал об этом. Это я к тому, что надо разговаривать. Ты должна с самого начала четко обозначить свои намерения, — он ухмыляется. — Выскажи ему свой горький монолог о том, что любовь — это ловушка… он довольно быстро поймет намек.

Мой смех выходит легким. Внезапно я осознаю, что беспокойство в моем организме уже не кажется таким всепоглощающим, как раньше.

— А в-третьих?

Ухмылка исчезает с его лица. Он наклоняется и берет меня за руку.

— В-третьих, всегда помни, что дружба с привилегиями не может длиться вечно. Я уверен, что то же самое правдиво и для врагов с привилегиями. Не задерживайся слишком долго, хорошо?

У меня образуется ком в горле.

— Что произойдет, если я останусь слишком надолго?

Печальная улыбка искажает его губы.

— Ты попадешь в ловушку.

Именно эти четыре слова все еще звучат у меня в голове десять минут спустя, когда мы стоим с теплой стороны французских дверей, наблюдая, как люди Рафаэля загружают маленькое судно.

Мэтт вздыхает.

— Есть вероятность, что меня выбросят за борт до того, как мы вернемся в Дьявольскую Яму?

Гриффин поднимает голову и свирепо смотрит на меня через стекло. Я тоже вздыхаю.

— Боюсь, довольно высокая.

— Если я умру, скажи Анне, что я любил ее.

— Ты не любишь ее, идиот.

Он ухмыляется.

— Я знаю, но это звучит довольно романтично, не так ли? В любом случае… — он поворачивается и хватает меня за запястья. — Повтори три моих совета.

Я сдерживаю улыбку.

— Быть уверенной в том, чего я хочу, убедиться, что он это знает, и… — моя улыбка тускнеет на несколько ватт. — Не влюбляться.

Он смотрит на меня сверху вниз, как гордый отец.

— Ты не такая глупая, какой кажешься, — прежде чем я успеваю парировать его оскорбление чем-нибудь получше, он притягивает меня к себе и обнимает, его подбородок опускается на мою голову. — И самое главное, расслабься и получай удовольствие. Отсоси немного, дай полизать твою киску…

— Мэтт!

Его смех вибрирует у моей щеки.

— Если серьезно, не воспринимай это слишком близко к сердцу, ладно? Мужчины постоянно трахаются без каких-либо чувств. Женщины тоже могут так.

Я отстраняюсь, покраснев от его вульгарности.

— Ты пионер феминистского движения, Мэтти.

Он подмигивает.

— Да, да. Я первопроходец во всем, что поможет мне потрахаться, — Гриффин сердито стучит кулаком по двери, заставляя его вздрогнуть. — Твою мать, — ворчит он, натягивая шапку. — Вот он умеет испортить момент.

— Ты с каждой секундой увеличиваешь свои шансы быть выброшенным за борт.

— Да, я лучше пойду, — говорит он, застегивая куртку. — Слушай, я положил в твой чемодан несколько снеков. Думаешь, я не догадывался, что ты воруешь из моего шкафчика те пирожные с арахисовым маслом.

Я хмурюсь.

— Это странно мило с твоей стороны.

Он треплет меня за подбородок.

— Да, ну, когда я их упаковал, было шесть утра, и я подумал, что тебя похитили.

Я смеюсь.

— Ну, теперь я их тебе не верну.

— Полагаю, что нет. Ох… и еще одно. Будь дома на Рождество, хорошо? Я рассчитывал, что ты тоже будешь одиноким неудачником у которого нет семьи. У меня есть индейка в морозилке, и я уже купил нам эти дурацкие шапки Санта-Клауса.

Тепло разливается по моему телу.

— Ни за что на свете не пропустила бы это.

Мэтт посылает мне воздушный поцелуй из служебного катера, как раз перед тем, как превратиться в маленькую точку на горизонте.

Приложив кончики пальцев к окну, я наблюдаю, пока он полностью не исчезает, отчасти потому, что я беспокоюсь, что его действительно выбросят за борт, а отчасти потому, что я уже скучаю по нему. Он становится хорошим другом, хотя я скорее выцарапаю себе глаза, чем скажу ему об этом.

Как только в Тихом океане не остается ничего, кроме морской пены, я поворачиваюсь, прижимаюсь плечами к стеклу и делаю глубокий вдох. Три совета Мэтта разожгли во мне огонь, похищена или нет, я собираюсь выследить Рафаэля и установить правила.

Глава четвёртая

Ранее не существовавшее хладнокровие преследует меня на яхте. Оно толкает меня через закрытые двери и по пустым коридорам, но быстро исчезает, когда я врываюсь в библиотеку и вижу Рафаэля посреди нее.

С молотком в руке и гвоздем, зажатым в уголке рта, он не поднимает глаз от груды досок у своих ног. Мой пульс замедляется вместе с моими движениями, и я внезапно перестаю чувствовать себя дерзкой независимой женщиной.

Я опускаю свои влажные на ощупь руки по бокам и сжимаю их в кулаки, затем наблюдаю, как он вытаскивает гвоздь изо рта и вбивает его в деревянную доску с легким стуком молотка.

Он не поднимает глаз.

— Ты забрала свою одежду?

— Д-да.

Его взгляд скользит от пола к моим бедрам и темнеет.

— Ты собираешься её надеть?

Я не отвечаю, а вместо этого ошеломленно наблюдаю за тем, как он забивает очередной гвоздь в дерево и раскалывает его.

— Чертова IКЕА, — бормочет он себе под нос, пиная доску кончиком своих блестящих кожаных туфель. — У вас, людей, целые дома забиты этим дерьмом, ты в курсе?

Нет, я не в курсе. Я не в курсе, кто это такие «вы — люди», что он строит и что, черт возьми, происходит. Напряжение нарастает в моей груди и поднимается к горлу, прежде чем вырваться из моих губ менее изысканным способом, чем я планировала.

— Что это? — выпаливаю я.

Он приподнимает бровь.

— Книжная полка.

Его ответ застает меня врасплох. Книжная полка? Из IКЕA? А разве они не собираются с помощью маленьких гаечных ключей? Ладно, может, он просто потерял нить моего вопроса.

Я отбрасываю эту мысль и изо всех сил пытаюсь вернуться в нужное русло.

— Нет, что между нами.

Его молоток замирает в воздухе, глаза следят за моей рукой, которая мечется туда-сюда. Я и он, он и я. Его выражение лица говорит о том, что я выгляжу смешно из-за того, что могу вообще допустить мысли о нас в таком ключе.

От следующего треска я напрягаюсь, и он засовывает в рот еще один гвоздь, чтобы скрыть ухмылку.

— Ты останешься здесь на некоторое время.

— Да, но почему?

Он берет со стола брошюру и подносит ее к окну.

— Ты, случайно, не читаешь по-шведски?

Я стискиваю зубы.

— Скажи мне почему, Раф…

— Потому что я так сказал, — рычит он в ответ.

Внезапная злость в его тоне лишает меня возможности сделать следующий вдох. Я набираю полные легкие воздуха, чтобы успокоиться, и расправляю плечи, отказываясь сдаваться.

— Это бессмысленно, — медленно говорю я. — Ты меня ненавидишь.

В его смехе слышится горечь.

— Это то, что ты думаешь, да?

Мои щеки горят.

— По крайней мере, ты думаешь, что я невезучая. Почему ты хочешь застрять на яхте с кем-то, кто не идёт тебе на пользу?

Он поднимает на меня взгляд, безразличие снова скрывает точеные черты его лица.

— Ты ешь бургеры.

Я хмурюсь.

— Какое отношение ко всему этому имеет моё питание?

Треск.

— Ты ешь бургеры, хотя и знаешь, что они не идут тебе на пользу. Это то же самое, Куинни. Ты не идёшь мне на пользу… — его взгляд прокладывает похотливую дорожку по моей груди, прикрытой толстовкой, останавливается на подоле, затем он облизывает губы, — …но я все равно хочу тебя съесть.

Господи. Есть что-то в том, как его шелковистый голос становится резче на слове съесть, что посылает электрический трепет по моей нижней части тела.

Я упираюсь пятками в ковер и пытаюсь сосредоточиться на трех советах Мэтта, но они начинают расплываться у меня перед глазами. Еще раз, в каком порядке они были расположены?

Очередной удар молотка снова раскалывает угол дерева. Он хмурится, глядя на инструмент в своей руке, как будто с ним что-то не так, а не на нелепое количество силы, которое он вкладывает в каждый удар.

Я открываю рот, чтобы выразить протест, но из него не выходит ничего, кроме горячего воздуха. Я думала, что этот разговор пойдет совсем не так. Думала, что приду сюда, изложу свои условия этого соглашения, а потом, после небольших переговоров, может быть, только может быть, меня снова трахнут на мягкой поверхности и с решенными вопросами.

Теперь я вообще не уверена, что было бы этично заниматься с ним сексом, потому что он явно сошел с ума. Я уже собираюсь сказать ему об этом, как вдруг его сотовый звонит на столе, прерывая меня.

— Да? — он смотрит на часы. — Отлично. Подготовь самолет к вылету через час.

На языке появляется кислый привкус, и внезапно я понимаю, что, возможно, все это неправильно поняла. Он уезжает?

Он кладет трубку и смотрит на меня, в его зеленых глазах мелькает раздражение.

— Какие-то проблемы?

Я пристально смотрю на него. Неужели он действительно собирается оставить меня на этой яхте, пока сам летает куда-то? Может быть, мне следовало перепроверить у Мэтта, что на самом деле означает враги с привилегиями, потому что мое представление о запотевших иллюминаторах и бурных оргазмах только что пошло прахом.

Инстинкт самосохранения воздвигает стену вокруг моего сердца.

— А что, если я не хочу оставаться здесь и трахаться с тобой? — огрызаюсь я. — Ты думал об этом? Знаешь, у меня есть своя жизнь, и она не крутится вокруг тебя и твоих личных проблем.

Он отрывает глаза от своей IKEAвской конструкции и смотрит на меня. Через несколько напряженных секунд он выплевывает гвоздь изо рта и прислоняется спиной к столу.

Впервые с тех пор, как я вошла в эту комнату, он уделяет мне все свое внимание. Я и забыла, как тяжело это ощущается, как мне всегда от этого не по себе.

— Тогда скажи мне это.

— Что?

Он застегивает запонки.

— Ты взрослая женщина, Пенелопа, а я разумный мужчина. — Да, скажи это безжизненному телу Блейка. — Итак, отбрось гипотезы и скажи мне, чего ты хочешь.

Под его пристальным взглядом я стараюсь не дрогнуть. Вместо этого я сжимаю челюсти и отвечаю на его безразличие.

— Я не хочу оставаться на этой яхте и быть твоей игрушкой для траха, Рафаэль.

Он кивает один раз, сжав челюсти.

— Хорошо, а теперь скажи мне это еще раз, но на этот раз ближе.

Я хмурюсь.

— А?

Не прерывая зрительного контакта, он расстегивает ремень. Треск кожи, проходящей через петли, заставляет меня напрячься сильнее, чем это мог бы сделать самый громкий треск молотка.

— Подойди ко мне и скажи, что не хочешь со мной трахаться, — тихо говорит он.

Резкий холодок леденит мою кровь. Когда я бросаю взгляд на дверь поверх широких плеч Рафаэля, он мрачно усмехается.

— Глупая девчонка, — хрипло произносит он, и взгляд его вспыхивает весельем. — Твои глаза всегда выдают тебя.

Учащенное сердцебиение. Придушенный стон. Затем я пинаю наполовину построенную книжную полку у него на пути и бросаюсь бежать.

Глава пятая

Если быть честным, я всегда знал, что если я трахну Пенелопу, то нарушу свое правило и трахну ее больше одного раза. И знал это задолго до того, как обнаружил, как крепко ее киска сжимает мой член.

Ах, ну что ж. Это правило было не первым, что я нарушил сегодня, и не последним.

Мрачный юмор переполняет меня, когда Пенелопа захлопывает за собой дверь, заставляя иллюминаторы дрожать вслед за ней. Я уверен, она ожидает, что я буду преследовать ее, но что в этом веселого? Вместо этого я допиваю остатки водки, снимаю пиджак и аккуратно вешаю его на спинку кресла, набираю смс с просьбой отложить мой рейс, затем переключаюсь на приложение камер наблюдения.

Это веселье перерастает в сдерживаемый смех. Глупая девчонка. Она вылетела из библиотеки и повернула налево, в мои личные покои. Каждая комната соединяется со следующей, повторяя полукруглую форму носовой части. Все, что мне нужно сделать, это выйти из этой комнаты и повернуть направо, и мы столкнемся в гостиной или в моей каюте.

И то, и другое подойдет абсолютно идеально.

Когда я выхожу из библиотеки и направляюсь в конференц-зал, расположенный за ней, безрассудный трепет охватывает меня с такой силой, что я могу почувствовать его привкус у себя в горле. Признаюсь честно, я люблю играть с этой девушкой в игры.

Особенно когда проигравшего шлепают по заднице.

Конференц-зал плавно переходит в мой кабинет, и когда я подхожу ближе к смежной двери, из щели под ней доносятся приближающиеся шаги и прерывистое дыхание.

Ради пущей театральности я сжимаю в руке ремень, и не успевает воздух наполниться щелканьем, как приглушенный визг просачивается сквозь дверь и касается моего паха.

Пенелопа врезается мне в грудь в тот момент, когда я рывком открываю дверь.

— Куда-то собираешься?

Как всегда, ее глаза отвечают за нее, устремляющиеся в кабинет позади меня. Внезапно мне становится понятно, почему она жульничает в картах. Не потому, что она считает себя шулером, а потому, что никогда бы не выиграла честно с таким ужасным покерным лицом.

У меня возникает желание вбить в нее бесстрастный нрав, прежде чем позволить ей сойти с яхты.

Когда ее напряженная поза говорит о том, что она собирается сбежать, я снова сильно щелкаю ремнем. Отдающийся звук вспыхивает в ее глазах, как хорошо принятый предупреждающий знак. Она внезапно останавливается, ее взгляд скользит вниз, к кожаному ремню в моей руке.

— Для чего он?

— Подойди, и я тебе покажу.

Но, конечно же, непослушание сочится из пор Пенелопы, и она поступает с точностью до наоборот. Я преследую ее пошатывающееся отступление к подлокотнику дивана, протягиваю руку и хватаю ее за шиворот моей толстовки, прежде чем она успевает сломать спину, падая на него.

— Какое совпадение… это именно то место, где я и хотел тебя видеть.

Она издает сдавленный звук, который затихает, когда я переворачиваю ее на живот, перегибаю через подлокотник и вжимаю лицом в подушку сиденья. Пресекая сопротивление, я прижимаю ее бедра к краю дивана своими.

Ее руки сжимаются в кулаки у головы.

— Я не хочу тебя пугать, но, по-моему, у тебя нервный срыв.

Я сдерживаю подступающий к горлу смех. У меня не нервный срыв, а перерыв^4. Пауза в притворстве, что все хорошо и чертовски классно. Сколько еще я мог бы смотреть в окно на бушующий снаружи пожар и убеждать себя, что это прекрасный летний день? Нахуй. Я открою входную дверь и позволю пламени поглотить меня. Пусть дым очернит мои внутренности.

Мой мир в огне, и я хочу наказать девушку, которая зажгла спичку.

Мои прикосновения грубые и своекорыстные, когда я провожу ладонями по тыльной стороне ее бедер. Черт, мне нравится все в этих бедрах. То, как кончики моих пальцев исчезают в ее коже, когда я сжимаю их. Каковы они на вкус, когда я не могу удержаться, чтобы не вонзить в них зубы.

Я хватаю ее шорты и стягиваю их, выдыхая от открывшегося вида, оттого что находится между ними.

Розовые половые губки ее киски выглядывают между дрожащих ног, окруженные мягкими рыжими волосами. От этого зрелища у меня напрягаются мышцы, и я не могу устоять перед искушением провести по ним костяшками пальцев. Лучше бы я этого не делал, потому что, когда Пенелопа приподнимается на цыпочки, чтобы получить еще, ее голая задница задевает мой член через брюки и пускает по моим венам реку обжигающей нужды.

Сжав челюсти, я кладу ладонь ей на поясницу, чтобы она перестала извиваться, делаю шаг назад и смотрю в потолок достаточно долго, чтобы порыв прошел.

Ремень. Точно. Зажав пряжку в кулаке, я провожу им по задней поверхности ее бедра. Темное возбуждение скользит вниз и пульсирует в моем паху, когда ее мышцы напрягаются под моими.

Кожа доходит до изгиба попки, и я держу ее там.

— Что ты хотела мне еще раз сказать?

Ее затрудненное дыхание прекращается.

— Ничего важного.

— Ответь мне, Пенелопа.

Ее ногти впиваются в подушку и она вздыхает.

— Я не хочу оставаться с тобой на этой яхте.

Ее плечи напрягаются в ожидании, но когда удара не последовало, она оглядывается на меня сквозь завесу волос, в ее яростных глазах появляется настороженность.

Я отвечаю ей безупречной улыбкой.

— Везучая.

Она хмурится.

— Что?

— Это твое стоп-слово, Пенелопа. У меня такое чувство, что оно тебе понадобится.

Мой ремень опускается на ее задницу, пресекая ее протест. Это был самый легкий, самый сдержанный шлепок, на который я только был способен, но все же звук удара моего ремня о её кожу доставляет удовольствие, а ее стон подобен электричеству. Он впитывается в мою кожу и заряжает все атомы под ней.

— Не слышу тебя, — выдавливаю я из себя. — Попробуй еще раз.

— Я не останусь…

Я шлепаю ее снова, на этот раз чуть сильнее. Розовый румянец расцветает на ее бледных ягодицах, и я провожу большим пальцем по их мягкому теплу в нездоровом восхищении.

— Может быть, скажешь это громче?

— Может, купишь гребаный слуховой аппарат? — задыхаясь, шипит она в подушку.

Когда она снова подтягивается, я стираю ухмылку тыльной стороной ладони. Либо у этой девушки заболевание, из-за которого она физически не может держать рот на замке, либо ей действительно нравится порка моим ремнем.

Мой взгляд скользит по изгибу ее спины и впивает ее.

Я бы рассмеялся в недоумении, если бы эта маленькая проказница не разрушила мою жизнь. Потому что сейчас, когда суровое зимнее солнце льется сквозь иллюминаторы, танцуя на ее коже и подчеркивая рыжий цвет ее волос, очевидно, что она станет моей погибелью. Просто, блять, посмотрите на нее. В моей толстовке. Она обтягивает фигуру, и я бы сорвал ее, чтобы получше разглядеть, что под ней, если бы не испытывал такого мазохистского удовольствия от того, что она в ней.

Теперь я невольно понимаю: почему мужчинам нравится видеть женщин в их вещах. На ней моя одежда, мои часы, она как будто моя. По крайней мере, до тех пор, пока я не закончу ее ломать.

Подстегнутый ее дерзостью и странным комом в горле, я кладу другую руку ей на поясницу и снова бью ее по заднице. Удар достаточно сильный, чтобы ее тело подалось на полфута вперед. С ее губ срываются все возможные ругательства, сопровождаемые хриплым стоном. Этот похотливый звук, словно зов сирены, настойчиво взывает к моему члену, посылая тупую, беспокойную боль в яйца.

Блять. Она наслаждается этим. Массируя ладонью ее покрасневшую ягодицу, я просовываю другую руку между бедер и провожу кончиками пальцев по половым губкам для подтверждения. Она такая мокрая, такая горячая, что у меня на мгновение затуманивается зрение. Все, что я слышу сквозь рев в ушах — это придушенные вздохи Пенелопы.

Итак, Пенелопа любит грубость… как будто мне нужны были еще какие-то доказательства того, что Судьба скроила мою карту гибели в точности по моему вкусу. Но поскольку эта девушка обладает талантом превращать меня в безумца, внезапная порочная мысль согревает мне грудь. Откуда она знает, что ей нравится грубость? Кто еще прошелся своим ремнем по ее заднице и привел к такому выводу?

Ослепленный вспышкой гнева, я хватаюсь за ремень и погружаю в нее два пальца. Она сжимается вокруг меня так крепко, что, клянусь, я вижу звезды на обратной стороне своих век.

— Чья это киска, Пенелопа?

Это нелепый вопрос, который никогда не слетал с моих губ за всю мою гребаную жизнь. Мне было бы все равно, с кем трахается девушка после того, как я опустошу в нее свои яйца. Черт побери, до тех пор, пока мне не достаются второсортные пассии моих двоюродных братьев, эти девушки вольны делать всё, что хотят. Но мысль о том, что другой мужчина будет претендовать на эту девушку, мою Королеву Червей, даже спустя долгое время после того, как я с ней покончу, превратила меня в бешеного пса, который лает всякую чушь, которую я не имею в виду.

— Ответь на гребаный вопрос, — рявкаю я, впиваясь в нее пальцами.

Она застывает, засовывает руки под подушку и зарывается в нее лицом. Это едва слышный шепот, но я слышу его как через мегафон.

— Моя.

Рычание вырывается из моего горла, и я улавливаю ее нечеткое: — Но я могу поделиться! — когда мой ремень со свистом рассекает воздух и бьет по ее заднице.

В неверии я отпускаю ремень. Если бы вид того, как она извивается на подлокотнике в поисках трения, не разжигал опьяняющий огонь по всей длине моего члена, я был бы впечатлен ее упрямством.

— Поделиться? Ты думаешь, мне нужна твоя киска только по средам и субботам, или что-то в этом роде?

— Ты получишь то, что тебе дадут, — бормочет она. Но я знаю, что она жалеет о своем выборе слов, потому что визжит, извиняясь, когда моя рука обхватывает подол ее толстовки, чтобы удержать на месте и приложить всю силу в следующем ударе. Это подпитывается горячей ревностью и одержимостью, и в тот момент, когда шлепок пронзает воздух, я чувствую сожаление. Это было слишком сильно.

Блять. Я поднимаю взгляд, чтобы оценить ее реакцию, но она не выдает мне ничего, кроме сжатых кулаков и тяжелого дыхания.

— Пенелопа.

Она поворачивает лицо к спинке сиденья, и у меня, черт возьми, перехватывает дыхание.

— Cazzo, — бормочу я, выпуская ремень из рук. Я опускаюсь вслед за ним на пол, падаю на колени и нежно целую свежий след от ремня на ее заднице. Не зря цыганка сказала, что Королева Червей поставит меня на колени. Оказывается, она имела это в виду буквально.

— Поговори со мной.

— Я в порядке, — выдавливает она тоном, который говорит о том, что это не так. — Не останавливайся.

Когда жар ее киски согревает мое лицо, я не могу удержаться, чтобы не устроиться между ее бедер и не облизать от клитора до попки. Ее мышцы расслабляются у моих ушей, впуская меня внутрь.

— Чья это киска, Пенелопа? — спрашиваю я снова, на этот раз мягче. Я задаю этот вопрос, проводя языком по ее входу. Дрожь, пронизывающая ее, заставляет меня повторить движение.

— Моя.

— Твоя?

— Да.

Я делаю паузу.

— И это все еще будет твоим ответом, когда я отшлепаю тебя так сильно, что ты заплачешь?

Ее бедра сжимаются вокруг моей челюсти. Господи, в этом мире, это благословение умереть от старости, а не от пули, но я бы с радостью согласился быть раздавленным насмерть бедрами Пенелопы в качестве альтернативы. Как делала та девушка Бонда в «Золотом глазе»5.

Она прерывисто вздыхает и опускается на мой язык.

— Да.

Раздражение согревает мой меня. Я провожу зубами по ее складочкам, а затем сосу клитор и отпускаю его с влажным хлопком.

— А когда я заставлю тебя плакать, ты используешь свое стоп-слово?

Наступает ее очередь сделать паузу.

— Нет.

Поднявшись на ноги, я со злостью отталкиваю ее задницу, но успеваю подхватить ее как раз перед тем, как она упадет за край подлокотника.

— Ты упрямая маленькая сучка, ты знаешь это?

Она поворачивает голову, поднимая на меня глаза. Черт, они такие же голубые, как океан, и, похоже, такие же мокрые.

— Да, — тихо говорит она.

Я издаю сухой смешок, но он лишен всякого юмора и застревает у меня в горле. Упрямая — это еще мягко сказано. Эта девушка не дала бы мне того, чего я хотел, даже если бы я вытащил ее на середину Дьявольской Ямы, раздел догола и выпорол.

Проведя пальцами по волосам, я перевожу внимание на стеганые обои, нуждаясь в передышке от выражения глаз Пенелопы, как у лани. Это одна из многих причин, почему я трахаю девушек только сзади. Вот только с утра я узнал, что когда Пенелопа слишком долго не обращает на меня внимания, у меня есть дурная привычка заставлять ее все равно смотреть на меня.

Качая головой, я опускаю глаза на ее задницу. Она красная и искалеченная. Болезненные пульсации в моем члене противоречат беспокойству в животе. Иронично, на самом деле. Я увлек ее на эту яхту с окровавленными руками, с намерением погубить ее до того, как она сделает это со мной. И все же, одна ее брошенная слеза держит меня за горло, заставляя задаться вопросом: помогут ли шоколад и грелки остановить следующую слезу.

Должно быть, именно это и означает быть на самом дне.

Я отгоняю все банальные мысли о конфетах и последующем уходе и просовываю руки под ее толстовку, обхватывая Пенелопу за бедра.

К черту все это, я подарю ей лучший оргазм в ее жизни.

Я наклоняюсь, чтобы снова поцеловать ее в попку, бормоча что-то неловкое по-итальянски, но как раз в тот момент, когда я собираюсь снова опуститься между ее ягодицами, рука хватает меня за предплечье и останавливает.

Мой взгляд поднимается к Пенелопе. Чем дольше я нахожусь в этой ловушке, тем тверже он становится.

— Не будь милым.

Моя челюсть сжимается.

— Почему?

— Мне это не нравится.

Мы смотрим друг на друга несколько напряженных секунд, ее слова и их смысл впитываются в мою кожу, как кислотный дождь. Итак, ей не только нравится, когда это грубо, ей нравится только грубость. Бурные мысли о других мужчинах и их ремнях проносятся в моей голове, растворяя все чувства вины.

Я не отрываю от нее глаз, пока поднимаю ремень с пола, затем оборачиваю его вокруг своих разбитых кулаков и туго натягиваю. Пенелопа выдыхает и опускает голову на подушку, но я поднимаю ее за капюшон свитера.

— Что ты…?

Я перерываю ее, вставляя ремень в её рот. Зажав в одной ладони пряжку и петлю, рывком поднимаю ее на руки, словно на поводке.

Когда мои губы касаются мочки ее уха, мой тон понижается до предупреждающего.

— Если все станет через чур, и ты не воспользуешься стоп-словом, я привяжу тебя к своей кровати и буду пытать тебя всякими приятностями. Поняла?

Ее взгляд скользит в сторону, пронизанный подозрением.

— Например какими? — бурчит она.

Я останавливаюсь. Хрен его знает… я никогда в жизни не делал ничего романтического для женщин. Но сейчас я склоняюсь над ней, моя эрекция прижимается к ее голой заднице, и ее теплый, влажный жар обжигает мои брюки. Я не могу сосредоточиться на гипотетических пытках в такой момент.

— Ну знаешь, всяким романтичным дерьмом, — ворчу я.

Я ловлю ее встревоженный взгляд, прежде чем подтянуть ремень так, чтобы оказаться у нее за спиной и не сломать ей челюсть.

Мой член болит от желания быть освобожденным, тут же вступает в состояние боеготовности, как только я рывком расстегиваю молнию. Когда я погружаю головку между её ног, безумие пронзает меня, словно яд, электризуя мои нервы и отравляя мой разум беспокойными мыслями. Вроде того, как, блять, я продержусь дольше нескольких минут, когда Пенелопа заткнута ремнем во рту?

Боже, какая же она тугая. Борясь с каждым садистским шепотом в моей голове, я замедляю темп и позволяю ее телу направлять меня внутри нее. Отстраняясь, когда её позвоночник выпрямляется под моей ладонью, и приближаясь, когда она туго натягивает мой ремень, пытаясь опуститься на локти и приподнять попку для более глубокого угла.

Звук разочарования заставляет меня поднять глаза и встретиться с ней взглядом. Она напрягается, чтобы посмотреть на меня, выражая свое раздражение моим неторопливым темпом.

Я улыбаюсь.

Она хмурится.

Затем я жестко вхожу в нее.

Ее голова падает вперед, и вид того, как она сжимает мой ремень, чтобы заглушить стон, настолько возбуждающий, что я едва могу это выдержать. Я сжимаю зубы от тисков ее киски, и это ощущается как отчаянный толчок каждый раз, когда она наклоняется вперед. Громкий шлепок ее ягодиц, когда она с большой силой опускается на мое основание, заставляет меня смотреть на этот вид, и, блять, он навечно запечатлеется в моих сетчатках.

Мне нужно больше, больше её мягкой кожи под моими ладонями и языком. Движимый безумием, я затягиваю ремень потуже, пока она уже не перегибается через диван, а прижимается к моей груди. Еще один небольшой толчок, и ее голова откидывается назад, прижимаясь к моим ключицам, обнажая шею. От нее так вкусно пахнет, что я не задумываясь впиваюсь зубами в ее бешено бьющийся пульс, а затем облизываю оставленный след, когда она резко выдыхает.

Моя свободная рука скользит под толстовку и по ее животу, сжимая одну из ее сисек.

— А как насчет этого, Куинни? — рычу прямо ей в ухо. — Они тоже твои?

Прежде чем она успевает выдавить из себя приглушенный ответ, я зажимаю ее сосок между большим и указательным пальцами, входя в нее, чтобы унять дрожь, которая вибрирует через ее тело.

— Отвечу тебе на это позже, — она выдыхает, ее киска сжимается вокруг меня.

Я держу ее, играя с ее сиськами, а мой рот уделяет не меньшее внимание ее шее и мочке уха, пока краснота на ее горле не становится на несколько оттенков темнее.

— Пожалуйста, — стонет она из-под ремня. — Пожалуйста.

Мой живот прижимается к ее позвоночнику.

— Ты хочешь кончить?

Ее зубы впиваются в мой ремень, когда она отчаянно кивает.

Блять. Мне пришлось чуть ли не пытать ее, чтобы добиться этого слова из ее уст сегодня утром, и тот факт, что сейчас она так свободно говорит его мне, посылает по моим венам такой жар, что может расплавить сталь.

— Хорошая девочка, — бормочу я в такт ее пульсу, просовывая руку между ее ног. — Ты такая хорошая девочка, когда умоляешь.

Она отворачивает лицо от моих слов и беспокойно трется о мою руку, неистово работая по всей длине моего члена. Я быстро и сильно тру ее клитор, завороженно наблюдая за ее профилем, пока она извивается в моих объятиях.

— Блять, — последнее, что она выдавливает из себя, прежде чем ее тело яростно содрогается в моих руках. Звуки ее придушенных стонов, пульсация ее киски вокруг меня… все это подводит меня так близко собственному оргазму, что я не смог бы повернуть назад, даже если бы захотел. Ее конечности настолько ослабевают, что я обхватываю ее предплечьем и удерживаю в вертикальном положении. Я оттягиваю ее голову ремнем назад и зарываюсь лицом в воротник толстовки. Моей толстовки. Последнее, что приходит мне в голову перед тем, как жгучий оргазм обрушивается на меня, это то, как чертовски приятно пахнет ее запах, смешанный с моим собственным.

Мышцы слабеют, я позволяю ремню выскользнуть из моего захвата, моя рука покидает талию Пенелопы, и я позволяю ей опуститься на подлокотник. Я трахаю ее долгими, вялыми движениями, пока перевожу дыхание, а затем слегка шлепаю по ее красной заднице в знак одобрения.

— От тебя одни неприятности, Куинни. Ты знаешь это?

Не говоря ни слова, она соскальзывает с меня, стягивает толстовку так, чтобы она прикрывала ее задницу, и бросает взгляд в сторону двери.

Моё тело напрягается. Тот факт, что я все еще пьян от ее киски, а она уже ищет выход, выводит меня из себя. Ирония не ускользнула от меня… я был тем, кто застегивал брюки и искал ключи от машины, прежде чем девушка успевала предложить мне кофе после траха, больше раз, чем я могу сосчитать. Не легко быть теперь в таком положение.

— Куда-то собираешься? — напряженно спрашиваю я.

— Мм. Наверное, приму душ и поеду обратно на Побережье. Ты не видел мои шорты?

Она замечает их висящими на углу шкафа и идет к ним. Когда она проходит мимо, я хватаю ее за запястье и бросаю обратно на диван. Ее задница ударяется о подушки, и она вздрагивает.

— Оставайся здесь, — ее взгляд снова скользит к двери, отчего я перехожу в состоянии готовности. — Я привяжу тебя к этому гребаному дивану, если ты пошевелишься.

Несколько мгновений спустя я возвращаюсь в комнату с бутылкой в руке, и я бы солгал, если бы сказал, что не почувствовал облегчения при виде нее, сидящей на краю дивана, даже если у нее такой вид, будто она ждет похода к стоматологу.

Она настороженно следит за моими движениями, когда я сажусь рядом с ней. Прежде чем она успевает возразить, я перетягиваю ее к себе на колени, задницей вверх.

— Эй, какого хрена?

— Заткнись, Пенелопа.

Мой тон звучит резче, чем я задумывал, но ее желание быть где угодно, только не здесь, вызвало у меня чувство дискомфорта. Она напрягается, когда я задираю подол толстовки, обнажая свежие синяки, украшающие ее задницу.

Смягчившись при виде этого зрелища, я прерывисто выдыхаю и нежно провожу тыльной стороной ладони по ее пылающей коже.

— Больно?

— А разве не в этом был смысл?

Она права, в этом и был смысл. В очередной раз мой подпитываемый яростью план затащить ее на яхту и погубить, был испорчен чем-то нежелательным, разрастающимся у меня под ребрами. Это просто нелепо. Я терпеть не могу эту девушку. Не могу смириться с тем, что её невезение проникло во все уголки моей жизни. И все же я здесь, с бутылочкой масла какао в руке, и мне не терпится унять её боль.

Может, у меня и правда нервный срыв?

Когда я наношу масло на ее задницу, она перестает дышать. Ее бедра напрягаются, прижимаясь к моим.

— Расслабься, Пенелопа, — бормочу я, медленно втирая его в изгиб ее попки. Когда она не делает того, что ей говорят, я повторяю команду более резким тоном. В конце концов, ее мышцы размягчаются под моими ладонями, а дыхание становится более поверхностным. «Хорошая девочка» вертится у меня на кончике языка, но я проглатываю это.

Снаружи небо затягивает буря. Легкий стук дождя по стеклам усиливается, пока не становится таким громким, что я почти пропускаю сладкий вздох, срывающийся с губ Пенелопы.

Она поворачивает голову и смотрит на меня из-под полуопущенных ресниц.

— Зачем ты это делаешь?

От раздражения у меня сжимается челюсть. Как этой девушке может нравиться грубый трах, если она не знает, что происходит после него? Я подавляю желание потребовать ответа на вопрос, кто ещё её так шлёпал по попке, и добавить их смерти к своему списку дел. Вместо этого я возвращаю внимание к своим рукам, без трения скользящим по ее бедрам.

— Если я не соберу тебя воедино после того, как сломаю, то в следующий раз ломать будет нечего, — мой взгляд скользит по ее бедрам вверх, как раз вовремя, чтобы увидеть тепло, пробивающееся сквозь дымку.

— А массаж прилагается к каждой порке?

Мои губы приподнимаются.

— Уверен, что мы можем прийти к какому-то соглашению.

— И мне просто игнорировать твой член, упирающийся мне в живот?

Теперь я издаю сухой смешок. Ох, уж эта девушка. Я только что опустошил свои яйца, меньше пяти минут назад, и уже снова тверд как скала под ней.

Я бросаю взгляд на свои часы.

— Да. Как бы мне ни хотелось, чтобы ты позаботилась об нём своим ртом, мне нужно успеть на самолет.

Я чувствую, как ее живот напрягается.

— Куда ты летишь?

— А что, будешь скучать по мне?

Она хмурится.

— Как собака по пятой ноге.

Я уже собираюсь сильно шлепнуть ее по заднице, когда в выражении ее лица появляется неуверенность и заставляет меня остановиться.

Несмотря на то, что я не знаю, хочу ли я приковать ее к своей кровати и использовать как свою личную секс-рабыню или выбросить за борт, я понимаю, что несправедливо ожидать, что она останется здесь, не имея ни малейшего представления о том, что происходит.

Я выливаю еще немного масла на ее попку. Массируя в опасной близости от ее киски. Резко вдыхая, она отталкивается от моей руки, но я прижимаю ее обратно ладонью, желая, чтобы мой член не отклонялся в сторону.

— С тех пор как ты появилась на Побережье, случаются плохие вещи, Пенелопа.

Она стонет.

— Я думала, ты шутишь. Серьезно, ты не можешь винить меня в своих неудачных деловых решениях. Я буквально самая везучая девушка…

Я слегка шлепаю ее, чтобы она замолчала.

— Мне все равно, насколько везучей ты себя считаешь, для меня ты невезучая.

— Это бессмысленно. Если ты думаешь, что просто находясь рядом со мной, тебе не везет, как ты думаешь, что, черт возьми, произойдет теперь, когда ты побывал внутри меня?

Смех подступает к моему горлу, подхваченный недавно знакомым чувством безрассудства. Мой взгляд прослеживает за моими пальцами, когда они исчезают на изгибе ее бедра, задевая ее пухлые половые губы.

— Мне уже все равно, Пенелопа. Я больше не пытаюсь сопротивляться тебе, — к черту, мой самолет может подождать на взлетной полосе еще немного. Я ввожу в нее палец и наклоняюсь, чтобы прикоснуться губами к ее попке. — Пусть всё сгорит.

Она вырывается из моей хватки, как скользкий угорь, и я ловлю её за талию, прежде чем она окажется на ковре.

— Я не люблю такое, — выпаливает она, поднимаясь на ноги.

— Что не любишь?

— Мужчин.

— Я тоже не люблю мужчин.

— Нет, я имею в виду… — она издает звук разочарования, качая головой. — Я имею в виду, что не ищу ничего серьезного. Меня не интересуют отношения или такие милые вещи, как… поцелуи ягодиц и завтрак.

— Тебе не понравилась моя яичница?

Она движется к двери.

— Ладно, знаешь что…

Я хватаю ее за запястье и рывком сажаю на себя. Она сопротивляется моей хватке целых три секунды, прежде чем встретить мой пристальный взгляд и медленно подчиниться.

Она сглатывает и понижает голос так, что я едва слышу его из-за дождя.

— Я имею в виду, если есть хоть малейший шанс, что ты влюбишься в меня, тебе, наверное, следует прямо сейчас посадить меня на служебный катер и отправить обратно на берег.

Мы пристально смотрим друг на друга. Потом я расхохотался.

Пенелопа хмурится и бьет меня ладонью в грудь.

— Что, в то, что ты влюбишься в меня, так трудно поверить?

Я заправляю выбившуюся рыжую прядь ей за ухо, игнорируя растущее давление в моей груди.

— Это невозможно.

Она уже знает мой самый большой секрет, что я суеверен. Ей не нужно знать, что я выбрал Бубнового Короля вместо Червового.

Любовь — это мой не вариант. Тем более с девушкой, которая разрушила мою жизнь.

На журнальном столике жужжит мобильник, напоминая, что мне нужно кое-что сделать.

— Ты остаешься здесь или нет?

— А если бы я захотела уйти?

Я прикусываю язык. Правда напугала бы ее: я бы затащил ее обратно на борт, брыкающуюся и кричащую.

Вместо этого я провожу руками по задней поверхности ее бедер, притягивая к своей эрекции.

— Тебе не нравится, когда я тебя трахаю, Пенелопа?

Мускул на ее челюсти дергается. Ее веки, трепеща, закрываются.

— Отлично. Мы можем быть врагами с привилегиями.

Я выгибаю бровь.

— Врагами?

— Ну, мы же не совсем друзья, не так ли?

Я сдерживаю ухмылку.

— Наверное, нет, — откидываясь на спинку дивана, я протягиваю ей руку для рукопожатия. — Тогда враги с привилегиями.

Она смотрит на руку так, словно хочет откусить мне пальцы.

— Но у меня есть некоторые условия.

— Конечно же, — говорю я, забавляясь.

— Во-первых, мне нужен мой телефон. Кажется, я оставила его в твоей машине, когда ты превратился в Халка сегодня утром.

Разумеется, ей нужен телефон. Как еще я буду одержимо выслушивать каждую ее банальную мысль, если она не сможет сообщить об этом на мою горячую линию?

— Договорились.

— И я не хочу, чтобы Лори или другие знали, что я остаюсь здесь. Это… — она прикусывает губу, подыскивая нужное слово. — Странно.

Я смеюсь.

— Ладно.

— И я хочу быть дома на Рождество.

Я обдумываю это. До него осталось меньше недели.

— Хорошо.

Это не значит, что я не хочу, чтобы она вернулась после.

— И…

— Боже, Пенелопа. Может мне пригласить адвоката?

Она дергает меня за булавку на воротнике, чтобы я замолчал.

— И я не бездельничающая Рапунцель. Если ты думаешь, что я собираюсь отсиживаться здесь, как женщина, ожидающая возвращения мужа домой с войны, то спешу тебя разочаровать. Мне нужно, чтобы меня отвозили на берег, когда я захочу.

— Ну, этого не будет.

Выражение отвращения искажает ее черты.

— Что, беспокоишься, что я не вернусь?

Она оказала бы мне услугу, если бы не вернулась, но это не причина, по которой я не хочу, чтобы Пенелопа сейчас слонялась по Побережью. Прикусывая нижнюю губу, я с весельем наблюдаю за ее мрачным выражением лица.

— Ты останешься здесь до моего возвращения, а потом мы обсудим это снова.

К моему удивлению, она опускает это, но когда в ее глазах появляется озорной огонек, я понимаю, что за ее послушанием стоит какой-то мотив. Она проводит пальцем по булавке моего воротника, прикусив губу.

— Знаешь, если мы хотим стать врагами с привилегиями, тебе придется меня поцеловать.

Я смеюсь.

— Правда?

Она дергает плечом.

— Да, было бы странно, если бы ты этого не сделал.

— Ты права.

Ее глаза поднимаются к моим, большие и голубые.

— Правда?

Мои пальцы скользят по ее волосам и обхватывают основание ее головы. Я притягиваю ее лицо к своему, мой рот близко к ее, я чувствую жар от ее губ и слышу, как у нее перехватывает дыхание.

— Хорошая попытка, — шепчу я.

Она чертыхается, когда я снимаю ее с колен и поднимаюсь на ноги.

— Шеф-повар Марко готовит мне блюда и оставляет их в холодильнике. Угощайся ими и всем остальным, что есть на яхте, — я достаю бумажник и бросаю Amex на журнальный столик. — У тебя уже есть моя запасная карта, но я полагаю, что она лежит в машине вместе с телефоном, поэтому воспользуйся этой, — мой взгляд поднимается к ней. — Уверен, ты помнишь пин-код, — сухо говорю я.

— Ещё бы, — она поднимает ее и подносит к свету. — Но не думаю, что они доставляют пиццу по Тихому океана.

— Доставят, если ты дашь достаточно хорошие чаевые.

По мере того, как я медленно приближаюсь к двери, ее присутствие тянет меня назад. У меня возникает совершенно нелепое желание задержать вылет еще на час. Не только чтобы снова заняться с ней сексом, но просто… сделать это. Говорить грубости и раздражать ее.

Вместо этого я берусь за ручку двери и говорю ей: — Постарайся не сжечь это место, Пенелопа.

— Раф? — то, как она произносит мое имя, эхом отдается в моей груди. Я приостанавливаюсь, разглядывая деревянную поверхность двери. — Все остальные мои приятели по сексу называли меня Пенни.

Насилие поражает меня, как удар молнии.

— И все твои так называемые приятели окажутся на глубине 2х метров под землей, если ты еще раз их упомянешь.

Глава шестая

В третий раз за час я вхожу в забытую гостиную в задней части яхты. Вместо того чтобы вздохнуть в тишине, как в прошлый раз, я опускаюсь на подоконник и прижимаюсь щекой к холодному стеклу, как будто это погасит неугомонный жар под ним.

После нелепо длинного душа я бродила по яхте, как приговоренный к смерти дух. В студенческой толстовке вместо викторианского платья, скованная кожаными ремнями и бурными оргазмами, а не оковами гибели.

Я продержалась менее двух часов, прежде чем скрип палуб и бесконечное тиканье часов начали действовать мне на нервы, раздражая меня.

Теперь, прижавшись всем телом к стеклу, глядя на дождь, разрушающий яркие огни Бухты Дьявола на горизонте, я напрягаю мозг в поисках того, чем бы заняться.

Ответ приходит, в виде мультяшной лампочки над головой: я буду работать.

У меня не запланирована смена, но что еще мне делать сегодня вечером? Прятаться в комнате Рафа, пока казино вибрирует надо мной? Бросив быстрый взгляд на Breitling, я понимаю, что Лори и все остальные скоро будут плыть по Тихому океану на служебном катере.

С новыми силами я быстро спускаюсь в прачечную и нахожу запасную форму моего размера. Расчесывая запутанные следы грубого секса из волос, я наношу на лицо макияж, который выглядит слишком невинно, чтобы радоваться, когда мне затыкают рот ремнем. Через тридцать минут я уже за барной стойкой, заполняю мини-холодильник и загружаю посудомоечную машину.

Но начало смены проходит мимо меня. Час сменяется следующим, одиночество затягивается, как петля на шее. Ни Лори, ни гостей. Когда три одиноких гудка посудомоечной машины заполняют комнату отдыха, сигнализируя о том, что прошло уже два с половиной часа с момента ее включения, я бросаю тряпку и топаю в кабинет Рафа.

Я нахожу номер Лори в одном из тех Ролодексов^6, которые есть у стариков, и звоню ей по телефону, стоящему на его столе. Она отвечает после первого гудка.

— Да, босс?

— Лори, это Пенни. Где ты?

— Пенни? — она делает паузу, и линия заполняется приглушенными звуками бара. — Раф закрыл яхту до Нового года, милая. Он тебе не звонил? Мне сказал, что оповестит тебя.

Закрыв глаза, я опускаюсь в кожаное кресло и откидываю голову на спинку.

— Нет, не звонил, — натянуто отвечаю я. Хотя, наверное, это решает дилемму, как скрыть от коллег тот факт, что я живу на борту.

— Разумеется, с полным окладом жалования. И рождественская вечеринка для сотрудников все равно состоится. Подожди, — шум в трубке стихает, и слышно, как за ней захлопывается дверь. — Как ты оказалась на яхте? Служебный катер не должен был плыть…

Это глупо и по-детски, но я впадаю в панику и вешаю трубку. Когда телефон пронзительно звонит, перезванивая, я ныряю под стол и выключаю его из розетки.

Отлично. И что теперь?

Тишина гулко отдается от стен кабинета, только иногда прерываемая шагами призрачного экипажа, выполняющего свои обязанности. Становится все темнее, и единственным источником света снаружи являются редкие вспышки фонарей людей Рафа, патрулирующих палубы.

Самое худшее в этом уединении то, что я застряла в нем на всю ночь. Я ни за что не засну до восхода солнца.

Мне удается убить еще десять минут, роясь в идеально организованных ящиках Рафа и разглядывая фоторамки, расставленные на его полках. Один из снимков, на котором он передает кому-то чек на крупную сумму, привлекает мое внимание, и я беру его, чтобы изучить.

Его узнаваемый силуэт вырисовывается из-за стекла. Строгий костюм, улыбка на все тридцать два зуба. Черный, золотой, зеленый — все цвета настолько безупречны, настолько изысканны, что никакое другое слово не приходит на ум, кроме как идеальный.

В тот момент, когда я встретила его, сразу поняла, что он идеальный лжец.

Головокружительная мысль наполняет мои нервы. Теперь, когда я увидела, что скрывается под внешним обликом джентльмена… почувствовала это внутри себя, услышала это на ухо… я горю от осознания, что мне удалось заглянуть в то, что никто другой не видел.

Так вот, он идеальный лжец для всех, кроме меня.

Медленный гул отрывает меня от его притягательного взгляда. Нахмурившись, я оглядываюсь через плечо в сторону французских дверей и щурюсь, когда замечаю неясный свет, пробивающийся сквозь дождь.

Он уже вернулся?

В моем клиторе вспыхивает условный рефлекс, и я спускаюсь по ступенькам в комнату отдыха, перепрыгивая через две за раз. Понимая, что выгляжу как щенок, прыгающий от восторга по приходу его хозяина домой, я сажусь на край дивана спиной к дверям и включаю телевизор, смотря на баскетбольный матч с искусственным интересом.

Мое безразличие длится около девяноста секунд, после чего французские двери распахиваются, и ледяной холод впускает в комнату сгусток хаотичной энергии со знакомым женским голосом в её эпицентре.

— Вечеринка прибыла! — пятно светлых волос и сумок окружает диван. Мой взгляд скользит по ногам, одетым в пижаму, и останавливается на сияющей улыбке Рори. — Я принесла конфеты и карточные игры, Тейси пиццу и вино, а Рэн фильм.

— Не просто какой-нибудь фильм… Мамма миа!7, расширенная версия с караоке, — появляется Рэн и сует мне под нос потрепанный DVD-диск. Я удивленно поднимаю на нее глаза. Она — вихрь розового, начиная с блестящей резинки для волос и заканчивая высокими резиновыми сапогами, в которые заправлена пижама.

Когда Тейси плюхается на диван и одаривает меня лукавой улыбкой, внимание Рори переключается на дверь, а затем снова на меня.

— А с тебя сплетни, — шепчет она.

— Я…

Рори прерывает меня взмахом руки.

— Но не прямо сейчас. У моего мужа сегодня враждебное настроение.

Как будто слово «муж» вызвало демона, темное присутствие обжигает мой затылок.

— Пенелопа Прайс.

Я сглатываю, следя за черной тенью, перемещающейся по кремовому ковру. В поле зрения появляются блестящие туфли, и, напрягшись, я заставляю себя поднять глаза на их владельца.

— Где мой брат?

— Который?

Анджело сжимает челюсть, и его недовольный взгляд скользит по моему запястью.

— Тот, который любит играть в игры, — он делает шаг вперед, отчего у меня замирает сердце. — В отличие от меня.

Я уставилась на него. Выражение его лица — одно из моих воспоминаний. Он точно так же смотрел на моего отца много лет назад, когда мы ворвались на похороны его родителей. Теперь, когда я стала объектом этого, я не собираюсь визжать, как это делал мой пьяный отец. Кроме того, у меня в груди поселилось странное чувство преданности… я бы не сказала Анджело, куда делся его брат, даже если бы знала.

— Раф? Без понятия.

Его глаза сузились.

— Тогда чем здесь занимаешься ты?

Мои мысли разбегаются в разные стороны в поисках ответа.

— Сидением на яхте, — объявляю я.

Тейси фыркает рядом со мной и прячет ухмылку за воротником кожаной куртки, когда Анджело бросает на нее угрожающий взгляд. От накала страстей моя решимость раскалывается, и я ловлю себя на том, что бормочу: — Извини, я знаю столько же, сколько и ты.

— А я знаю только то, что Раф позвонил моей жене и пригласил ее на импровизированную ночевку посреди гребаного Тихого океана в понедельник вечером.

— И ты портишь настрой, малыш, — стонет Рори, протискиваясь между мной и своим вечно приближающимся мужем. Она бормочет ласковые слова, играя с пуговицами его рубашки, но я не слышу их из-за шума крови в ушах.

Раф устроил для меня ночевку? Эта мысль сладка, даже тошнотворна, и от нее у меня скручивает желудок, словно я съела слишком много шоколада за один раз. Я пытаюсь оправдать это логическим обоснованием: он, наверное, не доверяет мне быть одной на его преогромной яхте стоимостью миллиард долларов, что вполне справедливо, учитывая, что последний богатый парень, который был груб со мной, остался без казино, сожжённого дотла. Кроме того, он же не знает, как сильно я хотела устраивать ночевки, когда была ребенком.

Я смотрю поверх растрепанного пучка Рори и встречаю подозрительный взгляд Анджело. Он мягко отводит свою жену в сторону, чтобы не было преграды между мной и его последней отчаянной попыткой допроса.

— Ты знаешь, где мой брат, Пенелопа?

— Ты пробовал использовать функцию «Найти Мой iPhone», Анджело?

Тейси замирает. Рэн резко вдыхает, а Рори бормочет себе под нос что-то о фламинго.

Воздух на мгновение накаляется, затем остывает, когда сухой юмор смягчает выражение лица Анджело.

— Теперь я понимаю.

Я хмурюсь.

— Что понимаешь?

Но он не отвечает, а вместо этого целует жену в щеку, просит ее позвонить ему перед сном и исчезает на плавательной платформе.

В поисках ответа я снова поворачиваюсь в сторону комнаты отдыха.

— Понимает что?

Рори ухмыляется. Рэн краснеет и отводит взгляд. Когда я смотрю на Тейси, она кладет руку мне на бедро и сжимает.

— Он имеет в виду, что теперь понимает, почему Раф одержим тобой. Ты говоришь почти столько же дерьма, сколько и он.

Допрос был неизбежен. Я легкомысленно отвечала на вопросы о нашей ситуации… мы просто трахаемся, расслабляемся… а на вопросы о том, как долго я здесь пробуду, неопределенно… пока он мне не надоест.

По правде говоря, я не знаю правдивого ответа ни на один из них.

Но хвала небесам, допрос с пристрастием был недолгим. Когда Тейси спросила, насколько большой член у Рафа, Рори так передернуло, что она опрокинула бокал красного вина на кремовый ковер. Мы переключили внимание на то, чтобы передвинуть диван почти на метр влево, чтобы скрыть пятно, и, к счастью, разговор больше не возвращался к теме мужского достоинства ее деверя.

Вечер плавно перешел в ночь под непрекращающийся дождь и саундтрек из Мамма миа!, создавая фон для ночевки, о которой я в детстве могла только мечтать.

Сейчас я свернулась калачиком на диване в пижаме, опьяненная сахаром и вином, и пытаюсь вести себя спокойно. Стараюсь не ухмыляться, как маньяк, наблюдая за тем, как Рэн учит Рори официальному танцу под песню Super Trouper группы ABBA, и стараюсь не спрашиваю, когда мы сможем повторить это снова.

Диван рядом со мной прогибается.

— Ты уже решила, что хочешь?

Я опускаю взгляд на черную коробку, которую Тейси поставила на журнальный столик. Она открывает ее и проводит пальцем по серебряному татуировочному пистолету.

Я сглатываю.

— Зависит от обстоятельств. Это больно?

— Уверена, гораздо меньше, чем быть трахнутой огромным членом Рафа, — мои щеки горят, я собираюсь оттолкнуть ее, но она уворачивается, смеясь. — Нет. Это скорее жжение, чем острая боль. А через несколько минут область онемевает, и ты уже почти не чувствуешь ничего.

Мой взгляд скользит вниз по ее рукам, когда она надевает черные перчатки.

— У тебя самой нет татуировок?

— Нет, вот почему меня называют татуировщицей без татуировок, — она смотрит на Рори и Рэн, танцующих под песню Brooklyn Shuffle, затем понижает голос. — Татуировки делают тебя узнаваемой.

В моей голове эхом отдается звук ее пива, которое она пила в Ржавом якоре.

— Я слышала, ты лучшая.

Она смеется.

— Так говорят.

— Ты всегда хотела стать татуировщицей?

Она качает головой, и какое-то время я наблюдаю, как она раскручивает пистолет и стерилизует каждую деталь.

— Нет, — говорит она, в конце концов. — В колледже я изучала историю искусств. Я хотела стать смотрителем музея.

— Так почему же ты выбрала эту профессию?

Мрачная ухмылка трогает ее губы. Она перекидывает свои длинные черные волосы через плечо и смотрит на меня понимающим взглядом.

— Мне нравится причинять боль мужчинам, пусть даже ненадолго.

Я знала, что мне нравится эта девушка. Мое внимание переключается на пистолет.

— Эти чернила ведь временные?

— Ага. Исчезнут через пару недель.

— Хорошо, тогда можешь развлекаться.

Она приподнимает бровь.

— Ты уверена? — наклонившись, она добавляет: — Потому что когда я развлекаюсь, я пускаюсь… во все тяжкие.

Озорство, пляшущее в ее глазах, заставляет меня задуматься.

— Ладно, набей её где-то, чтобы я не видела, на всякий случай.

Она хихикает.

— Хорошая идея, рыжеволосая.

Мы сходимся во мнении насчет места — поясница. Я притворяюсь, будто именно слова Тейси убеждают меня, что это место с более толстой кожей и меньшим количеством нервов, но на самом деле это потому, что знаю, что Раф увидит ее, когда в следующий раз трахнет меня сзади. Мысль о том, как его живот прижимается к моей попке, а его горячая рука ласкает ее, вызывает во мне медленное возбуждение.

Тейси была права: ощущение царапания превращается в легкое жжение. Она работает тщательно, молча, кончики ее волос задевают мой позвоночник.

Когда гул пистолета стихает, я открываю глаза. Она протирает это место чем-то холодным и влажным, затем поднимается на ноги. К моему удивлению, когда я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на нее, она медленно отступает.

Я хмурюсь.

— Все готово? Куда ты идешь?

Она кивает на ручное зеркало на столе.

— Можешь посмотреть.

Рори перестает танцевать и прищуривается на мою поясницу. Когда её глаза расширяются, а челюсть отвисает, подозрение проникает в мои вены.

— Тейси… — шепчет она, сдерживая смех.

— Что такое? — я огрызаюсь, хватаю зеркало и неловко поворачиваюсь, чтобы посмотреть на ее работу. Когда знакомое имя в сердечке смотрит на меня в ответ, у меня кровь стынет в жилах.

Проходит пять длинных секунд. Я поднимаю глаза на Тейси, смотрящую на меня, как олень, попавший в свет фар.

— Ты сказала мне развлечься, — шепчет она.

Я бросаю зеркало на диван и опускаю топик.

— Да. А теперь я говорю тебе бежать.

Она выбегает за дверь прежде, чем я успеваю закончить фразу. Я бегу за ней, Рори и Рэн следуют за мной по пятам.

Смех Тейси разносится по винтовой лестнице.

— Мне жаль, ладно! Можешь вытатуировать на мне все, что захочешь, в качестве мести!

— Я собираюсь набить тебе огромный член!

— Это прекрасно, только не на моем лице, хорошо?

Когда мы пробегаем через кабинет Рафа, она уже на расстоянии вытянутой руки. Оглянувшись через плечо, она рывком распахивает дверь в библиотеку. Я следую за ней и резко останавливаюсь.

Мое дыхание замедляется, но сердце учащает биение.

— Боже, какая уродливая книжная полка, — бормочет Тейси, проследив за моим взглядом.

Рори подходит ко мне.

— Это книги Для Чайников? Похоже, тут вся коллекция собрана. Не могу представить, чтобы Раф их читал.

— Он и не читает, — шепчу я, у меня перехватывает дыхание.

— А кто же тогда?

Я сглатываю.

— Я.

В тишине ревет ветер. На каминной полке тикают часы. Я провожаю взглядом расколотое дерево, молоток на столе, шведскую инструкцию, разорванную пополам и брошенную рядом с мусорным ведром.

Рэн вздыхает и хватается за грудь.

— Вот видишь, я же говорила, что он джентльмен.

Глава седьмая

Разбитые костяшки пальцев с легким, как перышко, прикосновением. Шелковистый итальянский язык обволакивает черствые слова. Медленные облизывания, учащенное сердцебиение. Сладкое и кислое, горячее и холодное, противоречия действуют мне на нервы в игре в перетягивание каната.

Ненавижу то, что люблю каждую секунду этого.

Глухой удар заставляет меня проснуться. Я открываю глаза и понимаю, что звук издала Анатомия Для Чайников, выскользнувшая у меня из рук и упавшая на кремовый ковер. В полудремотном состоянии моему мозгу требуется несколько секунд, чтобы понять, что я в библиотеке не одна.

Раф откидывается в кресле напротив дивана, положив лодыжку на бедро, и крутит золотую покерную фишку между большим и указательным пальцами. Каждое вращение сверкает в лучах полуденного солнца, так же ослепительно, как и его присутствие.

Я не ожидала, что он вернется так скоро.

Его пристальный взгляд приковывает мой.

— Ты похожа на ангела, когда спишь, — прежде чем в моей груди снова начинается перетягивание каната, он ставит на стол стакан с водкой и добавляет: — Но твой храп однако, не такой уж и ангельский.

Я сажусь, подтягивая колени к груди в целях самосохранения. Как долго он там сидит? Наблюдает за мной? Уязвимость и беспокойство охватывают меня, вызывая желание съежиться и увянуть под теплыми солнечными лучами.

Вместо этого я поднимаю книгу и подхожу к беспорядочно сколоченной книжной полке. Трудно игнорировать то, как колотится мое сердце под тяжестью следящих за мной глаз Рафа.

Я провожу пальцами по желтым корешкам.

— Ты купил мне все книги Для Чайников.

— Мм… Уже нашла себе профессию?

— Ты пытаешься избавиться от меня или что-то в этом роде?

Его мрачный смех ласкает меня, как шелк.

— Что-то в этом роде.

Комната нагревается от двух невысказанных слов: спасибо тебе.

Кресло скрипит и мне не нужно оборачиваться, чтобы знать, что он приближается. Каждый шаг отдается в моем теле, пока его присутствие не касается моей спины.

Я вздрагиваю, когда его рука проводит по всей длине моей косы.

— Кто-то из девушек заплел тебе косу, Куинни?

— Почему ты называешь меня Куинни?

Его улыбка натянута.

— Твоя мама никогда не учила тебя не отвечать вопросом на вопрос?

— Нет, моя мама не научила меня ничему запоминающемуся, за исключением того, что, смешав красное вино с целой упаковкой лекарств от аллергии, ты захлебнешься собственной рвотой, — когда рука Рафа касается моей шеи, я прогоняю воспоминание прочь. — В любом случае, заплела Рори, — я делаю паузу. — Откуда ты знаешь, что я не сделала её сама?

Дорогая ткань его брюк касается задней поверхности моих бедер.

— Ты не умеешь заплетать косы, Куинни.

Я хмурюсь.

— Откуда ты это знаешь?

Он замирает, затем проводит носом по изгибу моей шеи, приближая губы к моему уху.

— Извини. Я подумал о другой из моих врагов с привилегиями.

Ревность вспыхивает за моими веками. Я резко разворачиваюсь, чтобы оттолкнуть его, но он крепче сжимает мою косу, рывком оттягивая голову назад, пока она не оказывается рядом с его булавкой на воротнике.

— Придется поблагодарить мою невестку за то, что она любезно сделала мне поводок.

Черт возьми. Вся раздраженность превращается в пар, который вуалью ложится на ткань, прикрывающую мою киску. Я сглатываю, пытаясь замедлить дыхание, пока его другая рука проводит по цепочке моего кулона. Пальцы Рафа легко касаются четырехлистного клевера, затем прокладывают дорожку по моей груди.

Что-то шевелится в его брюках.

— Жду тебя в своей спальне через десять минут.

А потом он отпускает меня. Я упираюсь ладонями в расколотую книжную полку, пока резкий щелчок двери не раздается позади меня.

Господи. Я судорожно выдыхаю, пытаясь собрать мою сдержанность со всех четырех углов комнаты. Прошлой ночью радость исполнения ABBA и игра в UNO! ослабили удушающую хватку этого мужчины на меня. Но после того, как Рори, Рэн и Тейси ушли сегодня утром, всё, что бесконечно выражало его, проникло сквозь внезапную тишину, просочилось сквозь обои и начало царапать мою кожу.

Пока что мы просто друзья, но я знаю, когда все будет сказано и сделано, его грубые прикосновения и мягкий голос будет невозможно забыть.

Я отсчитываю десять раз по шестьдесят Миссисипи^8 и следую за ним. Трубы в стенах бурлят и звенят, и когда я открываю дверь в каюту, то понимаю, что Раф в душе.

Нерешительность замедляет мои движения. Я смотрю на поднимающийся пар из-под двери и задумываюсь о том, что произойдет, если открою ее. Сниму шорты, проскользну через дверь в душ и прижмусь к его мокрому, обнаженному телу. Если я, под горячей водой, опущусь на колени и возьму его в рот. Захвачу контроль.

Даже если я никогда этого не делала раньше, только мысль об этом заставляет течь слюнки. Но я сделала всего шаг к ванной комнате, когда что-то странное привлекает мое внимание. Мой чемодан стоит там, где я его оставила, прислоненный к стене в углу комнаты, но он открыт. Некоторые вещи отсутствуют, и мне приходит ужасное предчувствие, где они окажутся.

Я приоткрываю дверцу шкафа и ужасаюсь. Белые рубашки прижаты к шелковым платьям. Черные строгие брюки лежат рядом с джинсами мом. Мое внимание падает на полку для обуви, где его кожаные туфли стоят рядом с моими Doc Martens и туфлями на каблуках.

Измученная этим чертовым перетягиванием каната, я собираю свои вещи, запихиваю их обратно в чемодан и усаживаюсь в гостиной. Включив телевизор, я беспокойно переключая каналы, пока ведущая новостей не заговаривает со мной с такой интенсивностью, что я знаю: если я увеличу громкость, она заглушит чувство тревоги. По крайней мере, до тех пор, пока Раф не затащит меня в постель и не наполнит чем-то другим.

Но когда я прислушиваюсь к тому, что она говорит, у меня кровь стынет в жилах.

— Для тех, кто только что присоединился, у нас срочные новости, — говорит она, перекладывая бумаги. — Подтверждено, что тело, найденное сегодня утром на берегу озера Клэм в Атлантик-Сити, принадлежит Мартину О'Харе. В последние недели он попал в заголовки газет после того, как его казино и бар сгорели при неизвестных обстоятельствах, — репортерша замолкает с серьезным выражением лица. — На данный момент неизвестно, связаны ли эти два инцидента.

Моя голова плывет в противоположном направлении от желудка. Горячее, липкое онемение приковывает мое тело к дивану, а рука не смогла бы взять пульт, чтобы выключить телевизор, даже если бы я захотела.

Мартин О'Хара — мертв. Губы репортерши шевелятся, но я больше не слышу, что она говорит из-за ревущего шума в ушах. Звуки стихают, когда душ выключается. Теперь я чрезмерно осведомлена о том, что происходит в ванной позади меня. Шелест полотенца. Поворот крана. Когда дверь открывается и влажный жар касается моего затылка, я с трудом сглатываю.

— Мартин О'Хара был найден мертвым в озере Клэм, — это не похоже на мой голос. Он слишком спокоен, слишком противоречит бешеному пульсу в моем теле.

Пока мои глаза прикованы к экрану, мое внимание приковано к Рафу, который выходит из-за дивана и идет к барной стойке. Он наливает водку молча.

— Правда? — от звона кубиков льда у меня закладывает уши. — Я оставил его не там.

Жар покалывает мою кожу так, что мне хочется сорвать с себя одежду. Охваченная паникой, я вскакиваю на ноги, но когда ударяюсь голенями о журнальный столик, понимаю, что далеко не уйду. Я опускаюсь обратно на диван, позволяя мягким подушкам утянуть меня в ад.

— Ты это сделал?

Теперь тишина причиняет боль. Спокойствие Рафа не дает мне покоя и заставляет меня проверить все выходы. Вместо того чтобы бежать к одному из них, я перевожу взгляд на него.

Он подсвечен окном, на нем нет ничего, кроме татуировок и низко повязанного полотенца вокруг пояса. Его глаза встречаются с моими поверх ободка его стакана с водкой, сверкающим как море за ним. Капля воды стекает по его груди, и он вытирает ее прежде, чем она достигает пупка. Я смотрю на руку, которой он воспользовался. Она еще больше разбита, чем вчера.

— Это напомнило мне, что я привез тебе сувенир.

Мои плечи напрягаются. Раф исчезает из виду, а когда подходит к спинке дивана и опускает на мои колени маленькую коробочку, я смотрю на нее.

А потом вскрикиваю.

Я вскакиваю, переваливаюсь через журнальный столик и, пошатываясь, направляюсь к двери.

— Ты болен, — выдыхаю я, пятясь назад. Я видела подобное дерьмо в фильмах. Лошадиная голова на кровати. Череп на книжной полке. Чертов палец в коробочке из-под кольца.

Если не считать приподнятой брови, Раф — словарное определение безразличия. Он пристально смотрит на меня, затем наклоняется, чтобы поднять все еще закрытую коробочку, которая закатилась под диван.

Когда он открывает ее, я зажмуриваю глаза.

— Пенелопа.

Когда я набираюсь храбрости и открываю глаза, меня встречает мрачное веселье и брелок для ключей, свисающей с его пальца. Он бросает его мне, и он приземляется у моих ног.

Я смотрю на логотип «Я Люблю Атлантик-Сити» в течение пяти неравномерных ударов сердца.

А потом мое беспокойство поднимается к горлу и выплескивается между нами.

— Я же говорила тебе не быть со мной милым, — выпаливаю я.

— Это стоило четыре доллара.

— Ты же знаешь, что я говорю не о гребаном брелоке для ключей.

Еще один удар сердца, и грубый смех Рафа трогает меня. Он проводит рукой по мокрым волосам, горечь затуманивает его глаза.

— Боже, Пенни. Спасибо было бы достаточно, — он допивает остатки водки, затем ставит стакан на барную тележку. — Я, по всей видимости, совсем с ума сошел? — бормочет он, вытирая рот.

Меня мутит, тошнота распирает меня, не оставляя места для других чувств, таких как облегчение.

— Ты убил его ради меня?

Он быстро смотрит на меня.

— Нет.

Я напряженно выдыхаю.

— Я убил его брата ради тебя. А потом мне пришлось убить Мартина, потому что в противном случае он приехал бы на Побережье, чтобы убить меня, — он наливает в стакан еще водки и задумчиво делает глоток. — Но вообще-то, да. Я и его убил ради тебя тоже.

— Почему?

— Мне не понравилась мысль о том, что другой мужчина хватает тебя руками за горло, — сухо говорит он.

Я стискиваю зубы, впиваясь ногтями в ладони.

— Я подожгла его казино.

— Семантика.

Я отворачиваюсь, потому что не могу вынести его взгляда.

— Ты считаешь, что я приношу неудачу, — я провожу рукой по лицу. — Ты даже не знаешь меня.

На этот раз его смех громче, с оттенком иронии.

— Ты, блять, понятия не имеешь, что я знаю.

Мы стоим так несколько минут. Он у барной стойки, а я смотрю на часы на камине. Каждое тиканье отдается в моей грудной клетке, словно отсчитывая время до того момента, когда мое сердце расколется пополам.

Я никогда не позволю этому случиться. Никогда не позволю этому мужчине приблизиться к моему сердцу. Ведь именно так поступают мужчины, не так ли? Они добры к тебе, пока это продолжается. Пока ты не перестанешь давать им то, что они хотят, а потом они становятся злыми. И затем они тащат тебя в переулок и все равно берут то, что хотели от тебя.

Кулон сверкает на моей влажной коже. Из всех возможных моментов, когда стоит думать о Мэтте, сейчас не очень подходящее время, но его слова все равно всплывают у меня в голове. Ты должна с самого начала четко обозначить свои намерения.

Расправив плечи, я подхожу к Рафу. Он наблюдает за моим приближением со смесью настороженности и раздражения, напрягаясь, когда я вхожу в его горячую, влажную орбиту.

Я так близко, что его дыхание с привкусом алкоголя касается моего носа. Мои соски скользят по его груди сквозь футболку, твердея от одной мысли о трении.

Его пристальный взгляд встречается с моим, тая, как лед в его напитке.

— Пенни…

Вот эти разбитые костяшки пальцев легким, как перышко, прикосновением скользят по моей скуле. Я слегка поворачиваю голову, потому что знаю, что будет дальше: шелковистый итальянский, обволакивающий грубые слова. Мне не нужны противоречия.

Я хочу только плохое и ничего хорошего.

Сглотнув в попытке замедлить пульс, я переключаю внимание на его грудь. Мы оба наблюдаем за моими дрожащими пальцами, когда я провожу ими по голове змеи, по всей длине игральных карт, костей, покерных фишек. Стенки его живота сжимаются, когда я скольжу вниз от его пупка и к складке полотенца.

Я поднимаю на него глаза. Он изучает их, а затем выражение его лица остывает от осознания, и он издает невеселый смешок.

— Это все, чего ты хочешь, да?

— Это все, о чем мы договорились.

Его глаза полыхают, как горящие угли, когда я дергаю за полотенце. Звук ткани, ударяющейся о ковер, такой громкий, такой окончательный. Как сигнал, предупреждающий меня, что теперь пути назад нет.

Прежде чем я успеваю подумать, он обхватывает мою шею и проводит пальцами по основанию моей косы. Рафаэль притягивает мое лицо к своему, я так близко к его губам, что за небольшую цену в миллион долларов я могла бы попробовать вкус его последнего глотка водки.

Он держит меня так, кажется, минуты, но на самом деле это могут быть всего лишь секунды. Его челюсть двигается, как часы на камине, а сердце бьется медленнее, чем мое. Когда я бросаю взгляд на кровать, то только потому, что мне нужна передышка от его удушающего взгляда, но по его смеху я понимаю, что он воспринимает это как намек.

Он думает, я хочу, чтобы он поторопился и трахнул меня.

Коротко кивнув, он отпускает меня и отходит в сторону. Каждый сантиметр моего тела дрожит, когда я подхожу к кровати и забираюсь на нее на коленях.

Кровать позади меня прогибается вместе с моим сердцем. Я опускаюсь на руки и зарываюсь головой в подушку, как будто напряжение не может коснуться меня здесь, внизу. Когда бедра Рафа прижимаются к моим, а его член касается моей задницы, я зажмуриваюсь, ожидая, что жар его рук обожжет мою кожу.

Но этого не происходит.

Вместо этого матрас стонет, и ящик рядом со мной выдвигается. Я поворачиваю голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как он достает презерватив.

От этого зрелища у меня перехватывает дыхание. Конечно, безопасный секс важен и все такое, но раньше он не задумывался о том, чтобы трахнуть меня без защиты. Теперь я чувствую себя просто еще одним номером в его списке, еще одной девушкой в его постели. От этой мысли мне хочется поджечь всю его гребаную яхту.

Я чувствую, как горький ответ так и манит вырваться наружу, но я прикусываю подушку, чтобы остановить его. Ведь это то, чего ты хотела, помнишь? Каким бы хреновым это ни казалось, но проникновение без презерватива относится к категории чего-то приятного.

Мой желудок сжимается, когда он снимает мои шорты. Ткань быстро соскальзывает с моей задницы, затем движение замедляется в районе моих бедер, и с горячим уколом смущения я понимаю, почему. Проклятая татуировка. В вихре мертвых мужчин и брелоков совсем забыла о ней. Как я могла? Это ведь большое красное сердце с именем Рафаэль, вписанным в середину.

Прерывистый выдох срывается с его губ и танцует у меня по спине.

— Это что, шутка?

— Тейси… — я сглатываю. — Она временная.

Упаковка шуршит, я слышу звук латекса.

— Как уместно, — тихо произносит он, прежде чем погрузиться в меня без предупреждения.

Меня пронизывает боль, но ничто не причиняет такой боли, как тяжесть его ладони на моей пояснице. Он неловко держит меня, прикрывая татуировку. Я глубоко дышу, пытаясь привыкнуть. Несмотря на боль, переходящую в восхитительный жар, я понимаю, что она не заполняет пустоту внутри меня, как это было вчера, а просто перемещает ее вверх, где остается где-то позади грудины.

Раф трахает меня, как свою заранее оплаченную шлюху, перед тем как обнаружить, что она совсем не похожа на ту, что была на фото. Но он все равно трахнет ее, потому что возврат денег не предусмотрен.

Каждое движение кажется холодным, как шаг к конечной цели. Лишенным эмоций, без блуждающих рук или придушенных итальянских слов.

Он трахает меня до тех пор, пока я не перестаю выносить враждебность. Пока я не оказываюсь на грани слез. Когда я оборачиваюсь, чтобы схватить его за запястье, слово «Прости» вертится на языке, его бедра напрягаются против моей задницы, и из него вырывается животный стон.

Мои глаза встречают его, и он удерживает меня в своем яростном взгляде, пока кончает. Он не освобождает меня от этого, ни когда его дыхание становится прерывистым, ни когда он отталкивает меня от своего члена.

Это я отворачиваюсь первой. Когда моя голова опускается обратно на подушку, кровать снова прогибается, и он уходит, хлопнув дверью.

Я остаюсь в тишине и с очередным набором противоречий, намного худших, чем предыдущие.

Небо льдисто-голубого цвета потемнело несколько часов назад, и теперь мое беспокойство освещено лунным светом и торшером в углу библиотеки. Сейчас я бы не смогла уснуть даже если бы страдала нарколепсией^9.

Последние несколько часов я вышагивала по ковру, прокладывая дорожку от дивана к плохо сделанной книжной полке. Рутина хорошо отточена: я беру книгу, разламываю корешок, пропускаю предисловия и таращусь на диаграммы. Затем бросаю ее в кучу «насрать мне на это» перед собой.

В тишине правда звучит слишком громко. Сейчас мне не наплевать только на одного человека и он находится в трех комнатах от меня.

Он пролетел весь путь в Атлантик-Сити, чтобы снять с меня самую тяжелую ношу, и все, что он хотел услышать — спасибо. Это слово терзало меня всю ночь. Я не хотела говорить его, потому что этот человек уже дважды добился от меня пожалуйста, но и потому что… почему?

У каждого мужчины есть мотив, а мотив Рафа вообще не имеет смысла. Если я для него такая несчастливая, почему бы просто не убить меня, а не кого-то от моего имени?

Издав разочарованный стон, я захлопываю Теннис Для Чайников и откидываю голову на спинку дивана. У меня болят все места, к которым он не прикоснулся ранее. У меня постоянно пульсирует что-то в основании черепа, и это усиливается каждый раз, когда я закрываю глаза и вижу яростный взгляд Рафа, когда он кончил в презерватив.

Мне жарко. Лихорадочно. Надеясь, что декабрьский ветер наведет порядок в моей душе, я вскакиваю на ноги и распахиваю дверь, ведущую на палубу. Встаю под ее косяком, ледяной ветер пробирает меня, развевает все мягкие ткани в комнате и шелестит страницами книг.

Онемение охватывает мои голые бедра, а дрожь пробегает по позвоночнику. Внезапно мое внимание к черной бездне ослабевает. Эта дрожь… она исходила не изнутри меня.

— О, нет, нет, нет, — шепчу я. Но прежде чем я успеваю отступить, ночное небо озаряется фиолетовым светом, а посреди него сверкает белая вспышка молнии.

Единственное, что хуже грозы, — оказаться запертой на яхте в самый её разгар. Сердце замирает с каждым ударом, на коже выступает пот. Возясь с замком на двери, я прижимаюсь к ней спиной и крепко зажмуриваюсь.

Удача почти покинула тебя, я стараюсь успокоить себя. Ты не была везучей уже несколько недель.

Но следующая вспышка молнии заливает комнату, выводя на свет всех моих демонов.

Ты знаешь, как тебе повезло, малышка? Ты одна на миллион.

Одна на миллион.

Гром грохочет под ковром, когда я выбегаю из библиотеки. Он следует за мной через кабинет в гостиную. Выбежав в коридор, я резко останавливаюсь.

В конце него крупный силуэт Рафа поглощает тени, его дверь щелкает за ним. Его взгляд находит мой, что-то слишком нежное, чтобы разбить мое сердце, танцует в его глазах.

Так или иначе, это все равно происходит.

Он выходит на полосу света, льющегося через иллюминатор, и я осознаю, что он голый и держит что-то между большим и указательным пальцами. Кубик.

— Выбери число.

Из меня вырывается сдавленный звук. Он делает еще один шаг вперед, теперь его голос звучит тверже.

— Число, Куинни.

— Пять, — выпаливаю я.

Он бросает кубик и ловит, затем раскрывает ладонь, и кивает в знак согласия.

— Пять.

— Правда?

Его глаза снова поднимаются к моим, невесело поблескивая.

— Нет.

Вспышка молнии прорезает пространство между нами. Прежде чем грянет гром, я бегу к нему. Только когда я утыкаюсь лицом в его шею, я понимаю, что он подхватил меня, его сильные предплечья прижимают меня к нему, когда он ведет нас в свою каюту.

Нежная рука проводит по моей косе. Успокаивающие слова касаются моего уха, заглушая следующий раскат грома. Он опускает меня на кровать, прижимает к груди и укрывает нас одеялом.

Я прижимаюсь лицом к его груди, а его пальцы находят опору в моих волосах. Другая рука скользит вниз по позвоночнику, прослеживает глупое сердечко на пояснице, и грубый звук одобрения вибрирует у него в солнечном сплетении.

Когда сверкает следующая молния, она просвечивает сквозь простыни. Раф прижимает ладони к моим ушам, заглушая надвигающийся раскат грома.

— Спасибо тебе, — шепчу я.

Я не уточняю, за что. За то, что защитил меня от бури, за убийство Мартина О’Хара. За то, что подарил мне два самых возмутительных оргазма в моей жизни. За этот чертов брелок.

Но гром громкий, а мое признание тихое.

Единственная причина, по которой я знаю, что Раф услышал его, это то, что его губы прижимаются к моему лбу, даря мне самый нежный из поцелуев.

Глава восьмая

Я глушу двигатель и поворачиваюсь к Пенни на пассажирском сиденье. Веселье согревает мою грудь, она заснула час назад, и теперь ее недоеденный бургер стынет в картонной коробке на коленях. Когда я тянусь, чтобы убрать его, она протягивает руку и хватает меня за запястье.

— Я приберегу это на потом.

Мой взгляд скользит вверх к единственному глазу, который она открыла.

— Чуть ранее на дороге, я почти не сбил оленя, а ты не перестала храпеть, ни на секунду. Но как только я прикасаюсь к твоей еде, ты внезапно приходишь в состояние повышенной готовности?

— Не лезь к ней, — серьезно говорит она, а затем выпрямляется и, моргая, смотрит на церковь за лобовым стеклом. — Что это? Мимолетный визит, чтобы покаяться в своих грехах?

Я провожу пальцами по ее волосам, прежде чем заправить все выбившиеся пряди ей за ухо.

— Нет, я провожу эксперимент.

Она подозрительно приподнимает бровь.

— Я собираюсь бросить тебя внутрь и посмотреть, загоришься ли ты.

Она хрипло усмехается.

— Если я сгорю в адском пламени, ты сгоришь вместе со мной.

Мне ли об этом не знать.

— Я ненадолго, — мои руки не знают, как оставить девушку в покое, они пробегают по ее телу, словно каждый изгиб все еще в новинку. Думаю, так оно и есть… прошла почти неделя с тех пор, как я впервые погрузил в нее свой член, и я еще не нашел в ней ни одного сантиметра, который бы мне наскучил. Я просовываю одну руку под плед и провожу ею по ее бедру, а другой сжимаю подбородок и заставляю посмотреть на меня. Мой голос понижается до шутливого предупреждения. — Не пей мою газировку. Я узнаю.

Она поворачивает голову, чтобы укусить меня за руку, затем переворачивается лицом к окну, когда я отпускаю ее.

— Я подумаю об этом, — бормочет она, зевая.

— Сладких снов, Куинни.

Ночь образует яркий контраст с теплом моей машины, заставляя меня еще больше злиться на Анджело за вызов экстренного собрания в середине ночи. Я — Висконти, известный своей театральной репутацией, но Анджело также обладает драматической жилкой, когда его разозлят. Не сомневаюсь, что всё, что он хочет мне проорать мне в уши, могло быть сказано по телефону.

Закрыв дверь, свет фар, падающий на кончики моих туфель, заставляет меня остановиться. Шагая по гравию и льду, я подошел к припаркованной позади машины. После моего резкого тук-тук-тук по стеклу Гриффин неохотно опускает его и смотрит на меня.

— Контракт с албанцами сорвался. Мне понадобится усиленное наблюдение за моими казино в Вегасе. Роэн и его люди — мстительные маленькие ублюдки.

Взгляд Гриффина стал более хмурым.

— Итак, вы разозлили ирландцев и албанцев. Принял к сведению.

Я настороженно смотрю на него.

— С ирландцами проблема решена, — всё закончилось, когда судмедэксперт застегнул молнию мешка с телом Мартина О’Хара. Никто другой из этой семьи не был бы настолько глуп, чтобы прийти за Висконти без Мартина или Келли во главе. Они бы этого не пережили. — Но да, я разозлил албанцев.

— И все это меньше чем за неделю, — сухо говорит он. Его внимание падает на мои костяшки пальцев, обхватившие оконную раму. — К тому же, я уверен, что семья Блейка захочет получить ответы.

От раздражения у меня сводит челюсти. Грифф сказал мне около десяти слов с тех пор, как я оставил Блейка умирать на обочине дороги. Половина из них была «да, босс» в самом язвительном тоне, другая половина — невнятные ворчания. Несколько дней я не обращал на это внимания, потому что знал, что он, вероятно, разозлился, что я оставил его без одного подчинённого, но, думаю, я был более чем любезен.

— Ты хочешь что-то сказать по поводу того, что я убил Блейка? — спокойно спрашиваю я. Когда он только смотрит в ответ, я опускаю голову в машину и вглядываюсь ему в лицо. — Я плачу тебе не за то, чтобы ты высказывал свое мнение.

Не дожидаясь ответа, я направляюсь к церкви. Где-то между надгробием наших родителей и коваными железными дверями тяжелые шаги Габа попадают в ритм с моими.

— Анджело зол на тебя.

Мой смех сгущается на фоне ночного неба.

— И что он собирается сделать? Уволить меня?

Его внимание падает на мои костяшки пальцев, затем он ухмыляется.

— Я начинаю думать, что тебе нравится темная сторона.

— Ну, здесь в некотором роде весело.

Двери церкви распахиваются, и, к моему удивлению, оттуда выпрыгивает что-то маленькое и четвероногое. Вскоре появляется Анджело, наклоняясь, чтобы поднять собаку.

— Иди сюда, маленькая зараза, — ворчит он, трепля ее по голове и отвечает на мой молчаливый вопрос мрачным выражением лица. — Даже, блять, не спрашивай.

— Но ты же знаешь, что я собираюсь.

Он вздыхает.

— Она спасена из приюта. Рори не переставала говорить о ней с тех пор, как мы ее навещали, так что я вернулся и купил ее на Рождество.

— И ты таскаешь ее с собой, потому что…

— Потому что каждый раз, когда я выхожу из дома, моя жена отправляется на поиски сокровищ для ее рождественских подарков. Собака пока остаётся с экономкой, но она не переживет допроса Рори.

Сдерживая ухмылку, я рассматриваю запыхавшуюся собаку, уютно устроившуюся на руке брата. С ее золотистыми кудрями и большими карими глазами она на самом деле похожа на мою невестку, но у меня уже и так с Анджело достаточно проблем, поэтому думаю, лучше не говорить ему, что его жена выглядит как собака.

— Ты притащил нас сюда, чтобы погладить ее?

Анджело стискивает зубы.

— Нет, нам нужно поговорить.

— Мы можем поговорить в церкви? Кажется, у меня от холода уже синеют яйца.

Он бросает раздраженный взгляд в сторону моей машины.

— Я думаю, твои яйца получают достаточно тепла, брат. Вот, — он обращает свой гнев на Габа и пихает собаку ему в руки. — Выведи ее на прогулку.

Я приподнимаю бровь.

— Ты никогда не читал «О мышах и людях»? Габ — это Ленни, только сильнее.

Он игнорирует меня, пристально глядя на Габа, который удаляется, волоча за собой комически маленькую собачку.

Когда мы остаемся вдвоем, он издает тихий, напряженный вздох.

— Ты чокнулся, Раф.

— Это официальный диагноз или…?

Он прерывает меня.

— Хоть раз в своей гребаной жизни перестань нести чушь и будь со мной откровенен. Что происходит? Твоя голова не занята этой войной. Черт, я даже не уверен, что твоя голова всё ещё прикреплена к твоей шее.

Пламя моей Зиппо рассекает темноту. Я прикуриваю сигарету и прислоняюсь головой к двери церкви. В чем-то он прав. Я бы солгал, если бы сказал, что эта война приходила мне в голову хотя бы раз за последнюю неделю.

— Я был занят.

Анджело выдавливает ироничный смех.

— Ты убил другого О’Хара?

— Да.

— Как?

Поднося сигарету к губам, я оглядываю мои разбитые костяшки пальцев.

— Хаотично.

— Боже, Раф. Что с тобой случилось?

Что-то за пределами горящей сигары привлекает мое внимание. Я задираю подбородок, чтобы посмотреть на свою машину. Пенни уже проснулась, ее лицо освещено светом экрана телефона. Маленькая проказница прихлебывает газировку. Мою газировку. Ухмылка появляется на моих губах, но я сдерживаю ее. Она случилась со мной.

Я выдыхаю дым в ночное небо и даю брату менее сложный ответ.

— Случились плохие вещи, брат.

— Так составь план и исправь их.

Мой взгляд скользит к нему.

— Что?

— Это то, что ты делаешь в этой семье, ты строишь планы, как все исправить. Когда последняя телка Тора умерла от передозировки в туалете отеля Visconti Grand, ты отвез ее обратно к ней в квартиру и написал предсмертную записку. Когда турки взяли Бенни в заложники из-за тех сомнительных дробовиков, которые он им продал, ты прилетел в Стамбул и договорился о его освобождении.

— Этот пиздюк до сих пор не сказал спасибо, — ворчу я.

— Черт возьми, даже когда я поджег Роллс-Ройс дяди Эла, ты каким-то образом вытащил меня и из этой передряги тоже.

Его тяжелые шаги отдаются эхом, когда он поднимается по ступенькам и присоединяется ко мне, прислонившись к дверям. Я передаю ему сигарету, и он делает длинную затяжку. Он прав, я все исправляю. Но тот привычный огонь, который горит в моих венах, когда что-то идет не так, сменился рекой принятия, холодной и бездеятельной. Судьба победила, и я чувствую твердую почву под ногами. Точно так же, как Судьба обещала дать мне весь успех в мире, она также подарила мне карту гибели. Королева Червей поставила меня на колени, и я не могу найти в себе сил беспокоиться.

Может быть, это потому, что когда я стою на коленях, она садится мне на язык.

— Я даже не помню, чтобы ты был суеверным в детстве.

От замечания Анджело у меня перехватывает дыхание, отметая все мысли о киске Пенни.

— И сейчас я не суеверен.

Он смеется.

— Ты думаешь, я этого не вижу? Как ты обходишь приставные лестницы каждый раз, когда мы проверяем ход работ по реконструкции в порту? Как ты бросаешь соль через плечо каждый раз, когда я приглашаю тебя за мой обеденный стол? — он передает мне сигарету. — Может, у меня и вспыльчивый характер нашего отца, но у тебя мамины убеждения.

Я стискиваю зубы, а затем затягиваюсь дымом.

— Ты видишь только половину дерьма, — бормочу я. — Если бы это происходило с тобой, ты бы тоже поверил в невезение.

Краем глаза я вижу, как он кивает.

— Я верю в невезение, брат. Но я также верю в то, что говорила мама.

Я поворачиваюсь к нему.

— Хорошее всегда компенсирует плохое?

Он грустно улыбается.

— Нет, другое. Плохое не может длится вечно.

Раздавив сигарету ботинком, он следует за моим взглядом до моей машины. К Пенни, которая ловит мой взгляд через лобовое стекло. Она замирает, как олень, ослепленный фарами, а потом с ехидной ухмылкой делает очень большой глоток моей газировки.

Что-то приятное и болезненное расцветает в моей груди. Она может выпить мой напиток. Черт, она может забрать все. Нет ничего, чего бы я ей не отдал, и в этом и проблема.

Осознание пронзает меня насквозь. Анджело был прав сегодня вечером слишком много раз, на мой взгляд, но он прав и в этом.

Плохое не может длится вечно. И моя игра с Королевой Червей. И отношения «враги с привилегиями», особенно между девушкой, которая считает любовь ловушкой, и мужчиной, который выбрал Короля Бубен.

Это не будет длиться вечно. А что потом?

Мне придется восстать из пепла и начать все сначала.

Глава девятая

Беспокойство преследует меня, как зуд, который я не могу почесать. Болезнь, которую я не могу вылечить.

Вздохнув, я прижимаюсь лбом к иллюминатору и наблюдаю, как капли дождя скатываются по стеклу. Так вот каково это — быть дурой, охваченной похотью? Это сводит с ума.

Мое тело гудит от возбуждённого электричества, как будто я вечно подключена к электросети. Мой разум продолжает находить все новые и новые вещи, связанные с Рафом, на которых можно зациклиться. Ожидая, пока испечется эта дурацкая лазанья, я думаю о его собственнической хватке на моих бедрах, когда он кончал в меня час назад. А до этого, как он проводил одним отчаянным движением языка от клитора до соска.

Вздрогнув, я подхожу к духовке и приоткрываю дверцу, чтобы еще раз проверить свое творение. Готовка — это не то, чем я планировала заняться после обеда, и не потому, что у меня это плохо получается. Нет, я собиралась пойти с Рори за покупками одежды для рождественской вечеринки персонала, но погода слишком плохая, чтобы плыть на катере.

Жаль. Мне нужен был этот поход по магазинам, как воздух. Как будто если наполнить мои легкие чем-то другим, кроме этого мужчины, мир перестанет вращаться. Бросив прихватку на столешницу, мне приходит в голову другая, более рациональная мысль. Может быть, я не в себе потому, что вес Мартина О'Хара оказался тяжелее, чем я предполагала. Конечно, я собираюсь посмотреть на мужчину, взявшего на себя это бремя, сквозь розовые очки.

В нашем пузыре, обитом красным деревом, мы погрузились в нечто вроде рутины. Мы трахаемся утром, затем Раф готовит яичницу и тосты на закваске, одновременно сердито говоря по телефону на итальянском. Послеобеденное время — ленивое и подпитываемое похотью, сплошное чтение книг Для Чайников и бесконечные игры, в которых проигравший сдается на милость другого. Ночи мы проводим на материке в тепле машины Рафа. Он занимается делами, пока я засыпаю под негромкое гудение печки, с ощущением насыщенности от бургеров и приятной усталости.

Я поднимаюсь на цыпочки, чтобы достать две тарелки из шкафа, и когда внутренняя сторона толстовки Рафа задевает голые соски, от трения они оживают. Затаив дыхание, я опускаюсь на пятки и опираюсь о столешницу, стараясь пережить это чувство, чтобы не сделать что-то глупое, например, ворваться в его кабинет и требовать, чтобы он снова прикоснулся ко мне ртом.

Черт, не знаю насчет любви, но похоть обжигает. Весь этот секс — наркотик, и теперь мне нужно что-то большее, что-то более действенное.

Поцелуй.

Конечно, этого недостаточно, чтобы заплатить ему миллион долларов, которых у меня нет, но все же. Было бы приятно.

Когда я раскладываю еду по тарелкам, мой сотовый жужжит на стойке с сообщением.

Раф: Джакузи.

Господи, для такого обаятельного собеседника в личной беседе он явно туповат в сообщениях. Но я решаю не отправлять нахальный ответ, потому что он заперся в кабинете на последний час, и я просто счастлива, что он закончил работу. Я беру тарелки и ковыляю через яхту, стараясь сохранить равновесие, пока шторм раскачивает её.

Когда я пинком распахиваю дверь на палубу, мое сердце замирает от увиденного. За тонкой завесой пара и перед яростным штормом Раф растянулся в джакузи, являясь олицетворением татуировок и мышц. Размах его рук до абсурда огромен. Они вытянуты вдоль края, и на расстоянии вытянутой руки от него стоит стакан с водкой. Я смотрю на него, потом на сигару, зажатую между зубами.

— Что мы празднуем?

— Мои потери в четыре миллиона долларов на лошадиных скачках.

— Это моя вина?

— Конечно, — он опускает взгляд на подол толстовки. Под ней ничего нет, кроме стринг и следов от его ремня на моей заднице. — Залезай.

Дождь барабанит по навесу над нашими головами. Ветер со свистом проносится мимо широких плеч Рафа и хлещет меня по коже.

— Здесь холодно!

Ухмыляясь, он медленно затягивается сигарой, огонек на конце светится красным, как предупреждающий знак.

— Я тебя согрею.

С дрожью, совершенно не связанной с тем, что я почти голая в декабрьскую грозу, я ставлю наш ужин на барную стойку, снимаю толстовку и стринги. Свист Рафа беззаботен, но недобрые намерения клубятся в его глазах, как медленно бурлящая лава.

Под тяжестью его раскаленного внимания я вхожу в джакузи. Тепло, подобно объятию, успокаивает боль между бедрами и синяки на коже.

Пытаясь сохранить спокойствие, я устраиваюсь на скамейке напротив него и опускаюсь так, что все ниже плеч погружается в воду.

— Если тебя это утешит, ты не все потерял. Ты выиграл все игры в Mario Kart^10, в которые мы играли.

Он тихонько смеется.

— Да, но ты настолько плоха, что я удивлен, как тебе разрешили иметь водительские права в реальной жизни.

Я хмурюсь.

— Воинственные высказывания для человека, который владеет казино, но не может понять элементарных правил игры в UNO!.

Сдерживая улыбку, он опускает взгляд на мои ключицы.

— Я не концентрируюсь на правилах, Куинни. Иди сюда.

Напряженно выдохнув, я подплываю к нему и останавливаюсь, когда мои колени соприкасаются с его. От его тела поднимается пар, как будто я открыла дверь в сауну. Я сопротивляюсь желанию провести руками по его мокрой груди и погрузить их под воду, чтобы посмотреть, найдут ли мои пальцы плавки или нет. Вместо этого я забираюсь к нему на колени и нахожу ответ между своих бедер.

Когда я издаю сдавленный вздох, он с интересом наблюдает за мной поверх сигары. Он медленно затягивается, затем наклоняет голову, чтобы выпустить дым над моей головой.

— Дай мне попробовать.

Прежде чем он успевает запротестовать, я забираю сигару и кладу ее в рот. Я делаю затяжку, как если бы курила сигарету, и сразу же начинаю задыхаться от сухого дыма, заполняющего горло.

Большие руки ласкают мою спину, и его грудь вибрирует напротив моей.

— Не подавись, — говорит он.

Открыв глаза, я встречаю тот же полный юмора взгляд, что и в первый раз, когда он сказал мне это в баре, после того, как я выпила стопку виски за сто долларов. Сейчас кажется, что это было целую вечность назад, и если бы мне сказали тогда, что я буду сидеть на преогромной яхте моей цели, в его джакузи, с его полутвердым членом, уютно устроившимся между моих бедер, и его часами, все еще висящими у меня на запястье, я бы подумала, что вы сошли с ума.

— Вот, — мягко говорит он, поворачивая меня боком, так что я оказываюсь на сгибе его руки. Одна тяжело лежит на моем бедре, а другая просовывает сигару обратно между моих губ. из-за него я чувствую себя такой маленькой. — Попробуй еще раз, но на этот раз закрой заднюю стенку горла. Её надо посасывать, а не вдыхать.

На этот раз мой кашель не такой сильный, но его смех все еще грохочет у моего плеча. Я тянусь к его водке, чтобы смыть табачный привкус.

— Все равно отвратительно.

— Мм, — говорит он, проводя рукой по моему бедру и животу. — С виски вкуснее.

Я смотрю на стакан в моей руке, испытывая внезапный прилив нервной энергии.

— Черт, все еще пьешь водку? — мои глаза поднимаются к его. — Ты, должно быть, действительно хочешь поцеловать меня.

Проходят жаркие, тяжелые секунды. Мое сердце замирает, когда он переводит взгляд на мои губы, но этот взгляд исчезает так же быстро, как и появился. Он кладет сигару в пепельницу, переключает внимание на тарелки сбоку и меняет тему.

— А это что такое?

Я окидываю наш ужин небрежным взглядом.

— Похлебка.

Он ухмыляется.

— Пожалуйста, скажи мне, что ты не пыталась приготовить лазанью для чистокровного итальянца?

Но я почти не слушаю. Мои мысли все еще застряли на идее поцелуя с ним, и внезапно я не могу сосредоточиться ни на чем другом.

К черту все это. Искусство убеждения принесло мне часы шестизначной суммы и набитые кошельки, а я не могу убедить этого единственного мужчину совершить скромный поступок — прикоснуться своими губами к моим?

Пора усилить давление.

Обвивая руками его шею, я поворачиваюсь так, что оказываюсь верхом на нем. Его глаза подозрительно сужаются, но когда я откидываюсь назад настолько, что моя грудь показалась из воды, выражение его лица становится более податливым.

— Я целуюсь лучше, чем готовлю, — шепчу я, двигая бедрами так, чтобы моя киска скользила по всей длине его члена.

Моя кожа танцует, когда он обхватывает ладонями мои бедра и сжимает ягодицы.

— Да?

Я наклоняюсь, приближая свое лицо к его так близко, что наши губы находятся на расстоянии волоска друг от друга.

— Да.

Когда он сокращает расстояние еще больше, мое дыхание становится поверхностным. В ушах шумит от смеси ливня и учащенного сердцебиения. Он действительно собирается это сделать.

Его губы касаются моих.

— Докажи это.

На мгновение мы вдыхаем воздух друг друга, между нами пляшут искры «что, если» и «может быть, да».

Я сгораю от предвкушения, но притворяюсь достаточно беспечной, чтобы сказать: — Хорошо.

Он откидывается на бортик, раскинув руки, как гребаный король. Снова эта довольная ухмылка, к которой я привыкла за последнюю неделю. Я вижу ее каждый раз, когда мой аватар Принцессы Пич^11 выбывает из гонки.

— Ладно.

Прерывисто вздохнув, я следую его примеру, протискиваюсь между его бедер и запускаю пальцы в его волосы. Последнее, что я вижу, прежде чем мой рот приближается к его, — это похотливый взгляд. Прежде чем наши губы соприкасаются, я отклоняюсь от курса и нежно целую его ямочку. Благодаря его собственной подлой тактике я прекрасно знаю, что поцелуй в любое место, кроме губ, не считается.

Его живот напрягается, прижимаясь к моему, а затем расслабляется с сардонической усмешкой.

— Ты чертова дразнилка, ты знаешь это?

Вместо ответа я переключаю свое внимание на его горло. Потянув за короткие волосы, чтобы откинуть его голову назад, я целую его пульс так, как хочу поцеловать его губы. Медленно, небрежно. Нежно облизываю языком и жестко посасываю ртом. Когда его горячее шипение раздается над моим ухом, я издаю звук, похожий на порнографический, но я не уверена, что он предназначен только для театральности.

Его член шевелится у меня между бедер, и мысль о том, что он возбуждается от проделки школьного уровня, опьяняет меня смесью похоти и власти. Я отстраняюсь, чтобы поддразнить его по этому поводу, но он протягивает руку и хватает меня за шею. Раф молча наблюдает за мной, сжимая челюсти, и в глазах горит огонь. Когда он говорит, его тон спокоен.

— Ты в полной заднице, Куинни.

Дерьмо.

Он преследует меня до другого края джакузи, хватает за лодыжку и тянет обратно в воду, когда я пытаюсь перелезть через бортик. Он прижимает меня к скамейке своим твердым телом. Когда я предпринимаю жалкую попытку оттолкнуть его, он хватает оба моих запястья, поднимает их над головой и прижимается носом к моему.

Несмотря на холод, пронизывающий мои руки и грудь, мне жарко всем телом. Бросив на меня взгляд, полный неприкрытой злобы, Раф опускает голову и впивается в мою грудь, гневно посасывая ее, прежде чем прикусить мой сосок. Все нервные окончания в моей киске вспыхивают, отчаянно желая большего.

Я прижимаю свои сиськи к его лицу в безмолвной мольбе, получая его одобрительный стон. Его хватка на моих запястьях усиливается, и когда я запрокидываю голову, вид его мышц и сухожилий, напрягающихся на предплечьях, когда он удерживает меня, сводит с ума.

Прежде чем я успеваю подумать об этом, я обхватываю ногами его талию, облизываю бицепс и впиваюсь зубами в его мускулы.

— Блять, — шипит он, отпуская мои руки. — Ты только что укусила меня?

Я серьезно смотрю на него.

— Знаешь, как говорят. Ешь богатых^12.

Мгновение он недоверчиво смотрит на меня, затем его глаза яростно сверкают, а руки сжимают мои бедра.

— Так, все, Куинни, повернись.

Мое тело реагирует раньше, чем мозг. Раньше, чем мозг успевает понять, что, черт возьми, я делаю, не говоря уже почему. Я крепко обхватываю бедрами его талию, но когда он начинает разворачивать меня, то соскальзываю с него. Единственное, что я могу сделать, чтобы не повернуться, — это поднять ногу и упереться ею в его грудь. Моя задница соскальзывает с сиденья, а голова погружается под воду.

Руки Рафа скользят мне под мышки и возвращают меня в исходное положение. Его веселое выражение лица сменяется пониманием, когда он встречает мой взгляд.

— Повернись, Пенни, — тихо говорит он.

Когда я не отвечаю, он снова пытается повернуть меня. Я снова ставлю ногу ему на грудь. Его взгляд скользит по ней, затем снова поднимается ко мне.

— Нет, — шепчу я.

Мой голос спокоен, но намек кричит сам за себя.

Я не хочу, чтобы он трахал меня, как других. На самом деле, от одной этой мысли мне хочется поджечь весь мир. По крайней мере, выследить этих девушек и сделать с ними такое, за что меня посадят в тюрьму.

С каждой молчаливой секундой уязвимость накатывает на меня волнами. Огонь между моих бедер затухает, превращаясь в едва заметный жар. Я в нескольких мгновениях от того, чтобы пнуть его как следует и отпустить неприятное замечание, чтобы защитить мое эго, когда он отодвигает ногу и сокращает расстояние между нами. Грубо схватив меня за запястье, он сдергивает меня с сиденья и занимает мое место, а затем сажает к себе на колени, так что я оказываюсь верхом на нем.

Мой кайф шаткий и его невозможно скрыть. Я прерывисто вздыхаю и сглатываю сухость в горле. Когда рука Рафа опускается под воду и нежно раздвигает мои бедра, он поднимает на меня ленивый взгляд.

— Это то, чего ты хочешь, Куинни? — спрашивает он так тихо, что я едва слышу его из-за шторма. Он сжимает подбородок, проводит большим пальцем по щеке, изучая мою реакцию. — Чтобы я трахнул тебя вот так?

У меня скручивает желудок. Я чувствую себя так, будто стою на самом краю обрыва, приглашая этого мужчину столкнуть меня с него. Я защищаюсь, отступая от края.

Опустив руку между его бедер и обхватив его член, я говорю: — Тебе не кажется, что трахаться только сзади уже как-то избито?

Низ его живота напрягается под моими костяшками пальцев. На короткое мгновение его глаза темнеют от раздражения, но остывают до безразличия, когда он отпускает мою челюсть.

Он откидывает локти назад, как будто готовясь к приватному танцу.

— Тогда покажи, что у тебя есть, — говорит он скучающим тоном.

Его внезапное безразличие ранит, но в конечном счете я знаю, что это лучше, чем что-либо более нежное. Все, что будет труднее забыть, когда это закончится.

С трепетом в животе я понимаю, что понятия не имею, что делаю. Я никогда не была сверху, и при холодном свете дня я не могу спрятать свою неопытность в подушке. Я сглатываю и приподнимаю задницу ровно настолько, чтобы потереться о его эрекцию. Блять. Он такой твердый, такой гладкий, что ощущение распространяется от моего клитора по венам. Он откидывает голову на бок, наблюдая за мной скучающим взглядом из-под полуприкрытых век, пока я прижимаюсь к нему бедрами и становлюсь более скользкой, более чувствительной, более отчаянно нуждающейся в трении.

Я опускаю руку под воду и хватаю его у основания, он тихо шепчет блять, когда его член входит в меня. Но с каждым пройденным сантиметром боль становится сильнее, распространяясь в живот и подрывая мою уверенность.

Блять. В этом положении он гораздо глубже, и я не уверена, что смогу это вынести. К тому времени, как я опускаюсь наполовину, мои глаза наполняются слезами. Он смотрит на мои ногти, впивающиеся в его плечо, и его взгляд смягчается.

— Ты не делала этого раньше.

Это утверждение, а не вопрос, но я все равно напрягаюсь от желания уклониться. Прежде чем я успеваю это сделать, он кладет руки мне на бедра и медленно опускает на себя.

— Расслабься, — шепчет он, прижимаясь к моей шее. — Позволь мне войти в тебя, Куинни.

Я бы рассмеялась, если бы думала, что это не будет звучать горько. Правда в том, что этот мужчина уже так глубоко во мне, что я не знаю, как мне его вытащить.

Я обхватываю его за шею и запрокидываю голову к горизонту, охваченному штормом, пока он двигает моими бедрами медленными, осторожными движениями. Боль перерастает в восхитительный жар, а влажное трение о мою киску делает мои мышцы податливыми.

Теперь, привыкнув, я начинаю двигать бедрами сама, в погоне за собственным удовольствием. Стон Рафа лелеет мою шею. Его руки перемещаются к моей спине, и он проводит пальцами по позвоночнику, останавливаясь, чтобы провести большим пальцем по сердцу на пояснице.

— Эта чёртова татуировка, — шипит он, впиваясь зубами в ключицу и прокладывая дорожку поцелуев по груди. — Я бы заплатил Тейси любые деньги, чтобы она набила ее на тебе навсегда.

В глубине моего разума проносится язвительный ответ о том, что моему следующему врагу с привилегиями, вероятно, это не понравится, но он так и не выходит из меня. Вместо этого я пропускаю пальцы через его волосы и притягиваю его лицо к своей груди. Моя татуировка. Мы. Я не хочу сейчас думать о временных вещах.

Я набираю темп, пытаясь отбросить реальность. Раф подстраивается под мой ритм, захватывая инициативу, сжимая мою шею и жестко трахая меня. Его зубы кусают мои соски, грудь скользит о мою, он такой теплый, большой и пылкий. Каждый толчок ощущается как разжигание огня, я хочу продолжать толкать его, пока не воспламенюсь.

Его губы прижимаются к местечку за моими волосами.

— Хочешь узнать секрет? — я могу только кивнуть в ответ. — Я тоже никогда этого не делал.

Его признание скользит по позвоночнику и душит меня. Я оттягиваю его голову и прижимаюсь лбом к его. Наши рты так близко, что я чувствую вкус его последней затяжки сигары.

— Правда?

Встретив мой взгляд, он замедляет свои толчки. Малейшая тень беспокойства омрачает его черты.

— Да, — бормочет он в ответ. — Думаю, я просто не могу перестать нарушать правила ради тебя.

Моя кожа танцует в экстазе. Мысль о том, что для него это тоже в новинку, вызывает у меня чувство высокомерного удовлетворения. Ощущая странную потребность вознаградить его за честность, я прижимаюсь к нему и удерживаю себя в таком положении. Его глаза закрываются, а когда он снова открывает их, они наполнены новой яростью. С ворчанием он переносит меня на другую сторону джакузи и прижимает спиной к бортику.

Его толчки резкие и неумолимые. Его хватка на моей шее неотвратима. Он обхватывает рукой мою голову и стискивает зубы.

— Я не в силах вынести тебя, детка. Посмотри, что ты со мной делаешь, — его следующий толчок ощущается как наказание. — Ты превращаешь меня в гребаное животное.

Когда его глаза опускаются к моим губам, я ухмыляюсь.

— Ну вот, у тебя снова такой вид, будто ты хочешь меня поцеловать.

Он хрипло смеется.

— Нет. Просто интересно, как бы они выглядели вокруг моего члена.

Взволнованная, я пытаюсь вывернуть лицо из его хватки, но он только крепче сжимает мою челюсть. Я никогда не делала этого раньше, и мысль о том, что я могу быть слишком ужасной для него, заставляет меня содрогнуться. Это явно написано на моем лице, потому что его глаза сужаются, а бедра замедляются.

— Ты и этого не делала?

— Я берегу минет для брака, — выпаливаю я.

Его глаза вспыхивают чем-то сердитым, и он вжимается в меня чуть сильнее.

— Лгунья. Ты не веришь в брак.

— Верно, — выдыхаю я, приподнимая колени, чтобы он мог войти еще глубже. Белые искры летают у меня перед глазами. Я так близко. — Брак — это проигрышная игра, дорогой.

Его мрачный смех пробегает по моим губам.

— Да? И что бы ты потеряла?

— Мою свободу, достоинство, гордость.

Он снова качает головой, недоверчиво ухмыляясь. Глядя на мои ногти, впивающиеся в его бицепс, он опускает руку к моему клитору, потирая его маленькими, дразнящими кругами. Пальцы на ногах подгибаются, и если бы не его железная хватка на моем лице, я бы запрокинула голову и заплакала, обращаясь к проливным небесам.

Вместо этого я могу только смотреть ему в глаза, пока он разбирает меня на части. Теперь его взгляд стал другим, в нем появилось что-то задумчивое, гасящее похоть.

— А что бы я потерял?

Я сглатываю.

— Если… бы мы поженились?

Господи, даже в гипотетической ситуации, у этих слов странный привкус во рту.

Он входит в меня, но останавливается и замирает. Перестает дразнить мой клитор. Все так же молча, он кивает.

Я прерывисто выдыхаю.

— Ты бы потерял половину своего дерьма, когда я бы забрала его у тебя при разводе.

Мгновение он пристально смотрит на меня, а затем разражается смехом неверия.

— Я вдруг вспомнил, почему предпочитаю, чтобы ты зарывалась головой в подушку, когда мы трахаемся, — рычит он. — Ты слишком много болтаешь.

Его рука перемещается с моей челюсти на рот, заглушая ладонью мои стоны. Я сопротивляюсь его удержанию, только потому что он с интересом наблюдает за мной, когда я это делаю. Чистая похоть в его выражении лица и горячий, тяжелый вес, прижимающий ко мне, сводят меня с ума.

Мой оргазм агрессивен и ошеломляющ, проносясь сквозь меня подобно урагану, которому наплевать на разрушения, которые он оставляет после себя.

Когда я прихожу в себя, мои чувства обостряются настолько, что я понимаю, что он совершенно неподвижен. Мой следующий вдох смачивает его ладонь. Он убирает ее и проводит пальцем по моей нижней губе, его глаза следят за движением. Когда он снова поднимает на меня взгляд, выражение его лица мрачное. Что-то в этом сжимает мое сердце. Я не решаюсь даже дышать, не говоря уже о том, чтобы пошутить.

Как только напряжение начинает нарастать, он снова входит в меня, медленно и обжигающе. Он попадает в ритм, но не увеличивает темп. Ни когда я наклоняю бедра, ни когда обхватываю его за талию.

Раф медленно трахает меня, размеренно. И когда его пальцы нежно скользят вниз по моему боку, ужасное осознание обрушивается на мое сердце: мы вообще не трахаемся.

Этому есть другое название, и оно не принадлежит нам. Это постоянно по сравнению с нашим временным, серьезно по сравнению с нашим случайным.

К моменту, когда его живот напрягается на моем, и он наполняет меня своим теплом, я сдерживаю эмоции, подступающие к горлу. А когда его дыхание восстанавливается, осознание этого, кажется, поражает и его тоже.

Он бросает взгляд на грозу, проводит рукой по затылку, отталкивается от меня, и, несмотря на тошноту, я протягиваю руку и хватаю его за запястье, прежде чем он полностью исчезнет, потому что так, кажется, еще хуже.

Его взгляд неуверенно задерживается на часах на моем запястье, затем скользит по руке и останавливается на моем лице.

Я сглатываю.

— Спорим на сто долларов, что я обыграю тебя в Mario Kart.

Мы слушаем стук дождя, а затем он, наконец-то, кивает.

— Давай двести, и договорились.

Я наблюдаю, как изгибается его покрытая татуировками спина, когда он выпрыгивает из джакузи и хватает полотенце с бортика.

Мы оба знаем, что я не выиграю, но я бы предпочла проиграть ту игру, чем эту.

Глава десятая

На рождественской елке мерцают огоньки, над камином раскачиваются чулки. Аромат от всех свечей с корицей и гвоздикой витает над столом в праздничной дымке.

Столовая моего брата превратилась в чертову поздравительную открытку.

— Ладно, у меня есть для тебя пари, — бормочет Нико, выдвигая стул рядом со мной.

— Я весь во внимание.

— Ставлю десять штук на то, что Анджело нарядится Сантой на Рождество.

Ухмыляясь, я смотрю во главу стола и обдумываю это. Анджело опирается на костяшки пальцев, что-то злобно бормоча на итальянском Габу, который выглядит так, словно предпочел бы быть где угодно, только не на семейном собрании Висконти.

Мой брат скорее сожжет костюм Санты, чем наденет его, и я как раз собираюсь сказать об этом Нико, когда в дверь врывается Рори с подносом печенья. Анджело следит за ней глазами, его лицо смягчается. Когда она ставит поднос на стол, он наклоняется и целует ее в лоб.

— Они выглядят прекрасно, сорока, — говорит он. — У тебя хорошо получается.

Я бросаю взгляд на печенье. Они так подгорели, что выглядят, будто их спасли от пожара, но именно тогда я понимаю: он готов на все ради нее. Если бы Рори попросила его надеть костюм Санты, он бы это сделал. Раньше я думал, что он превратился в каблука, но, черт возьми, теперь я начинаю понимать это чувство.

Сглотнув подступившее к горлу беспокойство, я поворачиваюсь обратно к Нико с планом.

— Двадцатка на то, что он наденет костюм эльфа.

Он фыркает в свой виски.

— Все говорят, что ты чокнулся, и я начинаю думать, что они правы. Это правда, что ты теперь любитель водки?

Я игнорирую его вопрос, и мы пожимаем друг другу руки. Затем Анджело стучит по столу и привлекает всеобщее внимание.

— В духе Рождества я собираюсь дать вам поблажки, — тихо говорит он. — Выкладывайте свои дерьмовые шутки про рождественский декор сейчас же, или замолчите навсегда.

В комнате воцаряется тишина, затем Бенни прочищает горло.

— Похоже, Санта спустился по дымоходу и его стошнило.

Все хихикают.

— Я вижу твой дом из Лощины. Держу пари, из космоса его тоже видно, — Нико ухмыляется.

Кас откидывается на спинку стула, взбалтывая виски.

— Вы, ребята, слишком суровы. Мне всё нравится. Это напоминает мне мастерскую Санты, — он делает паузу. — В аутлет-центре^13 Дьявольской Ямы.

Даже Анджело смеется над этим, качая головой.

— Ладно, ладно, у меня есть еще одна, — Бенни поднимает пластиковую снежинку с подставки для стола. — Ты храбрый, если вокруг валяется все это легковоспламеняющееся дерьмо, зная что твоя жена устраивает пожар каждый раз, когда включает духовку.

Улыбка сходит с лица моего брата. Кас ерзает на своем сиденье. Габ бросает на меня взгляд, полный ленивого веселья.

— Да, блять, — шипит Бенни, чувствуя перемену настроения. — У меня больше нет пальцев, которые можно было бы сломать.

Легким движением запястья Анджело передвигает поднос с печеньем по столу.

— Если хочешь шутить о стряпне моей жены, ты съешь все до единого.

Бенни смотрит на них с недоверием.

— Ладно, я лучше сломаю пальцы, чем зубы.

Анджело игнорирует его и опускается в кресло.

— Ладно, хватит этого дерьма. Нам нужно поговорить о Бухте. Поскольку Тор исчез с лица этой гребаной планеты, Бухта останется широко открытой, когда мы уберем Данте со сцены, — он разглаживает рукой ворот своей водолазки и обращает свое внимание на меня. — Мы с братьями решили, что дадим ему время до Нового года, чтобы он появился, прежде чем мы осуществим план и захватим Бухту.

Горький юмор переполняет меня. Решили звучит так, будто у нас была цивилизованная дискуссия, хотя на самом деле мы двадцать минут рявкали друг на друга на быстром итальянском в его кабинете. Он хотел немедленно взяться за это дело, в то время как я хотел дать моему лучшему другу преимущество и подождать несколько недель.

Он бросил в мою голову снежный шар, я метнул его обратно, прицелившись получше, и мы договорились на 1 января.

На столе жужжит мой телефон, и когда я смотрю на экран и вижу, что это сообщение от Пенни, разговор за столом превращается в фоновый шум.

Я хватаю его, открываю сообщение и сразу же жалею, что сделал это. Твою мать, она прислала свою фотографию перед зеркалом, будучи совершенно голой. Тихо прошипев, я откидываюсь на спинку стула и увеличиваю изображение каждой идеальной части ее тела.

Господи, она не может быть настоящей. Я почти жалею, что это было не так, теперь, когда я нарушил еще одно правило и трахнул ее лицом к лицу. Обычно я делаю это только раком, потому что ненавижу смотреть в глаза женщинам и видеть, как моя фамилия вспыхивает в огнях позади них, когда они кончают. Это отталкивает. Но с Пенни этого никогда бы не случилось. Нет, я знал, что если я посмотрю в ее глаза, когда она кончит, я не смогу отвести взгляд. Я бы также не смог их забыть. Знаю, когда она покончит со мной и я останусь в пепле ее пожара, я буду смотреть на изголовье кровати другой женщины и видеть на нем эти гребаные глаза.

Приходит еще одно сообщение.

Пенни: Упс, не туда отправила. Извини.

Хотя я знаю, что она шутит, мысль о том, что другой мужчина увидит это тело, вызывает во мне вспышку насилия.

Я бы убил его без раздумий, и уж точно не из пистолета.

Чем больше я размышляю об этом, тем мрачнее становится мое настроение. Затем все становится черным, как полночь, когда я вспоминаю ее слова в джакузи прошлой ночью. Я берегу минет для брака. Если она пыталась вывести меня из себя, пока я был в ней по самые яйца, то у нее получилось.

Я стал одержимым. Несмотря на то, что я знаю, что это временно, должно быть временно, я также знаю, что преподнес бы этой девушке весь мир на блюдечке с голубой каемочкой, если бы она просто сказала «пожалуйста», как она делает сейчас, когда хочет кончить.

Ирония в том, что она не хочет всего мира. Она даже не хочет, чтобы я был нежным с ней. Я убивал ради нее, нарушал свои правила ради нее. Черт, я испортил свои руки ради нее. И пока я схожу с ума, придумывая, как заклеймить ее дольше, чем продержится эта временная татуировка, она говорит о будущем с той же безразличностью, с какой можно говорить о погоде. К тому же она листает книги Для Чайников, которые я ей купил, в поисках чего-нибудь, чего угодно, чем можно заняться, кроме как остаться на моей яхте и трахаться со мной.

Задумавшись, я снова приближаю на экране ее киску, и весь мой гнев превращается в жидкий жар и сползает вниз. Я поправляю брюки и набираю ответ.

Я: Ты действительно хочешь, чтобы я жестко трахнул тебя сегодня, да?

Ее ответ быстрый и раздражающий: чертов зевающий эмодзи.

Я: Эти губы мои, Пенни.

Я окончательно бросаю телефон на стол, потому что решил перестать спрашивать, кому принадлежит ее киска, и просто, блять, прямо говорить ей, пока она в это не поверит.

Мобильник жужжит, и я тут же хватаю его обратно.

Пенни: Какие?

Я делаю паузу.

Я: Не те, что на твоем лице.

Я: Они слишком дорогие.

Пенни: Ты можешь заплатить мне в рассрочку на период шести месяцев под 5,8 % годовых. Как тебе такой вариант, папик?

Я громко смеюсь. Когда я уходил от нее несколько часов назад, она была в библиотеке и читала Инвестиции Для Чайников, и, очевидно, что-то усвоила.

Мою кожу покалывает от внезапного осознания: в комнате воцарилась тишина, и все взгляды устремлены на меня. Стирая ухмылку, я поднимаю взгляд на Анджело, кипящего от злости во главе стола.

— Гриффин и его шутки с «Тук-тук. Кто там?», — сухо говорю я, засовывая мобильник в карман пиджака. — Каждый раз смешно.

У Анджело сводит челюсть.

— Ты вообще слушал что-нибудь из того, что я только что сказал?

Нет.

— Конечно.

— И что, по-твоему, мы должны с этим делать?

Я делаю паузу.

— Использовать ракетную боеголовку.

Кас смеется в свой виски, и даже губы Габа приподнимаются.

— Cazzo, если бы ты не занимался секстингом, то понял бы, что мы говорим о Visconti Grand, — напряженно говорит Анджело. — Я подумал, что тебе, как никому другому, будет интересно, что с ним станет, учитывая, что одно только казино приносит более восьмисот миллионов долларов в год.

— Ну, его вообще не станет, если я приложу к этому руку.

С моей нынешней удачей уже через месяц в дверь постучались бы сборщики долгов. Я ухмыляюсь иронии этого. Я великий Рафаэль Висконти, король казино. Раньше все, к чему я прикасался, превращалось в золото. Теперь оно просто ржавеет под моими пальцами.

Устав от пристального взгляда моего брата и испытывая непреодолимое желание вернуться на расстояние вытянутой руки от задницы Пенни, я поднимаюсь и стучу кольцом по столу.

— Эту встречу можно было провести по электронной почте. Кто-нибудь, пришлите мне потом итог всего этого сборища.

Когда я прохожу мимо Анджело, его взгляд падает на мою руку.

— Составь план, брат, — бормочет он достаточно громко, чтобы я мог расслышать.

Его слова сжимают мне горло, но я выхожу в коридор, как будто их и не было.

Я безрассуден, а не глуп. Причина, по которой я не воспринимаю судьбу Бухты всерьез, заключается в том, что я все еще цепляюсь за надежду, что Тор вернется. Что он просто ушел в сумасшедший трехнедельный запой после свадьбы и потерял счет времени или что-то в этом роде.

Блять. Это звучит нелепо, даже когда я говорю это только про себя.

— Раф!

Позвякивая ключами от машины в руке, я поворачиваюсь к Рори, которая бежит по лестнице, сжимая в руках пакеты с покупками.

— Вот, отдай это Пенни.

Я смотрю на них с опаской.

— Надеюсь, это одежда, а не твои остатки рождественских украшений.

— Не слишком ли их много? — она вздыхает. — Слишком много, да?

Через ее плечо механический Санта машет мне с подножия лестницы. Он в два раза больше ее и в три раза страшнее.

— Я думаю, они очень… веселые.

Ее лицо озаряется.

— Я тоже так думаю! Рождество обещает быть потрясающим.

Я качаю головой, ухмыляясь. Она никогда раньше не была на Рождестве Висконти, и это заметно. Интересно, будет ли она по-прежнему считать это потрясающим, когда Кас приставит пистолет к голове Бенни, потому что тот жульничал в Монополии, или когда Нико станет плохо в саду, потому что он выпил слишком много гоголь-моголя.

— Знаешь, что сделает Рождество еще лучше? Твой муж, наряженный эльфом.

Она фыркает.

— Что? Он бы никогда… — ее протест затихает, когда я достаю бумажник и протягиваю ей всю наличку. Она засовывает их в задний карман и ухмыляется. — Знаешь что? Может, он и согласится. В любом случае, вот, — она сует пакеты мне в грудь. — Скажи Пенни, что я подобрала ей кое-что для завтрашней вечеринки персонала, потому что она не смогла пойти со мной по магазинам. И передай, что красное платье Chanel хорошо смотрится с каблуками YSL, но они также великолепно сочетаются с костюмом от Bulgari.

Я с изумлением поджимаю губы.

— С таким же успехом ты могла бы говорить по-китайски, сестренка, но я обязательно передам сообщение.

Еще только ранний вечер, но темнота уже окутывает небо. Низкий туман затягивает окружающие елки на кольцевой подъездной дорожке, подсвеченной красным и зеленым светом всех огней. Я чуть не поскальзываюсь по пути к моей машине из-за чертового искусственного снежного покрытия на ступеньках крыльца.

Проклиная Рори и ее праздничный энтузиазм, я забираюсь на водительское сиденье. И тут же что-то, чему я не могу найти объяснения, заставляет меня замешкаться. Это сжимает мой затылок и обостряет мои чувства. Благодаря этому инстинкту самосохранения Висконти живут дольше, чем большинство людей из мафии, и я знаю, что должен доверять ему. Ключ держу недалеко от замка зажигания, а сам смотрю через лобовое стекло и встречаюсь взглядом с Гриффином по другую его сторону. Он и трое моих людей находятся в бронированном седане напротив, готовые следовать за мной к пристани.

Я вставляю ключ, но не поворачиваю его.

Затем сглатываю и выкидываю эту идею из головы. Нет, если бы кто-то испортил мою машину, они уже были бы мертвы. Грифф и мои люди все это время были здесь.

И все же, когда я поворачиваю ключ, мои плечи напрягаются в предвкушении. Когда машина не взрывается, я издаю сухой смешок и выезжаю с территории, недоумевая, когда, черт возьми, я стал таким параноиком. О'Хары лежат на глубине полутора метров, а Данте не смог бы даже организовать взрыв автомобиля, даже если бы об этом была одна из книг Пенни Для Чайников.

Дороги скользкие, тихие и знакомые. Я мог бы проехать эти повороты с закрытыми глазами. Отрываясь от желтого свечения моих фар на асфальте, я все больше обращаю внимание на внутренность машины, где образ Пенни сохраняется, словно долговременное воспоминание.

Ее присутствие заполняет пространство так же, как она заполняет мою голову. Ее цитрусовый аромат пропитал мои сиденья из кожи Наппа, три ее книги Для Чайников лежат стопкой поверх ее пледа и подушки на заднем сиденье. Черт, ее пушистые тапочки находятся на пассажирском полу, а резинки для волос валяются в подстаканнике.

Когда я беру одну из них и подношу к губам, моя ухмылка исчезает, а в груди разливается жгучее осознание.

Эта девушка слилась со мной воедино… с каждой чертовой частью меня. Я не знаю, как собираюсь избавиться от нее, когда придет время. Как я могу строить планы на будущее, если я не могу видеть дальше длины моего члена, особенно когда на его конце находится Пенни?

Мышцы напрягаются, когда я тянусь к мобильнику, чтобы разрядиться. У меня есть привычка проигрывать ее болтовню по горячей линии через динамики, когда я в машине один. Я никогда бы не позволил этой мысли полностью сформироваться в моей голове, но у меня грустное ощущение, что это потому, что ее голос, наполняющий машину, заставляет меня чувствовать, что она сидит на пассажирском сиденье и болтает глупости, пока не заснет.

Я подключаюсь к Bluetooth и нажимаю на последнюю запись. За последнюю неделю количество ее звонков значительно уменьшилось: с полудюжины в день до одного или даже меньше. Не знаю, потому ли это, что сигнал сотовой связи на яхте не очень хороший, или потому, что я большую часть времени нахожусь поблизости.

Посмотрев на время на экране моего телефона, я понимаю, что звонок был менее часа назад. Я нажимаю воспроизвести и устраиваюсь поудобнее.

Жалкое зрелище. Как только ее голос доносится из динамиков и касается моих ушей, я улыбаюсь в костяшки пальцев. Она начинает с краткого описания ее утра: я съела яичницу, проиграла несколько игр в Mario Kart, потом пошла в библиотеку почитать. Затем она переходит к жалобам на книгу Тренировки С Отягощениями Для Чайников. Не знаю, почему я решила ее взять, сухо говорит она, и звук удара книги о твердую поверхность эхом разносится по всей линии. Мои руки трясутся, когда я расчесываю волосы. Как я собираюсь поднять гантель?

Веселье переполняет меня, но затем сходит на нет. Может быть, это во мне говорит самовлюбленный нарцисс, но мне ненавистно, что она никогда не упоминала обо мне на горячей линии. Она съела яичницу, которую я ей приготовил, проиграла мне несколько партий. Я бы понял, если бы она не говорила ни о ком другом, но она говорит. Мэтт, Рори, Рэн, Тейси — все они играют главные роли в ее звонках.

От раздражения я чувствую себя иррациональным и вспыльчивым, поэтому нажимаю на кнопку паузы и терзаюсь в тишине. После приоткрываю окно, надеясь, что ледяной ветер приведет меня в чувство.

Поскольку даже когда она выводит меня из себя, я все равно хочу доставить ей удовольствие, я включаю указатель поворота, сворачиваю на главную улицу и останавливаюсь возле закусочной. Взгляд в зеркало заднего вида подтверждает, что Гриффин делает то же самое.

Я ставлю машину на паркинг, глушу двигатель, и тогда эта рука вновь касается затылка, только на этот раз она сжимает сильнее.

Каждый мужчина из мафии ожидает смерти, так почему же на каждых похоронах живые бормочут, что они никогда этого не предвидели? Думаю, никому не нравится верить, что она придет за одним из нас в самое обыденное время, например, в будний день возле кафе быстрого питания, где продают бургеры по акции два по цене одного.

Я бы тоже не заметил этого, если бы инстинкт просто не повернул мою голову вправо, к машине с тонированным окном, приоткрытым достаточно, чтобы увидеть пистолет, направленный мне в висок.

У меня нет времени ни на что, кроме как рассмеяться и задуматься, какая сегодня погода в аду. Рев оглушительный, выстрел знакомый. Но потом разбивается не мое окно, не мою голову простреливают.

Тонированное стекло разбивается вдребезги, показывая безжизненное тело на водительском сиденье. За ним, в окне со стороны пассажира, виден мотоциклетный шлем с зеркальным забралом. Он исчезает из виду, а затем раздается четыре выстрела позади меня.

Замешательство замедляет выброс адреналина в моих венах. Приглушенный тук-тук-тук руки в перчатке по водительскому стеклу привлекает мое внимание. Я опускаю стекло, и голова в шлеме просовывается в мою машину.

Забрало откидывается, открывая зеленые глаза и уродливый шрам.

— Теперь, когда я спас тебе жизнь, мне все еще нужно покупать тебе рождественский подарок?

Глава одиннадцатая

В сигарной комнате темно, и смерть витает в воздухе, как дурной запах. Если бы напротив меня сидел мой другой брат, он бы потребовал включить свет и приоткрыть окно. Но Габ довольствуется тем, что находится в тени, расслабленно расположившись в кресле и попыхивая сигарой.

— Как ты узнал, что Блейк был племянником Гриффина?

Конец его сигары светится красным.

— Ты мне скажи почему ты не знал этого?

Издав сухой смешок, я провожу рукой по горлу, чувствуя, как дрожит пульс. Вопрос моего брата задевает единственное, что я привношу в эту семью: здравый смысл.

Крики Гриффина, когда я разбил костяшки пальцев о челюсть Блейка. Его холодность в последующие дни. Я должен был заметить эти признаки и копнуть глубже. Вместо этого я приглушил их весом бедер Пенни и ее слишком громким смехом. И не смог бы разглядеть их за татуировкой в виде сердца на спине девушки, даже если бы попытался.

Под осуждающим взглядом Габа я наливаю водку и выпиваю залпом.

— Я понял, что что-то не так, после того как ты убил Блейка, и я остался наводить порядок. Гриффин был повсюду, пытался остановить меня, когда я тащил тело Блейка к краю обрыва. Потом были приглушенные телефонные звонки в его машине, — Габ поднимает на меня глаза, дым сигары клубится перед ними. — Один из моих людей немного покопался и наткнулся на его генеалогическое древо.

У меня вырывается еще один смешок, на этот раз едкий. Наверное, кумовство распространено в каждой гребаной отрасли. Может быть, то, что Блейк был племянником Гриффина, было слишком похоже на мыльную оперу, чтобы я мог соединить все точки воедино, но, оглядываясь назад, будучи самодовольным маленьким придурком, теперь вижу, что что-то было не так. Все мои люди — бывшие военные, и все же этот парень всегда вел себя так, словно только что получил свой первый пистолет на Рождество и с нетерпением ждал, чтобы пострелять из него на заднем дворе.

Тем не менее, я доверил Гриффу провести все проверки и обучить всех в соответствии с нашими стандартами. Черт возьми, я доверил этому человеку свою жизнь.

— Я следил за тобой.

Я делаю паузу.

— Следил?

Наши глаза встречаются, в кои-то веки я могу читать выражение лица брата, как книгу. Если он следил за мной незаметно, а я не замечал, то это мог сделать кто угодно.

Прежде чем мой стакан снова достигает губ, эти ужасные черты Висконти, жестокость и импульсивность, овладевают мной, и я разворачиваюсь, швыряя стакан в стену.

Стекло разбивается вдребезги. Жидкость разбрызгивается. Габ равнодушно смотрит на беспорядок и говорит: — По крайней мере, водка не оставляет пятен.

Игнорируя тот факт, что брат выбрал именно сегодняшний день из всех для развития чувства юмора, я встаю и начинаю расхаживать по комнате, заложив руки за голову.

Мне не везет уже три недели, но ничто так не ранит, как осознание собственной смертности. Думаю, по большому счету, все остальное, что я потерял, не имело значения. Деньги, ставки, бизнес. Все это тривиальное дерьмо, которое можно заменить, но мое сердцебиение — нет.

Грубоватый голос Габа разносится над моими плечами.

— Как бы мне ни было неприятно это признавать, Порочный прав. Тебе нужен план.

Я останавливаюсь перед французскими дверями и смотрю на океан. Он иссине-черный и сверкающий. Мой взгляд находит служебный катер, покачивающийся на волнах лунного света. Двое людей Габа перебрасывают через борт мешок с телом, и он с сильным всплеском уходит под воду. Следующие два мешка такие же тяжелые. Когда четвертый не появляется, я хмурюсь.

— Где четвертое тело?

— Гриффин не мертв, а только искалечен, — он хрустит костяшками пальцев. — Я приберег его на потом.

Вид на пещеру Габа мелькает на фоне окна. Я скрежещу зубами: даже садистский набор инструментов моего брата — недостаточное наказание для предавшего меня ублюдка.

— План, — настаивает Габ.

Я провожу грубой рукой по волосам. План? У меня нет его, и я не знаю, почему я вообще пытался что-то планировать ранее. Очевидно, что в тот момент, когда я вытащил Короля Бубен, Судьба взяла на себя планирование моей жизни. Все, что мне нужно было сделать, это следовать указаниям и избегать Червовой Королевы.

Вместо этого я впустил ее, пусть даже на время, и не могу сказать, что сожалею об этом. Хуже всего то, что мне на самом деле нравился безрассудный трепет дна, но теперь я понимаю, что это было вовсе не дно. Просто остановка для отдыха на пути вниз.

Может быть, это предсмертный опыт развязал мне язык, а может быть, это потому, что я выпил полбутылки водки, но я понимаю, что должен довериться брату, иначе что-то еще вот-вот разобьется вдребезги.

— Это из-за девушки, — выдавливаю я из себя, впиваясь взглядом в свое отражение в стекле. — Она приносит неудачу. С тех пор как она вошла в мою жизнь, все сгорело дотла.

Тишина отзывается эхом. Она настолько громкая, что я сжимаю плечи, когда ее прерывает скрип кресла.

Раздается стук металла по дереву, затем тяжелые шаги удаляются от меня.

— Тогда избавься от нее, — тихо говорит Габ.

Дверь за ним захлопывается.

Я не хочу оборачиваться, потому что знаю, что меня ждет, но сегодня я столкнулся лицом к лицу со всеми правдами. Поэтому, похуй, одной больше — одной меньше?

Недокуренная сигара Габа спокойно покоится в пепельнице. Рядом лежит пистолет, на конце которого прикручен глушитель.

Затишье перед бурей всегда таит в себе определенное очарование. Снаружи спокойные воды мягко укачивают лодку, убаюкивая ее. Лунный свет льется через все иллюминаторы и отражается от хромированных поверхностей на кухне.

Цифровые часы на духовке светятся. Я должен был всего лишь пройти мимо, но прошло уже несколько часов, а я все еще стою здесь, облокотившись ладонями на стойку.

Я выкурил семь сигарет и больше в меня не лезет, вместо этого поднимаю стакан с виски и подношу к губам. Горьковатый запах под носом заставляет меня задуматься, но затем я выпиваю его одним махом. Жар в моей груди угасает, пока там не образуется пустота. У меня ужасное предчувствие, что это навсегда.

Мне даже не хотелось пить этот гребаный виски. Я выпил его только потому, что знал: как только я это сделаю, то уже не смогу повернуть назад.

Нож издает угрожающий скрежет, когда я беру его со стола. Он всего лишь для нарезки овощей, любой более крупный был бы заметен, а мне невыносима мысль о том, что она испугается в свои последние секунды. О пистолете Габа, даже с глушителем, не могло быть и речи по той же причине.

От переизбытка спиртного у меня дрожат колени, когда я выхожу из столовой в мои личные покои. Стеснение в груди не имеет ничего общего с моей смесью водки и виски, а все это связано с ней.

Судьба поимела меня. Она назначила мне в качестве карты гибели Королеву Червей, а затем послала мне девушку, перед которой я никогда не смог бы устоять. Я не только впустил ее в свою жизнь, но и под кожу. Теперь она ползает внутри меня, вытворяет глупые вещи с моим сердцем, то дерьмо, о котором люди слагают песни и фильмы.

Но в этой истории нет солнечного света и радуги, только потери и предсмертный опыт.

Я не могу удержать ее или отпустить.

Сворачивая в коридор, я вижу оранжевое свечение, просачивающееся из-под двери моей каюты, и беспокойство заполняет мой желудок, как цемент. Черт, хотя я и знал, что она не спит, ведь до сих пор она может это делать только в моей машине, реальность этого вызывает у меня тошноту.

Могу только надеяться, что сделаю это безболезненно.

Я прячу нож за спиной, но когда вхожу в комнату, то мог бы с таким же успехом пырнуть им себя.

Пенни спит. Свернулась калачиком на моей половине кровати, волосы разметались по подушке, кожа отливает золотом в свете лампы. На краю кровати лежит ее книга Для Чайников, на прикроватной тумбочке стоит недопитая кружка чая.

От эмоций у меня перехватывает дыхание. Черт, я этого не ожидал. Она в моей постели, в моем доме, спит. Она даже не может заснуть в своей кровати, а теперь спит в моей. Это зрелище должно было бы облегчить задачу, но оно только вызывает у меня желание вырвать свое гребаное сердце из груди.

Уверен, что это было бы не так больно.

Скрежеща зубами, я делаю шаг вперед. Пол скрипит под моей ногой, и Пенни резко просыпается. Ее взгляд расфокусирован, волосы растрепаны, когда она приподнимается на подушке. Когда ее глаза переходят на мои, они навостряются, а затем она на резко выпрямляется.

— Я сделала что-то ужасное, пожалуйста, только не ненавидь меня.

Я крепче сжимаю рукоятку ножа.

— Что? — рычу я.

Покрывала сминаются у ее ног, когда она поднимается к изголовью кровати.

— Сначала скажи, что не будешь меня ненавидеть.

Я свирепо смотрю на нее.

— Пенни, — предупреждаю я.

Она вздыхает, переводит взгляд на мои туфли и теребит свой удачливый кулон.

— Я нашла чит-код на каком-то сомнительном сайте для Mario Kart. Но вместо того, чтобы подправить мой результат, он просто удалил твой. И все твои трофеи, — она смотрит на мое каменное выражение лица. — Прости меня, ладно! Я знаю, что обещала больше не мошенничать, но я просто не смогла удержаться. Ты всегда так самодоволен тем, что у тебя это получается лучше, чем у меня. Я просто… — она хмурится. — Это вызывает у меня желание укусить тебя.

Я пристально смотрю на нее, а потом все мои внутренности рушатся, как карточный домик.

Блять. Кого я обманываю? Я не могу убить эту девушку, даже если единственный другой вариант — покончить с собой. Сейчас я смотрю в ее большие голубые глаза, и мне действительно хочется это сделать. Чувство вины гложет меня, вызывая тошноту и жар.

Ее глаза ищут мои, в них мелькает паника.

— Скажи что-нибудь.

Мой смех выходит горьким и с оттенком неверия. Чертов Mario Kart. Я уничтожил все ее серьезные проблемы, и теперь все, что у нее осталось — это нежные и невинные заботы. Внезапно почувствовав потребность быть рядом с ней, внутри нее, я делаю шаг к лампе и погружаю комнату в темноту. Затем я убираю нож в верхний ящик и забираюсь к ней в постель.

— Иди сюда.

Она напрягается от моего прикосновения, но я просовываю руки под толстовку — она почти не снимала ее с тех пор, как я потребовал, чтобы она ее надела, — и притягиваю ее к себе, пока каждый сантиметр ее теплой кожи не обжигает мой костюм. Я провожу пальцами по ее волосам. От нее пахнет ностальгией и искушением. Она так неподвижна, что мне кажется, она даже не дышит.

Ее губы щекочут мне горло.

— Ты не ненавидишь меня?

Я печально улыбаюсь в ее макушку.

— Конечно, я ненавижу тебя, мы же враги с привилегиями, помнишь?

Она замолкает.

— Но не больше, чем обычно, верно?

— Не больше, чем обычно, Куинни.

Ее тихий вздох облегчения заставляет прижаться ко мне. Теперь я чувствую, как ее сердце бьется рядом с моим, как ее легкие поднимаются и опускаются под моей ладонью на ее спине. Черт, подумать только, я собирался лишить ее этой жизни.

Прежде чем чувство вины, пульсирующее у меня в груди, становится невыносимым, она вырывается из моих объятий и приподнимается на локте. Освещенная лунным светом, она смотрит на меня сверху вниз.

— Скажи мне, почему ты называешь меня Куинни? — кончики ее волос касаются моего предплечья. Я накручиваю их на кулак, притягивая ее голову к своей. Мы так близко, что ее ресницы щекочут мои щеки. — Я знаю, это не потому, что ты считаешь, что я веду себя как королева, — говорит она.

— Если я скажу тебе…

— Тебе придется убить меня, да, да, — ворчит она, высовывая язык и облизывая мой нос.

Вместо ответа я предпочитаю вытереть мой мокрый нос о её. Я не собирался говорить, что мне придется убить ее, учитывая все обстоятельства, это было бы чертовски иронично.

Нет. Я знаю, если бы я сказал ей, что она моя Королева Червей, она бы захотела уйти.

Я толкаю ее так, что локоть выпадает из-под нее, и она с визгом падает мне на грудь. Я обхватываю ее руками и ногами, чтобы она не могла убежать.

Несмотря на то, что она поставила меня на колени и подожгла мир вокруг меня, я никуда ее не отпущу.

Глава двенадцатая

Канун Рождества на яхте.

Вечеринка для персонала подпитывается праздничными коктейлями и блёстками, которые я все еще буду счищать со своего костюма на Пасху. Прислонившись к барной стойке, я с забавой наблюдаю, как Нико пробирается ко между столиками.

Я знаю, что он собирается сказать, потому что он, блять, всегда это говорит.

— Чьей идеей было караоке? — он берет со стойки гоголь-моголь и рассматривает обстановку поверх ободка стакана.

Лори проделала солидную работу. Сцена освещена рождественскими огнями, а по бокам от нее возвышаются две рождественские елки. На стене за ней висит большой проекционный экран, на котором отображается текст песни, которую исполняет тот, кто выпил достаточно глинтвейна, чтобы поверить в то, что он Мэрайя Кэри.

— А что, тебе оно не нравится?

Он смотрит на Бенни, который на сцене подпевает песне «Mercedes Benz» Джениса Джоплина. Его глинтвейн, должно быть, очень крепкий, потому что его движения бедрами соперничают с танцами Элвиса.

— Ты что, шутишь? Назови лучшее сочетание, чем пьяные люди и микрофон, — он качает головой. — Ты не можешь, потому что его нет.

Смеясь, я допиваю водку и ставлю стакан на стойку, чтобы долить еще.

— И я полагаю, мы должны поблагодарить тебя за это великолепное шоу, Лори?

— Да, Нико, это так, — я поворачиваюсь как раз в тот момент, когда между нами проскальзывает Лори. На ней сверкающее серебряное платье, и ее оленьи уши покачиваются, когда она поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня. — Босс, у меня к вам претензия, — она делает паузу, наклоняя голову. — Очевидно, что только небольшая, я не хочу, чтобы меня уволили.

Я смеюсь и сую ей в руку гоголь-моголь.

— Давай.

— Ты сказал мне организовать рождественскую вечеринку для персонала. Почему здесь вся твоя семья? — она насмешливо смотрит в сторону сцены. По какой-то причине Бенни теперь скользит по ней на коленях. Еще нет и девяти. — И почему этот идиот просит у Иисуса Мерседес Бенц? У него их уже три.

— Ага, и откуда тебе знать? — спрашивает Нико, и его губы кривятся от тихого юмора.

Лори не вздрагивает.

— Я переспала с ним в его в двух и исцарапала ключом третий, — просто говорит она.

Я качаю головой.

— Мне действительно не нужно было этого знать. Вот, — я достаю из кармана маленькую бархатную коробочку. — Я собирался отдать тебе это позже, но, поскольку ты злишься, это могло бы немного тебя подсластить.

Она смотрит на нее с притворным подозрением, но не может скрыть возбуждения, пляшущего за ее пристальным взглядом.

— Если это обручальное кольцо, я не буду подписывать брачный контракт.

— Тогда хорошо, что это не обручальное кольцо.

Ее раздражение исчезает, когда она открывает коробочку и достает ключ от Ауди.

— Боже мой, ты издеваешься надо мной.

Я поднимаю свой бокал за нее.

— Сиденья с подогревом, белая отделка. Она уже припаркована у твоей квартиры. Теперь ты можешь трахнуть моего кузена в своей машине, где больше места.

Она обнимает меня, визжит от благодарности и настаивает, что липким пальцам Бенни нельзя приближаться к ее белым сиденьям, затем подскакивает к другим девушкам, чтобы побрякать ключом у них перед носом.

Когда мой взгляд следует за ней, он скользит влево и останавливается на Пенни. Черт, у нее просто есть такая манера заставлять мое сердце вздрагивать каждый раз, когда она делает это — ловит мой взгляд с другого конца комнаты. Она стоит сбоку от сцены с Рори, которая изучает книгу с песнями. Пенни улыбается мне, а затем делает вид, что ковыряет в носу. Только когда я осознаю, что это средний палец засунут в левую ноздрю, я понимаю, что она меня разыгрывает.

Я выдыхаю смешок в свою водку и отвечаю ей тем же. Жар взгляда Нико буравит меня.

— Будь добр к ней, Раф.

Голос Нико тихий, но от него у меня все равно мурашки бегут по спине. Добр к ней? Черт, если бы он только знал, как хорошо я к ней отношусь. Этим утром я целый час смотрел на нее, пока она храпела рядом со мной. Может быть, это было чувство вины за то, что я чуть не перерезал ей горло, или восхищение тем, что она спала в моей постели, но я принес ей завтрак на гребаном подносе. Даже поставил на него цветок, который стащил из вазы в столовой. Когда она говорит мне, чтобы я не был с ней милым, это уже произносится не с гримасой, а с улыбкой, и это маленькое закатывание глаз вызывает у меня желание быть с ней милым все время.

Я провожу рукой по шее, ведь за целый час наблюдения за ней, у меня все еще нет плана, как выбраться из всего этого.

— Какой она была? — неожиданно спрашиваю я. — В детстве?

Судя по тому, как Нико поджимает губы, я не думаю, что он собирается отвечать. Он бросает взгляд на Пенни, которая сейчас нетерпеливо постукивает шпилькой и свирепо смотрит на Бенни, когда тот выходит на бис без спроса.

— Она была маленькой засранкой, — смеется он. И уже более серьезным тоном добавляет: — Также она была везучей. И до сих пор остаётся ею.

Я потираю рот, ирония покалывает мою кожу.

— Все завсегдатаи Grand так думали. Сначала это было просто из-за ее имени. Знаешь… увидел пенни — подбери и ждёт удача впереди? Что ж, когда они действительно начали брать ее на руки и позволять ей дуть на игральные кости, оказалось, что старая пословица была правдой.

Я хмурюсь.

— Она действительно приносила им удачу?

— Всегда. Тогда я знал ее только по тому, что видел поблизости. Но потом она начала брать с мужчин по доллару за то, что дует на кости, и я захотел знать почему.

Я сдерживаю смех.

— Значит, она с юных лет занималась мошенничеством в азартных играх, — Нико смотрит на свои ботинки, но я продолжаю. — Ты знал ее родителей?

Он бросает на меня мрачный взгляд.

— Они были алкоголиками. Она проводила больше времени со мной в гардеробе, чем когда-либо с ними. Иногда по ночам они забывали о ее существовании, и одному из людей моего отца приходилось отвозить ее домой.

Это невероятно злит меня. Мысль об этой маленькой рыжеволосой девочке, сидящей на ступеньках Visconti Grand и тщетно ожидающей родителей, заставляет мой желудок скручиваться, а пальцы дергаться от желания что-нибудь сломать.

— Кто их убил?

Он пожимает плечами.

— Никто важный. Двое мужчин, которым они задолжали. Не Висконти.

Словно кадры из черно-белого фильма, мой разум переключается с маленькой девочки на ступеньках на подростка, съежившегося между холодильником и стиральной машиной, с не выстрелившим пистолетом прижатым к ее голове.

— И где я могу найти этих людей? — спрашиваю я так спокойно, как только могу.

Он сглатывает и качает головой.

— Обоих нашли с пулями в головах через несколько дней, — он залпом выпивает гоголь-моголь и берет еще один. — Они были неофициальными ростовщиками на территории Висконти, думаю ты можешь связать все воедино.

Громкий смех Пенни касается моих ушей и притягивает меня обратно к ней. Сейчас она листает книгу с песнями, мои часы скользят по ее запястью при каждом перелистывании страницы.

— Нико?

— Что?

Я поворачиваюсь к нему.

— Ты научил ее мошенничать, не так ли?

Он делает самую долгую паузу, не донеся гоголь-моголь до губ.

— Зависит от обстоятельств.

— От каких?

Выражение его лица становится задумчивым.

— От того, насколько сильно будет больно, когда ты ударишь меня по челюсти. Я никогда не видел, как ты бьешь кого-то, поэтому не могу оценить это, — он замолкает. — Но я слышал, что ты делаешь это сейчас.

Смеясь, я хлопаю его по спине и отталкиваюсь от перекладины.

— Ты хороший парень, Нико. На этот раз я тебя отпущу.

Впрочем, он прав, что беспокоится об этом. Я твердо верю в то, что мошенники должны быть наказаны, но я сделаю исключение для него, потому что мысль о том, что он был единственным постоянным человеком в детстве Пенни, мгновенно повышает его рейтинг до любимого кузена.

Оставив Нико с его третьим гоголь-моголем и напоминанием о том, что произойдет, если он выпьет пять, я сажусь рядом с Анджело. Поверх стакана с виски он бросает взгляд на меня, затем на водку, которую я ставлю на стол. Он снова обращает внимание на свою жену, выходящую на сцену, и ничего не говорит.

— Где Габ?

— Я не знаю. Где Гриффин?

Судя по тику у него на виске, я уверен, что он знает, где находятся оба мужчины. Мой бывший начальник службы безопасности вместе со всеми подчиненными ему людьми находятся в глубине пещеры нашего брата. Кого-то подвергнут пыткам, кого-то допросу. Я не уверен, кому из моих людей я могу сейчас доверять, но одно могу сказать наверняка: Габ вернет мне только самых преданных.

А пока его люди окружают мою яхту так, словно на борту находятся драгоценности короны. Без сомнения, они получили строгое предупреждение от моего брата, потому что один из них даже последовал за мной в гребаный туалет ранее.

— Ты уже составил план?

Снова этот гребаный вопрос. От него у меня в животе поднимается жар и раздражение.

— У тебя был какой-то план, брат, когда ты выстрелил нашему отцу в голову? Или когда в приступе ярости взорвал Роллс-ройс дяди Эла? Или когда застрелил его подчинённого между закусками и первым блюдом на воскресном обеде? — я наклоняюсь над столом, чтобы только он мог слышать мой вылетающий яд. — Ты хоть на гребаную секунду подумал о последствиях, или просто жил моментом?

Его пристальный взгляд переходит на мой, его жар смягчается легким любопытством.

— Это то, что ты делаешь? Живешь настоящим моментом?

Я провожу пальцем по булавке на воротнике и снова поднимаю взгляд на Пенни. Прямо сейчас я не знаю, как смогу жить в каком-то другом месте.

Темнота затеняет взгляд Анджело, кто-то приглушил свет. Он поворачивается обратно к сцене и выпрямляется, когда понимает, что его жена заняла там центральное место.

В микрофоне раздается глухой стук.

— Здравствуйте, прекрасные люди. Поскольку я, кажется, единственный человек, который украсил эту сцену сегодня вечером и помнит, что сегодня канун Рождества, я буду петь праздничную классику, — то, как её ухмылку перекосило, говорит мне о том, что она употребляла Шприц с белым вином. — И выбрала «Baby, It's Cold Outside», — прищурившись в свете прожектора, она замечает Анджело и лучезарно улыбается ему. — Очевидно, это дуэт, так что…

Зал начинает подбадривать моего брата.

— Ни за что, — бормочет он, хмурясь за виски.

— Ну пожалуйста, — сладко говорит Рори, складывая руки вместе.

Он пристально смотрит на нее несколько секунд. В тот момент, когда его плечи опускаются в знак поражения, я прижимаю каблук к его носку под столом, чтобы он не встал.

— Ты Капо, брат. Ты вызываешь уважение у каждого мужчины в этой комнате. Как ты думаешь, так будет, когда ты споешь партию Тома Джонса в рождественской песне? Сядь, блять, на место.

— Блять, — ворчит он, поглаживая подбородок. — Ты прав. Думаю, мне на несколько часов следует перейти на воду.

Когда он качает головой Рори, она кричит: скучный! в микрофон, и Тейси заменяет моего брата.

Я не смотрю, как Рори коверкает часть Серис Мэтьюз, я смотрю на Анджело. Как он смотрит на нее, словно в комнате больше никого нет. Как он бросается и дает подзатыльник одному из моих матросов, когда тот осмеливается перекричать припев. Как он встает и свистит, когда они с Тейси кланяются.

И когда он садится обратно, он все еще улыбается.

— Как ты понял?

Это слетает с моего языка, ослабленного алкоголем и этим странным, чужеродным чувством, которое последние несколько дней сидит у меня под ребрами. Он поворачивается ко мне. Замешательство отражается на его лице, но лишь на долю секунды, затем его сменяет легкое веселье.

Он знает, что я имею в виду.

— Когда начинаешь делать глупое дерьмо, например, есть спагетти с сырыми фрикадельками и возвращаться за добавкой, потому что это приготовила она. Тайком выносить лабрадудля^14 из дома в спортивной сумке в три часа ночи, чтобы на Рождество это было сюрпризом, — его внимание падает на мои костяшки пальцев, и его челюсть сжимается. — Начинаешь пускать в ход кулаки, потому что тебе нужно почувствовать, как кости мужчины, который причинил ей боль, ломаются под ними, — он смотрит на мою водку и качает головой. — Когда ты начинаешь пить как русский, даже несмотря на то, что тебе принадлежит семнадцатипроцентная доля в одной из самых быстрорастущих компаний по производству виски в мире, — снова встретившись со мной взглядом, он добавляет: — Вот откуда ты понимаешь это.

Раздается новая волна одобрительных возгласов, но я слышу их так, словно нахожусь под водой. Из динамиков льется совсем не праздничный гитарный рифф, и я поворачиваю голову к сцене. Пенни стоит под светом прожекторов с микрофоном в руке. Черт, она хорошо выглядит. Даже очень красиво. На ней маленькое красное платье и туфли на каблуках, которые мерцают, когда она неловко покачивается в такт.

— Я не слышал эту песню с тех пор, как мы учились в школе, — говорит Анджело.

— Какую песню?

Когда она начинает петь, осознание охватывает меня. Я замираю, глядя на самодовольную ухмылку Пенни, когда она поет в микрофон. Чертову «Kiss Me»15, исполненную Sixpence None the Richer. Проводя рукой по подбородку, я недоверчиво смеюсь. Я уверен, что в выборе песни нет ничего случайного. Ты — маленькая негодница, говорю ей одними губами и она подмигивает в ответ.

Взгляд Анджело обжигает моё лицо. Его стул заскрипел, затем он поднимается на ноги, положив руку мне на плечо.

— Когда у вас есть личные шутки, — бормочет он.

Он подходит к своей жене, в то время как моя улыбка гаснет.

Глава тринадцатая

Ночь — это веселая смесь плохого пения, глинтвейна и рискованных ставок на рулетках с настроем: к черту все, это Рождество. Иллюминаторы запотевают от конденсата, и даже ледяной ветерок, проникающий сквозь приоткрытые французские двери, не в силах приглушить обжигающий жар, разливающийся по моим венам.

Я делаю передышку в уборной, подставляя запястья под кран. Подняв глаза, чтобы проверить макияж, я останавливаюсь.

Ведь у меня на лице ухмылка.

Думаю, теперь я понимаю, почему люди любят Рождество. Я почти не пила, но праздничное возбуждение просочилось в мои поры и опьянило меня.

В детстве каникулы были не более чем неделей, которую нужно было как-то пережить. Иногда на Рождество я получала от своих родителей самые нелепо дорогие подарки, которые затем они медленно сдавали бы в ломбард в течение всего года, чтобы оплачивать свои пьянки. В другие годы я получала наш DVD-плеер, завернутый в страницы Вестника Дьявольской Ямы.

Когда тебя окружают люди, которые тебе действительно нравятся, все ощущается по-другому, как-то волшебно.

Я закрываю кран, когда слышу, как под дверью раздается гнусавый голос.

— О, босс! Я рада, что застала вас. Надеюсь, вы не возражаете, но мне просто пришлось воспользоваться вашей личной уборной. Все туалеты на яхте были заняты, а после четырех бокалов шампанского у меня не хватило терпения стоять в очереди в дамскую комнату.

Горечь наполняет мой рот. Это Анна. Я смотрю на пустой ряд кабинок в зеркале и упираюсь руками по обе стороны раковины.

— Хм, все двенадцать были заняты, — размышляет Раф. Его тон вежливый, но я улавливаю скрытую нотку раздражения. — Какое совпадение.

— Действительно. Как бы то ни было, я не могла не обратить внимания на все женские вещички находящиеся там. Итак… кто же эта удачливая девушка?

Мозг не успевает затормозить порыв, я распахиваю дверь туалета и топаю по коридору. В конце стоит Раф, а спиной ко мне — Анна. Его пристальный взгляд скользит поверх ее головы к моему, удивленный и полностью мой. В глубине души я знаю, почему не дождалась его ответа: если бы он солгал, что-то во мне немного пошатнулось бы.

Мое плечо соприкасается с Анной более агрессивно, чем необходимо, когда я придвигаюсь к Рафу. Я собственнически кладу руку ему на грудь, и когда его рука скользит по моему бедру и притягивает меня ближе к нему, теплое удовлетворение разливается по телу.

Я переключаю свое внимание на Анну.

— Я, — говорю я сладко. — А теперь отвали.

Ее шокированное выражение лица восхитительно на вкус, но в ушах стоит тишина. Я знаю, что вторгаюсь на территорию мстительной девушки, но мне похуй. Думаю, сегодня я поняла две вещи: почему люди любят Рождество и почему женщины совершают безумные поступки, например, разбивают машины бейсбольными битами из-за мужчин.

Анна смотрит на Рафа, как на сигнал SOS. Он лишь проводит большим пальцем по бедру и говорит: — Счастливого Рождества, дорогая.

Она фыркает и возвращается на вечеринку. Когда дверь захлопывается, оставляя нас одних в коридоре, я вырываюсь из объятий Рафа и поворачиваюсь к нему лицом.

На его губах появляется намек на ухмылку. Он проводит по ней большим пальцем и засовывает руки в карманы.

Может быть, это только потому, что каблуки на мне на пару сантиметров выше, чем обычно, и весь этот рост придает мне новую уверенность, но я обхватываю пальцем булавку на воротнике и притягиваю его к себе.

— Попробуй еще раз назвать какую-то девушку дорогой, и увидишь как она умрет, переходя через дорогу.

Это перекликается с тем, что он сказал мне после того, как я станцевала ему приватный танец в его машине. Видимо, именно поэтому он поднимает бровь и ищет в моих глазах юмор. Не найдя его, он кивает, испытывая небольшое удовлетворение.

— Если это то, чего ты хочешь, Куинни, — тихо говорит он.

Его уступчивость настолько нежная, настолько интенсивная, что у меня мгновенно перехватывает дыхание. Внезапно нуждаясь в воздухе, который не насыщен шармом Рафаэля Висконти, я выхожу через боковую дверь и выбегаю на палубу.

Медленные, тяжелые шаги следуют за мной до носа яхты. Вцепившись в перила, я запрокидываю голову к иссине-черному горизонту, не заботясь о том, что ветер сводит на нет все часы работы, потраченные на накручивание волос.

Мою кожу покалывает от осознания, когда чей-то силуэт прерывает свет охранной лампы надо мной, и пиджак Рафа накидывается на мои плечи. Его руки располагаются по обе стороны от меня, губы скользят по моему уху.

— Хорошая песня, — бормочет он, вызывая тысячу мурашек по моим рукам. — Ты пыталась меня загипнотизировать?

Я улыбаюсь в темноту.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, это единственная песня, слова которой я знаю полностью, — мое внимание падает на его руку рядом с моей. Большая и разбитая, по сравнению с моей маленькой и гладкой. Болезненная дрожь проносится по телу, когда я вспоминаю, что раньше его руки не выглядели так, каждый шрам свеж и принадлежит мне. Проведя мизинцем по его ушибленной костяшке, я добавляю: — Если только это не сработало?

Он стряхивает мое легкое прикосновение и разворачивает меня так, что я оказываюсь прижатой спиной к перилам. Это разительный контраст: тепло, исходящее от его тела, и ледяной ветер, бьющий мне в спину. Каждый из них кажется таким же опасным, как и другой.

Скользя руками по лацканам пиджака, он еще глубже втягивает меня к себе, крадет мой следующий вздох, касаясь своим носом моего.

— Это действительно была бы идеальная ночь, чтобы поцеловать тебя, — шепчет он.

Блять.

Все мои чувства обостряются, кроме здравого смысла. Я внезапно осознаю ритмичный звук, который издает океан, ударяясь о корпус яхты. Как красив Раф под романтическим светом охранной лампы. Сладкое исполнение Рэн песни ABBA «Lay All Your Love on Me» проникает сквозь стекло и касается моих ушей.

Именно так это произошло бы в фильме.

А потом, когда все закончится, мне придется вечно мучить себя повторами.

Я напряженно выдыхаю и закрываю сердце.

— Нет. Я уже говорила тебе, что хочу под дождем. Как в «Дневнике памяти».

Он тихонько смеется.

— Я буду иметь это в виду, когда ты выпишешь мне чек.

Он быстро оглядывает палубу, затем, прикусив нижнюю губу, проводит большой ладонью по внутренней части моего бедра. Боже, его ладонь обжигает, как дождь на раскаленной крыше в разгар лета, прожигая дыру в нижней части моего живота. Когда он отодвигает мои стринги и погружает в меня два толстых пальца, я стону от облегчения.

Сексуальное напряжение приковывало меня к нему всю ночь. Каждый раз, когда его бархатный смех щекотал мне затылок, каждый раз, когда я попадала в ловушку его подмигивания поверх края хрустального бокала, моя кровь нагревалась еще больше. Я не знаю, как продержалась четыре часа, не трахнувшись с этим мужчиной.

Его взгляд темнеет при виде моей реакции.

— Но, полагаю, пока что придется обойтись этими губами.

Несмотря на то, что я приподнимаюсь на цыпочки, чтобы дотянуться до его прикосновения, мой тон остается вызывающим.

— Не твоими, — шепчу я.

На его лице читается раздражение, так же, как и каждый раз, когда мы трахаемся, и я собираю достаточно сил, чтобы сказать ему об этом.

Прищурив глаза, он проводит средним пальцем по моему входу, затем дальше вниз.

— Тогда что насчет этого?

Я вскрикиваю, когда он толкается в мою задницу, падая на него. Он подхватывает меня, его смех у моей груди напрягает мои соски.

Мы так близки, его запах поглощает меня, словно наркотик. Я трусь лицом о его шею, отчаянно желая большего.

— Это тебе дорого обойдется, — полушепотом мурлычу я в такт его пульсу.

— Я заплачу, — бормочет он в ответ, упираясь подбородком в мою макушку. Его тон настолько прост, что я понимаю: он больше не шутит.

Мы остаемся так некоторое время, его пиджак согревает мои плечи, а вздымающаяся и опускающаяся грудь убаюкивает меня.

Я вздыхаю, уткнувшись в его верхнюю пуговицу. Я осторожна, но не наивна. Знаю, что одержима этим мужчиной. Он вызывает у меня желание сделать какую-нибудь глупость, например, сказать ему об этом. Или даже рассказать всем остальным, прокричав это с носа корабля, как Джек: Я король мира! в фильме «Титаник».

Хотя это было бы довольно неловко, так что я бы согласилась остаться здесь навсегда в его крепких объятиях, и гул хорошего времяпрепровождения едва касался бы нас. Но, когда мысль о навсегда приходит мне в голову, она затягивается там, как петля.

Такого понятия не существует. Даже если бы это было так, оно не создано для нас, но трудно помнить об этом, когда его глаза находят мои в переполненном зале. Когда он закрывает руками мои уши во время грозы. Когда он целый час делает мне массаж после того как разрушит меня.

— Скажи, почему ты считаешь, что я невезучей, — выпаливаю я. Убеди меня, что это не может длиться вечно.

Его живот прижимается к моему.

— Ты уже знаешь почему.

— Нет, но почему ты думаешь, что это из-за меня? — я отталкиваю его, вздергиваю подбородок и встречаю его каменный взгляд. — Может, ты и суеверен, но я тоже. И даже я знаю, что совпадения могут существовать, так почему ты так уверен, что это из-за меня тебе так не везет?

У него сводит челюсти. Когда его взгляд скользит поверх моей головы к черному горизонту, я думаю, что он собирается заткнуть меня. Но затем неохотный выдох слетает с его губ, а взгляд возвращается к моему.

— Мама была такой же глупой, как и ты, — он бросает раздраженный взгляд на мой кулон. — Бог, судьба, карма — она верила во все то, чего не могла видеть. Когда я все еще переживал не лучшие времена с моим первым в жизни казино, она приехала навестить меня в Вегасе, а затем притащила к гадалке на Фримонт-стрит, — он проводит рукой по подбородку, качая головой при воспоминании. — Она гадала по игральным картам. В то время я думал, что это полная чушь, но моя мама купилась. Как бы то ни было, я наблюдал, как цыганка вытянула ей Валет Бубен, за которым последовал Туз Пик, — он замолкает, ища в моих глазах хоть какой-то признак узнавания, но я только пожимаю плечами. — В совокупности они, по-видимому, известны как Дуэт Смерти. Любому, кто вытянет обе карты подряд, суждено умереть.

Лед пробегает по моим венам.

— Неужели она…

Его челюсть сжимается.

— Три недели спустя, была отравлена на ярмарке.

Мое зрение затуманивается, а рука нащупывает руку Рафа, и я подношу ее ко рту.

— Мне так жаль, — шепчу я ему в костяшки пальцев и поднимаю глаза на него. — Так вот почему ты суеверен?

На его губах появляется невеселая ухмылка. Он протягивает ладонь и обхватывает мое лицо.

— Не совсем. После того, как она вытянула карты для моей мамы, гадалка сказала мне, что у нее есть предсказание и для меня, но я был слишком зол, чтобы слушать. В любом случае, я думал, что все это чушь собачья. Но тогда, когда оба родителя умерли с разницей в неделю? Мне нужны были ответы. Поэтому после похорон я пропустил поминки и полетел за ними в Вегас, — он сглатывает и с болью в глазах проводит большим пальцем по моей щеке. — Не знаю, чего я ожидал, но точно не того, что она положит передо мной две карты и скажет, что я могу выбрать свою судьбу, если захочу.

— Что это были за карты?

— Король Бубен или Король Червей. Она сказала, что у меня в жизни будет что-то одно — успех в бизнесе или успех в любви. Предостережение заключалось в том, что это никогда не может идти вместе.

Что-то болезненное скручивает мой желудок.

— И что же ты выбрал? — хрипло говорю я, во рту у меня суше, чем следовало бы.

Он печально улыбается и протягивает руки, чтобы обвести взглядом угрожающий силуэт яхты позади. Его яхты.

— Ты знаешь ответ, Пенелопа.

Мое сердце бьется в два раза быстрее, вопрос заряжен сильнее, чем воображаемый пистолет, приставленный к моей голове.

— Ты предпочел это любви? — я показываю большим пальцем на яхту, при этом маша часами на своем запястье у него перед носом. — Материалистическое дерьмо вместо настоящих чувств?

Слова отчаянные и язвительные, плывущие между нами, как мыльные пузыри. Хотела бы я так же легко их лопнуть. Он смотрит на меня с подозрением.

— Ты ведь тоже не веришь в любовь, помнишь?

Да. Стиснув зубы, чтобы больше ничего глупого не сорвалось с моих губ, я жду, когда он продолжит.

— Я вернулся к гадалке, когда был измучен и растерян. Мои родители только что умерли, их любовь больше не значила ничего, — он делает паузу. — Ну, на самом деле это не была настоящая любовь, но я узнал об этом позже. И Анджело только сказал мне, что не вернется в Дьявольскую Яму, чтобы занять место нашего отца в роли Капо, что означало, что я не буду его младшим боссом. Все, что у меня было, это гостиничный номер в Вегасе и дерьмовое казино, которое зарабатывало едва ли достаточно, чтобы покрыть расходы на свет, — он небрежно пожимает плечами. — Мне было нечего терять и многое можно было выиграть, поэтому я выбрал Короля Бубен.

Проходит несколько тяжелых секунд. Ветер доносит слабый гул смеха и песню Мэрайи Кэри «All I Want for Christmas is You».

— Итак, ты объяснил, почему ты богаче самого Господа Бога и почему ты обычно не трахаешь одну и ту же девушку дважды, — резко говорю я, — но я не понимаю, какое отношение эта история имеет ко мне?

Раф задумывается, его внимание перемещается за мою спину. Клянусь, он не сдвинулся ни на сантиметр, но ощущается что находится где-то далеко.

— Когда я уходил, она сказала мне, что, как у каждого действия есть своя реакция, так и у каждой карты судьбы есть своя карта гибели. Карта, которая тебя погубит, если ты впустишь ее в свою жизнь. Поставит на колени, — он смеется, как будто только что вспомнил личную шутку.

У меня такое чувство, что я бы не нашла это смешным.

— Что это была за карта? — спрашиваю я с большим трудом.

Он быстро бросает на меня взгляд.

— Королева Червей.

Пазлы в моей голове складываются воедино.

— Куинни.

Легкий рывок за волосы приводит меня в чувство.

— Рыжеволосая девушка, — задумчиво произносит Раф, глядя на мои пряди, накручиваемые на его пальцы. — Конечно, я думал, что она несет чушь, а смерть моей матери была просто совпадением, но потом практически в одночасье мое казино заинтересовало всех инвесторов. Мой банковский счет рос так же быстро, как и моя репутация, и в течение трех лет я владел большей частью Вегаса. Если цыганка была права насчет моей матери и Короля Бубен, то почему бы ей не быть правой в отношении карты гибели? Годами я избегал рыжеволосых женщин как чумы, просто на всякий случай, — он резко дергает меня за пряди, его взгляд становится жестче, когда он встречается с моим. — А потом ты спустилась по лестнице в Логово Блу. Рыжие волосы, украденное платье, отношение, которое я хотел выбить из тебя, — он качает головой. — Ты была притягательна, и я не мог удержаться, чтобы не уделить тебе время. Твое появление на свадьбе моего брата могло быть простым совпадением. В конце концов, это маленький городок. И взрыв в порту, в принципе, был для нас ожидаем, но когда я увидел тебя в больнице и понял, что ты была там, мой скептицизм начал ослабевать, — он оглядывает палубу, его челюсть подергивается. — Я дал тебе работу не из-за одолжения Нико, а чтобы убедить себя, что у меня просто паранойя.

Я прерывисто вздохнула. Черт, не знаю, чего я ожидала, но только не этого.

— Ну, я знала, что ты нанял меня не из-за моего дерьмового резюме, — слабо говорю я.

Его улыбка не касается глаз.

— В тот вечер, когда ты приступила к ней, я проиграл сорок тысяч на столах и был вынужден разорвать связи с одним из моих самых прибыльных вложений. И потом это, черт возьми, никогда не прекращалось, Пенни. Каждый звонок и электронное письмо были плохими новостями. Акции падали, облигации рушились. Мое первое казино потерпело крах. Господи, — он небрежно проводит рукой по волосам. — Гриффин пытался убить меня вчера.

Я моргаю.

— Что?

Его рука скользит к моему затылку, его сжатие обрывает меня.

— Эта история для другого раза, — несколько секунд мы вдыхаем воздух друг друга, пульс бешено стучит в ушах. С тяжелым вздохом Раф прижимается своим лбом к моему, его внушительный силуэт заслоняет внешний мир. — Мне все равно, насколько везучей ты себя считаешь, — бормочет он. — Для меня ты самая невезучая девушка на свете, — инстинкт отталкивает меня от него, но он только крепче сжимает мою шею. — Но ты также самая красивая. Самая веселая. И самая невоспитанная из всех. Ты разрушила мою жизнь, но я недостаточно силен, чтобы остановить тебя.

Когда его признание щекочет мою верхнюю губу, паника подступает к горлу. Я не могу определить ее источник, все, что я знаю, это то, что она глубоко укоренилась и вызывает отчаяние.

— Вернись к ней, — шепчу я. — Вернись к цыганке и попроси ее изменить это или что-нибудь в этом роде.

Продолжая сжимать мою шею, он другой рукой обхватывает меня за талию и проводит большим пальцем по пояснице, где уже исчезает его имя.

— Я не могу. Ты не единственная, кто любит устраивать пожары, Куинни.

Может быть, это просто ветер, но теперь у меня щиплет глаза. Его следующие слова ощущаются как удар под дых.

— Мы всегда знали, что это только временно, верно? — его взгляд искрится горьким весельем. — Нам ведь не хочется, чтобы ты попала в эту ловушку сейчас, не так ли?

Мое зрение расплывается. Все, на чем я могу сосредоточиться, — это его глаза, изучающие мои. Надеюсь, он не видит за ними осознания. Я делаю успокаивающий вдох, подавляя свои эмоции, и киваю.

— Да, временно, — выдавливаю я.

Он прав. Несмотря на боль в груди, здравый смысл подсказывает, что это никогда не может быть постоянным.

Я разрушу его жизнь.

Он разобьет мне сердце.

В конце концов, ни один из нас не выиграет эту игру.

Глава четырнадцатая

— У меня болят глаза, — шепчет Пенни, смахивая блестки с колен. Она берет со столика фальшивый подарок и гремит им. — А почему на украшениях украшения?

Веселье делает мою ухмылку натянутой. Каким-то образом Рори вошла в свою столовую, увидела праздничную суету и решила, что для Рождества этого все равно недостаточно.

Теперь ветка ели щекочет мне шею, когда я слишком сильно откидываюсь на стуле. Манжет рубашки чуть не загорается от одной из тысячи свечей каждый раз, когда я тянусь за напитком.

Сидящий напротив меня Бенни громко вздыхает и смотрит на лабрадудля, облизывающего лицо Тейси.

— Если меня в ближайшее время не накормят, я съем эту гребаную собаку.

Тейси обнимает рождественский подарок Рори, защищая его, и свирепо смотрит на него в ответ.

— Я съем тебя раньше, чем ты съешь Мэгги.

— Да? — Бенни облизывает губы. — По мне, так это неплохой рождественский подарок.

Унылый смех распространяется по всему столу. Ужин должен был быть подан два часа назад. Хорошее настроение испортилось, когда солнце зашло за ту сторону покрытых искусственным снегом окон, а тарелки все еще были пусты. Теперь все голодны, беспокойны и пьяны больше, чем следовало бы, включая меня.

Допивая свой четвертый стакан водки, я оглядываю стол. Обычно Рождество — это грандиозное мероприятие в особняке Бухты, но по очевидным причинам мы нарушили традицию в этом году. Удивительно, но двое из клана Бухты все-таки явились: близнецы Леонардо и Виттория. Они постучали во входную дверь час назад, Виви в слезах, а Лео держа их чемоданы. Они хотели, чтобы их впустили, и, учитывая, что у них были все их вещи, я не думаю, что они хотели приехать только на Рождество.

В обычно свободных стульях сидят несколько дополнительных гостей. Тейси сидит рядом с Нико, а сосед Пенни, Мэтт, по другую сторону от нее. Пенни согласилась провести Рождество со мной только в том случае, если ему разрешат быть рядом. Каждый раз, когда я встречаюсь с ним взглядом, он замирает, словно я выстрелил в него из электрошокера.

Внезапно распашные двери открываются настежь. Все садятся немного прямее. Плечи опускаются, и вздохи наполняют бокалы, когда они понимают, что это всего лишь Анджело, и он с пустыми руками.

Он прислоняется к столу и пристально смотрит на вращающегося Санта-Клауса в центре.

— Никому не есть индейку, — бормочет он, бросая взгляд за спину. — Она такая же розовая, как игровой домик Барби. В этом доме восемь ванных комнат, а нас двенадцать, считайте сами.

Раздается громкий коллективный стон. Мэтт через стол ловит взгляд Пенни. Он поднимает восемь пальцев и одними губами говорит ей: Черт возьми.

Мой брат пресекает все протесты ударом по столу.

— Я выбью дух из любого, кто заикнется об этом при моей жене. Съешьте гарнир, заверните индейку в салфетки, незаметно, и я закажу нам пиццу…

— И ужин подан! — взволнованная трель прерывает Анджело. Рори протискивается в двери, с трудом удерживая большую индейку.

Раздаются вялые аплодисменты, которые становятся громче, когда Анджело прочищает горло. Он забирает птицу у жены и ставит ее на стол. Пенни рядом со мной вздрагивает.

Я кладу руку ей на бедро.

— Не волнуйся, Куинни, мы купим бургеры по дороге домой.

Она одаривает меня своей фирменной ухмылкой.

— В этом нет необходимости.

Прежде чем я успеваю спросить, почему, Рори ставит перед ней жаркое с орехами.

— Держи, Пенни, — поет она, прежде чем неторопливо уйти.

Пенни подмигивает мне.

— Я сказала ей, что я вегетарианка.

Территория за домом покрыта инеем. В темноте я не могу понять, настоящий он или куплен в Party City^16.

Анджело передает мне сигару и откидывает голову на кирпичную кладку. Лампа накаливания над его головой придает его отчаянию красный оттенок.

— WebMD^17 говорит, что у меня есть около трех часов до начала пищевого отравления, — он смотрит на часы и проводит пальцами по волосам. — У меня ещё есть время.

Мой смех вырывается облачком конденсата.

— Ты съел половину гребаной индейки.

Он бросает на меня косой взгляд.

— Она сидела прямо рядом со мной. Это у тебя все отлично, я видел, как ты выскреб все мясо в сумочку Пенни.

— Ага, и испортил ей её. Видимо, подойдет только Birkin^18 в качестве замены.

Мой брат хмурится.

— Я не знаю, что это.

— Ну, тебе лучше надеяться, что твоя жена тоже не знает.

Легкая тишина окутывает нас, фон смеха и рождественской классики вибрирует у нас за спиной.

— Что случилось с Лео и Виви? — спрашиваю я, возвращая ему сигару. — Я удивлен, что они появились. Знаешь, учитывая, что ты прострелил их отцу голову и все такое.

Он ухмыляется при этом воспоминании, затем вытирает его тыльной стороной ладони.

— Думаю, они ненавидели Большого Ала больше, чем мы. И Данте тоже.

— Ты позволишь им переехать?

Он пожимает плечами.

— Они — семья. Я допрошу их завтра, но они кажутся вполне искренними.

— Держу пари, Данте даже елку не поставил, чертов Скрудж.

Мы оба смеемся.

— Лео сказал, что особняк в Бухте был похож на Северную Корею, но постепенно он превратился в город-призрак, — Анджело поворачивается ко мне, выражение лица становится серьезным. — Данте — последний оставшийся в живых человек.

Я перевариваю эту информацию, затягиваясь табаком. Жжение в горле так же приятно, как и новости.

— Да?

— Габ будет доволен. Он уже лез на гребаную стену.

Я держу рот на замке, мои мысли блуждают по его садистской пещере. Думаю, с Габом все было просто прекрасно.

Ветер свистит в моих ушах. Позади нас Тейси называет кого-то мудаком — скорее всего, Бенни — и громкий смех проникает сквозь кирпичную кладку, согревая мою гребаную грудь.

Я бы узнал этот смех где угодно. Затем я прячу сигару в своей горько-сладкой улыбке. Это опустошающее чувство — любить звук чего-то и знать, что однажды никогда больше этого не услышу.

Я бросаю взгляд на веселое выражение лица моего брата и киваю на сигару.

— Просто с водкой вкус не тот. Правильно говорят, что у русских нет вкуса.

Он игнорирует меня, берет сигару из моей руки и делает два шага в желтое сияние, льющееся из окна гостиной. Он делает затяжку, наблюдая за происходящим за ним.

— Вы подходите друг другу.

— Что?

Он бросает на меня бесстрастный взгляд, который предполагает, что я, черт возьми, знаю что. Неохотно ноги несут меня к нему, и мы стоим плечом к плечу, глядя в окно.

Бенни держит собаку Рори, как Рафики держит Симбу в «Короле Льве», а Тейси прыгает, чтобы спасти ее.

Я хмурюсь.

— Что это у Тейси на руке? Я думал, у нее нет татуировок.

Анджело смеется.

— Это член.

Я поворачиваюсь к нему.

— Что?

— Огромный член с венами и прочим. Твоя девушка нарисовала. К счастью для Тейси, она временная, вроде как. Потому выглядит это чертовски ужасно.

Твоя девушка. Слова слетают с губ моего брата, как растопленное масло. Это звучит так естественно, но в то же время так чуждо. Ни одна девушка никогда не была моей дольше, чем на ночь.

Наконец, я позволяю своему взгляду скользнуть к ней, и, как обычно, рука сжимает мое сердце. Она сидит у камина с Нико, увлеченная игрой в карты. У нее такое суровое выражение лица, какое бывает, когда мы играем в Mario Kart, и она на грани поражения. На ней единственной надет уродливый рождественский свитер, который нам вручили, когда мы переступали порог. Он почти такой же большой, как она сама, и такой же броский.

Я качаю головой, меня переполняет меланхоличный юмор. Прошлой ночью на носу яхты я выложил все в холодном пространстве между нами. Сам не знаю почему. Часть меня хотела, чтобы она облегчила мне задачу, сбежав, другая часть хотела, чтобы она все исправила.

Она не сделала ни того, ни другого, и поэтому мы все еще здесь, балансируя на канате между пламенем.

Я почти жалею, что потребовал, чтобы она пришла сегодня, потому что каждый момент с ней был идеальным. После ужина мы перешли в гостиную, чтобы поиграть. Мы объединились в команды, и, черт возьми, я никогда не думал, что мне понравится играть с ней так же сильно, как против нее. Может быть, потому, что мы всех переиграли. После двух раундов шарад и целой партии игры на угадывание слов по изображениям, все остальные были слегка недовольны нашим триумфом и решили, что им надоело играть.

Если бы только ее удача компенсировала мое невезение и вне игр тоже.

Задняя дверь с грохотом распахивается, заставляя мои мышцы напрячься. И я, и Анджело тянемся к пистолетам, но наши пальцы соскальзывают с рукояток, когда мы видим, что в дверном проеме стоит только Кас.

— Похоже, произошло рождественское чудо, — сухо говорит он. — Угадайте, какой придурок только что объявился?

Я смотрю на Тора Висконти сквозь пелену сигарного дыма.

Он смотрит в ответ.

— Можно ли получить пищевое отравление от картофельного пюре? — непонимающе спрашиваю я Анджело. — Потому что у меня, должно быть, гребаные галлюцинации.

Тор рассматривает водку в моей руке. В его взгляде сквозит замешательство.

— Возможно, это из-за жидкости для снятия лака, которую ты пьешь. А что случилось с твоими костяшками? Ты упал или что-то в этом роде?

— Раф…

Игнорируя предупреждение Анджело, я одной рукой ставлю стакан на стол, а другой замахиваюсь, чтобы ударить его в челюсть. Его голова откидывается назад, когда с его губ срывается негромкое «уф». Он потирает щеку и смотрит на меня, в его глазах пляшет смесь юмора и восхищения.

— Раф теперь наносит удары? Черт, может, это у меня галлюцинации?

Позади него Бенни одобрительно поднимает мне большой палец.

— Полагаю, лучше Раф, чем Габ, — Тор бросает взгляд на дверь сигарной комнаты, как будто мой брат может ворваться в любую минуту. — Ты собираешься потом натравить его на меня?

— Скажи им то, что ты только что сказал мне, — спокойно говорит Кас, а затем опускается в кресло и упирается предплечьями в колени.

Тор не торопится. Он откидывается в кресле, достает из хьюмидора^19 сигару и подносит ее к тусклому свету. Одобрительно кивнув, он убирает ее в верхний карман и устремляет на меня скучающий взгляд.

— Я был в отпуске.

Рядом со мной вена на виске Анджело пульсирует так громко, что я почти слышу ее. Он прочищает горло.

— Ты что? — тихо спрашивает он. Спокойно, как перед бурей.

— Но я не хотел пропускать Рождество. Эй, смотрите… я привез подарки, — он достает из-под кресла сумку и ставит ее на стол. Достает три фигурки болванчиков в цветочных рубашках, с гирляндами на шеях. — Это Раф, Анджело и Нико, — он щелкает по моей, так что она начинает раскачиваться из стороны в сторону, а затем одаривает меня кривой ухмылкой. — Они танцуют, видите? Не волнуйтесь, у меня есть для каждого из вас.

Никогда еще в комнате Висконти не было такой тишины. Неверие поглощает меня. Кажется, что чертов пол дышит. Мой взгляд скользит по нему, пытаясь найти смысл происходящего. У него загар, словно он месяц провел на Мальдивах, одет в ярко-белую футболку, чтобы подчеркнуть это. Татуировки показываются из воротника и манжетов, и я понимаю, что на нем нет даже чертовых часов.

Нико нарушает молчание.

— Итак, просто для ясности: когда порт взорвался, ты ушел со свадьбы, сел на самолет…

— Хотите верьте, хотите нет, но я полетел коммерческим рейсом, — перебивает Тор. — Это было гребаное соло приключение.

— …на другой континент и провел там последний месяц, попивая маргариту под пальмой в компании женщин.

Тор потирает свою ухмылку.

— Я больше люблю мохито. И не сказал бы, что компания женщин. Но всё же одна девушка… — он качает головой, прикусывая зубами нижнюю губу. — Блять, она была какой-то особенной.

Снова повисает тишина. На этот раз ее прерывает щелчок спускаемого предохранителя. Краем глаза я замечаю, как Глок Анджело поблескивает на свету.

— Довольно, — рычит он. — Вставай.

Моя рука взлетает и надавливает на ствол, так что он целится в танцующие фигурки, а не на висок нашего кузена. Тор не вздрагивает, а лишь выжидающе смотрит на меня. Да, похоже, он пропустил замечание о том, что я больше не тот, кто все исправляет.

— Тебе лучше начать говорить, cugino, — говорю я так спокойно, как только могу, — потому что я не буду вмешиваться в следующий раз, когда он поднимет пистолет.

Проходит несколько долгих секунд, насыщенных табаком и ожиданием. Постепенно ухмылка сходит с его губ, а покрасневшая челюсть ожесточается.

— Я понятия не имел, что этот мудак собирается предпринять, — рычит он. — Знаешь, что Данте сказал, когда я выходил за дверь на твою свадьбу? — он поднимает взгляд на Анджело. — Передай клану Ямы, что я хочу мира. Блять… он действительно меня одурачил. Я потратил месяц после того, как ты выстрелил в нашего отца, пытаясь образумить его, и думал, что он наконец-то одумался, — его взгляд, устремленный на моего брата, мрачнеет. — Я сразу сказал тебе, cugino, что не собираюсь выбирать между вами двумя. Но в тот момент, когда в порту произошел взрыв, понял, что у меня больше нет выбора, — откинувшись на спинку кресла, он рассеянно потирает подбородок. — И знал, что моя жизнь изменится навсегда.

— Поэтому, ты просидел в шезлонге четыре недели, — выдавливает Анджело.

Безразличие Тора не ослабевает.

— Да, просидел. Я знал, что должен был выбрать сторону, но я не собирался торчать здесь и смотреть, как ты убиваешь моего брата. Так что я на некоторое время убрался с твоего пути, — он задумывается о чем-то и сжимает кулаки на подлокотниках. — Полагаю, ты… позаботился об этом?

Анджело смотрит на меня оценивающим взглядом, я слегка качаю головой, давая понять, что не стоит говорить ему, что Данте все еще жив. Блять, Тор все еще или был, моим лучшим другом. Он мой лучший деловой партнер и доверенное лицо. Может быть, это потому, что я чувствую себя преданным его внезапным отсутствием, но я остерегаюсь говорить ему об этом.

Дернув подбородком в знак понимания, мой брат меняет тему.

— Откуда нам знать, что можем доверять тебе?

Тор безразлично пожимает плечами.

— Вы не можете, и это, черт возьми, не имеет значения, — он поднимается на ноги, выпрямляясь во весь рост, и смотрит Анджело в глаза. — Но перед тобой новый Капо Бухты Дьявола. Ты можешь работать со мной или против меня, но я обещаю тебе, что я не только красивее своего старшего брата, но и умнее, богаче и у меня больше связей. Хочешь войны, начинай ее, детка, — он хватает бутылку Клуба контрабандистов с тележки с напитками и со стуком ставит на стол два стакана. Спиртное выплескивается через края, когда он энергично наполняет их. Он протягивает один из них Анджело. — Хочешь заключить перемирие и помочь мне восстановить Бухту? Тогда меня это тоже устраивает.

Он поднимает свой стакан и ждет.

Анджело долго смотрит на него, затем поднимает другой стакан и молча осушает его одним глотком.

Глава пятнадцатая

В особняке Висконти тихо, если не считать жужжания механических рождественских украшений и шторма, бьющего в окна от пола до потолка в прихожей.

— Входи! — зовёт Рори, когда я стучу.

Просовываю голову в дверь спальни, и меня встречают ее подвыпившая улыбка и пушистая собака.

— Пожалуйста, скажи, что ты пришла присоединиться к ночевке?

Я бросаю взгляд на кровать, где длинные черные волосы расползлись по кремовой подушке. Где-то под одеялом похрапывает маленький комочек.

— Ты променяла своего мужа на Тейси?

Она одаривает меня виноватой улыбкой.

— Он не очень хорошо себя чувствовал, поэтому был отправлен в гостевую комнату. Я подумала, что может дело в индейке, но ведь все, кроме нас с тобой, ее ели, верно? И все они в порядке.

Я изучаю ее большие, невинные глаза. Либо она лучшая лгунья, которую я когда-либо встречала, либо случайно выбрала идеальный день, чтобы тоже стать вегетарианкой.

— Угу, — сухо отвечаю я. — Может быть, это было унижение от переодевания в эльфа. В любом случае, как тебе удалось убедить его сделать это?

Она понимающе улыбается.

— У меня была денежная мотивация.

Я смеюсь.

— Так или иначе, я принесла тебе подарок.

Ее глаза загораются при виде Ролекс, болтающихся на ремешке между моим большим и указательным пальцами.

— Это часы Каса?

— Ага. Подумала, что тебе они понравятся после того, как он сказал тебе, что пакет замороженных овощей и самообслуживание на баре не заменят полноценного кейтеринга на Рождество.

— Он такой сноб. Как будто я собиралась заставлять своих сотрудников работать в Рождество, у них ведь тоже есть семьи, — она выхватывает у меня часы и подносит их к свету. — Мне они нравятся.

Затем она опускает их в недопитый бокал с белым вином, стоящий на комоде.

— У тебя есть все, что нужно?

Я растерянно смотрю на пузырьки, покрывающие часы за шестизначную сумму.

— Э-э, да. То есть, нет. У тебя есть какая-нибудь пижама? — я окидываю взглядом ее стройную фигуру. — Которая могла бы мне подойти?

Буря налетела из ниоткуда, с силой сдув весь искусственный снег с окон. Раф сообщил, что вода слишком неспокойна, чтобы возвращаться на яхту на катере, поэтому мы останемся здесь на ночь.

Мы не можем вернуться домой, Куинни, сказал Раф. От его слова «домой» у меня что-то взорвалось в груди и прожгло там дыру.

Рори бросает мне оверсайз футболку.

— Будь с ней поласковее, это моя любимая.

Разворачиваю ткань и читаю логотип: Ассоциация Орнитологов Штата Вашингтон.

Я ловлю взгляд Рори, и она усмехается.

— Гордый член клуба с пяти лет.

Мы желаем друг другу спокойной ночи, и я иду по коридору, перекинув через руку свою новую пижаму. В конце коридора из-под двери нашей спальни на ночь просачивается мягкий свет. С каждым шагом к ней мое сердце бьется все быстрее, зная, что от открывшегося вида у меня перехватит дыхание.

Раф лежит на кровати в одних черных боксерах и татуировках. Он закинул одну руку за голову, и то, как напрягается его бицепс, вызывает у меня желание снова вонзить в него зубы.

Смотрит на меня с ленивым весельем.

— Привет, милашка.

Несмотря на румянец, заливающий мои щеки, я закатываю глаза.

— Пробуешь новые прозвища? — он обнажает зубы в ухмылке и кивает. — Как насчет Карты Гибели? Или Неудачливого Талисмана?

Его взгляд вспыхивает.

— Не очень броско. Думаю, остановлюсь на Куинни.

Я отмахиваюсь от него и исчезаю в ванной комнате. Несмотря на то, что у меня был идеальный день, меня охватывает страх. Он накатывает неожиданными волнами с тех пор, как Раф объяснил, почему он называет меня Куинни.

Королева Червей. Рыжеволосая девушка, которая поставит его на колени. Это странная смесь вины и разочарования, которая преследует меня, и ирония тоже не ускользает от меня.

Мои пальцы находят кулон, проводят им по цепочке вверх-вниз, наблюдая, как он сверкает в зеркале. Может быть, я везучая, потому что для других я невезучая? Чем больше я об этом думаю, тем больше это имеет смысла. Я устраиваю пожары, ворую кошельки, часы или что угодно, до чего могут дотянуться мои липкие пальцы. Если я выберу Вас в качестве цели, обязательно ждите удар судьбы, по той простой причине, что я планирую с Вами сделать.

Чувствуя жар, ополаскиваю лицо ледяной водой и пытаюсь прогнать эти мысли. Нахуй других мужчин, они мне безразличны, но я бы солгала, если бы сказала, что мне наплевать на Рафа.

Я умываюсь, чищу зубы и надеваю футболку Рори. Когда возвращаюсь в спальню, Раф переворачивается на бок лицом ко мне, прищуриваясь при виде логотипа.

— Лучше бы ей не принадлежать другому мужчине, — тихо говорит он.

— Вообще-то она принадлежит твоей невестке.

Он морщит нос.

— Еще хуже. Лучше сними ее, пока я тебя не трахнул.

Я бросаю ему в голову подушку, он ловит ее одной рукой.

— Кто сказал, что мы будем трахаться сегодня? — хотя, наблюдая за тем, как напрягается его пресс, когда он подкладывает подушку под голову, я знаю, что это неизбежно.

Он одаривает меня кривой ухмылкой, тон приятен и сладок.

— А какая у нас альтернатива? Хочешь поговорить о наших чувствах?

Наслаждаясь жаром его взгляда, пока я прохожу по комнате, я изображаю беспечность.

— Нет, но мы можем поговорить о чем-нибудь другом. Например, почему Тор Висконти появился ранее и почему ты ударил его.

Он едва слушает, так как слишком занят наблюдением за тем, как я наклоняюсь, чтобы положить сложенную одежду на кресло в углу.

— Из-за семейной драмы, к тому же скучной, — он спрыгивает с кровати, хватая меня за ноги. — Иди сюда.

Может, это водка замедляет его, но в кои-то веки мне удается вовремя уйти из его досягаемости.

— Нико сказал, что ты хорошо его отделал.

— Да, — говорит он небрежно. — А теперь иди сюда.

Остановившись в изножье кровати, я поднимаю взгляд на него. Он мрачный и раздраженный, взгляд короля, не привыкшего к тому, чтобы ему отказывали в том, чего он хочет.

Ухмыляясь, я наклоняюсь, собираю все свои подарки и бросаю их на кровать.

— Давай посмотрим, что все подарили мне на Рождество, хорошо? — ласково говорю я.

Его взгляд обжигает.

— Нет. Кроме того, все продолжали благодарить меня за подарки, о которых я никогда не слышал. Это Лори в этом году разошлась, или это ты написала оба наших имени на всех своих подарочных открытках?

— Оба наших имени, — я одариваю его своей самой ангельской улыбкой. — Это казалось справедливым, учитывая, что я заплатила за них твоей Amex, папик.

Он смеется и качает головой.

— Я купил твоему соседу, который за всю свою жизнь сказал мне всего три слова, путевку в Торонто туда и обратно, чтобы посмотреть на игру «Maple Leaves». Как это мило с моей стороны.

— Кстати, о Мэтте, ты видел приветственный коврик, который он мне подарил? — я вынимаю его и поднимаю вверх. — Каламбурный, как и у него.

Раф зачитывает слоган.

— Привет, я Пенни. И я просто зарабатываю центы^20, — он морщится. — Это чертовски ужасно. Он не вернется домой вместе с нами.

Я замираю. Вот опять. Домой. Слово, которое звучит слишком постоянно, чтобы мое сердце могло с ним справиться.

Наши глаза встречаются, Раф изучает мои с легким замешательством.

— Он вернется домой вместе со мной, — тихо говорю я.

Секунду он не понимает. Затем я вижу, как от осознания у него сводит челюсти и так же быстро переходит в безразличие.

— Ах, да. Я и забыл, что ты обычно живешь в притоне наркоманов с выломанной дверью, — сухо говорит он.

Я ничего не отвечаю.

С медленным выдохом он откидывается на подушки, заложив руки за голову.

— Тогда давай, покажи мне остальное.

Я показываю ему ожерелье Van Cleef, которое подарили мне Рори и Анджело. Персонализированный набор для игры в Блэкджек от Нико и косметичку Charlotte Tilbury от Тейси.

Он едва смотрит на подарки, предпочитая вместо этого смотреть на меня с нежным выражением на протяжении всего представления.

— Прелестно, — говорит он, когда я заканчиваю. — А теперь иди сюда, или я перебужу весь дом, таща тебя к себе.

Но я не слушаю. На дне моего пакета лежит еще один подарок, о котором я совсем забыла. Не тот, который я получила, а тот, который я не решалась дарить.

Дискомфорт сжимает мои ребра. Однако я с трудом скрываю это, потому что Раф хмурится еще больше.

— Что не так?

— Ничего…

Но его взгляд уже прикован к пакету. На этот раз он быстрее и выхватывает ее у меня, прежде чем я успеваю его остановить.

Он достает подарок, переворачивает бирку и смотрит на меня.

— Это для меня?

— Да, но…

— От тебя?

Мои щеки краснеют.

— Нет, от самого младенца Иисуса, — огрызаюсь я в ответ. — Но это ничего особенного, просто глупый маленький…

— Почему ты пытаешься его спрятать? Он взорвется, когда я открою?

Я свирепо смотрю на него.

— Нет, но жаль, что я об этом не подумала.

Он срывает бумагу и поднимает подарок к свету. Пара блевотно-зеленых носков с четырехлистными клеверами. Когда его взгляд встречается с моим, я не могу прочитать выражение его лица, и от этого чувствую себя еще более неуютно.

— Это всего лишь носки, — бормочу я, переминаясь с ноги на ногу. — Может быть, счастливые носки. Знаю, что у тебя, вероятно, появляется сыпь от одного взгляда на полиэстер, и знаю, что, вероятно, я заставила тебя возненавидеть четырехлистный клевер, но…

Мое объяснение тает на глазах. По правде говоря, я купила их в магазине все за доллар на центральной улице, когда проживала одну из тех волн опасений. Я подумала, может быть, если у него будут счастливые носки, как у меня есть счастливый кулон, это может помешать мне разрушать его жизнь.

Понимаю, что только что сказала это вслух.

Он пристально смотрит на меня. Снаружи так шумно, дождь барабанит по окнам, как будто мы сделали что-то, чтобы разозлить его, но в спальне можно услышать, как падает иголка.

Раф кладет носки на прикроватную тумбочку.

— Иди сюда.

На этот раз команда не пронизана похотью, и я вынуждена подчиниться. Онемев, я заползаю на кровать и ложусь на сгиб его руки. Он приподнимается на локте и смотрит на меня сверху вниз, загораживая собой весь свет.

— Думаешь, эти счастливые носки сработают? — бормочет он, проводя пальцем по кулону.

— Может быть, — задыхаясь, шепчу я. Хотелось бы надеяться.

Он бросает взгляд на мои глаза, исследуя их.

— Когда ты купила кулон?

— Я не покупала, мне его подарили.

— Твоя мама?

Я смеюсь. Да, точно.

— Наверное, чья-то мама. Но не моя.

— Почему она дала его тебе?

Наши глаза встречаются, и он терпеливо смотрит на меня. Я ерзаю под теплом его тела, не желая воскрешать это воспоминание, только не в Рождество. Не сейчас. Но когда я пытаюсь сесть, Раф толкает меня обратно, удерживая на кровати, положив руку мне на бедро.

— Расскажи мне.

Я сосредотачиваюсь на узорчатом потолке и вздыхаю.

— Без обид, но мужчины в казино — мудаки, — он не смеется, но ждет, когда я продолжу. — Когда я росла в Visconti Grand, все завсегдатаи считали меня удачливой.

Теперь он ухмыляется.

— Нико сказал мне, что ты брала с них по доллару за то, что дула на их кости, — его костяшки пальцев скользят по моей щеке. — Почему я тебя не помню?

Вместо того чтобы пошутить о том, какой он чертовски старый, я сглатываю и продолжаю, понимая, что если остановлюсь, то никогда не смогу рассказать об этом.

— Сначала я не брала денег. Я была талисманом на удачу бесплатно, пока однажды вечером один из завсегдатаев не посадил меня к себе на колени за рулеткой. Он был пьян, я чувствовала запах виски в его дыхании, — свой свирепый взгляд, я бросаю на него. — Еще одна причина, по которой я чертовски ненавижу виски. В общем, он вел себя безрассудно. Поставил все, что у него было, на черное, а поскольку раньше ему всегда везло, он думал, что не может проиграть, — я сглатываю. — Моя мама была крупье за столом в тот вечер. Он убедил ее позволить мне подуть на шарик и даже бросить его на колесо, хотя это было совершенно против правил казино. Оно крутилось и крутилось, и по мере того, как замедлялось, я помню, как хватка крепче сжимала мое бедро.

Мой взгляд скользит к Рафу. Его челюсть дергается, и в полумраке он выглядит демонически.

— На что он упал, — спокойно спрашивает он, хотя вовсе таким не является.

— На ноль, — шепчу я. Мы смотрим друг на друга, и я прерывисто выдыхаю. Черт, ненавижу это воспоминание и никогда никому не рассказывала об этом, даже моему анонимному телефонному другу. Если бы Раф не был таким теплым, если бы его рука под головой не была такой твердой, я бы тоже ему ничего не рассказала. — Я знала, что у меня неприятности, чувствовала это. Спрыгнув с его колен, я выбежала в переулок. Через несколько секунд он последовал за мной, — мой смех горький, с привкусом самоуничижения. — Он был первым, кто заманил меня в западню в переулке, Мартин О'Хара был вторым.

— И он будет, блять, последним, — рычит Раф, проводя рукой по волосам и свирепо глядя на бурю.

Я возвращаю его внимание к себе, поглаживая голову змеи его татуировки.

— Именно тогда узнала, что когда ты больше не можешь быть полезной мужчине, они отворачиваются от тебя. Или, что хуже, оборачиваются против тебя. Он был зол и хотел преподать мне урок. Его руки пытались прикоснуться там, где никогда не должны касаться тела десятилетней девочки. Знаешь, под моим платьем…

Эмоции, сжимающие мое горло, обрывают мой рассказ. Раф выдыхает, прижимаясь лбом к моему.

— Блять, Пенни.

Но я продолжаю. Теперь мне кажется, что должна это сделать.

— К счастью, он не успел далеко зайти, потому что из ниоткуда появилась женщина. Думаю, она просто вышла на улицу покурить, но ее присутствия было достаточно, чтобы отпугнуть его. На ней было самое красивое платье, а переулок был грязным, но ей было все равно. Она села рядом со мной, обняла меня и позволила мне плакать там столько, сколько мне нужно.

Чёрт, я до сих пор помню ее запах. Он был теплым и уютным. Она пахла благополучной жизнью, свежесрезанными цветами и воскресными ужинами за кухонным столом. Все, чего у меня никогда не было.

— Когда мои слезы высохли, она сняла этот кулон с шеи и застегнула его на моей, — мои пальцы тянутся к нему, оживляя воспоминание. — Она сказала, что он приносит ей удачу, и теперь будет приносить ее и мне. Сначала я отказалась, потому что вдруг ей больше не будет везти без кулона? Что, если она вдруг начнет проигрывать в казино? Но то, что она сказала дальше, запомнилось мне навсегда. Удача — это вера в то, что тебе повезло. Кулон просто придаст тебе немного сил, когда ты забудешь об этом.

Раф молчалив, его разум кипит и колеблется между грустью и насилием. Теперь, когда мое худшее детское воспоминание покинуло мой рот, у меня такое чувство, будто у него выросли когти и он до крови царапает кожу.

— Скажи что-нибудь, — выдавливаю я из себя.

В конце концов, его большая ладонь обхватывает мою челюсть.

— Я убью его, — говорит он безучастным голосом, а потом кровать прогибается, и мне становится холодно. Раф стоит на краю кровати, подбирая брюки, делая глубокий вдох и смотря на стену. — Я найду его и убью, — он делает паузу. — Медленно.

— Раф…

— Нико узнает, кто он такой. Может быть, и этот ублюдок Тор тоже. В Grand повсюду охрана. Я знаю, что это было десять лет назад, но…

— Он мертв, — выпаливаю я, приподнимаясь на локтях.

Раф замолкает, поднимая на меня глаза.

— Что?

Я обхватываю рукой кулон.

— Меньше чем через неделю он смотрел на меня со страницы некролога в Вестнике Дьявольского Побережья. Тогда я впервые поняла, что да, я действительно везучая, — я пожимаю плечами. — С тех пор я в это верю.

Такое чувство, что он стоит там целую вечность, брюки в одной руке, телефон в другой. Когда экран телефона темнеет, он бросает его на приставной столик и опускается на корточки рядом со мной.

— Блять, — это все, что он говорит.

— Блять, — повторяю я в знак согласия.

Он качает головой, на его губах появляется гримаса.

— Мне нужно прогуляться или что-то в этом роде. Я слишком взбешен, чтобы спать.

Я перекатываюсь на колени и смотрю на него.

— Тогда мы не будем спать.

Его взгляд опускается на мой, смягчаясь.

— Мне жаль, детка.

— Прости.

У него сводит челюсть.

— Не смей извиняться, — он придвигается ко мне, хватает меня за волосы и утыкается лицом в мою шею. — Ты не из тех девушек, которые просят прощения.

— Даже за то, что купила тебе уродливые носки?

Его смех щекочет мне кожу, и каким-то образом это чуток поднимает настроение.

— Они чертовски уродливы.

— Ты будешь их носить?

— Если ты этого хочешь, — он отстраняется, выражение лица снова омрачается. — Я и не знал, что мы обмениваемся подарками.

Я смеюсь над нелепостью его заявления.

— Ах, да все нормально. Полагаю, придется обойтись твоей черной Amex, Breitling и чертовой тонной денег, которые ты заплатил мне за то, чтобы я потрясла своей задницей перед твоим лицом.

Он наблюдает, как моя рука скользит по его груди, напрягаясь, когда я провожу пальцем по поясу его боксеров.

— Или… я приму это.

Он изучает выражение моего лица.

— Ты уверена?

Я обдумываю это всего полсекунды. По правде говоря, теперь, когда я поделилась своим секретом, у меня такое чувство, будто с моих плеч свалился груз. Хочу подкрепить это чем-то, что заставит меня чувствовать себя еще лучше.

— А какая у нас альтернатива? — я оттягиваю его пояс, и он с громким звуком шлепается обратно на живот. — Хочешь поговорить о наших чувствах?

Его глаза сужаются, опускаясь к моим губам.

— Думаешь, ты остроумная, да? — рычит он, прижимая меня к кровати. — Мой рождественский подарок тебе — это то, что я собираюсь трахнуть тебя так сильно, что ты…

Я притворно зеваю и кладу руку ему на лицо.

— Скучно. У меня их десять. Ты хоть сохранил чек?

Он рычит что-то о том, что я наглая сучка, затем его руки хватают мои и поднимают запястья над головой. Пока он изучает мое лицо, что-то темное мелькает в его глазах. Инстинкт самосохранения заставляет меня попытаться вывернуться из его хватки.

Его взгляд накаляется, когда он проводит томной дорожкой вниз по моей груди, останавливаясь на подоле футболки Рори, сглатывая.

— Тогда я трахну тебя нежно.

— Что?

Когда я в знак протеста сажусь, он пользуется случаем, чтобы стянуть футболку через мою голову, бросает ее в угол комнаты и ложится на бок.

— Шшш, — бормочет он, проводя пальцем по впадине, где моя талия переходит в бедро. — Ложись и расслабься.

Я молчу не потому, что податлива, а потому, что внезапно слишком ошеломлена, чтобы говорить. Медленно он отпускает мои запястья и подсовывает свое плечо мне под голову, так что лежу на сгибе его руки.

Мое тело окутано его теплой тенью, я купаюсь в интенсивности его взгляда. Несколько мгновений он наблюдает, как поднимается и опускается моя грудь, прежде чем провести костяшками пальцев между.

Дрожь пробирает меня до глубины души, соски напрягаются в предвкушении.

— Посмотри на себя, — говорит он хрипло. — Ты такая идеальная, Куинни, — мы оба наблюдаем, как его рука скользит по изгибу моего живота. — Каждый твой сантиметр сплошное совершенство.

— Я…

Мое возражение превращается в стон, когда его горячий рот прижимается к моей груди. Он сосет медленно, нежно, давая мне настолько мало, что все мои мышцы сжимаются в ожидании большего. Подняв глаза на меня, он проводит нижней губой по моей груди до ключицы, где слегка целует кулон.

— Никаких разговоров. Просто расслабься и позволь мне поклоняться тебе, — его глаза снова встречаются с моими, в них читается горячее отчаяние. — Пожалуйста.

Я неподвижна, смятение и конфликт пронизывают меня до костей. Это слишком мило. Это не подходит к таким словам, как «временно» и «на данный момент». Но затем он стягивает мои трусики с бедер, и я наблюдаю, как его рука исчезает между ними.

И с каждым прикосновением к моему клитору я начинаю изнывать.

Раф изучает меня с таким вниманием, что я чувствую себя более чем обнаженной. Он наблюдает, как его рука играет с моей киской, следит за выражением моего лица, когда он скользит указательным пальцем внутрь меня и прижимается к моему сладкому местечку.

— Хорошая девочка, — шепчет он мне в губы, когда я стону. — Дай мне услышать это еще раз.

Моя кровь шипит, как холодная вода на раскаленной сковороде. Мои нервы трепещут в местах, о существовании которых я даже не подозревала. Меня поглощают татуировки и кашемир, и с каждым ласковым словом, произнесенным рядом с моей влажной кожей, дышать становится все труднее и труднее.

— Кончи для меня, красавица, — бормочет он, поглаживая мой клитор в медленном ритме.

Когда его голова наклоняется, чтобы снова поцеловать мой кулон, внутри меня вспыхивает взрыв, распространяющийся наружу, вниз к пальцам ног и до кончиков пальцев рук.

Мой оргазм бурен по сравнению с его спокойствием. Отчаяние против его сдержанности. Он прижимает мою голову к своей груди, пока я поглощена наслаждением. Его сердцебиение у моей щеки — первое, что я слышу, когда ко мне возвращаются чувства. Оно сильное и ровное, надежное, словно постоянное тиканье часов.

Он осторожно опускает меня на подушку, его большой палец проводит по моей влажной нижней губе.

— Моя Королева Червей, — зачарованно произносит он, обращаясь скорее к самому себе, чем ко мне. — Моя прекрасная кончина.

Время, кажется, замедляется, как будто тоже не хочет торопиться к концу. Я чувствую себя разбитой. Наверное, весь лед внутри держал меня вместе. Мы лежим так, кажется, несколько часов, мое неровное дыхание смешивается с ревом бури.

И тогда раздается другой звук, воображаемый, который скребет по моему позвоночнику. Скрежет металла, лязг замка. Щелчок ловушки, закрывающейся на моей лодыжке.

Меня мгновенно охватывает паника. Моя рука взлетает, чтобы схватить Рафа за бицепс.

— В какую игру мы сейчас играем? — я вздыхаю.

В его взгляде есть все, чего я не хочу видеть.

— Игру в притворство, Куинни.

Глава шестнадцатая

Небо того же пепельно-серого цвета, что и снег на земле. Они встречаются где-то посередине и создают иллюзию бескрайнего горизонта. Роскошный отель перед нами лишь на несколько оттенков светлее.

Анджело закуривает сигарету.

— Ты ведь смотрел «Сияние»21?

— К сожалению.

Чертов Габ. Я чувствовал себя в равной степени великодушным, озабоченным и неудачливым, когда передал ему право выбрать локацию для игры Анонимные грешники в этом месяце. Это было задолго до того, когда я был таким же наивным, как Анджело, полагая, что наш брат уже на стены лезет, выполняя рутинную задачу по ликвидации людей Данте, прокалывая их шины и добавляя наркотики в сигареты, а не пытая их самодельным оружием в пещере.

Мы ехали несколько часов, далеко за Бухту Дьявола, до того места, где через границу просачиваются холод и ландшафт Канады.

— Он убил всего лишь кошку, — ворчит Анджело.

Неохотно, я думаю о том же. Какого хрена я стою в полумиле от Британской Колумбии, перед заброшенным отелем, из-за убийцы кошек?

— Знаешь, я не склонен подрывать дух игры, и всегда призываю тебя проявить немного больше изобретательности, но в данном случае хватило бы стрельбы из проезжающей машины, — мои мысли возвращаются к Пенни, которая снова на яхте, согревает мою постель. — У меня есть дела поважнее, — бормочу я.

Позади нас раздаются три выстрела один за другим. Мы с Анджело синхронно оборачиваемся, держа пистолеты наготове. Мы опускаем их, когда наш брат-идиот появляется из тумана, стреляя в небо из АК-47.

— Добрый день, — он щурится на падающий снег. — Чудесная погода, не правда ли?

Я пристально смотрю на него.

— Чудо, что ты никогда не сидел в тюрьме.

— Ага, даже на короткий срок, — соглашается Анджело.

Габ игнорирует нас и кивает за спину. В поле зрения появляются двое его людей, которые тащат по снегу большой металлический сундук. Они открывают его, чтобы показать множество модифицированных металлических орудий. Большинство из них мне знакомы из осмотра содержимого в его пещере, а некоторые — нет.

Судя по резкому вздоху, Анджело ничего из этого раньше не видел.

— Что это за хрень? — он хрустит снегом и заглядывает в ящик. — Это… Блять, к этому что, прикреплен мотор?

Габ выпрямляется и смотрит на нас обоих со своим фирменным безразличием.

— Слушайте внимательно, потому что я, черт возьми, не хочу повторяться, — Анджело пригибается, когда Габ поднимает АК-47, направляя его на отель позади нас. — Это курортный спа-отель «Black Springs». Он был выставлен на продажу последние двадцать пять лет, а теперь стал последним дополнением к империи недвижимости Висконти.

— Ты купил его? — тихо спрашивает Анджело, у него стучит в висках. — За деньги?

— Нет, за волшебные бобы, — невозмутимо отвечает Габ. — Я заколотил все двери и окна, — он лезет в багажник и достает электродрель. — Поэтому теперь там только один вход и он же выход, к несчастью для нашего грешника.

Я поворачиваюсь на восемьдесят градусов и смотрю на отель новыми глазами. Из-за снежного покрова я даже не заметил железных решеток, закрывающих окна и двери.

— Он уже там?

— Он там уже три дня, брат. Без света, без воды, без какого-либо воздействия, — Габ потирает руки. — И будет отчаянно пытаться выбраться.

— Боже, — бормочет Анджело, хрустя костяшками пальцев.

— Выберите число.

Моя голова резко поворачивается к Габу.

— Что?

— Число. От одного до двадцати.

— Один, — растягивает Анджело, бросая на меня взгляд. — С этим числом никогда не ошибешься.

Подчинённый Габа ныряет в багажник, проверяя маленькие этикетки на дне каждого оружия. Он протягивает Анджело рыболовное копье.

— Нет, — резко говорит Анджело.

— Я не спрашивал, — ворчит в ответ Габ. Его глаза встречаются с моими. — Число.

Я прикусываю зубами губы, размышляя. Очевидно, что от того, какое число я выберу, будет зависеть, каким оружием буду вооружен. Все зависит от удачи. Бесцеремонный ветер задувает мне за воротник, а уродливые зеленые носки обтягивают мои лодыжки.

К черту, посмотрим, сработают ли они.

— Тринадцать.

Анджело бормочет что-то о том, что я идиот. Габ бросает на меня понимающий взгляд.

— Так и думал, что ты это скажешь, — бормочет он, протягивая мне мое любимое оружие из всех возможных.

— Это было легко, — мурлычу я, похлопывая молотком по ладони, адреналин бьет ключом по моим нервам. — Изложи нам правила.

Прижимая АК-47 к груди своего подчинённого, он крепче сжимает дрель и встает между нами.

— Тебе не нужны правила, брат, это просто игра в прятки, — он кивает на разрушающееся здание. — Там двести пятьдесят одна комната. Он прячется в одной из них, и кто первым его найдет, тот и победит.

— И что мы выиграем?

Габ бросает на меня взгляд.

— Пиво из «Ржавого якоря».

Я сухо выдыхаю.

— Очень мотивирует.

Анджело с отвращением смотрит на свое рыболовное копье.

— Ты собираешься заставить нас оставить своё оружие здесь, не так ли?

— Да. Отдайте его.

Беспокойство разливается по моим венам, когда я вкладываю свой Глок в ладонь его подчинённого. Охотиться в темноте, не имея ничего, кроме молотка, кажется очень первобытным чувством. Очень по-Габовски. Обычно я был бы рад, что он так серьезно относится к игре. Это, а также обстановку, которую он создал на вишневом поле для игры в прошлом месяце, является прекрасным отличием от обычных бетонных подземелий, которые он выбирает. Но с моими нынешними… проблемами, кажется, многое может пойти не так.

Габ окидывает нас взглядом и одобрительно кивает.

— Давайте начнем.

Мы молча подходим к отелю. Под ногами хрустит снег, а ветер насвистывает жуткую мелодию.

Чем ближе мы подходим, тем жутче становится отель. Черт, это действительно что-то из фильма ужасов. Туман застилает верхушки фальшивых башен, а посеревшая краска потрескалась на тысячу паутинных прожилок. Мысль о том, чтобы бродить по его темным как смоль комнатам в дурацкой игре в кошки-мышки, пробуждает во мне садиста.

Габ резко останавливается перед обитой железом дверью.

— Хотите увидеть что-то крутое? — прежде чем мы успеваем ответить, он снимает с пояса рацию, прочищает горло, подносит ее ко рту и насмехается: — Готов или нет, но мы идем.

Я слышу его голос везде, только не рядом с собой. Он просачивается из отеля, громкий, но приглушенный, и уносится ветром.

Анджело проводит ладонью по своей ухмылке и качает головой.

— Ты установил колонки? Это чертовски страшно.

Габ бросает на меня понимающий взгляд, в котором сквозит сухой юмор.

— Мне нравится акустика.

Звук зажжённой сигареты, крики давно потерянного кузена. Я содрогаюсь при воспоминании об этом и поворачиваю обратно в отель.

Дрель Габа проникает в замок. Анджело бормочет что-то насчет использования гребаного ключа, но я не могу заставить себя рассмеяться. Внезапно что-то очень несмешное сжимает мой затылок, и в последний раз, когда у меня было такое чувство, я обнаружил, что всего несколько мгновений спустя смотрю в дуло пистолета.

Я крепче сжимаю молоток.

— Он безоружен?

Судя по тому, как Анджело скалится мной, можно подумать, что я только что признался, что обоссал кровать.

— А ты? — огрызается он в ответ, опустив глаза на молоток.

Дверь со стоном распахивается, открывая пустоту за ней. Габ захлопывает ее за нами, и начинаются игры.

Темнота ослепляет.

— Давай же, убийца кошки, — бормочет Анджело слева от меня. Звук его непринужденной походки затихает в смежной комнате.

Чья-то рука сжимает мое плечо.

— Окажи мне услугу, брат. Если ты найдешь его, покалечь, но не убивай. Гриффину не помешала бы компания.

Я всматриваюсь в бездну, вырываясь из объятий Габа. Гриффин все еще жив? Черт возьми, он, должен быть уничтожен.

Габ скрывается из виду, и теперь я один. Лишенный зрения, чувствую, как покалывает в ушах от осознания происходящего.

Доски пола скрипят, шаги отдаются эхом, дразнящий звук дрели неприятно жужжит прямо над моей головой. Каждая следующая комната становится темнее предыдущей, и тревога затягивает еще одну петлю вокруг шеи.

Справа от меня что-то шуршит. Тень двигается внутри тени, и, недолго думая, я замахиваюсь на нее. Сверкает металл, и молот вонзается в гниющую гипсовую доску.

После того, как я выдергиваю его, моя хватка на ручке ослабевает, и я прислоняюсь головой к стене.

Блять. Я, черт возьми, схожу с ума.

Я не осознаю, что сказал это вслух, пока из тени не раздается ответ.

Грубый. Знакомый. И очень близко.

— Не могу сказать, что вообще когда-либо считал тебя нормальным, cugino.

Данте всегда пользовался самым ужасным лосьоном после бритья. Это последнее, что поражает мои чувства, прежде чем что-то острое пронизывает мою кожу.

Глава семнадцатая

Лунный свет проникает в иллюминатор, отбрасывая тени шторма на заднюю стену. Я пялюсь на неё уже несколько часов подряд. Бодрствуя. Настороже. Гадая, вернется ли Раф, или мне предстоит провести вторую ночь, обнимая его холодную подушку.

Он сказал, что это встреча. Я знаю, период между Рождеством и Новым годом всегда остается размытым пятном в календаре. Но два дня. Какие встречи длятся два дня?

Мой телефон ни разу не пикнул с какой-нибудь дерьмовой шуткой или хотя бы короткой командой из одного слова. Вместо этого он прожёг безмолвную дыру в кармане, пока я бесцельно бродила из комнаты в комнату, дразня меня идеей написать ему.

Но гордость не позволяет.

Мой вздох сливается с шумом дождя, я сбрасываю одеяло с липкого тела и приподнимаюсь на локтях. Мне жарко и беспокойно, и как бы жалко это ни было, я знаю, что только мягкий убаюкивающий голос Рафа у моего уха и твердое ощущение его тела рядом с моим успокоят меня.

Я опускаюсь обратно на подушку. Ловушки — это наихудшая гребаная вещь.

Лежу так некоторое время, размышляя о том, что делать. Я дочитала свою последнюю книгу Для Чайников и уже так много раз звонила на горячую линию Анонимных грешников, что в моей голове не осталось никаких тем. Как раз в тот момент, когда я рассматриваю возможность прогуляться по яхте, чтобы избавиться от этой нервной энергии, отдаленный гул заставляет все волоски на моих руках встать дыбом. Мой взгляд скользит вверх, к ряду иллюминаторов вдоль стены, и желтому сиянию корабельных огней, которое медленно заливает их.

Облегчение ослабляет давление в груди. Забравшись под одеяло, я закрываю глаза и напрягаю слух, прислушиваясь к движению вокруг яхты.

Двигатель выключается, плавательная палуба стонет. Только когда французские двери открываются и захлопываются с такой силой, что изголовье кровати сотрясается о мою макушку, меня накрывает волна беспокойства.

Она становится все больше с каждым тяжёлым шагом, который отдается эхом по потолку. Я почти задыхаюсь, когда звук распространяется вниз по лестнице и приближается к двери каюты. Когда дверь со щелчком открывается и в комнату проникает запах дождя и враждебности, я зажмуриваюсь и перестаю дышать.

Что-то не так, я это чувствую. В воздухе витает яд, а Раф дышит слишком громко. Мои руки покалывает от осознания, когда он обходит кровать и садится в кресло у моего изголовья.

Опасность кричит, но тишина становится громче. Делая самый медленный и тихий вдох, на какой только способна, я позволяю себе приоткрыть веки — недостаточно широко, чтобы он понял, что я проснулась, но достаточно, чтобы оценить его.

Он смотрит на меня, положив локти на подлокотники кресла. Он крутит покерную фишку между большим и указательным пальцами, и каждый оборот отливает золотом в лунном свете. Он выглядит потрёпанным: волосы взъерошены, рубашка промокла насквозь, а из-за теней он даже кажется небритым.

Даже если бы я не спала, и мы были бы в холодном свете дня, я не смогла бы прочесть выражение лица. Его внимание расфокусировано, оно где-то в другом месте, в котором процветает невезение и приходится принимать тяжелые решения.

Я снова зажмуриваюсь.

Несколько секунд спустя кресло скрипит, и неторопливые шаги ведут в ванную. Трубы булькают и трещат в стенах, когда он включает душ. Вода стучит по кафелю, а пар просачивается под дверь. Сам факт его прихода и принятия душа почти убаюкивает меня ложным чувством безопасности, пока громкий треск не разносится по комнате и не заставляет меня выпрямиться.

Какого хрена?

С колотящимся сердцем я смотрю на дверь ванной.

— Раф?

Нет ответа.

На дрожащих ногах я выскальзываю из кровати, пересекаю комнату и стучу. Когда ответа по-прежнему нет, я напрягаюсь и осторожно открываю дверь.

Страх душит меня, но далеко не так сильно, как незнание того, что находится по ту сторону двери.

За запотевшим стеклом Раф стоит ко мне голой спиной. Одной рукой он опирается на стену, голова опущена, в то время как капли воды улавливают лунный свет, блестя, как металл, когда они скользят по его татуировкам и стекают в канализацию.

— Раф? — его покрытые татуировками плечи напрягаются, но он не поворачивается, чтобы посмотреть на меня. — Ты в порядке?

Тишина и пар окутывают меня, я втягиваю его ноздрями и чуть не задыхаюсь.

Не в силах справиться с напряжением, я рывком открываю дверь душа. Подныриваю под его руку и проскальзываю между ним и стеной. Его глаза такие же ледяные, как вода, пропитавшая мою футболку, когда он поднимает их со слива и смотрит на меня.

— Твои носки не сработали.

Что? Глупо, но я опускаю взгляд на его ноги, будто собираюсь обнаружить, что эти уродливые зеленые носки стали мокрыми. Но от того, что вижу, у меня пересыхает в горле. Кровь, и ее много, смешивается с водой и исчезает в стоке. Я прослеживаю дорожку по его бедру, через пупок и вправо от живота.

— У тебя кровотечение, — шепчу я, протягивая руку, чтобы коснуться окровавленной повязки. Понимая, что это будет больно, сжимаю руку в кулак и прижимаюсь спиной к плитке. Одна из них грубо царапает между лопаток. Я бросаю взгляд на его костяшки пальцев, тоже окровавленные, и соединяю все точки воедино: трещина появилась от удара кулаком по стене душевой. — Что случилось?

Его взгляд ленив и раздражен. Чернее, чем темная сторона луны.

— Ты случилась, Пенелопа.

Я смаргиваю воду с глаз и смотрю на него сквозь воду, в кои-то веки не находя слов.

Его пристальный взгляд приковывается к моему, обжигая еще жарче, когда скользит по моему промокшему хвосту и вниз по моей футболке. Он останавливается на моей груди, пробегая голодным взглядом по соскам.

— Встань на колени.

У меня перехватывает дыхание.

— Что?

Раф обхватывает окровавленным кулаком основание своего члена. Чем дольше я смотрю на него, тем тверже он становится.

— Ты поставила меня на колени, теперь твоя очередь.

Я замерла, и не только потому, что тону в постоянном потоке ледяной воды.

Я не знаю этого человека. Он не тот, кто подкрадывается, чтобы украсть кусочек моего бургера, и не тот, кто целует каждую отметину, которую оставляет на моем теле.

Я не знаю его, и мне не нравится быть зажатой между ним и холодной стеной душа, прижимающейся к моей спине.

Он делает шаг вперед, и ярость вспыхивает в моих венах. На долю секунды плитка превращается в кирпичную кладку, душевая — в переулок, а он — в человека, одержимого жаждой мести. Моя рука взлетает и сильно бьет его по лицу.

Раф не вздрагивает.

— Это все, на что ты способна? — лениво произносит он.

Поэтому я снова даю ему пощечину. И еще раз, когда его безразличие не исчезает. Гнев ревет в ушах, я сжимаю руку в кулак, но когда отвожу ее, он уворачивается и одним быстрым движением поднимает меня и перекидывает через плечо.

Залитый кровью кафель и лунным сиянием ковры, проносятся мимо, как в тумане, пока внезапный порыв ледяной воды не замораживает мою кожу.

Это на миллион градусов холоднее, чем вода из душа. Я задыхаюсь от шока и мгновенно пытаюсь вырваться из хватки Рафа, но он неумолим, и все, что могу сделать, это закричать, когда ковер сливается с настилом. Он опускает меня, пока мокрый металл не касается задней поверхности моих бедер, а ветер не треплет мои волосы.

У меня нет времени сориентироваться, потому что я падаю назад. Это ощущение замедляет мое восприятие времени, мое сердце уходит в пятки, но все заканчивается так же быстро, как и началось, потому что рука Рафа вырывается и хватает меня за горло.

Тяжело дыша, я в панике оглядываюсь по сторонам. Я балансирую на перилах, отделяющих нос яхты от бушующего внизу океана. Единственное, что удерживает меня от падения в пропасть, — это окровавленная рука, которая высасывает из меня жизнь.

Я всегда говорила себе, что посмотрю смерти в лицо, когда придет время, а не свернусь калачиком, как мой отец. Одним из вариантов, который я никогда не рассматривала, было то, что я делаю сейчас: размахиваю руками и ногами, царапаю его забитое татуировками предплечье и молю о пощаде.

— Пожалуйста! — судя по его отсутствующему выражению лица, я не думаю, что он слышит меня из-за ветра, поэтому кричу громче.

Волна тошноты подскакивает к горлу, когда он делает шаг вперед, прижимаясь своим мокрым лбом к моему. От него пахнет виски, и он выглядит как мужчина, в руках которого вся моя жизнь. Черт, она и так была у него, задолго до того, как он решил держать меня за краем перил.

— Если я выброшу тебя за борт, может быть, все это исчезнет, — рычит он. — Может быть, ко мне вернется удача.

Мне так холодно, что меня тошнит. Я так напугана, что мое сердцебиение грозит сломать мне ребра.

— У тебя не получится! — я плачу.

Его рука скользит к моему затылку. Я выгибаю спину и прижимаюсь к нему всем телом, чувствуя, как его горячий, горький смех проносится по моему горлу.

— Знаю, что не получится. Кажется, ни один гребаный волосок не упадет с твоей головы, не говоря уже о том, чтобы оборвать твою жизнь, — сжимая мое горло он подбирается губами к впадинке за моим ухом. — Думаешь, я не пробовал это сделать, Куинни? Я жажду погасить в тебе жизнь, но если сделаю это, она погаснет и во мне тоже.

Онемение проникает под мою кожу и застывает внутри меня. Понимаю, что он думает, будто я имела в виду, что не получится убить меня, а не то, что ему не получится вернуть удачу. Это трещина в его демоническом фасаде, и я вонзаю в нее свои когти.

— Пожалуйста, — шепчу я ему в лоб. — Мне холодно. Мы можем поговорить об этом внутри. Мы можем…

Он отступает так неожиданно, что у меня перед глазами проносится вся жизнь. Я хватаюсь за его скользкий бицепс, мышцы живота ноют от того, что я пытаюсь удержаться на ногах.

— Я не выбирал любовь! — ревет он навстречу ветру, глаза черные и взволнованные. — Я выбрал Бубнового Короля! Я не выбирал тебя!

Его гнев пробуждает к жизни мой собственный, и внезапно я забываю, что этот человек может оборвать мою жизнь одним движением руки.

— И я тоже не выбирала, но вот я здесь, застряла в твоей гребаной ловушке! Застряла так глубоко, что, боюсь, никогда не выберусь!

Его дыхание замедляется, глаза проясняются. Воспользовавшись этим, я также хватаю рукой его за горло.

Мы пристально смотрим друг на друга. Он голый и окровавленный, я насквозь мокрая и дрожащая.

Мы совсем не похожи на Короля Бубен и Королеву Червей.

Просто два гребаных влюбленных идиота.

Я сглатываю комок в горле и шепчу свою правду.

— Если я утону, ты утонешь вместе со мной. Если ты сгоришь, я тоже сгорю. Выбирай свой путь в ад, Раф. Пункт назначения и компания — одна и та же.

Он издает гневный звук и хватает в кулак мой мокрый хвост.

А потом делает меня миллионершей.

Его рот прижимается к моему, горячий и отчаянный. Мои губы приоткрываются только для того, чтобы ахнуть от шока, но он тут же просовывает внутрь язык. Когда он пробует меня на вкус, его стон заполняет мой рот, вызывая неистовые, разжигающие огонь искры между моими бедрами. К черту бурю, я больше не чувствую холода. С каждым животным скольжением его языка по моему, с каждым покусыванием моей нижней губы мое тело становится таким горячим, что могло бы растопить Арктику.

Его пальцы скользят по моему затылку и сжимают его. Я не только в его ловушке, цепи натянуты до предела, он не позволяет мне сдвинуться ни на сантиметр. Он прижимается к моей руке, обхватившей его горло, когда я отстраняюсь, чтобы глотнуть воздуха. Затем Раф встает между моих бедер, когда я пытаюсь вырваться из его хватки. Тепло его паха проникает сквозь тонкую ткань моих стрингов, превращаясь под ними во что-то податливое. Что-то, что помещается в его руках так же идеально, как и все остальное во мне.

Когда он проводит зубами по моей нижней губе, его пристальный взгляд сталкивается с моим сквозь пелену дождя. Зелёная лава бурлит в его глазах, такая же яростная и безрассудная, как и его поцелуй.

— Конечно, я смотрел этот чёртов «Дневник памяти», — рычит он, прежде чем снова прижаться своими губами к моим.

Он отказывается разрывать поцелуй, даже когда шлепает меня по бедрам, чтобы я обхватила его за талию.

Даже когда он снимает меня с перил, несет внутрь, бросает меня на кровать, снимает с меня одежду и накрывает своим горячим, окровавленным телом.

И когда он проникает в меня, я надеюсь, что это никогда не закончится.

Я просыпаюсь и ложусь на бок, лицом к стене, будучи среди влажных простыней, наполненная беспокойством такого рода, что это заполняет все пустоты во мне и давит на мои органы.

Моя смятая футболка, испачканная кровью, валяется на полу. Прохладный ветерок дразнит мою обнаженную спину, и я осознаю, что его там нет.

Но все равно продолжаю лежать здесь, играя в свою новую любимую игру: притворство.

Правила просты. Если я просто зажмурюсь и закрою уши руками, то смогу играть в нее столько, сколько захочу. Я чувствую успокаивающую тяжесть его руки, перекинутой через мое бедро. Чувствую, как его ленивое дыхание щекочет мой затылок.

Но особенность этой игры в том, что ты не можешь играть в нее вечно. Я знала это на Рождество и знаю сейчас.

Движения замедлены страхом, я переворачиваюсь на спину и провожу рукой по его стороне кровати. Здесь так же пусто и холодно, как в моем сердце. Мои пальцы скользят под его подушку и задевают что-то под ней.

Я приподнимаюсь на локте и рассматриваю ее. Это карточка, завернутая в бумагу. Я разворачиваю бумагу и понимаю, что это чек на миллион долларов. Затем мой взгляд падает на визитную карточку. На номер, который я знаю наизусть, затем на слова, которые я вижу в первый раз.

Я владелец Анонимных грешников.

Мне жаль.

Раф

Я долго смотрю на нее. В моей крови нет ни грамма эмоций. В голове ни единой мысли.

А потом я обхватываю рукой лампу на прикроватной тумбочке и швыряю ее в стену.

Глава восемнадцатая

Страсть обжигает.

Любовь режет тебя, словно нож.

Но предательство? Оно, чёрт возьми, испепеляет.

Я стою, дрожа, под душем, не в силах понять, то ли это поток из крана, то ли слезы затуманивают мое зрение. Это слезы не печали, а ярости, и порезы на моих руках — результат этого.

Разбитые стекла, сломанные лампы. Одежда разорвана на тысячи кусочков. Я уничтожила все на своем пути, потому что не могла отпустить его спокойно, как он меня. Черт, я бы в мгновение ока сожгла яхту, если бы меня на ней не было.

Раф владеет Анонимными Грешниками. Мой самый давний друг, мое гребаное доверенное лицо. С таким же успехом он мог взять мой дневник, напечатать оттуда страницы на больших листах бумаги и расклеить их по всему городу. Унижение ощущается точно так же.

Все это время я думала, что знаю все игры, в которые мы играли, но я не подозревала, что он играет в самую большую игру из всех. Может быть, это карма — мошенника наконец-то обманули. Боже, как бы я хотела, чтобы он только вытащил деньги из моего кармана, а не вырвал сердце из груди.

На меня накатывает очередная волна тошноты, и я натягиваю пилинг-перчатку, чтобы снова отвлечься. Хотя я оттираю тело уже полчаса, остатки его имени все еще красуются на моей коже.

Я хочу, чтобы он ушел прочь из моего тела, из моего сердца. Я хочу, чтобы уши забыли его шелковистый смех, чтобы мой нос забыл его запах.

И я хочу, чтобы он тоже горел.

В тот момент, когда я выключаю душ сердитым ударом кулака, стук раздается снова.

— Пенни! — приглушенный зов Мэтта доносится через входную дверь и дальше по коридору. — Я знаю, что ты там, так что открывай!

Сегодня рано утром он услышал, как я поднимаю чемодан по лестнице, и высунул голову в коридор как раз вовремя, чтобы увидеть мое заплаканное лицо, исчезающее за входной дверью. С тех пор Мэтт почти не сходил с моего нового приветственного коврика, даже когда я отправила ему короткое сообщение о том, что у меня пищевое отравление. Не знаю, ответил ли он, потому что быстро выключила телефон и швырнула его в стену.

Обернув вокруг себя полотенце, я прохожу в спальню и присаживаюсь на край кровати. В зеркале на туалетном столике отражается мое опухшее, покрытое пятнами лицо. Мне слишком стыдно, чтобы позволить Мэтту или кому-либо еще увидеть меня такой, потому что сейчас я похожа на девушку, которой я всегда клялась никогда не быть.

Уязвимая. Использованная. Достаточно глупая, чтобы поддаться на уговоры гребаного мужчины. Из меня конечно, победитель не особо изящный, но неудачница из меня ещё хуже.

А любовь — это действительно проигрышная игра.

— Пенни, я собираюсь ненадолго навестить родственников в горах. У меня не будет связи, так что даже когда ты перестанешь буянить, ты не сможешь до меня дозвониться, — он делает паузу. — Отлично. У тебя есть пять секунд, чтобы открыть эту дверь, или я ее выломаю.

Черт возьми. Я думала, он уже ушел. У меня образовывается ком в горле, когда я бросаю взгляд на то место, где раньше были часы Рафа. Это была единственная вещь на яхте, которую не смогла заставить себя разбить, просто оставила их на его перевернутой кровати. Теперь мое запястье кажется таким же оголённым, как и все остальное во мне.

— Ладно, ну все, Пенни. Если ты за дверью, советую отойти, потому что я собираюсь пройти через нее.

Шаги Мэтта удаляются по коридору. А затем ускоряются, и от громкого удара дребезжат оконные стекла. Он издает страдальческое ругательство, и я не могу сдержать беззлобную ухмылку, кривящую мои губы.

Я буду скучать по нему.

Эта мысль проносится в моей голове без всякого контекста. И тут я понимаю, что инстинкт самосохранения опережает меня на два шага.

Мое внимание переключается с зеркала на пачку денег на туалетном столике и чек на миллион долларов.

Я упряма, но не глупа. Он сказал мне, что горячая линия в которую я постоянно звонила принадлежит ему, и дал деньги, потому что знал, что я уйду. И как бы сильно ожесточенная часть меня ни хотела остаться в Дьявольской Яме и разрушить его жизнь, я знаю, что это причинило бы мне больше боли, чем ему.

Каждый день проходить мимо закусочной и вспоминать как он делал мне заказ. Смотреть на горизонт и видеть все огни, мерцающие на его яхте. Чёрт, я даже не могу видеть своих друзей без того, чтобы они не напоминали мне о нем. Рори замужем за его братом и живет в доме, где он вырос, Тейси вытатуировала его гребаное имя над моей задницей. И Рэн. Она была единственной, кто пытался убедить меня, что он джентльмен.

Думаю, я поступлю так, как поступаю всегда, когда все становится плохо.

Убегу.

Яркие огни Бухты вспыхивают и меркнут за пеленой дождя, падающего с беззвездного неба. Гладкие тротуары так же бесшумны, как и скользки. Через несколько дней здесь начнется празднование Нового года.

А где буду я? Черт знает.

Мой кулон обжигает ключицу. И снова я стою на автобусной остановке со всеми вещами, надеясь, что удача снова позволит мне встать на ноги. В этот раз я уезжаю с Побережья с большим, чем приехала. С полными карманами и ужасным чувством уязвимости, грызущим моё сердце. Это как открытая рана, и я не уверена, что когда-нибудь смогу ее заживить.

Струйки дождя, похожие на растаявший лед, стекают мне за воротник, вызывая сильную дрожь во всем теле. Я приближаюсь к табло расписания, протирая экран рукавом шубы из искусственного меха, чтобы стереть капли. Следующий автобус из города будет только через час.

Вздохнув, сажусь на мокрую скамейку и жду.

Что же мне теперь делать? Я имею в виду не то, как я проведу ближайший час, а всю оставшуюся жизнь. Я приехала на Побережье с намерением начать все с чистого листа, но я так запуталась, что боюсь, что никогда не найду своё призвание. Ни одна книга Для Чайников не разожгла во мне огонь, и теперь я так ожесточена и предана, что хочу только одного — разрушить всех мужчин, с которыми сталкиваюсь, в попытке восстановить справедливость в мире.

Черная машина сворачивает в Бухту Дьявола, ее фары рассекают дождь и освещают мои Doc Martens. Скорость движения медленная и преднамеренная, как будто водитель ищет что-то вдоль тротуара.

Наверное, мое сердце не может окаменеть за один день, потому что оно замирает от надежды, что это Раф. Представления о том, как он умоляет меня о прощении, мелькают перед моими веками, и в момент слабости я задаюсь вопросом, сколько звёзд ему нужно будет достать с неба, чтобы я простила его.

Машина останавливается передо мной, и я поднимаюсь на ноги. Затемненное окно опускается, и на меня смотрят глаза другого Висконти.

— Садись, Малышка Пенн.

Мы несколько секунд смотрим друг на друга, затем он переводит свое внимание на залитое дождем лобовое стекло, как будто мое согласие не подлежит обсуждению.

Чувствуя, как онемение сжимает мои вены, я забираюсь внутрь и закрываю дверь. Машина наполняется теплом и ностальгией, и я снова начинаю молча бороться с желанием разрыдаться.

Мы едем в тишине. По радио негромко играет песня Эми Уайнхаус «Will You Still Love Me Tomorrow?». Челюсть Нико неподвижна от безразличия, когда он сворачивает с главной улицы.

Я не могу сопротивляться. Из моего горла вырывается неуклюжий всхлип, и его взгляд согревает меня.

— Ты хочешь поговорить об этом или хочешь отвлечься?

Мое зрение расплывается, и пути назад уже нет. Плотина прорывается, слезы текут, и мои всхлипы наполняют машину, уродливые и громкие.

Нико напряженно выдыхает и разворачивает машину.

— Отвлечься, так и быть.

Глава девятнадцатая

Говорят, если ты что-то любишь, отпусти это.

И если ли что-то чуть не убило тебя дважды за неделю, тебе, вероятно, тоже следует отпустить это.

Пока я смотрел, как она мирно спит в моих объятиях, с моей кровью размазанной по ее животу, и спермой, которая блестит на внутренней стороне бедра, две истины укрепились в моей груди.

Во-первых, теперь, когда я узнал, каково это — целовать ее, я бы никогда не поцеловал другую.

Во-вторых, я бы никогда ее не отпустил.

Она была только моя, и ни одна душа на этой проклятой земле не смогла бы вырвать ее из моих холодных, мертвых рук. Нет, именно она должна была быть той, кто отпустит меня, и мне нужно было дать ей достаточно вескую причину, чтобы никогда больше не захотеть моего возвращения.

По телевизору идет футбольный матч, дождь барабанит по окну. Я полулежу на диване моего брата, поднося ко рту очередную чипсину, когда в дверях гостиной появляется Рори.

Я появился дома, в ту ночь, когда выписал чек и нацарапал записку, потому что не знал, куда еще пойти. Анджело открыл дверь с пистолетом в руке, но опустил его, увидев выражение моего лица. Он молча протянул руку, но я только покачал головой. Я не мог даже выровнять дыхание, не говоря уже о своей гребаной руке.

На следующее утро я проснулся и увидел, что его жена стоит над моей кроватью с собакой в одной руке и кухонным ножом в другой.

— Мне жаль слышать, что тебя ударили ножом, — спокойно сказала Рори. — Но что ты, во имя святого фламинго, сделал с Пенни и почему ее телефон выключен?

С тех пор она спорит с Анджело за закрытыми дверями и бросает на меня убийственные взгляды из всех четырех углов дома. Я до сих пор не ел и не пил ничего, что не было бы приготовлено из запечатанного контейнера.

Но сейчас, когда она пробегает взглядом по моим ногам, глаза становятся самыми мягкими за всю неделю.

— Это мои треники?

— Твоего мужа.

Она хмурится.

— Это то же самое, — она бросает взгляд на пакет с чипсами, зажатый у меня в руке. — Это мои закуски?

— Наверное.

Поглаживая пушистый комочек в руках, она очень долго смотрит на меня, а затем вздыхает.

— Ты просто маленький дурак с разбитым сердцем, не так ли?

— Что же меня выдало? — сухо спрашиваю я.

Ее взгляд в печальном замешательстве опускается к моим ногам.

— Новые счастливые носки. О, и тот факт, что ты почти не сдвинулся с места за всю неделю.

Канун Нового года наступил и прошел, а я едва взглянул на фейерверк по другую сторону окна гостиной, не говоря уже о том, чтобы устроить фирменную вечеринку Рафаэля Висконти.

А что мне надо было сделать, надеть гребаный костюм и улыбаться, притворявшись, что под этим всем не бушуют эмоции? Единственная передышка от боли, которая у меня была, когда капитан La Signora Fortuna^22 написал мне, что Пенни взбесилась.

Хорошо. Надеюсь, она злится. Надеюсь, она разрушила все, что мне принадлежит. И я надеюсь, что она чувствует себя лучше от этого.

Рори исчезает наверху и возвращается в спортивном костюме, с заколотыми на макушке кудрями и бумажным пакетом под мышкой.

— Терапевтическая собака, — говорит она, сажая Мэгги мне на колени, а сама плюхается рядом со мной, бросает чипсы на журнальный столик и, украдкой оглянувшись через плечо, переворачивает содержимое пакета между нами.

— Никому не говори, но я храню все самое вкусное наверху, — шепчет она, позволяя конфетам сыпаться сквозь пальцы, как будто это горстка золотых монет.

Затем она напоминает мне, что я уже дважды на этой неделе смотрел этот футбольный матч, и переключает канал на какой-то дрянной сериал.

Я беру мармелад, завернутый в прозрачную обёртку, и рассматриваю его на свет.

— Это со вкусом клубники или малины?

Она вздыхает.

— Святой лебедь, этот разрыв действительно разрушил тебя.

Рори отрывает глаза от сериала о богатых домохозяйках из Беверли-Хиллз, которое мы смотрели. Мы с головой погрузились во второй сезон, и, черт возьми, я думаю, проще интересоваться, кто с чьим мужем спит, чем думать о дыре в форме Пенни, горящей у меня в груди.

— Это со вкусом чего-то красного.

— Да, но…

— Шшш. Ким собирается встретиться с Кайлом лицом к лицу в лимузине по поводу кражи ее чертова дома.

Снаружи с подъездной дорожки доносится урчание суперкара, затем хлопает дверца машины. Рори вздыхает, останавливая сериал.

— Не бери в голову, я знаю этот хлопок. У тебя неприятности.

Я поворачиваюсь к ней.

— Откуда ты знаешь, что это у меня неприятности?

Она сгребает спящую собаку с моих колен и бросает на меня недоверчивый взгляд.

— Ну, не у меня же и не у Мэгги, не так ли?

Входная дверь захлопывается с такой силой, что дребезжат все окна. Голос Анджело гулко разносится по фойе.

— Ну всё, довольно, — он появляется в дверях гостиной, принося с собой холодный воздух и враждебность. — Я неделю терпел это дерьмо, теперь вставай.

Я смотрю на него, кладя мармеладку в рот.

— Нет, спасибо, — я поворачиваюсь к Рори. — Неожиданный поворот сюжета: кажется, это арбуз.

— Оооо, — визжит она, роясь в куче конфет в поисках такой же.

Испепеляющий взгляд Анджело мечется между мной и женой. Он опирается ладонями о подлокотник дивана и стискивает зубы.

— Вставай, прими душ, побрейся, надень что-нибудь без эластичного пояса и жди меня в моей машине через двадцать минут.

— Не могу.

— Почему?

— Ким собирается обвинить Кайла в краже ее чертова дома.

Рядом со мной Рори одобрительно кивает.

— Мы ждали этого весь сезон.

Его яростный взгляд обжигает мою кожу, но мне итак слишком больно, чтобы обращать на это внимание.

— Я же сказал тебе составить план.

— И мой план: взять перерыв, — рычу я в ответ.

— Перерыв от чего?

Мои задние коренные зубы скрежещут друг о друга. Перерыв от всего. От того, что я Рафаэль Висконти, от должности младшего босса и генерального директора, от того, чтобы быть братом, другом, чертовым джентльменом, от всего, что требует от меня выйти из этого дома в мир, где ее нет. Сквозь скучающий взгляд я снова смотрю на него. И внезапно его раздражение смягчается.

— Не делай этого со мной, — тихо говорит он. — Габ снова исчез с лица чёртовой планеты.

— Хорошо. Этот мудак чуть не убил меня.

Его глаза вспыхивают.

— Ты же знаешь, он не хотел этого.

Габ в свое время натворил много безрассудного дерьма, но замена убийцы кошки на Данте превзошла все ожидания. Не знаю, дал ли он ему заточку из стекла или он разбил что-то, просто знаю, что она застряла у меня в животе на глубине восьми сантиметров, едва не задев главную артерию.

Я потерял много крови, но, в конце концов, это была довольно поверхностная рана. Мне удалось хорошенько ударить его по голове острой стороной молотка, прежде чем он ударился о пол. Последнее, что помню, был хриплый голос Габа, бормочущий что-то о том, что он больше не может этого выносить и что он сходит с ума.

Я опускаю взгляд на свои ноги. Счастливые носки не сработали, что подтверждает то, что уже знал: пока Королева Червей в моей постели и в моем сердце, я буду гореть, пока от меня ничего не останется.

Впрочем, это не мешает мне носить эти чертовы уродливые носки.

— Просто дай ему еще несколько дней, детка, — говорит Рори, одаривая мужа самой милой улыбкой. — Он хандрит.

— Раф не хандрит, — ворчит Анджело.

— Сейчас он хандрит, потому что он маленький дурачок с разбитым сердцем.

Глаза Анджело переходят на мои, сужаясь в отвращении. Мне все равно, если он сочтет меня жалким. Я просто знаю, что если он попытается стащить меня с этого дивана, я сделаю шейный захват, независимо от того, есть ли рана в животе или нет.

— Отлично, — огрызается он, поднимаясь во весь рост. — Я встречусь с Тором в Бухте один, а затем обязательно принесу коробку тампонов и мороженое.

Он вылетает в прихожую.

— С шоколадной крошкой, — кричит ему вслед Рори.

— И не ванильное, — бормочу я, засовывая в рот Jolly Rancher^23.

— Раф? — мое внимание переключается с меню закусочной на обеспокоенные глаза Рори. — Либби спросила, что ты хочешь заказать? — шепчет она, бросая взгляд на официантку, но обращается ко мне: — Ты в порядке?

Нет, я не в порядке. Свет слишком, блять, яркий, а в моей груди слишком, блять, пусто. Такое чувство, что внутри меня недостаточно энергии, чтобы поддерживать мои кости, и я могу взорваться в любую секунду. И чьей, блять, гениальной идеей было купить бургеры?

Ее громкий смех, мокрая шуба, капающая на клетчатую плитку. Выкладывай деньги, папик.

Меня охватывает ярость, и я сметаю все со стойки. Рори ахает и отступает назад. Взгляды устремляются на меня поверх спин диванов, и тишина потрескивает, как электрический ток.

Я провожу рукой по горлу и устремляю взгляд на полоски света.

— Я подожду на улице, — спокойно говорю я, перешагиваю через кассовый аппарат и выхожу на холодную улицу. Наша охрана смотрит на меня так, словно я сошел с ума. Не знаю, почему, ведь это не такое уж и откровение.

Туман, падающий с черного неба, не охлаждает мою кровь. Я прислоняю голову к стеклу окна и закуриваю сигарету. Когда дым рассеивается, мое внимание сосредотачивается на телефонной будке на другой стороне улицы, и я издаю горький смешок.

Это конец, не так ли? Теперь так будет всегда? Не пройдет и дня, чтобы мне не напоминали о рыжеволосой негоднице, которая разрушила мою жизнь. Когда я не задаюсь вопросом, что она делает. Когда мне не нужно прекращать то, что я делаю, потому что внезапно вспоминаю, что в этом мире существуют другие мужчины, и однажды один из них будет обращаться с ней намного лучше, чем я.

Раздается стук двери, и Рори идет в ногу со мной, прижимая к груди запачканный жиром пакет. Она молчит и настороженно садится на место Пенни. Ее телефон освещает лицо. Несомненно, она пишет брату о моей вспышке гнева.

— Я возмещу ущерб, — бормочу я, включая передачу.

Она смотрит прямо перед собой.

— Ага.

Я на сантиметр опускаю стекло.

— И не ешь этот бургер в моей машине. Он чертовски воняет.

И напоминает мне о дорогостоящих танцах на коленях и совместных молочных коктейлях с моей девочкой.

Она напряженно кивает.

Неловкое напряжение давит на стенки машины, усиливаясь, когда я сбавляю скорость на главной улице. Я ничего не могу с собой поделать, потому что убираю ногу с газа и бросаю взгляд на окно гостиной Пенни. Рори тоже смотрит, а затем тихонько вздыхает.

— Мы с девочками пытаемся связаться с ней каждый день, — грустно говорит она. — Мне просто нужно знать, все ли с ней в порядке.

Мои легкие сжимаются. Сфокусировав взгляд на лобовом стекле, я жму на газ, едва не пропуская Форд Фиесту, едущую навстречу.

— Мне тоже, — бормочу я себе под нос. — Так что старайся усерднее.

Когда мы подъезжаем к дому, Тор прислоняется к колонне, подпирающего крыльцо. Он стоит за пределами света охранных фонарей, и единственная причина, по которой я узнал его, потому что он вздергивает подбородок, когда слышит звук моего двигателя, и из-за ослепительного блеска его чертового пирсинга в носу.

— Что этот придурок здесь делает?

Рори замечает его через несколько секунд после меня и крепче прижимает к себе собаку.

— Понятия не имею. Мы его ненавидим, верно?

Я на секунду задумываюсь. Вражда в этой семье быстро проходит, за исключением тех случаев, когда некоторые ее члены совершают особо глупые поступки, например, взрывают порт.

— На данный момент.

Мои глаза встречаются с его, когда я захлопываю водительскую дверь. Я не разрываю зрительный контакт, даже когда обхожу машину и открываю дверь Рори. Она заходит в дом, шепча на ухо своей собаке «фас, Мэгги, фас», когда проходит мимо него.

Лицо Тора светится ленивым юмором, когда он впивается в меня взглядом, засовывает руки в карманы и заходит в дом вслед за мной.

— Спортивки, cugino? Мне что, мерещится?

— Тебе будут мерещиться звезды, если не уберешься к чертовой матери из этого дома, — спокойно отвечаю я.

Его непринужденный смех следует за нами с Рори на кухню. Она не торопится, выглядывая из-за барной стойки, пока берет для нас тарелки и столовые приборы. Тор прислонился к стойке, словно не слыша меня.

— Ты в последнее время вообще отвечаешь на звонки?

— Да, прям как ты, когда свалил в отпуск на три недели.

Он напряженно выдыхает.

— Да ладно тебе, cugino. Я все объяснил. Что, блять, я должен сделать, чтобы ты взял себя в руки? — он окидывает осуждающим взглядом зеленые носки, торчащие между моими трениками и кроссовками Nike. — Что бы ты завязал с этим?

Я игнорирую его, перекладывая бургер на тарелку и кормя Мэгги картофелем фри.

— Домохозяйки собираются в Амстердам в этом эпизоде, да? — спрашиваю я Рори.

— Ага. Очевидно, они устроили самую безумную ссору за ужином.

— Gesù Cristo^24, — восклицает Тор, бросается ко мне, хватает бургер и швыряет его в раковину. — Давай просто на минутку поставим паузу в твоем нервном срыве. Вся Бухта у моих ног. Каждый бар, клуб и казино. Я владею всем на сто процентов, никакого Данте и в помине нет. Чего ты хочешь?

Я кладу ладонь на стойку и смотрю на него.

— Я хотел этот гребаный бургер.

Он игнорирует меня.

— Ради тебя я подпишу любой трудный для понимания контракт, который ты захочешь, и даже не буду его читать.

Я и забыл, каким настойчивым может быть этот придурок. Затем бросаю взгляд на Рори, и она одаривает меня кривой ухмылкой.

— У тебя разбито сердце, но ты не дурак. Воспользуйся ситуацией, Раф.

Я сдерживаю ухмылку.

— И что, по-твоему, я должен сделать?

В ее глазах вспыхивает огонек, как будто тьма внутри нее рвется наружу. Она подхватывает Мэгги и гладит ее, как Доктор Зло гладит Мистера Бигглсуорта в фильме «Остин Пауэрс».

— Думаю, тебе следует ударить его.

— А я думаю, что это отличная идея.

Тор стонет.

— Да бляяять. Ладно, — он выпрямляется, потирая руки и разминая шею, обходит стойку и устраивается по другую ее сторону. — Только не выбей мне зубы, моя улыбка — моя лучшая черта.

Я мою костяшки в раковине. Кровь, как моя, так и Тора, просачивается между листьями салата и одиноким маринованным огурчиком, а затем стекает в канализацию. За спиной я слышу низкий гул нашего сериала, доносящийся из гостиной. Передо мной снова начался дождь, стуча по кухонному окну.

Вздохнув, я поднимаю руки к встроенным лампам. Рассечение кожи и близко не доставляет такого удовольствия, когда это не для нее.

Позади меня Рори прочищает горло, я поднимаю взгляд и встречаюсь с ее отражением в залитом дождем стекле.

— Она ушла.

Я сглатываю.

— Ушла?

— Я дозвонилась до Мэтта. Она подсунула ему под дверь записку, — шепчет Рори.

Мое сердце поднимается к горлу и застревает там, заставляя меня задыхаться.

Я сглатываю, с трудом, и пытаюсь дышать как человек, из которого только что не вышибли жизнь.

Упираясь окровавленными костяшками пальцев по обе стороны раковины, я снова встречаюсь с ее отражением.

— Скажи Тору, что я хочу сорок девять процентов. И своему мужу, что я вернулся.

Глава двадцатая

Пенни была права.

Любовь — это чертова ловушка.

Не потому, что тебя заманили ложью и сковали притворством, а потому, что как только ты оказываешься в этих чертовых кандалах и твой похититель уходит с ключом, ты, блять, застреваешь здесь навсегда.

Я не глуп и знаю, что легче не станет. Остается только надеяться, что получится лучше прятать цепи.

Пламя горит в камине, жар распространяется и доходит до моих брюк. Я смотрю на горящие поленья, которые искрятся, как моя озлобленность, и делаю глоток лучшего колумбийского сорта кофе.

Тяжелые шаги эхом отдаются от стен, затем Анджело появляется в дверном проеме гостиной, его пальто перекинуто через руку.

В его взгляде светится сухое веселье.

— А я-то думал, что больше никогда не увижу тебя в костюме, — я смотрю на него в ответ. Когда он видит мое безмолвное выражение лица, его юмор гаснет, словно свеча, медленно лишенная кислорода. — Ты готов?

Стиснув зубы, я поворачиваюсь к огню, достаю из кармана колоду карт и лениво перетасовываю их.

Мы оба знаем, что он спрашивает не о том, готов ли я ехать в Бухту, а скорее о том, готов ли я вернуться.

Конечно, нет, но я не могу вечно тлеть на диване с миской конфет, балансирующей на животе. Она ушла. Как мне и было нужно.

Просто я не думал, что она заберет с собой и мое сердце.

— Родился готовым, — сухо говорю я, проводя большим пальцем по колоде, чтобы создать удовлетворительный звук.

Взгляд Анджело впивается в меня на несколько мгновений, прежде чем он выходит из комнаты.

Я переключаю внимание на эркерные окна. Там стоят три бронированных седана и группа изрядно потрепанных мужчин, слоняющихся вокруг них. Габ подставил меня перед нашим наименее любимым двоюродным братом, который пырнул меня ножом, а потом сгинул с лица планеты. Очевидно, его шестерки не знают, чем себя занять в его отсутствие, поэтому они присоединились к команде охраны, которую он назначил мне.

Теперь, когда ее нет, мне не нужна вся эта дополнительная защита.

Успокоив дыхание, я еще раз перетасовываю карты, раскладываю их веером в руке лицевой стороной вниз и выбираю одну наугад. Если это Туз Пик — самая удачливая карта в колоде, — возможно, вычеркивание ее из моей жизни покажется не таким уж большим провалом.

Легким движением запястья я смотрю на другую карту.

С шипением бросаю ее в огонь и выхожу из комнаты, оставляя Королеву Червей тлеть в пламени.

— Вот ты где!

Я останавливаюсь в фойе и смотрю вверх по лестнице. Рори стоит на самом верху, с собакой в одной руке и свертком пушистой ткани в другой.

— Угадай что? Я купила нам плед-толстовки! Смотри! — она опускает Мэгги на землю и протягивает что-то безразмерное. — У них есть карманы! Я могу посадить Мэгги в свой, а ты к себе можешь положить закуски, — она замолкает, наблюдая, как ее собака спускается по лестнице и поднимается на лапы по моим ногам. — Или ты можешь взять Мэгги. Она любит, когда ты чешешь ей за ушком.

— Извини, сестренка, наши дни перекусов и просмотра сериала закончились, — наклонившись, чтобы взъерошить кудри собаки, я одариваю Рори извиняющейся улыбкой. — Я возвращаюсь к работе и снова ем брокколи на пару с курицей.

Она хмурится, пробегает взглядом по складке моих брюк, как будто только сейчас заметила, что я не в трениках и уродливых носках. Ее замешательство перерастает в восторг.

— Пенни вернулась?

В моем горле образовывается ком при звуке ее имени.

— Нет.

— Тогда почему, во имя святого фламинго, ты в костюме?

— Что?

Она смотрит на меня так, будто надеется, что я загорюсь посреди фойе.

— Я посмотрела с тобой три сезона «Настоящие домохозяйки Беверли-Хиллз», позволяла есть мои вкусные закуски, разрешала гладить Мэгги. Неужели ты думаешь, что делала это, чтобы помочь тебе забыть Пенни?

Я недоверчиво качаю головой.

— Понятия не имею, о чем ты говоришь.

— Это потому, что ты идиот. Как только ты явился у нас на пороге, я сказала Анджело, что хочу, чтобы ты ушел. Но потом увидела, как ты смотришь один и тот же футбольный матч на повторе, и поняла, что у тебя переходной этап. Ну, знаешь, тот, который наступает после решения, что ты не можешь быть с ней, но перед тем, когда понимаешь, что не можешь жить без нее?

Она скрещивает руки, с усмешкой глядя на мой костюм.

— Единственная причина, по которой ты должен быть хорошо одет и покидать этот дом, заключается в том, что осознал это. И теперь мчишься в аэропорт, чтобы помешать ей сесть на самолет. Или, не знаю, бежишь в церковь, чтобы помешать ей выйти замуж за другого мужчину.

Мои глаза сужаются.

— Пенни выходит замуж?

Рори ударяет себя ладонью по лбу.

— Боже, Раф. Этим утром ты действительно испытываешь мое терпение. Ты что, никогда не смотрел романтические фильмы? Если вернешься на работу, это не будет твоим долго и счастливо. Ты пропустил несколько шагов. Такие как, осознать, что, несмотря ни на что, у тебя все получится, а потом сделать громкое драматическое признание в любви. Только тогда ты будешь счастлив до конца своих дней, — она делает паузу, прежде чем добавить: — С Пенни.

Я горько усмехаюсь.

— Извини, что расстраиваю тебя, но жизнь совсем не такая, как в кино.

Ее взгляд скользит по моему плечу, и я внезапно осознаю присутствие моего брата в дверном проеме позади меня.

— А вот и такая, — тихо говорит она.

Я провожу пальцем по булавке воротника. В одном она права: возвращение на работу — не мое долго и счастливо, но в конце концов, я и не был предназначен для подобного. И ни один романтический фильм не рассказывает о мужчинах, которые влюбляются в девушек, разрушающих их жизни, даже не пытаясь.

Я вздергиваю подбородок, встречая ее пристальный взгляд натянутой, лишенной юмора улыбкой.

— Тогда, думаю, тебе повезло.

Прежде чем пробить кулаком стену, я поворачиваюсь и выхожу на подъездную дорожку. Небо такое же мрачное, как и мое настроение, а ветер такой же холодный, как мое сердце.

Ленивые шаги Анджело хрустят по гравию позади меня.

— Сначала мне нужно завезти кое-какие документы в порт, так что мы поедем на разных машинах, — его внимание переключается на мой сжатый кулак. — Только не съезжай сейчас со скалы, ладно?

— Тебе лучше надеяться, что я этого не сделаю, брат. Без меня ты никогда не сможешь разобраться в сомнительных контрактах Тора.

Несмотря на январский иней, ползущий по лобовому стеклу, я выезжаю с территории с опущенными всеми четырьмя стеклами, отчасти потому, что запах Пенни все еще просачивается сквозь стенки моей машины, а отчасти потому, что я надеюсь, что резкий ветер вобьет в меня немного здравого смысла.

Больше никакой, чёртовой хандры. Я сказал Анджело, что вернулся, и теперь мне просто нужно убедить себя, что это серьезно. Вцепившись в руль, заставляю себя сосредоточиться на том, что ждет нас в Бухте. Я не шутил насчет сомнительных контрактов Тора. Мои юридические документы могут быть запутанными, но его — просто одна большая, жирная лазейка, предназначенная для того, чтобы сбить с толку любого, кто достаточно глуп, чтобы расписаться на пунктирной линии.

Вчера он согласился передать нам сорок девять процентов Бухты, но я знаю, что при свете дня он спишет это на сотрясение мозга, а затем сунет под нос какие-то условия, с миллионом пунктов, позволяющих избежать ответственности.

Слабый разряд энергии пробегает по моему телу. Это именно то, что мне нужно, с головой уйти в бизнес. Раздражающие встречи, электронные таблицы, планы более масштабных и качественных мероприятий. Все, что заставит исчезнуть воспоминания о рыжих волосах и глубоких голубых глазах.

Поездка проходит без происшествий, за исключением того момента, когда я замечаю девушку с медными волосами, идущую по улице, и резко торможу. Или когда мои пальцы дергаются, чтобы подключить телефон к Bluetooth в машине, потому что прослушивание звонков Пенни за рулем в одиночестве стало привычным делом.

Даже если бы я сдался и открыл почтовый ящик Анонимных грешников, я знаю, что там для меня не было бы ничего нового. Я одержимо проверял, и, что неудивительно, она не звонила на линию с тех пор, как я сказал ей, что она принадлежит мне.

Когда моя машина поднимается на холм к церкви, знакомый Харлей мигает мне из-под ивы. Нахмурившись, я смотрю на седаны в зеркало заднего вида и притормаживаю.

Какого хрена Габ здесь делает?

Я чувствую себя скверно, подходя к старому зданию, как будто собираюсь найти что-то мрачное и порочное за его тяжелыми дверями. Наверное, именно поэтому я вынимаю пистолет из-за пояса, когда вхожу внутрь.

Пыль вздымается, танцуя в небольших лучах света, проникающих сквозь заколоченные окна. Глазам требуется несколько мгновений, чтобы привыкнуть к полумраку и разглядеть внушительный силуэт, сидящий на передней скамье.

Мои шаги эхом отражаются от сводчатого потолка, когда я иду по нему, но Габ не оборачивается.

Я сажусь на противоположный конец скамьи, поднимаю взгляд на Деву Марию, судящую нас с высоты алтаря.

— Ты полный мудак. Ты это знаешь?

Никакого ответа не следует.

Я напряженно выдыхаю, проводя ладонью по ране на животе. Она уже почти не болит, и физический шрам будет не больше длины ногтя большого пальца. Но душевный шрам от удара Данте, из всех возможных, блять, идиотов, самый большой и грубый.

Хотя это не значит, что я не переживу это. К тому же, всего за неделю до этого Габ спас мне жизнь.

— Что ж, я принимаю извинения только в форме чека.

Когда моя шутка пронзает тишину, мои слова обжигают уши по двум причинам. Во-первых, это звучит так, как сказала бы Пенни, а во-вторых, мой брат по-прежнему не двигается с места.

Он сидит, положив руки на бедра, спина напряжена, его лицо полностью скрыто тенями.

И вдруг, видя его таким, понимаю, как сильно он изменился за последний месяц. С тех пор как в порту произошел взрыв, я видел проблески его прежнего «я», того брата, которым он был до того злополучного Рождества. Он говорит полными предложениями, даже научился пользоваться телефоном. И, клянусь, я даже видел, как он ухмыляется с другого конца обеденного стола, когда я рассказал дерьмовую шутку.

Я был так поглощен всем, что касалось Пенни, что не понимал, насколько это важно.

Я прочищаю горло.

— В любом случае, проехали. Не хочешь поехать в Бухту со мной и Анджело? Он беспокоится о тебе. Кроме того, мы договоримся с Тором гораздо быстрее, если ты будешь играть роль цепного пса, — я замолкаю, когда тишина снежным комом опускается на скамью. — Даже позволю тебе ударить его. Правда, не в полную силу, иначе этот придурок больше не встанет.

Наконец, его грубый голос доносится из тени.

— Это должно было быть весело.

Я стискиваю зубы.

— И так бы и было, если бы у меня был мой Глок и если бы ты включил гребаный свет, — когда он не отвечает, я провожу рукой по волосам, качая головой. — Я должен был позволить тебе разобраться с Данте и его людьми по-своему, — я опускаю взгляд на свои костяшки пальцев. — Физические схватки — это твой конек, а не мой. Кроме того, мне следовало бы догадаться, что ты скорее будешь мучить шахматные фигуры, чем играть ими.

Доски на окнах дребезжат. Иисус и его крест раскачиваются на ржавом гвозде за алтарем.

— Он все еще у меня и Гриффин тоже.

Боже. Я медленно шиплю, мои мысли заполняются этой гребаной пещерой. Тени от костра, пляшущие на скалистых стенах. Крики, эхом отражающиеся от пропитанного потом потолка. Данте пробыл там две недели, а Гриффин и того дольше. Это похоже на что-то из фильма ужасов.

Я знаю, почему мой брат говорит мне это.

— Ценю твое предложение, но я возвращаюсь к своей привычной программе, — сухо говорю я. — Но все же дай им обоим хорошего пинка по яйцам от моего имени.

Я встаю, и силуэт, движущийся в темноте, говорит мне, что Габ делает то же самое. Когда он направляется ко мне, что-то в неровном ритме его шагов мгновенно заставляет волосы у меня на затылке встать дыбом.

Когда он выходит в тусклый свет, у меня сжимается грудь.

— Какого хрена, Габ? — бормочу я, инстинктивно хватаясь за пистолет. — Кто это с тобой сделал?

Он только смотрит на меня сквозь опухшие щели глаз. Он весь в крови и синяках. Разбитая губа, скулы в ужаснейших гематомах. Черт, в таком виде я бы не узнал собственного брата на процедуре опознания.

Пока я ищу ответ на пустых скамьях, меня осеняет осознание: он — Габриэль Висконти. Никто не мог подобраться к нему достаточно близко, чтобы причинить такой большой вред.

Если только он сам не позволит.

— Почему? — я стискиваю зубы.

Его горло вздрагивает и он избегает как моего взгляда, так и моего вопроса.

— Я уезжаю на некоторое время. Мне нужно… — он качает головой, словно избавляясь от пагубных мыслей. — С Данте разберутся, а мои люди в твоем распоряжении.

Он протискивается мимо меня и, прихрамывая, идет по нефу. За эти годы я привык к тому, что брат уходит без предупреждения, но после всего, что произошло за последний месяц, смотреть на его уход совсем не легко.

Внезапно он останавливается.

— Ты не разобрался с девчонкой.

Мои плечи напрягаются. Блять, не знаю, что хуже — слышать имя Пенни или слышать, как ее сокращают до девчонки.

— Я разобрался.

— Нет.

— Да. Просто не так, как ты предлагал, — я сглатываю. — Она уехала из города.

— Нет, она не уехала.

Какого хрена?

— Боже, Габ…

— Она в своей квартире, смотрит тот фильм, который заставляет всех плакать, — он оглядывается на меня. — На повторе. В любое время суток. С тем неопрятным парнем из квартиры напротив.

Замешательство и что-то более жгучее впивается в мои ребра.

— Что? — я качаю головой. — И откуда ты, чёрт возьми, это знаешь?

— У наших квартир общая стена.

Я пристально смотрю на него. Слишком многое нужно разложить по полочкам в моей свалке сознания. Я бы хотел знать, какого хрена мой брат-миллионер живет в дерьмовом доме на главной улице, но я бы хотел знать больше о том, как и почему Пенни до сих пор в городе.

Разве Рори не говорила, что она оставила соседу прощальную записку?

Прежде чем я успеваю ответить, Габ щелкает костяшками пальцев у бедра и продолжает идти.

— Должно быть, ты её по-настоящему любил, раз отдал ей часы, которые подарила тебе мама, когда ты открыл «Везучий Кот».

Я слишком рассеян и едва слышу его из-за шума в ушах.

— Я не дарил их ей, она их выиграла.

— А мамин кулон она тоже выиграла?

Мой взгляд скользит от гниющей балки к нему.

— Что?

— Кулон четырехлистного клевера. Она и его у тебя выиграла?

Но по сухому юмору, пляшущему за его опухшими веками, я понимаю, что он уже знает ответ.

Глава двадцать первая

Мэтт поднимает взгляд от телефона к телевизору как раз вовремя, чтобы увидеть Райана Гослинга, гребущего по озеру.

— Черт, — бормочет он, хватая пульт с кофейного столика и нажимая кнопку перемотки. — Закрой глаза на пять секунд.

Я делаю то, что мне велено. Хотя это бессмысленно, потому что мы уже несколько часов подряд смотрим «Дневник памяти», так что поцелуй все равно выжжен на тыльной стороне моих век.

Когда это появилось на экране четыре просмотра назад, я так громко всхлипнула, что разбудила Мэтта, который дремал рядом со мной. С тех пор он постоянно перематывает её.

Держа глаза закрытыми, я подавляю комок в горле и натягиваю на лицо пуховое одеяло, которое стащила с кровати.

— Ты такой хороший друг, Мэтти.

Он вздыхает.

— Ах, мы снова на стадии жалости к себе. С тобой гораздо веселее, когда ты злишься. Замечательные времена были, когда ты оставляла язвительные отзывы на Yelp^25 обо всех казино Рафаэля. Или когда в течение трёх часов звонила на горячую секс-линию премиум-класса, используя его кредитную карту.

Последние две недели — это вихрь эмоций. То мне хочется сжечь планету только потому, что на ней есть Рафаэль, то хочется свернуться калачиком под этим одеялом и рыдать.

Мой план покинуть Побережье просуществовал недолго. Я не успела дойти до автобусной станции в Бухте Дьявола, как меня подхватил Нико. Мои гортанные всхлипы, заполнившие его Теслу, стали ответом на его вопрос. Я хотела — нуждалась — в том, чтобы меня отвлекли.

Он отвез меня в Лощину и устроил на работу в Grotto, элитное казино, расположенное глубоко в сети пещер. По сравнению с ним Visconti Grand выглядит как зал для игры в бинго, и, как большинство людей на земле, я никогда не подозревала о его существовании. Он усадил меня в своем кабинете, перед экраном камер наблюдения, и похлопал по плечу.

— Ты знаешь каждую уловку, Малышка Пенн. Если увидишь, что кто-то из наших клиентов играет грязно, сообщи мне.

В течение первого часа я смотрела сквозь мониторы, незаинтересованно и угрюмо. Полагала, что Нико поступил так, как отчаявшиеся родители делают со своими надоедливыми малышами — сажают их перед экраном в надежде, что они перестанут плакать.

Но потом я увидела это: поворот запястья, игральная карта, выскальзывающая из манжеты рубашки и попадающая в покерную руку игрока. Моя спина резко выпрямилась, и Нико появился у меня за плечом. Он перемотал запись назад и издал сухой смешок.

— Молодец, Малышка Пенн.

Затем он натянул пару кожаных перчаток и вышел из кабинета. Всего несколько мгновений спустя он появился на экране, стаскивая мужчину со стула и уводя из поля зрения.

Печальный трепет пронзил меня, а затем всю ночь я оставалась прикованной к камерам, наблюдая и ожидая, когда смогу поймать очередную аферу в режиме реального времени.

Это был лучший способ отвлечься.

Прошла неделя, мои ночи в Grotto были наполнены записями камер видеонаблюдения и приглушенными криками из соседней комнаты, а дни проходили в беспокойном сне в поместье Нико на склоне утеса. Когда я опускалась на самое дно, я не могла сдержать слез. Но на взлётах… Черт, я была зла.

Я была рада, что Нико не дал мне уехать из города, потому что к черту все это. Это было именно то, чего хотел Раф, и я скорее выколупала бы себе почки ржавой ложкой, чем дала этому человеку то, что он хотел. Побережье Дьявола было моим домом так же, как и его. Я тоже здесь родилась и выросла. К тому же теперь у меня были друзья, которые заботились обо мне.

И когда я начала думать о них, меня начало мучить чувство вины.

После всего, что он для меня сделал, Мэтти заслуживал лучшего, чем вернуться из поездки и увидеть прощальное письмо на своем каламбурном приветственном коврике.

Он был сбит с толку и немного взбешен, когда я вернулась домой и слезно пресмыкалась перед ним, и именно тогда я узнала, что он был не единственным другом, беспокоившимся обо мне.

Рори, Рэн и Тейси, очевидно, разрывали мой телефон, тот самый, который лежал разбитым вдребезги на ковре в моей спальне. Очевидно, они также стучали в мою входную дверь и заглядывали в закусочную поздно ночью, чтобы проверить, нет ли меня там.

Но они находятся на одну ступеньку ближе к Рафаэлю, и, хотя я чувствую себя ужасно, пока не могу заставить себя связаться с ними.

Темнота просачивается сквозь щель в шторах, окрашивая белые стены в фиолетовый цвет. Когда начинаются титры, Мэтт выхватывает пульт, прежде чем я успеваю до него дотянуться.

— Нет. Достаточно, — он переключает каналы и останавливается на документальном фильме о Второй мировой войне. — Пресс Райана Гослинга травмировал меня. Клянусь, я больше никогда не буду есть вредную еду.

— Справедливо, — мое внимание блуждает по гостиной в поисках какого-нибудь занятия. Уже слишком поздно дремать, Нико заедет за мной на смену в Grotto через час. — Хочешь заказать пиццу?

Мэтт садится.

— Да, черт возьми.

Я беру с кофейного столика его телефон, кручу в пальцах черную Amex Рафа, заказываю две большие пиццы со всеми заправками, а также со всеми добавками из меню.

— Что-нибудь еще, мэм? — спрашивает подросток на другом конце линии.

Мои глаза поднимаются, чтобы встретиться со взглядом Мэтта, и угли ярости снова разгораются в моем нутре.

— Да, у меня нет наличных. Могу я оставить чаевые картой?

Глаза Мэтта загораются.

— Вы очень добры, мэм. Сколько?

Я делаю паузу.

— Тысячу долларов.

— Что?

Эти угольки вспыхнули пламенем.

— Пусть будет две.

Когда я вешаю трубку, Мэтт радостно дает мне пять. Эти мелкие акты мести — то, что не дает мне сойти с ума, но он получает от них даже больше удовольствия, чем я. Оказывается, у него есть своя обида на Рафа.

На Рождество Мэтт напился и признался ему, что влюблен в Анну. Раф посоветовал просто написать ей. Самое худшее, что может случиться, — это то, что она ответит «нет».

Он ошибался. Оказывается, то, что она ответила на проникновенный абзац моего друга семью смеющимися смайликами и ничем другим, было худшим, что могло случиться.

— К черту Рафаэля Висконти, — бормочет Мэтт, плюхаясь обратно на диван и закидывая ноги на кофейный столик. — К черту его, и к черту его дерьмовые советы по ухаживаниям. И вообще, что он знает? Он даже не смог удержать тебя рядом, а ты, вероятно, согласилась бы сбросить свои трусики для него за правильный шоколадный батончик.

Я сказала Мэтту только половину правды, когда появилась на пороге его квартиры. Не рассказала ему ни о горячей линии, ни о чеке на миллион долларов, ни о том, что мое сердце было слишком мягким для всей этой чуши о врагах с привилегиями.

Я уже собираюсь огрызнуться какой-нибудь дерьмовой репликой, когда две вспышки света освещают мои шторы. Сердце подскакивает к горлу, но так же быстро опускается обратно в грудь.

Это может быть только Нико, он все делает заранее.

Я поднимаюсь с дивана и подхожу к окну с намерением позвать его на пиццу, но когда я отодвигаю штору, у меня пересыхает в горле.

Это не Tesla Нико, а знакомый Гелендваген. В котором я спала, ела и трахалась. А за лобовым стеклом виден силуэт мужчины, с которым я проделывала все эти вещи.

Онемение делает мои конечности тяжелыми. Какого хрена он здесь делает? Я тупо смотрю на фары, когда они снова вспыхивают.

— Что происходит? — спрашивает Мэтт.

— Это Раф.

Диван стонет под ним.

— Черт. Как ты думаешь, он слышал, что я о нем сказал?

— Что? Нет…

Фары снова мигают, и на этот раз они не останавливаются. Моя сетчатка горит, а на оконном стекле пляшут оранжевые пятна. Внезапная ярость захлестывает меня, заряжая кровь. Мне плевать, что он хочет — после всего, что этот мудак натворил, неужели он всерьез думает, что может подъехать к моей квартире, мигнуть фарами, и я рысью побегу его встречать, как благодарный щенок?

Да пошел он.

Я хочу спросить Мэтта, нет ли у него в квартире какого-нибудь тяжелого, тупого предмета, который я могу бросить в лобовое стекло Рафа, но вместо этого ограничиваюсь показом среднего пальца — на обеих руках — и драматически задергиваю шторы.

Мэтт наблюдает за мной, пока я возвращаюсь к дивану, впиваюсь взглядом в телевизор, беру пульт и увеличиваю громкость.

— Закрой уши.

— Хм? Почему… О, блять!

Я даже не вздрагиваю от звука клаксона Рафа, доносящегося с улицы внизу, я едва слышу его из-за рева в ушах. Он может сигналить всю ночь, мне все равно. Из всех игр, в которые мы играли, это та, в которой я уверена, что выиграю.

— Ради всего святого, пусть это прекратится, — стонет Мэтт через несколько минут, накрывая голову двумя подушками.

Возможно, Раф может слышать, что Мэтт говорит, потому что мы внезапно погружаемся в тишину. Он облегченно вздыхает, и я тоже вздыхаю, но уже по другой причине.

— Это еще не конец, — говорю я.

Дверь в наш многоквартирный дом распахивается с такой силой, что окно вздрагивает. Звук тяжелых шагов эхом доносится из коридора, и мы оба поворачиваемся, чтобы посмотреть на мою входную дверь.

Мэтт напрягается.

— Он поднимается?

Я слишком занята, осматривая комнату в поисках чего-нибудь острого, чтобы ответить.

— Э-э, — продолжает он дрожащим голосом. — Не похоже, что он сможет выломать твою дверь. Я пытался на той неделе, помнишь? Чуть ногу не сломал. Она должна быть стальной или…

Бах.

Дверь распахивается, и флуоресцентный свет из коридора заливает ковер. Меня охватывает неистовая ярость, и я вскакиваю на ноги, но у Мэтта другой инстинкт выживания: он издает странный, девичий звук и натягивает одеяло на голову.

А потом Раф оказывается прямо здесь, затемняющий мой дверной проем. Его безумные глаза осматривают комнату, пока не встречаются с моими.

Фу. От его вида у меня сжимаются легкие, а потом начинает жечь горло. Прошло две недели с тех пор, как я проснулась в его окровавленной постели рядом с чеком на миллион долларов и трусливым признанием, написанным на карточке Анонимных грешников. И все эти две недели я была в невменяемом состоянии. Чередуя рыдания, составление планов его кончины и стирание его имени с моей поясницы.

Но вот он здесь, в своем самом черном костюме с самыми аккуратными складками. Две недели я провела, извиваясь в его проклятой ловушке, а он все это время гулял, как будто ему наплевать, что он потерял ключ.

Да пошел он. К черту его двадцать раз подряд.

— Убирайся вон!

Его внимание переключается на комок на диване и вспыхивает чем-то мрачным. Одна рука тянется к пистолету, другая срывает одеяло.

Он направляет пистолет в лицо Мэтту.

— Ты трахаешь мою девочку?

Мэтт взвизгивает и поднимает ладони вверх в знак капитуляции. Как только Раф понимает, что это всего лишь мой сосед — золотистый ретривер, он закатывает глаза и направляет ствол пистолета в сторону коридора.

— Ладно. Убирайся, пока не описался.

Мэтт даже не оглядывается на меня, прежде чем выбежать из моей квартиры.

Чертов предатель.

Хлопок двери эхом разносится по комнате, а затем затихает в тяжелой тишине.

Мы смотрим друг на друга в течение трех долгих секунд, прежде чем я обретаю дар речи.

— У тебя хватает наглости врываться сюда. И я не твоя девочка…

Он внезапно делает шаг ко мне, и у меня перехватывает дыхание, необходимое, чтобы закончить предложение. Я не успеваю увернуться от руки, которая летит к моему затылку, но мне бы этого хотелось, потому что от его близости у меня кружится голова. Он принес с собой зимний холод, но его рука горячая, и ее тяжесть до боли знакома.

— Пенни, — его глаза смягчаются, изучая мое лицо. Затем они скользят вниз и застывают на моей ключице. — Кто подарил тебе этот кулон?

Ах, на долю секунды я почти подумала… Боже. Мне стыдно признаться в том, что я подумала. Мне уже следовало бы знать, что любовь не такая, как в кино. Рафаэль Висконти сорвал с петель мою входную дверь не потому, что вдруг понял, что не может жить без меня.

Моя челюсть сжимается, и я сосредотачиваюсь на стене за его головой.

— Дай угадаю: тебе все еще не везет, несмотря на то, что ты вычеркнул меня из своей жизни, и теперь ты надеешься, что если купишь собственный кулон, это поможет? Знаешь, я начинаю думать, что твоя удача не имеет ничего общего со мной, а все из-за того, что ты огромная задница…

— Эта женщина, Пенелопа. Опиши мне ее.

Я пытаюсь вырваться из его хватки, но он только усиливает хватку. В его тоне слышится отчаяние, и это разжигает мое любопытство. Я снова смотрю на него и понимаю, что теперь это отражается и в его глазах.

— Я не знаю.

— Подумай лучше, — рычит он.

— Темные волосы, лет пятидесяти, наверное.

— Дай мне больше информации.

— Я сказала, что не знаю, Раф. Она выглядела дорого. Красивое платье, высокие каблуки. У нее на пальце был большой камень. Как называется такой фиолетовый драгоценный камень?

Его веки с трепетом закрываются. Он отпускает меня, подходит к окну, сцепляет пальцы за головой и пристально смотрит вниз, на улицу.

— Аметист. Обручальное кольцо с аметистом.

Комната наполняется звуком его тяжелого дыхания.

— Кто она? — шепчу я.

Его плечи напрягаются.

— Моя мама.

Пол под моими ногами становится мягким, пальцы тянутся к кулону, словно желая убедиться, что он все еще на месте.

— Как… — я запинаюсь, качая головой. — Откуда ты знаешь? Как ты можешь быть уверен?

Он раздраженно выдыхает.

— Я уверен, Пенни. Теперь вижу это так же ясно, как и все остальное. Твою мать, не знаю, как раньше не связал все воедино. Думаю, в дизайне нет ничего уникального или особенного. А если серьезно, то каковы были шансы? Но она никогда не снимала его, даже на шикарные ужины и балы. Просто покрывала его своими бриллиантами или жемчугом. Я помню… — он прочищает горло и проводит рукой по волосам. — Я всегда распутывал их для нее по дороге домой в машине.

Мое сердце раскалывается надвое, прямо посередине. Когда я делаю шаг вперед, его взгляд встречается с моим размытым отражением в окне. Мы смотрим друг на друга, в комнате воцаряется тишина.

Он прав. Каковы были шансы? Весь гнев в моем теле испарился, и я осталась с этой ужасной, глухой болью за солнечным сплетением.

— Это похоже на судьбу, — выдыхаю я.

В его смехе нет ни капли юмора.

— Да, похоже.

Он поворачивается и смотрит на меня. Действительно смотрит на меня, как будто запечатлевает в памяти каждую черточку моего лица. Выдыхает, потирая челюсть и качая головой.

— Блять, Пенни. Посмотри на себя.

Ошеломленная, я тупо смотрю вниз на свою комбинацию из спортивного костюма и мягких носков и хмурюсь.

— А что со мной?

Когда я поднимаю глаза в поисках ответа, мой пульс трепещет. Раф сокращает расстояние между нами, находя мои бедра и притягивая меня так близко, что мое тело сливается с его. Жар его живота, обжигающий меня сквозь толстовку, растапливает лед в моей груди. И когда он прижимается своим лбом к моему, заслоняя свет в комнате, это пробуждает воспоминания о бурных занятиях любовью и нежном массаже, и, черт возьми, о чертовых бабочках, которые всегда сопровождали их.

— О чем я только думал? — бормочет он, касаясь носом моего. — Как я мог когда-либо подумать, что смогу отпустить тебя, Куинни?

Прежде чем мои мысли успевают собраться воедино, он хватает меня за волосы и прижимает свой рот к моему. Грубая хватка противоречит его нежному поцелую, сбивая мой здравый смысл с оси.

Он захватывает мою нижнюю губу своими, медленно оттягивая ее, как будто смакует вкус. От этого движения в моей душе вспыхивает новый огонь, и впервые за две недели это не гнев или ярость, а потребность. Все, о чем я могу думать, когда он проникает языком в мой рот и одобрительно стонет, когда я позволяю ему, это о том, что он целует меня.

Нет ледяного дождя, от которого у меня немеет кожа, и я не скользкая от его крови, но ощущения не менее драматичные. Сердце бьется так громко, что заглушает все мои мысли, и вот я уже ничего не чувствую, кроме моих ощущений. Вижу звезды за веками, и зеленые огни, когда осмеливаюсь их открыть. Пробуя на вкус его мяту, вдыхая его мужской аромат. Даже не осознаю, что мы переместились, пока не чувствую, что мои ноги упираются в край дивана.

Раф запрокидывает мою голову и проводит зубами по изгибу моей шеи, а затем сосет там, где бьется мой пульс.

— Возвращайся домой, Куинни. Возвращайся домой и позволь мне поклоняться тебе каждый день до конца твоей жизни.

Я стону, касаясь ладонью его груди. Может быть, потому, что его губы не атакуют мои, мне удается дать несколько связный ответ.

— Я дома.

Его ладонь скользит по моей спине и шлепает по заднице.

— В наш дом, — рычит он мне в ключицу, покрывая ее неистовыми поцелуями. — На яхту, детка. Развесь свою украденную одежду в моем шкафу, приготовь свою ужасную лазанью в моей духовке, зажги свои девичьи свечи в каждой комнате. Я хочу все это, всю тебя. Просто возвращайся домой.

Он опускает меня на диван и ложится сверху. Шаткий каркас моей покупки с сайта Craigslist^26 трещит под нашим весом. Раф поднимает на меня взгляд, глаза темнеют.

— В нашем доме крепкие диваны, и он не похож на притон для наркоманов.

Я подношу колено к его паху, но он перехватывает его и грубо отодвигает в сторону, опускаясь между моих бедер.

— Ты действительно шутишь, когда все, что я хочу сделать, это заехать тебе кулаком в лицо?

Мои слова превращаются в хныканье, когда он задирает мою толстовку и облизывает вдоль пояса моих спортивных штанов.

— И все, чего я хочу, это узнать, так ли ты все еще хороша на вкус, как я помню, — он смотрит на меня с опасным жаром, стягивая зубами мой пояс, как зверь. — Ты можешь ударить меня кулаком в лицо позже.

Я чуть не спрашиваю: Обещаешь?, но тут его горячий язык обжигает мой клитор, и, что ж, думаю, мне просто придется поверить ему на слово.

Глава двадцать вторая

Огромная фигура Рафаэля Висконти сваливается со всех четырех углов односпальной кровати. Зрелище было бы комичным, если бы кровать не была моей и если бы он не был голым.

Я не могу перестать пялиться на него и не останавливалась с тех пор, как солнце пробилось сквозь жалюзи и разбудило меня. С тех пор цвета потеплели от солнечных лучей и теперь заливают его загорелую кожу золотистым сиянием, придавая яркий блеск его татуировкам.

Он лежит на боку, одна рука скрывается под подушкой. Челюсть подчеркивает контур его скул, мягко вздымающаяся и опускающаяся грудь заставляет змею на его воротнике извиваться.

Он выглядит таким умиротворенным.

Он так душераздирающе красивым.

И какой же он мудак.

Я отвожу ногу назад и пинаю его в голень.

Его тело дёргается, прежде чем он открывает глаза, переворачивает меня на спину и опускается на меня сверху.

— Ты только что пнула меня?

— Тебе повезло, я целилась в член.

Он, наконец, открывает глаза, пригвоздив меня затуманенным, но обжигающим взглядом.

— На хрена это было нужно?

— Я бы дала тебе три предположения, но все они, вероятно, будут правильными.

Его хмурый взгляд смягчается, когда он опускает глаза на мои губы. Он смещает свой вес, чтобы обхватить мою щеку одной рукой, и опускает губы к моим.

— И тебе доброе утро, — бормочет он, нежно целуя меня. — Позволь мне поцеловать тебя хоть один раз, прежде чем ты откусишь мне голову.

Вжаться в матрас — непроизвольный рефлекс. Как и жалкий вздох, который вырывается у меня из горла. Раф воспринимает это как разрешение поцеловать меня снова.

— Хорошо, может быть, два, — говорит он, проводя зубами по моей нижней губе.

Я ощущаю, как он твердеет на внутренней стороне моего бедра, и мои соски напрягаются в предвкушении. Мы трахались вчера — всю ночь. И много раз. На моем теперь уже сломанном диване, в моей слишком маленькой душевой. С его губами на моих, что было в новинку, с его шелковистыми нежностями шепчущими мне на ухо, я была безвольной и податливой — девушки с яхты, которая выбрасывала все, что не было прибито к палубе, в бушующий Тихий океан, нигде не было видно. Я забила на работу. Ради всего святого, я даже отправила обратно пиццу.

Поцелуй Рафа перемещается на вниз, и то же самое делает его рука, сжимая основание эрекции и проводя ею по моей киске. Мои глаза закатываются почти до затылка.

Нет.

Я крепко сжимаю бедра.

— Прекрати, — шиплю я, поворачиваясь, чтобы посмотреть в окно. — Я злюсь на тебя.

Он удерживает мою челюсть на месте и опускается, чтобы пососать сосок. Блять.

— Я знаю, детка, — говорит он после небрежного чмоканья, когда его рот отпускает мою грудь. — Позволь мне загладить свою вину.

Мои пальцы на ногах поджимаются, а спина выгибается дугой. Я стискиваю зубы, чтобы не застонать.

— Еще один оргазм ничего не изменит.

Он снова поднимается к моей шее и улыбается.

— Нет? Тогда чего же ты хочешь? Бриллианты? Машину? Две машины? Остров, Куинни? Birkin всех цветов? Блять, — он лижет чувствительное место за моим ухом. — Я подарю тебе весь мир во всех красках, если ты захочешь.

Я не могу удержаться от одобрительного возгласа. Наверное, это во мне говорит мошенница.

— Да.

— Да на что?

— На все.

Его смешок вибрирует на моём пульсе.

— Договорились.

— И еще кое-что.

— Для тебя все, что угодно.

Я хватаю его за волосы и оттягиваю голову назад.

— Я хочу, чтобы ты ушёл.

Его взгляд полуприкрыт и растерян.

— Ушёл?

— Ты должен покинуть мою кровать, мою квартиру, — я сглатываю. — И уйти.

Рафу требуется пару секунд, чтобы осознать мои слова, и когда он это делает, он опирается на ладони и смотрит на меня сверху вниз.

— Что?

Я пользуюсь преимуществом расстояния, которое он установил между нами, и убегаю, выскакивая из-под него и оборачиваясь простыней. Я подбегаю к окну, где нахожусь достаточно далеко от него, чтобы эти большие руки и этот опытный язык не смогли повлиять на мое решение.

— А что, по-твоему, должно было случиться, Раф? Неужели ты думал, что сможешь сорвать мою входную дверь с петель, вылизать мою киску, продемонстрировать мне пресс, и все будет прощено? Из-за крошечного поворота судьбы? За какую безмозглую идиотку ты меня принимаешь?

Присев на угол кровати, он смотрит на меня пустым взглядом.

— Тогда почему ты переспала со мной прошлой ночью?

— Я была возбуждена, — огрызаюсь я в ответ. Когда он хмурится в замешательстве, я издаю звук разочарования. — Честно говоря, я даже не знаю, с чего начать. Давай начнем с того факта, что ты являешься владельцем Анонимных грешников. Я доверяла этой горячей линии каждый день с тех пор, как мне исполнилось тринадцать. Это был мой гребаный дневник, Раф! Когда ты понял, что я туда звоню?

Я постукиваю ногой, ожидая ответа. В конце концов, он сжимает челюсть и выдавливает ответ.

— После грозы в телефонной будке. Я перезвонил по последнему набравшему тобой номеру.

Меня начинает тошнит. Я так и не смирилась с тем, что он стоит за успокаивающим голосом робота, который слушал меня все эти годы. Каждый раз, когда я позволяю сознанию вспомнить все что я говорила, то ерзаю от смущения, думая обо всех тех мерзостях, которые он, должно быть, слышал. А еще чувствую себя чертовски глупо: оглядываясь назад, понимаю, что он сделал так много намеков. Знал мой любимый завтрак, коктейль. Что не умею заплетать свои чертовы волосы.

— Игра доставляет удовольствие только тогда, когда оба знают, что играют. В любом другом случае ты становишься дураком, — выдавливаю я из себя. — У тебя было миллион возможностей сказать мне, что ты владеешь ею, но ты этого не сделал. И когда ты все-таки сказал мне, это было только из эгоистических соображений, — новая волна гнева обжигает мой желудок. — И то, как ты мне это сказал? Боже, даже не заставляй меня начинать, — я бросаюсь к комоду, хватаю чек на миллион долларов и размахиваю им. — Что это за хрень? Я скажу тебе, что это признак трусости. Ты думал, я возьму деньги и убегу, и тогда тебе не придется со мной расставаться. Новость… — я бросаю чек к его ногам. — Я все еще здесь!

Мы оба уставились на смятый листок бумаги на моем ковре. Я поднимаю его и кладу обратно на комод. Я обезумела от гнева, но не глупа.

Сделав глубокий вдох, я плотнее закутываюсь в простыню и пытаюсь придать своему голосу твердость.

— На самом деле, это безумие. Я разглагольствую о тебе уже пять минут, и все же я даже не коснулась того факта, что ты подвесил меня над бортом своей яхты, как рыбу на леске.

Мы смотрим друг на друга, мой взгляд горяч как ад, а его непроницаем. В конце концов, он кивает, опускает локти на колени и потирает руки.

— Мне жаль, — тихо говорит он.

— Извинений недостаточно, — шепчу я в ответ.

Его глаза вспыхивают.

— Тогда что же будет, Пенни? Потому что одно можно сказать наверняка: я не буду ходить по этой земле без тебя, — он горько смеется, проводя ладонью по груди. — Я пробовал и мне не понравилось.

Тишина стекает по стенам, как сироп. Внезапно я кое-что понимаю: я не знаю, чего я хочу от него. Он не знает, что мне дать. Мы просто два идиота, которые не знают, как устроена любовь.

У меня в горле словно песок.

— Ну что ж. Разберись в этом.

Он стонет, разминая шею.

— Рори не рассказывала мне об этом.

— О чем?

Он поднимается на ноги, качая головой.

— Ни о чем, детка.

Я отвожу глаза, пока он одевается, зная, что если я увижу, как напрягаются его бицепсы, когда он затягивает ремень, я снова окажусь лицом вниз на кровати, виляя задницей в воздухе, и мой монолог будет бессмысленным.

Я следую за ним к входной двери, которая ударяется о раму благодаря его дурацкой выходке. Единственная причина, по которой меня не ограбили, заключается в том, что за дверью стоят двое крепких мужчин. Мои щеки пылают, когда я понимаю, что они определенно слышали всю мою вспышку гнева и, что еще хуже, то, что я всю ночь выкрикивала имя Рафа в ином контексте. Но когда мы идем к выходу, они вежливо отворачиваются и пялятся на стены.

Раф поворачивается, хватает простыню и дергает меня к себе, прежде чем я успеваю увернуться от его руки. Когда я пытаюсь повернуть голову, он обхватывает моё лицо рукой и прижимается своим ртом к моему.

— Мне действительно жаль, Куинни, — бормочет он таким тоном, что у меня подкашиваются колени. — Я разберусь с этим, обещаю.

Я не смею дышать, я слишком боюсь, что выйдет что-то милое. Вместо этого я сжимаю ткань в кулаках и наблюдаю, как он переступает порог.

— Подожди, — выпаливаю я.

оборачивается на верхней площадке лестницы, с надеждой встречаясь со мной взглядом.

— Черная.

Они сужаются.

— Что?

— Именно такого цвета я хочу свою Birkin, — затем делаю паузу. — Первую.

А после захлопываю сломанную дверь.

Глава двадцать третья

— Пресмыкайся.

Я перестаю крутить покерную фишку и хмурюсь.

— Что?

Рори смотрит на меня с другого конца стола так, как будто только что обнаружила, что у меня всего одна клетка мозга, и ей интересно, как я выживаю изо дня в день.

— Она хочет, чтобы ты пресмыкался, Раф, — ее губы изгибаются в усмешке. — И правильно делает. Святой гусь, неудивительно, что она исчезла с лица планеты, ты абсолютный псих.

Я провожу костяшкой пальца по лицу и смотрю на мраморную столешницу. Интересно, если я стукнусь об нее головой, вобьёт ли это в меня хоть каплю здравого смысла? Самое ужасное в реакции Рори то, что я рассказал ей только супер-отфильтрованную версию истории: проигрыш в пари с поцелуем, чек и кулон. Я пропустил всю эту историю с горячей линией, диким сексом врагов с привилегиями и, конечно, тот факт, что я выволок Пенни за борт яхты под проливным дождем. И она так реагирует?

Да, я первоклассный мудак.

Я был так ослеплен невезением, которое принесла мне Пенни, что не задумывался о том, как причинил ей боль. Я думал, чека на миллион долларов будет достаточно, чтобы смягчить удар, но, черт возьми, видеть его все еще скомканным на ее туалетном столике этим утром было как удар ножом в сердце. Она так сильно ненавидела меня, что даже не обналичила его?

Чайник закипает, и Рори вскакивает, чтобы достать из шкафчика три кружки. Пока я наблюдаю за ней, редкий приступ паники пронзает мои нервы.

— Ну, и что мне, черт возьми, делать?

— Для начала извинись.

— Пробовал, не сработало.

Рядом со мной Анджело со смехом уплетает яичницу. Я поворачиваюсь и свирепо смотрю на него.

— Как ты пресмыкался?

Он лениво поднимает на меня глаза.

— Я убил ее семидесятилетнего жениха пулей в голову. За что мне нужно было пресмыкаться?

Рори одобрительно хмыкает. Я закатываю глаза, смесь из горечи и ревности переполняет меня. Мой брат и его жена представляют тошнотворную картину супружеского блаженства. Они все еще одеты в одинаковые кигуруми после раннего утреннего перелета. Анджело приготовил завтрак, Рори заваривает чай. Боже, раньше я жалел мужчин мафии, которые шли под венец, а теперь одержим мыслью, что я стою у алтаря и жду Пенни. Держу пари, она сексуально смотрится в белом. Она во всем выглядит сексуально.

Но сначала — пресмыкаться. Верно.

— Твоя первая проблема в том, что, кажется, будто ты вернулся за ней только потому, что узнал, что кулон принадлежал твоей маме, — Рори насыпает горсть сахара в кружку и задумчиво размешивает. — Она, наверное, думает, что если бы это было не так, ты бы никогда не выбил ее дверь, — Рори смотрит на меня. — Кстати, очень по-Габовски с твоей стороны.

Анджело снова смеется. Сегодня он в раздражающе хорошем настроении.

— Ты шутишь? Любой, у кого были глаза, мог видеть, что Раф всегда собирался приползти обратно. Я был настолько уверен, что сделал три ставки на то, сколько времени это займет.

Я хмурюсь.

— Ты же никогда не делаешь ставки.

— А ты не носишь спортивки и не смотришь отстойные сериалы с моей женой. Я сделал исключение.

Застонав, я провожу рукой по лицу. Манжеты рубашки пахнут духами Пенни, и от этого мне хочется выцарапать себе глаза. Правда в том, что Габ сказал мне, что кулон Пенни принадлежал нашей маме, и это было оправданием, а не причиной. Конечно, это самый идеальный поворот судьбы, который заставляет меня наплевательски относиться к тому, что она — самое невезучее, что когда-либо случалось со мной, но я был на том этапе, когда хватило бы любого оправдания. Черт возьми, когда я узнал, что она на самом деле не уехала из города, я бы выбил ее дверь из-за оставленной скрепки в ее квартире.

Рори ставит передо мной кружку от которой исходит горячий пар.

— Вот твой чай, Рафи, — ласково говорит она, даже слишком приторно. Пока я смотрю на дымящуюся жидкость, Анджело отодвигает ее подальше.

— Не пей это, — бормочет он, откусывая кусочек тоста. — Сегодня ты нужен мне в тонусе.

— Gesù Cristo, — я смотрю на спину Рори, пока она заваривает чай для себя и Анджело. Очевидно, используя другую ложку. — Твоя женщина — психопатка, — выпаливаю я на быстром итальянском.

— Как и твоя, — ворчит он в ответ. — Я подслушал, как люди Габа говорили о состоянии твоей яхты.

Я морщусь, меня не было там с тех пор, как я оставил Пенни в своей постели. Не потому, что знал, что теперь она непригодная для жилья, а потому, что мысль о том, чтобы оказаться в комнатах, которые она когда-то заполняла, вызывает у меня приступ ярости.

— К черту, я просто заставлю ее быть со мной. Так поступают все остальные…

Анджело протягивает руку и сжимает мой кулак. Я даже не осознавал, что снова вращаю покерную фишку, на этот раз со скоростью миллион оборотов в минуту.

— Несмотря на то, что ты работаешь с электронными таблицами и контрактами, ты все еще глуп. Все предельно просто. Все, чего она хочет, — это чтобы ты доказал ей, что ты не такой мудак, каким себя изображаешь, — он отпускает мою руку и вонзает нож в бекон. — Ты все исправишь, потому что это твой конёк. Даже если тебе придется волочить яйца по горящим углям, исполняя ей серенаду, ты это сделаешь, — он делает паузу, и ухмылка изгибает его губы. — Я буду вспоминать это дерьмо следующие десять лет, но ты это сделаешь.

У меня сводит челюсть. К сожалению, я знаю, что он прав. Он воспринимает мое молчание как согласие.

— Хорошо. Ты закончил быть плаксивой сучкой? Потому что нам нужно поговорить о более насущных проблемах.

Меня все еще отвлекают рыжие волосы и хлопающие двери.

— Например, о каких?

— О Габе. Он снова ушел в самоволку, — он смотрит на меня. — Тебе так и нужно было получить ранение в живот, не так ли?

Мой взгляд тяжелеет на нем. Я не сказал ему, что видел Габа вчера в церкви, не говоря уже о его состоянии.

— Ты же знаешь его, придет время и он вернется.

— Да, но куда он ушел и надолго ли? Теперь он не просто наш брат, он наш консильери. У него есть работа. Просто потому, что с Данте разобрались, это не значит, что он может сваливать в отпуск, когда ему заблагорассудится, — он оглядывается через плечо на коридор и понижает голос. — Кроме того, мне не нравится иметь дело с его людьми. Ты ведь читал «Повелителя мух», верно?

— Не беспокойся о Габе, — вмешивается Рори, ставя кружку перед Анджело и занимая место за барной стойкой. — С ним все в порядке.

Я стаскиваю кусочек тоста с тарелки брата, прежде чем он успевает за ним потянуться.

— Да? И откуда тебе знать, Ясновидящая Салли^27?

— Я разговаривала с ним вчера вечером.

Мы оба уставились на нее, и Анджело прочищает горло.

— Ты что?

Закатившиеся глаза исчезают за завесой пара, когда она подносит кружку к губам.

— Боже, вы двое такие мужчины. Если вы беспокоитесь о нем, просто позвоните ему.

Молчание пронизано недоверием, Рори лениво делает глоток, переводя взгляд с меня на моего брата.

— Ты знаешь, где Габ? — спокойно спрашивает Анджело.

— Да, но я не стукачка, — ее телефон вибрирует на стойке, и ее глаза загораются. — О, мой гусь, это Мэтт, а значит, это может быть Пенни!

Мое сердце учащенно бьется при звуке ее имени. Я сажусь прямее, внезапно наплевав на местонахождение Габа.

— Ответь.

Рори смотрит на меня так, словно я сошел с ума.

— Прямо перед тобой? Как же!

Она выбегает из комнаты и поднимается по лестнице, прижимая к уху телефон.

Анджело роняет вилку со стуком на тарелку.

— Я знал, что не должен был позволять ей так часто тусоваться с Габом в гараже. Он плохо на нее влияет.

Я бросаю в него недоеденный тост.

— Твоя жена только что пыталась отравить меня, думаю, она может постоять за себя, — поднимаясь на ноги, я застегиваю запонки и направляюсь к двери. — Я ухожу. У меня есть дела, которые надо решить.

— Какие, например?

— Например, погуглить, что, блять, значит — пресмыкаться.

Анджело окликает меня по имени, когда я переступаю порог. Я поворачиваюсь и встречаю его полуулыбку.

— Она звонила на горячую линию, не так ли?

Сжав челюсти, я киваю.

— И ты прослушал ее звонки, не так ли?

Я снова киваю, и мой брат разражается самым громким смехом.

— Черт побери, не могу дождаться, чтобы увидеть, чем все это закончится. Когда я узнал, что Рори звонит на горячую линию, то просто не стал слушать. Если бы ты сделал то же самое, у тебя бы сейчас член не просыхал.

Я свирепо смотрю на него.

— Ты не слушал ни одного звонка Рори?

— Нет. Я не такой любопытный, как ты.

— Не волнуйся, ты не так уж много упустил, брат. Ее признания были дерьмовыми.

Прежде чем он успеет вскочить и броситься на меня, я выхожу в прихожую, показывая ему средний палец через плечо.

Глава двадцать четвертая

Закусочная освещена желтым светом, а приглушенная болтовня, гудящая между стенами, убаюкивает меня, погружая в умиротворение. На улице пасмурно — идеальная погода для сна. Я едва вижу небо по ту сторону покрытого каплями конденсата окна, но, прижавшись щекой к мокрому стеклу, слышу свист ветра на улице.

Мои веки с трепетом закрываются. Черт, как же я устала. Теперь, когда я знаю, каково это — спать всю ночь, я не понимаю, как раньше мне удавалось бодрствовать.

Звенит колокольчик над дверью, и за ним следует шквал активности. Я улыбаюсь еще до того, как открываю глаза, потому что вот что я заметила в Рори, Рэн и Тейси. Каждый раз, когда они входят в комнату, хаотическая энергия преследует их. Добрая и заразительная.

— О боже мой, Пенни! Ты в порядке?

Я вытягиваю шею, чтобы увидеть Рэн, идущую между столиками, привлекая внимание шквалом розового цвета и светлых волос. Она садится рядом со мной и обвивает руками мою шею. У меня першит в горле от запаха ее жвачки.

— Я в порядке, Рэн. Как ты?

Она снимает блестящую перчатку и бьет меня ею.

— Я ужасно волновалась за тебя, — ее глаза бегают по моему лицу, как будто она что-то ищет. — Почему ты мне не позвонила?

— Потому что всякий раз, когда кто-нибудь звонит тебе с проблемой, твой совет — слушать лучшие хиты ABBA на повторе, — я поворачиваюсь и вижу, как Тейси усаживается на сиденье напротив. Она наклоняется и целует меня в щеку. Она всегда выглядит очень круто, и сегодняшний день не стал исключением: в пиджаке фасона «бойфренд» и огромных солнцезащитных очках, откидывающих назад ее черные волосы.

— Я понимаю, почему ты не позвонила Рэн, но почему ты не позвонила мне? — говорит она, придвигая к себе мой молочный коктейль. — Мы могли бы устроить безумную ночь в Бухте. Танцевали бы на столах, выпили бы слишком много рюмок. Черт, я бы так напоила тебя, что ты не помнила бы ни своего имени, не говоря уже о Рафе.

Я смеюсь, но Рэн не находит это таким уж забавным.

— Ах, прекрасно. А потом, в конце вечера, я бы вручила тебе шлепанцы и придерживала волосы, пока тебя будет рвать в мусорный бак.

— Тогда, наверное, не стоит добровольно помогать пьяным людям в Бухте, — размышляет Тейси, отпивая из моего коктейля.

— Доброта волонтеров заставляет мир вращаться, дорогая, — фыркает Рэн, бросая взгляд на кассу. — Что делает Рори?

Я прослеживаю за ее взглядом и вижу, как Рори с извиняющейся улыбкой протягивает девушке за стойкой туго набитый конверт.

— Несколько дней назад Раф вышел здесь из себя и разгромил несколько вещей. Предполагаю, Рори занимается устранением ущерба от имени Висконти.

Я возвращаю свое внимание к Тейси.

— Что?

Она смеется.

— Любовь сводит с ума, верно?

Мои щеки краснеют при мысли о том, что Раф ворвался сюда и все разгромил. Это так не по-джентльменски, так по-хамски. Болезненный трепет охватывает меня, но я списываю дрожь на то, что мне холодно. Он не из тех людей, которые выходят из себя из-за того, что им неправильно подали заказ.

Может быть, ему не так легко было меня бросить, как мне показалось.

Рори подходит, застегивая сумочку, останавливается во главе стола и нахмуривается на меня. По обиде, промелькнувшей в ее глазах, я понимаю, что мне вот-вот зададут один и тот же вопрос в третий раз.

— О, Пенни. Почему ты мне не позвонила?

На этот раз чувство вины раздувает мою грудь. Я медленно выдохнула, надеясь хоть немного ослабить давление. Технически, я действительно позвонила ей, всего на две недели позже, чем она имела в виду. После того, как весь мой гнев выплеснулся сегодня утром на грязный пол моей спальни и я выгнала Рафа, я почувствовала себя бесстрашной. Как будто я могла столкнуться с чем угодно, даже взять телефон и позвонить девочкам.

Я пошла к Мэтту и воспользовалась его телефоном, пока не передумала. Рори взяла трубку после первого же гудка. Она не задавала вопросов, просто сказала мне назвать время и место, и она, Рэн и Тейси будут там.

Я прикусила нижнюю губу и сказала им правду.

— Потому что ты невестка Рафа, — говорю я Рори, прежде чем повернуться к Рэн. — И каждый раз, когда кто-нибудь упоминает имя Рафаэля Висконти, ты хватаешься за грудь и называешь его джентльменом, — я бросаю взгляд на Тейси которая уже почти допила мой молочный коктейль. — И с тем количеством тату, которое у него есть, ты видела его голым больше раз, чем я.

— К чему ты клонишь? — спрашивает Тейси.

— Хочу сказать, что думала, что вы все будете в команде Рафа, потому что лучше его знаете. И еще… — я сглатываю. — Наверное, мне было стыдно за то, что произошло.

За столом воцаряется тишина. Чувствую себя такой идиоткой, выставляя напоказ всю свою уязвимость, поэтому прочищаю горло, готовясь выдать неловкую шутку, но Рэн хватает меня за руку.

— Отныне я буду морщить нос и называть его задницей. Или придурком, или засранцем. Чем угодно, на твое усмотрение.

— А потом я вытатуирую это на нем, когда он в следующий раз придет в мой салон, — подхватывает Тейси.

Рори опускается на диван рядом с ней.

— Сегодня утром он рассказал мне, как оставил тебя одну на яхте, и я подсыпала ему в чай слабительное. К сожалению, Раф его не выпил, но завтра попробую еще раз. Может, он и мой деверь, и да, конечно, я его люблю, но ты наша подруга.

— Друзья звонят друзьям, когда им грустно, — говорит Рэн, сжимая мою руку. — Ты разговариваешь с нами, плачешь нам.

— Замышляешь месть вместе с нами, — говорит Тейси, подмигивая.

Я напряженно киваю. Это все, что могу сделать, потому что знаю, что если заговорю, то издам ужасный звук, похожий на рыдание. Уже чувствую, как он зарождается в моем горле.

Лицо Тейси смягчается от понимания.

— Ох, нет. Когда Рэн сказала, что ты можешь поплакаться нам, она не имела в виду сейчас.

Но уже слишком поздно. Слеза стекает по моему лицу, обжигая горячую щеку. Я протягиваю руку к салфетнице и прячусь за шершавой салфеткой.

— Ах, не обращайте внимания. Я просто устала, вот и все.

Боже, это унизительно.

Это первый раз за две недели, когда я плачу по другой причине, а не потому, что мне больно. Нет, я плачу, потому что меня внезапно переполняют чувства. За всю мою жизнь у меня по-настоящему был только один друг, которому я могла довериться, и это был голос на горячей линии, который не мог ответить. Я не привыкла к тому, что меня окружают девушки, которые заботятся обо мне.

Рэн хнычет в знак солидарности, потому что, видимо, вид чьих-то слез тоже выводит ее из равновесия. Рори вскакивает, чтобы протиснуться мимо нее и обнять меня, в то время как Тейси бежит к прилавку, пообещав принести что-нибудь шоколадное.

Когда я шмыгаю носом в плечо толстовки Рори, меня осеняет нечто такое, что заставляет меня плакать еще сильнее.

Эти девушки не задумываясь поделились бы со мной своими джинсами^28.

Глава двадцать пятая

Почерневшее небо наконец-то проясняется, дождь свободно льет с небес и барабанит в окно моей гостиной. Я поднимаю взгляд на внезапно начавшийся ливень, затем снова поворачиваюсь к телевизору.

Я заменила «Дневник памяти» на пересматривание «Друзей». Закадровый смех эхом отражается от моих голых стен, но я никогда не находила Джоуи, разгуливающего с индейкой на голове, очень смешным. В любом случае, я на самом деле не смотрю, а просто убиваю время, пока Мэтт не закончит хоккейную тренировку. Отчасти для того, чтобы съесть все остатки пиццы в его квартире, а отчасти потому, что мне до смерти хочется выбить из него все дерьмо за то, что он завизжал, как маленькая сучка, когда Раф направил ему в лицо пистолет.

Раф.

Весь день у меня щемило в груди при мысли о нём. Наверное, именно так ощущается неопределенность. Когда я выгнала его из своей квартиры сегодня утром, я передала ему инициативу. Теперь от него зависит, что он с этим сделает, если вообще что-то будет делать.

Я рассеянно провожу пальцами по кулону. Не могу поверить, что женщина, подарившая его мне, была его матерью. Теперь мои воспоминания о ней в том темном переулке окрашены нежно-розовый цвет. Она не безымянный ангел-хранитель, а Мария Висконти: женщина, родившая мужчину, в которого я безумно влюблена.

Но все равно этого недостаточно.

Конечно, мое сердце хочет танцевать под мелодию созвездий, но моя голова полна горького чувства предательства. Песня о том, как мужчины меня обманывают, слишком знакома, и я не могу так легко ее отпустить.

Знаю, прошло всего несколько часов, но я до сих пор ничего не слышала от Рафа. Самое близкое к контакту — это прийти домой и обнаружить, что у меня новая входная дверь. Жаль, что он не заменил и мой диван, сейчас я сижу на подушке на полу, потому что моя покупка с сайта Craigslist лежит у меня за спиной в плачевном состояние.

Поздний вечер плавно переходит в ночь, время проходит под звуки непрекращающегося дождя и бесконечной рекламы медицинской страховки. Моя задница начинает неметь, и когда я поднимаюсь, чтобы размять затекшие конечности, раздается резкий стук во входную дверь.

Как раз вовремя. Я бегу по коридору, желудок урчит при мысли о холодной пицце. Но когда открываю дверь, мое сердце подскакивает на несколько сантиметров, а затем бьется немного быстрее.

Это не Мэтт, а Раф.

На нем строгий костюм и его учтивый силуэт, с удивлением смотрит на мой приветственный коврик.

— Это даже не смешной каламбур.

Я могу только смотреть на него.

— Что ты здесь делаешь?

Его взгляд поднимается по моему спортивному костюму и заманивает меня в ловушку.

— Пресмыкаюсь.

Я моргаю.

— Пресмыкаешься?

— Угу, — он достает из-за спины букет. — Пресмыкательство начинается с цветов.

Я хмуро смотрю на розы в его руках. Они кроваво-красные и сбивающие с толку. Воспользовавшись моим неверием, Раф отодвигает меня в сторону и заходит в мою квартиру.

— Во всяком случае, так утверждает Google, — продолжает он, прежде чем исчезнуть на кухне. — Но Google также считает, что мне тридцать восемь и у меня есть ротвейлер по кличке Печенька, так что кто на самом деле знает?

Я следую за ним и неловко топчусь в дверях кухни. Он кладет розы на стол и открывает шкафы и ящики, как будто это место принадлежит ему.

— У тебя есть ваза?

— Что?

Он удивленно смотрит на меня.

— Для цветов.

— Эм, нет?

— Так я и думал. Кувшин? — он осматривает мои не совсем белые столешницы, недовольно щурясь. — Бонг?

Его пассивно-агрессивная насмешка по поводу моей квартиры вернула меня к действительности.

— У меня есть мусорное ведро, которым ты можешь воспользоваться. Если хочешь, можешь бросить туда и себя.

Ухмыляясь, он берет с подставки мой Nutribullet^29 и подносит его к раковине. Кладет ладони на стойку, ожидая, пока из крана потечет холодная вода, затем подставляет под нее стакан для смузи.

— Иди одевайся.

— Я одета.

Он оглядывается на меня.

— Но не для ужина же.

— Я уже поужинала, — вру ему.

В отражении окна вижу, как напрягается его челюсть.

— Уверен, что ты впихнешь еще один.

— Ты называешь меня толстой?

Он практически выбивает ударом мой кран.

— Детка, ты девушка, которая съедает по два ужина каждый божий вечер. Это просто факт. Я видел это собственными глазами, — он поворачивается, прислоняется к раковине и изучает меня. — Ты не собираешься облегчать мне задачу, не так ли?

У меня пересыхает в горле, и я медленно качаю головой.

— Ты не заслуживаешь облегчения.

Мы смотрим друг на друга, стук дождя по стеклу — единственный звук, наполняющий мою кухню. Затем его грудь вздымается, когда он напряженно вздыхает.

— Иди сюда.

Я не двигаюсь. Во-первых, какого хрена я должна это делать? У него тоже есть ноги. Во-вторых, «иди сюда» означает, что мне придется идти «туда», а «там» — место, где принимаются неверные решения. Внешние факторы, такие как его горячие руки, которые точно знают, где ко мне прикоснуться, вытесняют все разумные доводы из моего мозга.

Здесь я в большей безопасности.

Здесь у меня больше шансов остаться в трусиках.

С резким шипением он отталкивается от стойки и направляется ко мне. Я отступаю на два шага, но недостаточно быстро, чтобы увернуться от его руки. Он притягивает меня к себе и относит к прилавку, опуская мою задницу на столешницу. Изо всех сил я пытаюсь спрыгнуть вниз, но он встает у меня между ног и заключает меня в ловушку.

Он смотрит вниз, где его руки сжимают мои бедра.

— Я пытаюсь загладить свою вину перед тобой. Пытаюсь показать тебе, как сильно забочусь о тебе, — его глаза поднимаются к моим, мягкие и с оттенком чего-то, что ему не подходит. Отчаянием. — Я пресмыкаюсь, Куинни. Но ты должна мне это позволить.

Мое сердцебиение замедляется, а бабочки в моем животе взлетают, но такое чувство, что они слишком рано вышли из спячки. Мне все еще слишком мучительно и больно, чтобы принять его обещание за чистую монету, и, наверное, именно поэтому мои следующие слова срываются с языка.

— Скажи пожалуйста.

Его взгляд темнеет.

— Что пожалуйста?

— Пригласи меня на ужин, но скажи пожалуйста.

Его ноздри раздуваются, и по тому, как он смотрит в потолок, понимаю, что он задается вопросом, стою ли я такого унижения. Но затем его взгляд возвращается к моему, его челюсть напряжена.

— Пенни, не окажешь ли ты мне честь, позволив пригласить тебя на ужин? — он стискивает зубы. — Пожалуйста?

Несмотря на то, что я не могу решить, хочу ли я выцарапать ему глаза или нет, удовольствие пробегает по моему телу. Думаю, мне нравится, когда это слово срывается с губ Рафа.

— Хм, — размышляю я, откидываясь на ладони и делая вид, что взвешиваю варианты. — Ты платишь?

Он смеется.

— Что это за вопрос?

— А десерт будет?

— Конечно.

— Можно мне два?

— Ты можешь взять все, что захочешь.

Я закусываю зубами нижнюю губу.

— Даже не знаю. У меня есть другие предложения на вечер…

— Твоими единственными другими предложениями на вечер, может быть только отшлепанная попка, — огрызается он, убирая руку с моего бедра и потянувшись к пряжке своего ремня. — Ты можешь получить двойную порцию и этого.

— Ладно, ладно, — визжу я, вырываясь из его хватки. — Полагаю, у меня есть время на ужин. Но я не собираюсь переодеваться.

Он окидывает недоверчивым взглядом мои серые спортивки, толстовку и растрепанный пучок.

— Это хороший ресторан.

— Ты хочешь сказать, что я выгляжу некрасиво?

Он делает паузу, затем одаривает меня фальшивой улыбкой.

— Ты бы прекрасно смотрелась и в мешке из-под картошки, — неискренне говорит он, поднимает меня со столешницы и ставит на ноги. — Пойдем.

Менее чем через пять минут мы переходим дорогу под зонтиком Рафа, его люди следуют за нами по пятам. Возбуждение гудит у меня под кожей, а на языке ощущается привкус безрассудства. Может быть, я садистка, но мне нравится идея о том, что Раф пресмыкается. Это похоже на настоящую игру, и правила для нее устанавливаю я. Черт возьми, не знаю, выиграет он или нет, но я чертовски уверена, что заставлю его сделать все возможное, чтобы выяснить это.

Он придерживает для меня дверцу со стороны пассажира. Я бросаю взгляд на его людей, садящихся в колонну седанов позади. Их больше, чем обычно, и я не узнаю ни одного лица. Потом вспоминаю, как Раф говорил что-то о том, что Гриффин пытался его убить, и вздрагиваю.

Это объяснило бы внезапную смену подчинённых.

Как только я опускаюсь на сиденье, мое предвкушение улетучивается. Запах теплой кожи переплетается с одеколоном Рафа. То, как спинка сиденья идеально прилегает к моим бедрам. То, как мои тапочки всё ещё лежат в углублении для ног. Чувство чего-то знакомого, живущее между этими четырьмя стенами автомобиля, поражает меня до глубины души.

Раф, должно быть, почувствовал перемену в моем настроении, когда сел на водительское сиденье, потому что напрягся. Раздается щелчок, когда он запирает мою дверь.

— Ты не можешь отказаться. Я уже сказал пожалуйста.

Я смотрю на его профиль, эмоции захлестывают меня.

— Почему ты пытаешься?

Его взгляд лениво устремлен на лобовое стекло, когда он выезжает на дорогу.

— Потому что я люблю тебя, — просто отвечает он.

Еще один удар в живот, но на этот раз он больше похож на удар складным ножом. Потому что я люблю тебя. Несмотря на то, что его слова были сказаны так легкомысленно, так равнодушно, они рикошетом разносятся по машине и оглушают меня. Несмотря на то, что мне вдруг стало трудно дышать, мне удается покачать головой.

Я понимаю, как и почему я люблю его, несмотря на то, что страстно ненавижу. Но это потому, что я не отдалилась от него. Он решил разлучить нас чеком на миллион долларов и признанием.

И несмотря на его предательство, я могу понять его логику.

— Но я невезучая, — выпаливаю я, думая о его крови, стекающей по прессу и капающей в сток душа. До сих пор я даже не знаю, что с ним произошло, только то, что это была еще одна зарубка на его поясе невезения. — Тебе будет не везти до конца жизни.

Он меняет полосу движения, затем украдкой бросает взгляд на серебряную цепочку, исчезающую под воротником моей толстовки.

— Я пытаюсь последовать совету моей мамы.

— Какому?

— Удача — это вера в то, что тебе повезло, — говорит он. — Это то, что она тебе сказала, верно?

Мое сердце сжимается при воспоминании, и я могу только кивнуть.

— Так что с этого момента я верю, что мне повезло, — его рука скользит по моему бедру и тепло разливается у меня между ног. — Мне повезло, что ты позволила мне пригласить тебя на свидание, не так ли?

Он усмехается, когда я отмахиваюсь от его руки. Прикосновения приводят к сексу, а секс приводит к тому, что я говорю глупости, которых не должна говорить, типа, Я тоже тебя люблю.

Когда мы сворачиваем с Главной улицы и поднимаемся на холм к церкви, раздается внезапный резкий треск.

Я вскрикиваю. Раф одной рукой поворачивает руль, в то время как другая перекидывается через мой живот и прижимает меня к сиденью. Я открываю глаза, когда мы сворачиваем, чтобы остановиться между деревьями.

Раф включает свет в салоне и берет меня за подбородок, осматривая.

— Ты в порядке?

— Д-да, — я прерывисто выдыхаю, а затем киваю на лобовое стекло. С правой стороны вмятина размером с горошину, от нее расходится паутина трещин.

Он бросает на нее взгляд.

— Должно быть, это был маленький камушек или что-то в этом роде, — неискренне бормочет он.

— Ты недостаточно сильно веришь в это.

Он проводит большим пальцем по моей нижней губе и одаривает меня невеселой ухмылкой.

— Мне ещё есть над чем работать, Куинни.

Сменив Гелендваген Рафа на один из седанов, ехавших за нами, мы оказываемся в Лощине. Лифт поднимает нас ближе к уровню моря, и когда мы выходим из него, у меня возникает желание развернуться и удариться головой о его закрывающиеся двери.

Проклятье. Этот ресторан шикарный. Один из тех, где слишком много вилок по обе стороны тарелки и недостаточно еды. В такой ресторан не ходят в спортивных штанах и толстовке, испачканной молочным коктейлем.

Хотела бы я не быть такой чертовски упрямой.

Раф кладет ладонь мне на поясницу и подталкивает к главному залу, где к нам подбегает официант, чтобы поприветствовать нас.

— Мистер Висконти, Миссис Висконти, — говорит она, вежливо кивая нам, затем произносит еще несколько любезностей, но они проплывают мимо моих ушей, шаткие и бессвязные. Миссис Висконти?

Когда рука Рафа снова находит мою спину и ведет меня к столику, я пристально смотрю на его профиль.

— Почему она думает, что мы женаты?

Ямочка на его щеке становится глубже.

— Потому что я сказал ей, что мы женаты.

— Что? Почему?

Он не отвечает, пока не пододвигает под меня стул, затем опускает губы к мягкому местечку у меня за ухом и шепчет свой ответ прямо в него.

— Потому что мне захотелось поиграть в нашу любимую игру, — он целует меня в шею. Это так нежно, но у меня внутри все переворачивается, как при землетрясении. — Притворство.

Ошеломленная, я слежу за ним глазами, пока он обходит стол и садится напротив меня. Вокруг суетятся официанты с улыбками, салфетками и меню в кожаном переплете, но как я могу сосредоточиться на таких мелочах, как блюда дня, в такой момент?

Как только мы остаемся одни, взгляд Рафа устремляется на меня. Я увожу свой от него в целях безопасности и осматриваю пространство.

Пещера завораживающе красива. Это небольшое овальное помещение с минимальным количеством людей. Здесь всего шесть столов, все пустые, кроме нашего, и все высечены из камня. Барная стойка тоже, не более чем скалистый выступ, выступающий из дальней стены, с достаточным пространством для демонстрации бутылок Клуба Контрабандистов специального выпуска в витрине с подсветкой.

Мой взгляд устремляется к потолку. Кажется, что с него капает. Каждый образовавшийся в виде сосульки камень обвит мелкими светодиодными огоньками, окутывая пещеру романтическим свечением.

— Сталагмиты, — говорит Раф, наблюдая за мной. — Образуются в результате осаждения минералов из воды, стекающей по потолку пещеры.

— Сталактиты.

— Что прости?

— Сталагмиты образовываются с пола пещеры, а сталактиты свисают с потолка, — вытирая вспотевшие ладони о свои треники, я добавляю: — Ты купил мне Петрологию для чайников.

Его смех прекрасен и проникает в мою грудь, как ключ, открывая воспоминания о других случаях, когда я заставляла его так смеяться. Я сжимаю челюсть и отгоняю их.

— Конечно, — он небрежно машет рукой вокруг себя. — Ну, тебе здесь нравится?

— А другим твоим подружкам здесь нравилось?

Раздражение пробегает по его лицу, как тень.

— Ты первая девушка, которую я привел сюда, — его внимание переключается на мои губы, и он облизывает свои. — И ты будешь последней.

Я пытаюсь контролировать дыхание, сопротивляться его очарованию. Это безумие, как легко я раскусила его, когда мы впервые встретились, но теперь это затуманивает мое видение и угрожает сбить меня с пути.

Я провожу пальцем по вышитой кайме салфетки, игнорируя его пристальный взгляд.

— Итак, ты снова играешь в идеального джентльмена.

— А ты бы предпочла, чтобы я не был джентльменом, Пенни?

Я поднимаю взгляд на него, как раз в тот момент, когда у нашего столика появляется официант.

— Могу я предложить вино к вашему блюду? — спрашивает она.

Глаза Рафа не отрываются от моих.

— Отвали, Джулия.

Не знаю, у кого вырывается вздох, у меня, Джулии или у нас обеих, но когда она поспешно уходит, мои щеки горят от смущения.

— Это было чертовски грубо.

Раф — это словарное определение невозмутимости. Он делает вид, что не услышал меня, затем расстегивает запонки и наклоняется к свету мерцающей свечи между нами.

— Хочешь узнать секрет, Куинни?

— Нет.

Да.

Он резко протягивает руку, затем раздается неприятный скрежещущий звук, когда он тащит мой стул по известняковому полу, так что я оказываюсь рядом с ним.

Наши бедра соприкасается, мои мягкие спортивные штаны рядом с его строгими брюками. Невзрачность по сравнению с его учтивостью. Мой следующий вдох прерывается. Чёрт, как же я хочу ненавидеть этого мужчину.

Его знакомый запах ослабляет меня, когда он перекидывает руку через спинку моего стула и касается губами моего виска.

— Ты была права с самого начала.

— В чем? — выдыхаю я.

— В том, что я притворяюсь джентльменом, — костяшки его пальцев скользят по моему затылку, вызывая мурашки. — Но только с другими женщинами, никогда с тобой. С тобой никогда не было никакого притворства, Пенни. Когда ты говоришь, я слушаю, потому что мне нравится то, что ты говоришь. Когда я трахаю тебя сзади, это потому, что знаю, что у меня также есть привилегия трахать тебя лицом к лицу. И когда ты покидаешь мою постель, мне невыносима мысль о том, что это навсегда.

Я не могу ничего сделать, кроме как смотреть вниз на наши соприкасающиеся ноги. Боюсь, что если пошевелюсь, то жжение за глазами перерастет в нечто большее. Я на распутье прямо сейчас. Половина меня хочет накричать на него, другая половина призывает меня наклонить голову и поцеловать его, хотя бы для того, чтобы попробовать признание, которое только что слетело с его губ.

Я не делаю ни того, ни другого. Не могу пошевелиться, а только пялюсь на наши ноги, пока вместо Джулии не подходит другой официант и снова робко не спрашивает нас о вине.

Поездка домой проходит на мягкой коже Наппа и сопровождается знакомым урчанием двигателя. До того момента, как я закончила третий десерт, лобовое стекло у Рафа уже было починено, и, честно говоря, я немного жалею об этом. Ведь не сомкнула бы глаза от усталости, находясь в чужом седане, даже если бы Раф за рулём.

Я сыта едой, вином и удовольствием, и мои веки тяжелеют с каждым проносящимся мимо уличным фонарем. Я не настолько ушла в себя, чтобы не заметить, как Раф бросает на меня взгляд, затем выключает радио и включает обогрев моего сиденья.

Он очевиден. Знаю, он думает, что если будет достаточно тепло и если будет достаточно тихо, то я засну, как в старые добрые времена.

Ночь была наполнена надеждой. Несмотря на все мои усилия, сегодня я много смеялась. Чувствовала что-то в груди и между бедер, чего мне хотелось бы не чувствовать. Боже, было бы так легко заснуть здесь и проснуться утром от того, что Раф гладит меня по лбу, но во мне слишком много гордости и печали, а ему еще так много нужно доказать.

Прищурившись через лобовое стекло, я оцениваю, где мы находимся. Меньше чем через минуту или около того мы подъедем к моему дому. Но затем мы проезжаем поворот на Главную улицу, и я поворачиваю голову, чтобы посмотреть на Рафа.

— Ты едешь не туда, — когда меня встречает тишина, у меня скручивает живот. — Эй, куда мы едем?

Костяшки пальцев Рафа сжимают руль, что противоречит его безразличному тону.

— Домой.

— Мой дом в той стороне.

Он ускоряется, игнорируя меня.

— Раф, — говорю я как можно спокойнее, — разворачивайся.

— Яхта готова.

— Разворачивай машину!

Выругавшись по-итальянски, он резко выруливает на обочину. Двигатель глохнет, погружая нас в напряженную тишину.

Он откидывает голову на подголовник, проводит рукой по горлу.

— Я пресмыкался, — тихо говорит он. — Теперь. Поехали. Домой.

Я смотрю на его четкий профиль, наблюдая, как подергивается мускул на его челюсти.

— Ты пресмыкался три часа и двадцать минут.

Он поворачивает голову и смотрит на меня мягким взглядом.

— Ты все еще ненавидишь меня, Куинни?

Несмотря на то, что у меня перехватывает дыхание от правды, я киваю.

Он на мгновение задумывается, затем небрежно пожимает плечами и тянется к замку зажигания.

— Тогда ненавидь меня на яхте.

— Я буду ненавидеть тебя из моей квартиры.

— Или ты можешь поспать в машине…

— Раф.

Что-то в моем тоне останавливает его. Он долго смотрит в лобовое стекло, а потом коротко кивает и молча везет меня домой.

К тому моменту, как он паркуется своим фирменным мудацким способом возле моей квартиры, его раздражение смягчается. Он ерзает на своем месте, изучая меня, его глаза блестят.

— Пригласи меня хотя бы на чашечку кофе.

Я смеюсь.

— Ни за что.

Он улыбается, протягивая руку, чтобы поиграть с прядью моих волос.

— В любом случае, у тебя, наверное, есть только та быстрорастворимая дрянь.

Я собираюсь сказать ему, что у меня даже нет «той быстрорастворимой дряни», в моей квартире вообще нет никаких напитков, кроме воды из-под крана и бутылки апельсиновой газировки, но затем его внимание переключается на мой рот. В машине становится жарко, и тема кофе внезапно становится неактуальной.

Его хватка на моих волосах усиливается.

— Я получу поцелуй на ночь, и это не подлежит обсуждению.

Я вздыхаю, сопротивляясь желанию уткнуться лицом в его ладонь. Было бы так легко поцеловать его. Позволить его рукам бродить, где они хотят, а потом позволить им затащить меня на заднее сиденье, когда сексуальное напряжение выплеснется наружу.

— Это тебе дорого обойдется.

Он удивленно качает головой.

— Я уже заплатил тебе миллион баксов, когда проиграл пари. Уверен, этого хватит на все поцелуи в этой жизни.

При упоминании о чеке меня пронзает жгучая злоба.

— Мы оба знаем, что ты заплатил мне не потому, что проиграл пари.

Мое сердце колотится, эхом разносясь в тишине. При воспоминании о том, как я проснулась в пустой постели, у меня саднит в горле. Блять, как я когда-нибудь смогу не чувствовать тошноту, когда об этом думаю? Раф может купить мне розы, за которыми я не знаю, как ухаживать, и позволить съесть три десерта за его счет, но как я когда-нибудь прощу его за то, что он заплатил мне, чтобы я уехала? За то, что признался, что является владельцем Анонимных грешников, в надежде, что это укрепит мое решение уехать?

Раф хмурится, чувствуя перемену в настроении, затем осознание смягчает его выражение лица, когда он проводит большим пальцем по моей скуле.

— Хорошо, сколько?

— Пятьдесят баксов.

Он смеется, бросая бумажник мне на колени.

— Продано.

Когда он наклоняется, я прижимаю руку к его груди.

— Я имела в виду сотню!

— Боже. За сотню я хочу немного языка.

Прежде чем я успеваю возразить, его пальцы скользят по моей голове и притягивают меня к себе. Его губы касаются моих, мягко, как шепот ветра. Это легчайшее прикосновение, но оно вскрывает мою сущность, оставляя меня опустошенной и отчаянно нуждающейся в большем.

Да пошло оно все в задницу. Он ведь заплатил, верно?

Я беру его за подбородок и сильнее прижимаю его губы к своим. Его одобрительный рык вибрирует у меня во рту, и я провожу языком по его, чтобы почувствовать это. Он посасывает мою нижнюю губу, глядя на меня с полузакрытыми опасными глазами, и выпускает её изо рта с животным хлопком.

Блять. Этот звук — плотский грех, и то, как он разогревает мою кровь, только вызывает у меня желание услышать его снова. Я преследую его, целуя еще яростнее. Каждый поцелуй горячее и слаще, с каждым беспрепятственным касанием наших языков стекла запотевают еще больше.

Я так потерялась в его вкусе, что едва замечаю, как его ладонь прокладывает дорожку вверх по моему бедру, пока он не дергает мой пояс. Когда воздух касается моего бедра, внезапное осознание охватывает меня.

Я отталкиваю его и прижимаюсь спиной к двери. Он снова бросается на меня, но я ставлю ногу на центральную консоль, мое колено создает физический барьер между нами.

— Хватит, — выдыхаю я, стирая его вкус со своих губ тыльной стороной ладони.

Его глаза возбужденные и голодные, когда спускаются по моей толстовке и наблюдают, как поднимается и опускается моя грудь.

— Сколько стоит поцеловать тебя в другие губы?

Несмотря на то, что он был абсолютно серьезен, и эта мысль заставляла мой клитор пульсировать, я выдавила смешок.

— Нисколько. Спокойной ночи, Раф. Спасибо за ужин.

Он стонет, опуская подбородок мне на колено.

— Не будь такой упрямой маленькой негодницей. Хотя бы поспи в машине, — я качаю головой, неловко протягивая руку за своей сумкой. — Ну а что еще ты собираешься делать? — он смотрит на окно моей гостиной так, словно это его злейший враг. — Ты не будешь спать. Собираешься сидеть и играть в шахматы с тараканами всю ночь?

Нет, я собираюсь мастурбировать и представлять, к чему бы все это привело, если бы была слабовольной, а затем притворяться, что смотрю двадцать серий «Друзей», на самом деле потакая навязчивым мыслям о каждой детали вечера.

Конечно, я ему этого не говорю, а также не отвечаю на его оскорбления по поводу моей квартиры.

— Звучит как идеальный вечер.

— Я буду припаркован здесь всю ночь, если ты передумаешь.

Я поворачиваюсь и открываю дверь. Когда прохладный воздух врывается внутрь и обдает меня холодом, рука Рафа хватает меня за запястье. Я оборачиваюсь, ожидая последней мольбы, но встречаю его крепко сжатую челюсть.

Его глаза смотрят на меня, что-то уязвимое танцует за серьезным выражением его лица.

— Просто скажи мне, что у меня есть шанс, Куинни, — его большой палец скользит по моему пульсу. — Это все, что мне нужно знать.

Мое сердце срывается со своей оси и бьется где-то над пупком. Я смотрю на него в ответ, впитывая его задумчивый взгляд и каждую резкую черточку его лица.

Эмоции грозят задушить меня, но я этого не допущу. Во всяком случае, не в машине Рафа. Я беру из его кошелька причитающуюся мне сумму — плюс еще немного на чаевые, конечно — и бросаю его в подстаканник.

Я смотрю на него, пока отвечаю на его вопрос.

— Я сказала тебе выбрать свой путь в ад, Раф, — тихо говорю я. — Не моя вина, что ты выбрал длинный путь.

Его пристальный взгляд обжигает мне спину, когда я перехожу дорогу и исчезаю в своем многоквартирном доме.

Глава двадцать шестая

Визг Рори заполняет ее гардеробную.

— Не так туго. Святой гусь, ты держишься за пряди, как неандерталец.

Я встречаю ее взгляд в зеркале туалетного столика.

— В прошлый раз ты сказала, что слишком свободно. А теперь слишком туго. Может быть, проблема в твоих спутанных волосах.

Она действует впечатляюще быстро, хватает расческу с комода и тянется назад, чтобы ударить ею по моим костяшкам пальцев. Я шиплю, дергая ее за непослушную косу.

— Если бы ты был кем-то другим, брат, я бы сломал тебе пальцы.

Я бросаю небрежный взгляд в сторону двери, где Анджело стоит, прислонившись к косяку, с таким же кислым выражением лица, как и его голос.

— В любом случае, я чуть не потерял их в птичьем гнезде твоей жены.

Рори расплетает косу и взъерошивает кудри.

— Завтра в это же время?

— К сожалению.

Я подмигиваю ее отражению, а затем бросаю ее резинку для волос на туалетный столик. Выражение лица Анджело сменяется весельем. Я чувствую, как оно преследует меня, когда надеваю куртку и наклоняюсь, чтобы почесать Мэгги за ушком на прощание. К тому времени, как он выходит в коридор, чтобы дать мне пройти, это самодовольство начинает раздражать меня.

— Лучше скажи это сейчас.

У него хреново получается прятать ухмылку за тыльной стороной ладони.

— Что?

— Какое бы остроумное замечание ты ни приберег до того момента, когда я буду на полпути вниз по лестнице, скажи его сейчас, пока ты в пределах досягаемости моего правого хука.

Он поджимает губы.

— Ни хрена я не собирался говорить.

— Хорошо.

Но этот ублюдок — лжец, потому что я в трех шагах от прихожей, когда его грубый голос преследует меня.

— Прошло уже три недели.

Я медленно останавливаюсь, уставившись на розовые блестящие сердечки, свисающие с люстры. Очевидно, Рори так весело провела время, украшая дом к Рождеству, что она приступает к празднованию Дня Святого Валентина на две недели раньше.

— Я в курсе, — выдавливаю я из себя.

— Три недели — долгий срок, чтобы быть подкаблучником, не так ли?

Раздражение скользит по моим нервам, но больше потому, что знаю, что он не ошибается.

Три недели пресмыкательства. Три недели прозябания в чистилище искупления, играя в игру, правила которой знает только Пенни. Три недели, проведенных с ней на свиданиях, платя сто долларов — плюс чаевые — за каждый поцелуй. Три недели смотрения на окно ее гостиной через дорогу всю ночь, каждую ночь, на случай, если она передумает по поводу того, чтобы не спать в моей машине.

Как ни странно, я бы солгал, если бы сказал, что ненавижу это. Блять, по крайней мере, в моей жизни прошло уже три недели с ней. Кроме того, я стал странно одержим желанием выяснить, что делает ее счастливой. С каждой красиво упакованной коробочкой, которую я ставлю на обеденный стол при свечах, я, затаив дыхание, наблюдаю, как она развязывает бант, надеясь, что это заставит ее глаза загореться так, что мой член станет твердым.

— Значит, Birkin не сработала?

Я оглядываюсь и вижу, что Рори присоединилась к мужу наверху лестницы.

— Которая? — ворчу в ответ. Кроме того, что я на грани сломать свой член от неудовлетворительной дрочки, единственное, что меня раздражает в жизни в режиме «подкаблучника», это то, что я еще не нашел то, что заставит ее глаза загореться. Нет, чертова Birkin не сработала. И следующие три тоже. И браслет от Cartier, и Мерседес Бенц, который собирает штрафы за парковку возле ее квартиры.

— Ах, на что только не пойдешь ради любви, а?

Мой взгляд ожесточается на брате. Он обнимает Рори за талию, в его выражении лица сквозит самодовольство, которое мне хочется стереть. Трудно поверить, что это тот же самый жалкий мудак, который с отвращением ухмылялся, когда за обеденным столом заходила речь о том, что он женится.

— Вот уж действительно, вижу наглядный пример. Наверное, ну, не знаю, когда тайно говоришь всем гостям за ужином, чтобы они не трогали индейку твоей жены, потому что она такая же розовая, как игровой домик Барби, а потом съедаешь половину и переживаешь приступ сальмонеллы, вместо того чтобы просто сказать ей засунуть ее обратно в духовку еще на сорок пять минут, — я прижимаю руку к сердцу, наслаждаясь тем, как опасно меняется выражение лица Анджело. — Вот это и есть настоящая любовь.

У Рори отвисает челюсть, когда она поворачивается к мужу.

— Ты сказал всем не есть мою индейку? — ее глаза переходят на мои. — Правда? Никто не ел мою индейку?

Я улыбаюсь ей и продолжаю двигаться к двери.

— Похоже, Габ был прав — я стукач.

К моему большому удовлетворению, умоляющие слова моего брата преследуют меня до самой подъездной дорожки. По крайней мере, я буду не единственным Висконти, пресмыкающимся сегодня.

Дорога до квартиры Пенни медленная и мучительная. Я попал в час пик, присоединившись к колонне машин, направляющихся в Лощину или Бухту. До того, как я встретил свою карту гибели, я бы просто ехал, как мудак, по обочине, по одностороннему движению, чтобы добраться быстрее. Но в наши дни есть большая вероятность, что если я так сделаю, то вообще не доеду.

Когда я подъезжаю к дому Пенни и мигаю фарами в ее окно, мне уже не терпится увидеть ее. Штора дергается, но она не торопится спускаться, как миленькая. Я уже наполовину набрал сообщение с предупреждением на ее новый телефон, когда она вылетает из дома и останавливает меня на середине письменного ругательства.

Ни хрена себе. Она выглядит нереально.

Я опускаю телефон в подстаканник и выхожу на улицу. Я бы соврал, если бы сказал, что это было только для того, чтобы открыть ей дверь — на самом деле, я хочу хорошенько ее рассмотреть.

На ней платье. Розовое, блестящее, с отделкой из перьев по подолу и манжетам. Ее белые туфли на таком высоком каблуке, что красть у нее поцелуи будет еще проще.

Это зрелище наполняет мою грудь по другой причине, нежели то, что она выглядит до смешного сексуально. Она отказывается надевать что-либо, кроме спортивных костюмов, каждый раз, когда я беру ее с собой куда-либо, независимо от того, насколько шикарно место назначения.

Может быть, у меня с ней наконец-то что-то получается.

Когда она переходит дорогу, ее взгляд скользит вверх и встречается с моим. Она изо всех сил старается изобразить безразличие, но, как всегда, легкое движение разрушает ее дерьмовый покерфейс. Сегодня она сильно заметно сглатывает, когда смотрит на пространство ниже моего пояса.

— Ты опоздал, — это все, что она говорит.

Я открываю для нее дверь и изучаю ее задницу, пока она забирается на свое сиденье.

— А ты прекрасна, — я упираюсь ладонями в верхнюю часть дверной рамы и трахаю взглядом её бедра. Я так давно не прижимал их к ушам, что у меня начинаются галлюцинации по этому поводу. — Красивое платье.

Она мило улыбается.

— Спасибо, ты за него заплатил.

Смеясь, я слишком сильно хлопаю ее дверью.

Она изучает свои ногти, пока я сажусь на водительское сиденье.

— Куда мы едем сегодня?

— В Макдональдс.

Я ухмыляюсь, чувствуя жар ее взгляда на своем лице. Выезжая на Главную улицу, я провожу рукой по ее обнаженному бедру. Конечно, она тут же отдергивает руку, но Господь любит настойчивых.

— Я немного неподходяще одета для такого шикарного заведения, тебе не кажется?

Я опускаю взгляд на ее сиськи в этом корсетном бюсте. Мне хочется выжечь это изображение на сетчатке глаз и добавить его в свой банк для дрочки.

— Ты всегда можешь раздеться, я не буду возражать,

Она смеется. Я знаю, что это настоящий смех, потому что он цепляет мое сердце и сжимает его.

Я поворачиваюсь обратно к дороге.

— Я заказал восемь блюд молекулярной гастрономии в Le Salon Privé. Уверен, что твой наряд придётся в самый раз, Куинни.

— Много слов, а смысла мало, — в ее сумочке жужжит мобильный, и, на мой взгляд, она достает его слишком быстро, хихикает над сообщением, и мои глаза сужаются.

— Не хочешь поделиться?

— Нет, — она кладет телефон на колени лицевой стороной вниз и смотрит прямо перед собой. — Мне нужно кое-куда заскочить перед ужином.

— Куда?

— В Бухту. Я направлю тебя.

Подозрение грызет меня изнутри. Я слишком неудачлив для таких вещей, как незапланированные остановки, и слишком невротичен по отношению к этой девушке, чтобы она хихикала над незнакомыми сообщениями.

— Нет, — выдавливаю я из себя, крепче сжимая руль.

Ее пальцы слегка касаются моего предплечья, лежащего на центральной консоли. Они спускаются к запястью и сжимают мою руку.

— Пожалуйста? — спрашивает она мягким, как облако, и приторно-сладким тоном.

Черт возьми. Автомобиль наполняется тем же теплом, что и при каждом ее «пожалуйста», особенно, когда она умоляла меня позволить ей кончить. И она знает так же, как и я, что я настолько у нее под гребаным каблуком, что могу ощутить вкус ее отпечатков пальцев.

Я сжимаю ее руку своей, чтобы она не могла ее отдернуть.

— Хорошо, но лучше бы это было быстро.

Сонливость Ямы переходит в спокойствие Лощины, которое затем смывается ярким сиянием Бухты. Улица полна пятничной суеты. Она проносится мимо в размытом свете огней и смехе, и, несмотря на то, что я злюсь из-за объезда, я не могу игнорировать гул возбуждения, который разливается по моей крови.

Мне чертовски нравится атмосфера Бухты. И еще больше понравится, когда я наконец получу от Тора желаемый пакет акций.

Пенни снова смотрит на свой телефон.

— Хорошо, поверни налево в конце улицы.

Я хмурюсь.

— Ты везешь меня на северный мыс?

Боже, я не был там с тех пор, как мы были детьми. Раньше там была ярмарка, которая стояла на самом краю обрыва, но Анджело сжег ее после того, как там убили нашу маму.

— Пенелопа… — мой голос понижается до шутливого предупреждения. — Если ты собираешься толкнуть меня с него, предупреди заранее. Мне придется отменить все свои завтрашние встречи.

Снова от нее исходит этот смех, облизывающий мою кожу своим восхитительным пламенем. Я сжимаю ее руку, надеясь, что положительное подкрепление побудит ее еще немного посмеяться.

Она говорит мне остановиться на месте, где когда-то была парковка ярмарки. Теперь это не более чем бетонная плита, на которую претендуют высокие деревья болиголова с их искривленными корнями.

Я бросаю взгляд на три машины, припаркованные в дальнем конце.

Судя по всему, их тоже заняли доггеры^30.

Она пытается выйти из машины, но я крепче сжимаю ее руку.

— Одеяло, — требую я, протягивая руку к заднему сиденью и закутывая ее в него, прежде чем она успевает запротестовать. Сейчас начало февраля, а она одета так, словно собирается на летний бал.

Она ведет меня через деревья и обугленные остатки ярмарки, после чего я обнимаю ее за плечи и прижимаюсь губами к ее виску.

— Только что понял, что ты не подтвердила и не опровергла, что планировала сбросить меня со утеса. Мы определенно движемся в этом направлении.

— У меня нет планов сбрасывать тебя с него, — растягивает Пенни, мило улыбаясь мне. Она вырывается из моей хватки и, покачиваясь, идет вперед на этих нелепых каблуках. — Кто же еще пригласит меня на ужин?

— Уверен, что за тобой в очередь выстроится множество мужчин, чтобы пригласить тебя на ужин.

— Мм, я уверена, что на самом деле была бы не против.

Вспышка насилия, которая пробегает у меня по телу, иррациональна, но, тем не менее, это насилие. Недолго думая, я хватаю ее за волосы и дергаю назад, пока ее спина не оказывается на одном уровне с моей грудью.

— Было бы глупо принимать мою одержимость тобой за то, что я какой-то бесхарактерный мудак, Куинни. Я буду играть в твои игры и прыгать через все твои обручи до тех пор, пока ты не дашь мне свисток на полный рабочий день. Но чего я не стану делать, так это терпеть, когда ты упоминаешь другого мужчину, гипотетического или нет, — когда я поднимаю взгляд, то замечаю, что белый пар, вырывающийся с ее губ, исчез. — Я ясно выражаюсь?

Дрожь пробегает по ее спине, и я чувствую это у себя в животе. Близость ее тела, смешанная со знакомым запахом ее шампуня, распространяет эту дрожь дальше вниз.

Я слегка дергаю ее за волосы, когда она не отвечает.

— Ну?

— Я знаю, что это не так, — шепчет она.

— Что?

— Что ты не бесхарактерный мудак, — она прижимает свою попку к моему паху, и я сжимаю ее еще крепче. — Это одеяло такое толстое, но я все равно чувствую, как твоя эрекция упирается в меня.

Я сдерживаю смех и мягко подталкиваю ее вперед.

— Когда ты смиришься с тем, что от меня никуда не деться, я собираюсь отшлепать тебя по одному разу за каждое кольцо, через которое ты заставила меня перепрыгнуть.

Когда мы подходим к краю обрыва, она смотрит на меня, в ее глазах пляшет смесь озорства и чего-то более неуверенного. Волосы развеваются на ветру, и она смотрит на горизонт.

— Думаю, я долго не смогу садится, особенно после…

Сбитый с толку, я поворачиваюсь, чтобы проследить за ее взглядом. Мне требуется ровно полсекунды, чтобы увидеть это. Блять, это видно всему побережью.

Рекламный щит, возвышающийся на утесе над Лощиной, был там всегда, но обычно на нем изображена реклама Дома виски Клуба Контрабандистов. Но не сегодня. Нет, сегодня на нем очень большая, подсвеченная фотография меня. На моем лице изображен огромный член, нарисованный маркером, в процессе эякуляции, а слева большими черными буквами напечатан слоган.

— Рафаэль Висконти — огромная залупа, — растягивая слова, зачитываю это своим лучшим скучающим тоном. — Ого, сколько времени тебе потребовалось, чтобы придумать этот слоган?

— В рекламном агентстве сказали, что мне нельзя использовать слово «пидорас».

— Я удивлен, что они вообще позволили тебе это повесить.

— Ну, Нико пришлось потянуть за несколько ниточек. Ох… но он настаивает, чтобы я сказала тебе, что это была не его идея.

Я смотрю на нее сверху вниз, веселье переполняет меня.

— Тогда чья это была идея?

— Разумеется, Тейси.

— Разумеется, чей же ещё.

В кармане моего костюма начинает жужжать телефон. Затем он гудит снова и снова, и я не сомневаюсь, что это все в радиусе десяти миль спрашивают меня о последней достопримечательности побережья.

Пенни ерзает рядом со мной, прижимаясь своим телом, в стеганном одеяле, к моему боку.

— Ты бесишься?

Я смеюсь, обнимая ее одной рукой.

— Я впечатлен, детка. Ты даже нашла мою фотографию, на которой я моргнул. Я думал, что моя пиар-команда удалила их все из Google.

— Так и есть. Мне пришлось сделать скриншот с видео, на котором ты запечатлен на каком-то модном торжестве. Оно расплывчатое, если подойти достаточно близко.

Я бормочу беззаботное ругательство по-итальянски, но Пенни напрягается.

— Ты действительно не бесишься?

Ветер набирает скорость, свистя между нами. Я заправляю ей за ухо выбившуюся прядь и провожу костяшкой пальцев по холодной щеке.

— Ты хочешь, чтобы я бесился?

Она сглатывает, открывает рот, чтобы что-то сказать, но затем решительно закрывает его. Здесь, на мысе, темно, но не настолько, чтобы я не заметил подозрительный блеск в ее голубых глазах.

Мое сердце сжимается.

— Что не так? — я прижимаю ее к своей груди, просовывая руки под одеяло, чтобы лучше ее чувствовать. Блять, она дрожит, даже несмотря на дополнительный ватин в одеяле. — Поговори со мной, Куинни. Ты хочешь, чтобы я бесился?

— Не знаю, чего я хочу, — выдавливает она, ее горячее дыхание проникает мне под рубашку. — Ничего из этого не работает.

— Что ты имеешь в виду?

— От того, что я трачу все твои деньги, мне не становится лучше, Раф. Мне также нет дела ни до одного из твоих подарков. Черт возьми, когда ты вчера вечером остановился заправиться, я достала из твоего бумажника триста долларов и ничего не почувствовала, — она вздергивает подбородок, чтобы посмотреть на меня. — Я положила их обратно.

— Боже, — бормочу я, поглаживая ее по затылку. — Правда?

Она дергает головой в сторону моего огромного лица на рекламном щите.

— Подумала, что может быть, месть — это то, что мне нужно. Думала, мы приедем сюда, и я увижу член на твоём лице в свете фонарей и почувствую, что между нами все в порядке. Но это не так.

Я прижимаюсь своим лбом к ее лбу, боль нарастает внутри меня.

— Тебе не нужны деньги, не нужны подарки. Я извинялся миллион раз. Как мне все исправить, детка?

Она дрожит. Чертовски дрожит. Я хочу заползти в нее и остановить это.

Она делает глубокий вдох, чтобы успокоиться, и прижимается щекой к моей булавке на воротнике. Стенки моего желудка сжимаются. Клянусь, если она ответит на мой вопрос: ничего, то я на девяносто девять процентов уверен, что достану из кармана Зиппо и сожгу весь мир.

Вместо этого она запускает пальцы в карман моей рубашки и испускает вздох, достаточно громкий, чтобы ее тело растворилось в моем.

— Мне нужно знать, что ты не такой, как другие.

Мы стоим так несколько минут, мой подбородок покоится на ее макушке, ее горячее дыхание обдает мою шею. Несмотря на пронизывающий холод, моя кожа пылает от жара и импульсивности. Я, блять, не могу думать из-за всего этого шума в моей голове. Ненавижу, что именно самодовольный тон моего брата пробивается сквозь хаос и приносит мне ответ.

Я обхватываю ее рукой за талию и осторожно поднимаю на руки.

— Пошли, у нас есть еще одна остановка перед ужином.

Глава двадцать седьмая

Пенни вырывает свою руку из моей и медленно пятится к выходу из церкви.

— Если думаешь, что я пойду туда, то ты, должно быть, сумасшедший.

Я смотрю на нее с выражением ленивого веселья.

— Если Габ не воспламенился, когда вошел внутрь, я уверен, что с тобой все будет в порядке.

— Бог — не моя забота. А вот стать героем документального фильма о настоящем преступлении… — она пристально смотрит на черную бездну позади меня. — Ты иди первым и включи свет. Я подожду здесь.

В данный момент я могу отметить две вещи. Во-первых, здесь уже много лет нет электричества. Во-вторых, гораздо страшнее стоять на кладбище в одиночестве, чем заходить в темную церковь вместе со мной, даже если мои люди наблюдают за этим с дороги.

Тем не менее, я захожу в ризницу, сдуваю пыль с нескольких старых свечей и расставляю их вдоль алтаря. Взгляд Пенни обжигает мне спину, когда я зажигаю их своей Зиппо. Когда туманное оранжевое свечение достаточно рассеивает темноту, ее неохотные шаги эхом разносятся по проходу.

— Почему мы здесь, Раф?

Ее тепло касается моей спины, когда я смотрю на Деву Марию.

— Мой отец владел этой церковью.

— Знаю, я тоже выросла в Яме, помнишь?

— Ты также знала, что он был мошенником?

Пенни неловко смеется.

— Наверное, мне всегда казалось подозрительным, что глава мафии был еще и дьяконом. Я решила, что это связано с уклонением от уплаты налогов.

Я улыбаюсь.

— Частично это было связано с уклонением от уплаты налогов, частично с шантажом.

— Что ты имеешь в виду?

Я оборачиваюсь и смотрю на нее. Она чертовски очаровательна, закутанная в одеяло, из которого видны только ее большие глаза и несколько прядей рыжих волос.

— Мой отец стал дьяконом, потому что римские католики ничего так не любят, как хорошую исповедь, — я перевожу взгляд на исповедальню в углу. — У него был компромат на очень многих людей.

Пенни проследила за моим взглядом и наклонила голову.

— На самом деле это довольно умно, — признает она.

Конечно, она бы так подумала, чертова маленькая мошенница.

— Пойдем, — я беру ее за руку и тяну к кабинке. Свет от моего телефона освещает узкий карниз за ней, заставляя паутину сверкать, как блестки. — Мы с братьями прятались здесь и слушали, как все местные жители исповедуются в своих грехах.

— А, так ты всегда был любопытным придурком, — огрызается она, выдергивая руку из моей. Позади нас дверь скрипит от ветра, и Пенни снова быстро прижимается ко мне.

— Мы не просто слушать, Куинни. Отец заставлял нас выбирать самые страшные грехи, о которых мы слышали за неделю, а потом… — я прикусываю внутреннюю сторону губы. Конечно, Пенни не святая, но я все равно ненавижу говорить с ней о таких отвратительных частях моей жизни. — Устранять их.

Ее глаза пронизывают сквозь тени.

— Что?

— Мы убили самых отъявленных грешников, — я пожимаю плечами, вспоминая приятные воспоминания моего детства. — Того, кто признавался в изнасиловании своих жен, когда возвращался домой слишком пьяным из бара. Того, кто сбил велосипедистов на дороге Мрачного Жнеца, возвращаясь домой после ночной смены, и оставил их умирать.

Пенни делает глубокий вдох, переваривая мои слова.

— Значит, вы были, по сути, мальчишками из церковного хора, которые играли в мстителей?

Я не могу удержаться от смеха.

— Скорее, Висконти в процессе обучения. Насилие — это образ жизни моей семьи, и я полагаю, мой отец хотел, чтобы мы начали как можно раньше.

— И тебе было это всё ненавистно?

Я бросаю на нее взгляд.

— Нет. По правде говоря, нам это нравилось — мне больше, чем моим братьям. Полагаю, с этого и началась моя любовь к играм.

Она плотнее закутывается в одеяло, впиваясь взглядом в исповедальню, словно та внезапно оживет и расскажет ей все секреты, сокрытые в ее дубовых стенах.

— Тебе это так понравилось, что ты открыл горячую линию.

— Да. После того, как умер наш отец, а мы с братьями разъехались по разным уголкам земли, я решил возобновить игру на более… профессиональном уровне. Это дало нам повод оставаться близкими. Теперь это нечто большее, чем просто игра в Яме, — я протягиваю руку и глажу ее по щеке костяшками пальцев. — Большее, чем ты можешь себе представить, Куинни.

Ее взгляд встречается с моим, в нем пляшет смятение.

— Ты выбираешь самые худшие признания с горячей линии, выслеживаешь и убиваешь их?

— Угу. Раз в месяц.

— Господи…

— Шшш, он тебя услышит.

Она не смеется над моей шуткой. Вместо этого изучает меня так, словно видит впервые.

— Зачем ты мне это рассказываешь?

Слова Анджело отдаются у меня в ушах. Докажи ей, что ты не такой отъявленный мудак, каким себя изображаешь.

— Потому что мне нужно, чтобы ты знала, что я открыл горячую линию не потому, что я какой-то чудак, которому нравится слушать, как люди исповедуются в своих грехах, — затем делаю паузу. — Конечно, некоторые из них пикантные, но быть любопытным никогда не было моей конечной целью. Мы выбираем отбросов общества и убиваем их. Конечно, я не какой-то там спаситель, и да, это иронично, потому что их убийство также делает меня плохим человеком, но нельзя отрицать, что мир стал лучше без них, — я делаю глубокий вдох. — Ты использовала горячую линию не по назначению. И, конечно, когда я впервые услышал твой звонок, то думал обо всех мелких способах, которыми я мог бы поиздеваться над тобой…

— Бутерброд с тунцом, — сухо говорит она. — Вырывание страниц из моих книг Для чайников.

Я одариваю ее застенчивой улыбкой.

— Хочешь сказать, что не поступила бы так же, если бы все было наоборот? — проходит всего мгновение, но этого достаточно, чтобы понять, что оцинкованная стена вокруг ее сердца дала трещину. Я придвигаюсь к ней поближе, используя этот прогресс. — У меня никогда не было злого умысла. Новизна секса с тобой очень быстро прошла, детка. Вскоре я просто помешался на том, чтобы слушать, как ты говоришь. Обо всем и ни о чем — мне было все равно. Пока твой голос звучал у меня в ушах, я был счастлив.

Между нами повисает гробовая тишина на фоне ветра, дребезжащего в заколоченных окнах. Когда она наконец заговаривает, это крошечный, односложный вопрос. Шепот в наполненном пылью воздухе.

— Почему?

Я провожу большим пальцем по ее пухлой губе. Правда соскальзывает с моих губ, как подогретое масло.

— Потому что я люблю тебя.

Она смотрит на меня еще несколько мгновений, выражение ее лица жесткое и нечитаемое. Мое сердце замирает, когда она внезапно отстраняется и обходит исповедальню, проводя пальцем по замысловатой деревянной отделке и решетчатым дверям.

Бросив на меня быстрый взгляд, она заходит в кабинку для кающихся и закрывает за собой дверь. Не задавая вопросов, я проскальзываю в другую кабинку и закрываю дверь, погружая нас в темноту.

Медленное, тяжелое дыхание Пенни доносится сквозь решетчатый проем, разделяющий нас.

— Ты действительно любишь меня? — шепчет она.

Я прижимаюсь виском к железной решетке.

— Да.

Повисает пауза.

— Той ночью в телефонной будке ты сказал мне, что никогда не был влюблен. Если ты никогда этого не чувствовал, откуда знаешь?

Я закрываю глаза. У меня слишком много слов и недостаточно способов их упорядочить. Откуда я знаю? Потому что произносить это вслух так же легко, как дышать. Потому что только упоминание ее имени воспламеняет мою кожу. Потому что она — моя первая мысль утром и последняя ночью.

Потому что я просто, черт возьми, знаю.

Я сглатываю.

— Потому что, хотя мне не везет с тобой, без тебя я чувствую себя еще более неудачливым.

Ее дыхание становится более быстрым, заполняя пустоту в моей груди. Я вдруг вспоминаю, зачем привел ее сюда: Мне нужно знать, что ты не такой, как другие.

Когда ее тело задрожало рядом с моим на мысе, я понял, что все деньги, подарки и изысканные блюда никогда не принесут ей успокоения. Только мои поступки и слова. Она травмирована морально. Сломана мужчинами из нашего мира, и моя обязанность — починить ее и убедиться, что она никогда больше не разобьется.

Когда я цепляюсь пальцами за решетку, кончики пальцев касаются ее с другой стороны.

— Я никуда не уйду, Куинни. Никогда.

— Даже если тебя снова чуть не убьют?

Мой смех просачивается сквозь решетку.

— Я уже смирился с тем, что опыт близкой смерти — это риск, связанный с тем, что быть с тобой.

Решетка тихо дребезжит. Должно быть, она тоже прижалась к ней головой, потому что я чувствую ее тепло и запах духов. Зажмурив глаза, я борюсь с желанием пробить эту стену и схватить ее. Вместо этого собираю всю свою выдержку, на какую только способен, и достаю из кармана стодолларовую купюру, затем просовываю ее в решетку.

— Поцелуй меня.

Через несколько секунд она скользит в обратном направлении и падает мне на колени. Затем раздается шарканье, скрип петель, и мягкий свет свечей наполняет мою кабинку. Мой взгляд скользит к Пенни, темнеющей в дверном проеме. Она наклоняется, забирается внутрь и садится мне на колени.

Ее щеки влажные и теплые, прижатые к моим. Она проводит губами по моей челюсти, по моему рту и шепчет.

— Этот бесплатный.

Глава двадцать восьмая

Офис наполнен звуками хруста и жульничества. Нико запихивает в рот очередную горсть чипсов и задумчиво жует.

— Он считает карты.

— Он слишком глуп, чтобы считать карты.

Снова хруст. Мы уже сорок пять минут изучаем на мониторе того, кого окрестили «придурком в красной рубашке», и все еще не пришли к единому мнению, шулер он или нет.

Нико спускает ноги со стола и стучит по клавиатуре, увеличивая изображение.

— Посмотри, как шевелятся его губы, Пенн. Он считает.

— Он мог говорить все, что угодно. Напевать национальный гимн, повторять свой любимый стих из Библии. Только новички считают вслух.

Он смотрит на меня с недоверием.

— Ты действительно хочешь выиграть эти пятьдесят баксов, да?

Я смеюсь.

— Конечно.

Когда мы погружаемся в непринужденное молчание, волна счастья разливается в моей груди. Мне нравится приходить на работу. Я не только получаю удовольствие от мошенничества чужими руками, но и общаюсь с Нико. Сидя здесь, поедая закуски и болтая о всякой ерунде, мы снова чувствуем себя детьми, прячущимися в раздевалке Visconti Grand.

Нико открывает коробку конфет в форме сердца, которую я ему купила. Это не обычный вид перекуса, который я приношу нам на работу, но, в конце концов, сегодня День Святого Валентина.

— У тебя намечается горячее свидание после работы?

Он тихо фыркает, как будто мой вопрос не стоит ответа.

— К сожалению, ты единственная девушка в моей жизни, Малышка Пенн.

— Боже, как печально.

— Не печальнее, чем то, что у тебя действительно есть Валентин, а ты все равно приходишь на работу.

От его слов у меня сжимается в груди, но глубокий вдох и несколько рациональных мыслей приводят меня в чувство. Я пришла на работу как обычно, потому что ни Раф, ни я не поднимали тему праздника в разговоре.

Я не знаю. Мы были в этом странном, но идеальном подвешенном состоянии, у которого нет ни названия, ни правил. Все изменилось около двух недель назад, после того вечера, когда он отвел меня в церковь. Что-то в том, что он открылся, сделало меня более расслабленной и намного менее озлобленной. Мы сменили изысканную кухню на закусочную, а мои платья от кутюр на пижаму. Я не мучаю себя, поднимаясь наверх в свою квартиру после наших свиданий и всю ночь дергая штору. Я сплю в его машине, а иногда, когда его поцелуй на ночь ломает мою решимость, даже приглашаю его наверх потрахаться.

Ладно, все время.

— В любом случае, День Святого Валентина — это просто афера для зарабатывания денег, — бормочу я. По мере приближения праздника радиомолчание Рафа по этому поводу заставляло меня чувствовать себя немного неуютно. Думаю, что праздновать нет смысла. Мы ведь ходим на свидания каждый вечер, и я действительно сказала ему перестать покупать мне подарки. Кроме того, если не считать того, что Раф настаивает, чтобы все работники ресторана называли меня Миссис Висконти, мы еще не навесили на нас ярлык.

Нико покровительственно похлопывает меня по плечу.

— Что ж, мы оба можем быть одинокими неудачниками вместе.

Я улыбаюсь про себя. Нико всегда был рядом со мной, делал то, что ему никогда не требовалось. Вдруг я вспоминаю кое-что, что крутилось у меня в голове. Мне нужно кое-что у него спросить. Моя улыбка исчезает, а ладони становятся потными.

— Нико? — он искоса смотрит на меня. — У моих родителей никогда не было счета в офшорном банке, на котором было бы достаточно денег, чтобы купить квартиру, не так ли?

Он замирает с шоколадкой в форме сердечка на полпути ко рту.

— Откуда мне знать о состоянии финансов твоей семьи?

— Это ведь был ты, не так ли?

У него все написано на лице, но он все равно наклоняет голову из стороны в сторону, взвешивая все за и против того, чтобы сказать мне правду.

— Это был мой трастовый фонд на колледж, — тихо говорит он.

Острейший из ножей вонзается мне в сердце.

— Нико…

— Шшш, — ворчит он, постукивая по клавиатуре и выводя на экран случайные камеры под предлогом их изучения. — Ты оказала мне услугу. Мне действительно приходилось учиться в школе, чтобы сохранить стипендию. И именно поэтому, Малышка Пенн, я сейчас такой умный.

У меня жжёт глаза от проступающих слёз при мысли о том, что подросток Нико опустошает свой трастовый фонд ради меня.

— Я буду благодарна тебе по гроб жизни.

— А вы двое вообще хоть выполняете какую-нибудь работу или просто сидите и сплетничаете всю ночь?

Голос, доносящийся позади нас, как чистый шелк, но он все равно заставляет меня подпрыгнуть. Я поворачиваюсь и вижу Рафа, прислонившегося к дверному косяку, в элегантном костюме и ухмыляющегося. Его глаза встречаются с моими, и он подмигивает.

У меня перехватывает дыхание. Черт возьми, он потрясающе красив, даже при слабом освещении офиса. Интересно, дойду ли я к тому моменту, когда смогу взглянуть на него и не испытывать животную реакцию. Однажды моя голова перестанет кружиться и мои щеки не покраснеют, когда он зайдет в комнату.

Я бормочу слабое приветствие, затем прочищаю горло и поворачиваюсь обратно к мониторам. Краем глаза замечаю, как Нико закатывает глаза.

— Ты здесь для того, чтобы украсть Пенни, или прочитать мне лекцию? — Нико спрашивает Рафа, протягивая ему шоколадную коробку, когда тот приближается.

Он с удивлением смотрит на нее сверху вниз и качает головой.

— Думаю, я прочитал тебе уже достаточно лекций, cugino.

Раф ясно дал понять, что не одобряет моей работы здесь. Мне потребовалось больше времени, чем следовало бы, чтобы понять, что Grotto — не обычное казино. Все посетители по ту сторону камер не были приглашены играть здесь из-за их социального статуса или состояния. Они здесь, потому что их всех подозревали в мошенничестве в других казино Лощины и Бухты. Оказывается, некоторые из них очень опасны, и Рафу не нравится, что их от меня отделяет всего лишь скалистая стена и коридор.

Но ему не стоит беспокоиться из-за этого. Я не только, вероятно, могла бы нанести серьезный удар, если бы мне действительно пришлось, но знаю, что Нико справится с этими мужчинами. В то время как он может быть спокоен в офисе, балуя меня играми, например, проверяя, сколько зефирок он сможет запихнуть в рот, я видела, что происходит, когда он надевает кожаные перчатки и выходит за дверь.

Он тихий зверь.

Тепло Рафа прижимается к моей спине. Его руки опускаются по обе стороны от банки с газировкой и заключают меня в клетку, вызывая мини-фейерверк в моем животе.

— Готова идти, Куинни?

— Куда? — спрашивает Нико. — Ее смена закончится только через час.

— Не сегодня.

Взгляд Нико переходит к моему, насмешливый и циничный.

— Ох уж эта сила непотизма^31.

Я прощаюсь и встречаю Рафа у лифта. Он держит мою шубу, перекинутую через руку, и с неким возбуждением наблюдает за мной, пока иду к нему.

— Что?

Он ничего не говорит, пока не раздается сигнал лифта. Отходит в сторону, чтобы пропустить меня, и мы стоим плечом к плечу, наблюдая, как закрываются зеркальные двери. В тот момент, когда лифт начинает движение, Раф бросает взгляд на мое искаженное отражение, затем внезапно прижимает ладонь к моему животу и толкает меня к стене. Его рот перехватывает мой вздох, а грубая хватка на горле удерживает меня на месте.

Он крадет более глубокий поцелуй, прикусывая нижнюю губу. Я таю под его влажным ртом и горю под его горячей рукой, которая скользит по внутренней стороне бедра и обхватывает мою киску так сильно, что я встаю на цыпочки.

Лифт медленно останавливается. Его язык скользит по моей шее и касается уха.

— Умирал от желания сделать это весь день, — бормочет он, прежде чем отстраниться от меня.

Я под кайфом от его прикосновений и задыхаюсь от того, как быстро он оторвал меня от себя. Двери лифта открываются, и внутрь врывается неприятный февральский воздух. Раф разглаживает рубашку и берет меня за руку, выходя в ночь как идеальный джентльмен.

К тому времени, как мы добираемся до его машины, я вся дрожу от возбуждения. Он не забыл. В голове проносятся все возможные варианты этой ночи. Романтическая прогулка по пляжу в Бухте, приватный ужин в отдельной комнате роскошного ресторана. Он наверняка сделал исключение и для моей просьбы не дарить подарки. Но мое настроение резко портится, когда я оборачиваюсь и не вижу красиво упакованной коробки на заднем сиденье.

В бардачке тоже ничего нет.

Раф заводит машину и смотрит на меня.

— Что-то ищешь?

Мои губы шевелятся прежде, чем я успеваю их остановить.

— Сегодня День святого Валентина, — выпаливаю я.

Он опирается локтем на центральную консоль, пряча ухмылку.

— Правда? Тогда, полагаю, бургер за мой счет.

Мои щеки горят. Они всегда за твой счет, придурок. Но я не произношу вслух, а вместо этого сжимаю челюсть и смотрю на падающий снег, танцующий в свете фар. Удивительно, но мое раздражение тает быстрее, чем лед на нагретом стекле машины. Может быть, это из-за того, что большой палец Рафа вырисовывает круги на моем бедре, или из-за того, что он не забывает принести мне дополнительный кетчуп, когда забирает наш заказ из закусочной.

Тепло наполняет мой желудок и разливается наружу, согревая мое сердце. Вот чего я хочу. Не подарки или деньги, а именно это. Этот комфорт, эта стабильность, эта любовь. Это все, что этот мужчина дает мне, каждый божий день без исключения. Я внезапно настолько наполняюсь этим, что к тому времени, когда мы поднимаемся на холм к церкви, на моем лице появляется слащавая улыбка.

Раф в замешательстве встречается со мной взглядом.

— Какого хрена ты так на меня смотришь, Куинни? — он окидывает взглядом горизонт, как будто ищет еще один рекламный щит с его лицом. — Что ты замышляешь?

— Ничего, — я прикусываю губу. По какой-то причине слово «любовь» задержалось, и теперь оно вертится у меня на кончике языка. Я изо всех сил стараюсь не дать ему вырваться наружу.

Глаза Рафа подозрительно сужаются, и я чувствую желание бросить ему хотя бы кость, поэтому накрываю его руку своей и подношу костяшки пальцев к своим губам.

— Я просто счастлива, вот и все.

Выражение его лица смягчается. Он наблюдает, как я трусь ртом о его руку, и издает тихий одобрительный звук.

— Хочешь узнать секрет? — шепчет он, разгибая ладонь на моей щеке и проводя большим пальцем по нижней губе. Дрожь возбуждения пробегает по мне: каждый раз, когда он задает мне этот вопрос, мне всегда нравится то, что за ним следует.

Я киваю.

— Я не забыл, что сегодня День Святого Валентина, — его рука скользит по моему боку и сжимает бедро. — Иди сюда.

Я хмурюсь.

— Куда?

Он наклоняется, отодвигает свое кресло до упора назад и похлопывает себя по бедру.

— Вот сюда. И не говори, что здесь нет места. Если тут было пространство, чтобы трясти своей задницей у меня перед носом, то есть место и для того, чтобы посидеть у меня на коленях.

С легкой дрожью, которую всегда испытываю, когда собираюсь войти в пространство Рафа, я отстегиваю ремень безопасности и позволяю ему усадить меня к себе на колени, а затем прерывисто вздыхаю, сопротивляясь желанию прижаться к его груди и вдыхать его успокаивающий аромат.

Он легонько целует меня в висок, тянется к карману боковой двери и кидает что-то мне на колени. Это весит как пачка денег, но когда я смотрю вниз, то вижу, что это идеально завернутый прямоугольник.

— Что это?

Его грудь прижимается к моей спине.

— Узнаешь, когда откроешь.

Я вытираю вспотевшие ладони о бедра и осторожно дергаю за ленточку. Раф нетерпеливо фыркает.

— Боже, Пенни, это не бомба, просто открой её.

— Ладно, ладно.

Я снимаю обертку и прищуриваюсь. Это какая-то книга. Когда Раф протягивает руку, чтобы включить свет, по машине распространяется оранжевое сияние, и я понимаю, что это не какая-либо книга.

Она в горчично-желтом кожаном переплете с тиснением названия на обложке.

Пенелопа Прайс Для Чайников.

У меня перехватывает дыхание.

— Что это?

Раф не отвечает, вместо этого он берет мою руку и осторожно открывает книгу на первой странице. Я читаю то, что напечатано на плотной кремовой бумаге:

Пенелопа Прайс в цифрах

Рост: Доходит до третьей пуговицы моей рубашки. На каблуках до второй пуговицы

Вес: Идеальный

Возраст: Стараюсь не думать об этом

Псевдоним: Куинни, Маленькая засранка, Негодница, Хорошая девочка (примечание: это редкость, она никогда не бывает хорошей)

Я давлюсь смехом, в уголках моих глаз жжёт от слёз. Следующая страница озаглавлена: Если Пенни пропадёт без вести. Под ней отпечаток моего пальца, маленькая прядь рыжих волос и кусочек ткани с отпечатком поцелуя. Мне требуется мгновение, чтобы понять, что это салфетка, которую я оставила в его ванной в самый первый раз, когда он позволил мне ею воспользоваться.

— Ты сохранил её? — бормочу я, проводя по ней пальцем.

Он тихонько смеется и кладет подбородок мне на плечо.

— Тебя больше волнует салфетка, чем то, откуда у меня прядь твоих волос?

Когда я снова смеюсь, это звучит как странное всхлипывание.

— Да, это тоже чертовски странно, — взвизгиваю я.

На следующей странице — все мои любимые вещи. Рецепты мартини с маракуйей и завтрака, который он готовил мне каждое утро на яхте. Мой обычный заказ из закусочной, фильмы, которые я люблю, песни, которые я слушаю на повторе. Некоторые из них он узнал, слушая мои монологи на линии Анонимных грешников, другие — просто слушая меня.

Я перелистываю страницу за страницей. Мои увлечения и мечты. Мои избитые выражения, мой стиль одежды. Когда я дохожу до последней страницы, слезы текут по моим щекам.

— Почему? — это все, что я способна произнести.

Раф поворачивает меня к себе и целует слезинку, прежде чем она скатывается с моего подбородка.

— Ты знаешь ответ, — шепчет он мне в подбородок.

Потому что он любит меня.

И у меня нет никаких сомнений в том, что я тоже его люблю.

— Посмотри на меня, — затуманенными глазами я встречаюсь с его мягким зеленым взглядом. — Теперь я твоя горячая линия, Куинни. Все твои обыденные мысли, все твои бредни — мои. Я хочу их все, какими бы банальными они ни были. Ты меня понимаешь?

Я могу только кивнуть.

— Хорошо, — бормочет он, тяжело сглатывая и хмурясь при виде слезы, катящейся по моему лицу. — А теперь перестань плакать. Мне это не нравится.

Не говоря больше ни слова, я наклоняюсь вперед и касаюсь губами его, принимая его следующий вздох за свой собственный. А потом прижимаюсь к его рту и скольжу языком внутрь. Он захватывает его зубами и притягивает меня ближе, проводя рукой по спине и сжимая затылок, чтобы удержать меня на месте.

Я останусь здесь навсегда — я знаю это. Скованная его цепями, блаженствующая в его клетке. Мне все равно, он может запереть меня и выбросить ключ в Тихий океан.

Я в ловушке Рафаэля Висконти и никогда не захочу освободиться.

Один месяц спустя

Яхта, покачивающаяся на утренних волнах, приводит меня в сознание, но именно приятная боль между бедрами заставляет меня открыть глаза и улыбнуться.

Я переворачиваюсь на бок и приподнимаюсь на локте, наблюдая за спящим Рафом. Он, как всегда, лежит на спине, одна татуированная рука исчезает под моей подушкой. Губы приоткрыты, темные ресницы трепещут. Я изучаю ровный пульс на его гладко выбритой шее и задаюсь вопросом, о чем он мечтает. Было бы нарциссизмом надеяться, что обо мне?

Я протягиваю руку и провожу по своей непослушной косе. Знаю, что он думает обо мне, по крайней мере, когда бодрствует. Иначе зачем ему учиться заплетать волосы для меня? Конечно, это безнадежно, но мысль о том, что он тренируется, греет мне сердце.

— Пни меня в голень еще раз, и я отшлепаю тебя сильнее, чем прошлой ночью.

Я подпрыгиваю от его внезапного предупреждения, прорезающего тишину. Когда я ничего не отвечаю, он приоткрывает глаз и сонно ухмыляется.

— Ладно, ладно, ты просто снова любуешься видом.

— Нет, не любуюсь, — неправда, ещё как любуюсь. — Я думаю.

— Голова не болит?

— Заткнись.

Ямочки на его щеках становятся глубже, и он проводит большой рукой по щеке.

— Хорошо, о чем ты думаешь?

— Знаешь, как странно, что ты теперь мой парень.

Он хмурится, напрягая челюсть.

— Ты пытаешься вывести меня из себя до девяти утра?

Я смеюсь, опуская голову на его бицепс и прижимаясь к нему. Мы провели День Святого Валентина в пентхаусе отеля Visconti Grand, а уже на следующий день вернулись на яхту. Но несмотря на то, что Раф сказал о том, что хочет, чтобы вся моя украденная одежда висела рядом с его и чтобы в каждой комнате горели мои девчачьи свечи, ему этого недостаточно. Он также хочет надеть бриллиант мне на палец.

Несколько минут я изучаю, как поднимается и опускается его грудь, наблюдаю, как танцует змейка на шее, как оживают игральные карты на его прессе. Охваченная внезапным желанием нарушить его покой, я провожу линию вниз по его животу к темным волосам ниже пупка.

Он напрягается от моего прикосновения.

— Куда направляется эта рука, Куинни? — шепчет он мне в волосы.

В ответ я обхватываю его теплую тяжесть, медленно массируя его по всей длине, пока он не твердеет в моей ладони. Раф одобрительно хмыкает и откидывает голову на подушку.

Моя рука скользит вверх-вниз по его эрекции, у меня слюнки текут, когда я зачарованно смотрю на него. В холодном свете дня он выглядит огромным. Неудивительно, что моя киска хронически болит. Когда я опускаюсь к его основанию, его часы сдвигаются на моем запястье, обнажая бриллиантовый теннисный браслет.

Тихий стон срывается с его губ, и он наклоняется, чтобы дотронуться до него.

— Красивый браслет, он новый?

Я поднимаю глаза и встречаю его пристальный взгляд из-под полуприкрытых век.

— Да, и он был очень дорогим.

Он прижимается к моей ладони, его пальцы впиваются в мое бедро.

— Блять, кажется, я наконец-то нашел фетиш: ты, тратящая все мои деньги. Этому должно быть какое-то название, верно?

Я смеюсь, проводя большим пальцем по блестящей головке, наслаждаясь тем, как его тело содрогается подо мной.

— У тебя уже есть фетиш.

— Да?

— Угу. Фетиш на трусики.

Он замолкает.

— Ни хрена подобного.

— Да. Ты всегда воруешь мои трусики.

Он разражается сдавленным смехом.

— Ты такая милая, детка, — его рука зарывается в мои волосы и притягивает мой рот к своему. — У меня нет фетиша на трусики, у меня фетиш на «все, что было между ягодицами Пенни».

— Ох, — говорю я, вздрагивая.

Он целует меня, потом целует еще раз, в два раза сильнее. Я вырываюсь из его хватки и снова устраиваюсь на сгибе его руки, дразня его ленивыми поглаживаниями.

Его беспокойное шипение проносится над моим лбом.

— Быстрее.

— Не могу.

— У тебя сломано запястье или что-то в этом роде?

— Нет, я просто не хочу, чтобы ты кончил через шестьдесят секунд.

Я готовлюсь к неизбежному удару. Он быстро и сильно бьет мне по заднице, сопровождая рычанием о том, что я маленькая засранка. Раф переворачивает меня на спину и грубо раздвигает мои бедра, опускаясь между ними. У него растрепанные волосы и опасный взгляд, когда он смотрит на меня сверху.

— Я заставлю тебя кончить через тридцать, как насчет этого?

Дрожь прокатывается от моей головы к киске, где она отдается в моем клиторе в предвкушении.

— Ставлю сто баксов, что ты не сможешь.

— Договорились, — он ловит мое запястье и смотрит на циферблат часов. Когда длинная стрелка доходит до верхней отметки, он ныряет прямо к моему клитору.

Блять.

Он сосет сильно и быстро. Влажный жар, острые покусывания, мышцы спины, напрягающиеся у моих икр. Я виню себя в том, что согласилась на это пари, потому что еще слишком рано трезво мыслить. Мне следовало бы знать, что едва ли продержусь десять секунд под языком этого мужчины, не говоря уже о тридцати.

Я чувствую себя так, словно мои нервы облили бензином, а рот Рафа — зажженная спичка. Зажмуриваю глаза, пытаясь вспомнить самые скучные книги для чайников, которые когда-либо читала. Это, конечно, выбор между Ремонт автомобилей и Взаимный фонд.

О, нет. Раф проводит языком небрежную дорожку от моего входа до клитора, и внутри меня разливается знакомое жгучее давление. Мои конечности тяжелеют, и, будучи жалкой неудачницей, какой я и являюсь, пытаюсь вывернуться из-под него. Он шипит в ответ и удерживает меня на месте одной рукой, в то время как его другая исчезает между моих бедер.

Он поднимает на меня взгляд.

— Мошенница, — ворчит он, прежде чем ввести в меня два толстых пальца.

О, Боже.

Наслаждение нарастает, разливаясь по всему моему телу и заставляя вибрировать каждую мышцу. По мере того, как оргазм накатывает на меня, кайф омрачается раздражением.

Я приподнимаюсь на локтях и смотрю на него сверху вниз.

— Пальцы — это мошенничество.

Он слизывает мои соки со своей верхней губы, в глазах пляшут веселые искорки.

— Нет, я просто знаю, как обращаться с этой киской, потому что она моя, — его взгляд снова скользит обратно к ней и искрится мрачным удовлетворением. — Вся моя.

— Не твоя, — бормочу я. Отчасти по привычке, я говорила это почти каждый раз, когда мы трахались, а отчасти потому, что зла на то, что проиграла сотню долларов, а еще даже не завтракала.

Его глаза вспыхивают. Он проводит кончиками пальцев по моим складочкам и обводит мой чувствительный клитор, взгляд снова возвращается ко мне.

— Чья это киска, Пенелопа?

— Не. Твоя… — ахаю я, когда он щипает мой клитор. — Признание под пытками — это не настоящее признание.

— Я приму любое признание, — он снова растягивает меня пальцами. — Чья киска, Пенелопа?

Я сжимаю челюсти и когда долго не отвечаю, он впивается зубами во внутреннюю поверхность моего бедра.

— Зависит от обстоятельств! — я вскрикиваю.

Мышцы его спины напрягаются.

— От каких?

Я с трудом сглатываю, зная, что Раф не оставит это, пока я не выскажу ему свои оговорки, поэтому прочищаю горло, внезапно почувствовав, что мне слишком жарко для морозного мартовского утра.

— Если ты будешь хорошо к ней относиться, — шепчу я.

Он лениво улыбается и нежно целует мой клитор.

— Я всегда хорошо к ней отношусь. Что еще?

— Если ты пообещаешь никогда не покидать ее.

Он хмурится, но удерживается от саркастического замечания. Осознание этого смягчает очертания его спины. Я чувствую себя уязвимо. Неудобно. Нуждающейся. Очевидно, что я больше не говорю о своей киске.

Я задерживаю дыхание, пока Раф медленно поднимается по моему телу и прижимает меня к себе. Он касается губами к моим.

— Обещаю, Куинни. Я здесь навсегда.

Я вздыхаю, обхватывая ногами его бедра и притягивая его ближе.

— Тогда она твоя.

Раф насвистывает, готовя завтрак. Насвистывает. Я с удивлением наблюдаю за ним со своего места за столешницей. На нем только черные боксеры и самодовольная ухмылка, и, может быть, я бы предупредила его о каплях масла, брызгающихся из горячей сковороды, если бы так эгоистично не наслаждалась видом.

Он проскальзывает мимо меня под предлогом того, что хочет достать две тарелки из шкафа, но я знаю его лучше. Неудивительно, что он резко останавливается и просовывает руки мне между бедер.

— Чья это киска?

Мой вздох перерастает в смех. Этот мудак спрашивал меня три раза за тридцать минут, и я надеюсь, что новизна ответа «твоя» скоро пройдет. Когда я наклоняюсь и хватаю его член через боксеры, его челюсть напрягается, а взгляд загорается.

— Зависит от обстоятельств. Чей это член?

Он наклоняется, чтобы поцеловать меня в шею, и улыбается.

— Твой, Куинни. На веки вечные. Хотя, если ты немедленно не уберешь руку с моих «королевских драгоценностей», то будешь есть на завтрак очень подгоревшие яйца.

Я отпускаю его, ухмыляясь, как маньяк, наблюдая, как он заканчивает с приготовлением завтрака. Я едва замечаю, как открывается дверь камбуза, пока Раф не поднимает голову и не рявкает что-то на быстром итальянском.

— Gesù Cristo, — бормочет он, проводя рукой по волосам.

— Действительно, Gesù Cristo.

Как бы мне ни нравилось жить с Рафом, мне не нравится делить наш дом с кучей людей на его содержании. Он не стал снова открывать яхту как бар, но все равно, чтобы поддерживать ее на плаву, требуется дюжина членов экипажа.

— Раф, нам нужно переехать.

Он хмуро смотрит на меня.

— Но мне нравится, когда между тобой и всеми остальными океан.

Я смеюсь.

— Да, но это постоянный головняк. Кроме того, как я могу разгуливать голышом, если есть шанс столкнуться с старшим помощником командира судна в гостиной?

— Ты хочешь разгуливать голышом?

— Угу.

Он замолкает, пробегая глазами по подолу его толстовки.

— Тогда мы начнем искать.

Боже, может, я больше и не обманываю мужчин ради денег, но их, конечно, легко одурачить другими способами.

Думаю, это было скрытое благословение, что последняя попытка Данте что-то сделать на этой земле разнесло порт в пух и прах. Это дало мне дополнительные три месяца на переделку бара и казино на утесе в Дьявольской Яме, и, должен признать, получилось шедеврально.

Мы решили перестроить здание еще на тридцать метров выше уровня моря, что позволило обезопачить нас от будущих взрывов и предоставить посетителям совершенно беспрепятственный вид на горизонт через панорамное окно. Интерьер оформлен в фирменном стиле Рафаэля Висконти. Лучшие покерные столы, обтянутые бархатом, самые глянцевые рулетки и полностью укомплектованный бар, где подают все когда-либо выпущенные выпуски Клуба Контрабандистов, даже самые редкие.

Однако из-за одной рыжеволосой красотки я все еще пью водку и делаю глоток как раз в тот момент, когда плечо Анджело касается моего. Я смотрю на опускающееся за горизонт солнце и сдерживаю ухмылку. Мне не нужно оборачиваться, чтобы понять, что мой брат кипит от злости, у него такая манера дышать, как у носорога, когда он на грани того, чтобы что-нибудь разбить.

Его тон холоден как лед.

— Это худшая идея, которая когда-либо приходила тебе в голову.

Я лениво оглядываю гостей, проходящих через двери и любующихся видом.

— Правда? Все выглядят так, словно отлично проводят время.

— Ты же знаешь, я не это имел в виду.

— Я разделяю мнение Анджело, — раздается шелковистый шепот слева от меня. Я поворачиваюсь и встречаю самодовольную ухмылку Тора. — Это совершенно ужасная идея, cugino, и мне чертовски это нравится.

Да, ему нравится, потому что мы наконец-то пришли к соглашению. Я получаю треть Бухты, а он сорок девять процентов от моего нового блестящего бара на утесе.

— Тебе не понравится, когда ты будешь уворачиваться от пуль, придурок, — Анджело бормочет себе под нос и смотрит в сторону лифта. — Кстати, где моя жена?

— Ходила по магазинам с… Пенни, — я чуть не говорю «с моей», но останавливаю себя. К сожалению, она не моя жена.

Пока.

— Мне не нравится, когда они тусуются вместе.

Теперь я пронзаю его обжигающим взглядом, раздраженно подергивая пальцами.

— Почему?

— Потому что она учит ее разным вещам.

— Например?

— Например, как играть в Блэкджек. Теперь у Рори это хорошо получается, — он отпивает из своего стакана с виски, его глаза мрачнеют. — Скажи мне, почему я проигрываю каждую раздачу, которую мы разыгрываем? Что-то здесь не так.

Мы с Тором обмениваемся удивленными взглядами. Анджело редко играет в азартные игры и, вероятно, даже не знает, что такое подсчет карт. Но я не доношу на свою невестку. На следующей неделе мы начинаем новый сезон «Настоящие домохозяйки Атланты», и, блять, я не буду смотреть этот сериал в одиночестве.

Я украдкой смотрю на часы и провожаю взглядом Анджело до лифта. Пенни, Рори, Рэн и Тейси весь день ходили по магазинам, а потом провели вечер, принаряжаясь в доме моего брата. Моей девочки не было всего несколько часов, но мне уже не терпится увидеть ее, почувствовать, поцеловать. Боже, такими темпами я даже соглашусь пялиться на нее, как влюбленный придурок, с другого конца комнаты.

Двери лифта звякают, и из них доносится знакомый смех. Я поворачиваюсь и смотрю, как Пенни и девочки входят в комнату.

Следующий вдох застревает у меня в горле. Она еще даже не сняла шубу, но я уже могу сказать, что вид у неё потрясающий. Золотые кольца, большие рыжие волны и облегающее платье на несколько оттенков темнее. Ее взгляд обводит комнату, затем останавливается на мне.

Ее улыбка раскалывает мое сердце надвое.

Сжимая покерную фишку в кармане, я ставлю стакан и подхожу поприветствовать ее, затем наклоняюсь для поцелуя, и крепче сжимаю ее затылок, когда она отстраняется.

— Плюс чаевые, — бормочу я, украдкой крадя еще один. — И НДС.

Я краду третий поцелуй, чувствуя ее улыбку на своих губах.

— Здесь очень красиво, — говорит она, отходя полюбоваться видом. Я следую за ней, как щенок, наслаждаясь тем, как низко висящее солнце отбрасывает золотистый отблеск на ее лицо и заставляет блестеть тени для век. — Но я в замешательстве. Это ведь не ночь открытия?

Я подхожу к ней, собственнически обнимая ее за талию.

— Не совсем, Куинни, — я оглядываюсь вокруг, затем тяну ее в нишу. — Мне нужно тебе кое-что сказать.

Ее лицо вытягивается.

— О боже, что ты наделал…

Я беру ее за подбородок и целую в губы. Это мой новый, приятный способ заставить ее замолчать. Всегда срабатывает как заклинание.

— Ты видишь всех этих мужчин здесь? Они все для тебя.

Она хмурится.

— Ты меня сводничаешь?

— Дела идут не так уж плохо, — пока что. — Я имею в виду, что они выстроились в очередь для посещения Grotto. Подумал, что ты, возможно, захочешь сначала немного поразвлечься с ними.

Ее глаза расширяются, и она оглядывает комнату, как будто видит ее в новом свете.

— Серьезно? — она подходит ближе и понижает голос до театрального шепота. — Ты хочешь сказать, что я могу жульничать и обмануть здесь любого?

— Вытряси из них всё дерьмо, детка.

— Но я же стала правильной.

Я недоверчиво смеюсь.

— В тебе нет ничего правильного. Никогда не было и не будет.

Она пристально смотрит на меня, ее шок сменяется волнением.

— Но что, если…

— Этого не случится, — хотя я не видел Габа с тех пор, как он, прихрамывая, вышел из церкви, его люди здесь в полном составе. Со своими шрамами, татуировками и угрожающими хмурыми взглядами они ужасно стараются слиться с целями, но, тем не менее, они здесь. Конечно, я тоже буду следить за ней, как ястреб. Мне не о чем особо беспокоиться — я проверил всех игроков. Это авантюристы-ловкачи, а не профессиональные преступники. Они попытали счастья в одном из наших казино, потому что думали, что это сойдет им с рук, а не потому, что думали, что смогут постоять за себя, если их поймают.

— Я не могу поверить, что ты это сделал, — визжит она, обхватывая меня руками за плечи и толкая дальше в нишу. Она целует мою шею, прокладывая себе путь к подбородку и рту. Ощущения ее мягкого тела, прижатого к моему, достаточно, чтобы у меня появился стояк школьника.

— Я люблю тебя, — шепчет она, когда добирается до моего уха.

И что думаете? Этого достаточно, чтобы моя кожа, блять, запылала.

Напротив меня Анджело ерзает на своем месте. Он поднимает виски к губам, но опускает его обратно, не сделав ни глотка.

— Черт побери.

Белмарш, адвокат, болтающий без умолку по другую сторону от него, вздрагивает.

Веселый взгляд Нико буравит меня. Мы заключили пари — сколько времени пройдет, прежде чем Анджело потеряет самообладание и застрелит из пистолета парня, с которым Рори играет в Блэкджек.

— Вам еще что-нибудь нужно, мистер Висконти?

Я поднимаю взгляд и встречаю приторно-сладкую улыбку Лори. Ленивым движением запястья я подаю сигнал к следующему раунду.

— Тебе не нравится новое место работы, Лори?

Она забирает мой пустой стакан и ставит его на поднос.

— Мне все нравится. В конце концов, она на суше. А вот что мне не нравится, так это то, у нас на два официанта меньше, — она замолкает, склонив голову набок. — Даже если они были маленькими мерзкими сучками.

Она говорит об Анне и Клаудии, Пенни хотела, чтобы они ушли, и я не раздумывая уволил их.

— Я найму тебе новых официантов, — говорю я. — Даже лучше тех.

— Пятерых. Летом в этом заведении будет по-настоящему оживленно.

Визг отвлекает мое внимание на другой конец комнаты. Это Рори, вскакивающая на ноги и празднующая победу. Когда она подпрыгивает, размахивая выигрышем, Анджело тоже вскакивает.

— Хватит, — рычит он, запечатлевая собственнический поцелуй на ее губах. — Садись.

— А, это, должно быть, ваша прекрасная жена, — говорит Белмарш, вставая, чтобы поприветствовать ее.

Рори приостанавливается, поджимает верхнюю губу в отвращении, затем отталкивает Анджело и восклицает: — У тебя есть жена?

Вокруг нашего столика раздаются смешки. Анджело зажимает нос, качая головой.

— Черт возьми. Знал, что мне следовало остаться дома и посмотреть игру.

Сжав задницу Рори и что-то мрачно прошептав ей на ухо, он направляется в более цивилизованный угол комнаты, где Кас и несколько его деловых приятелей курят кубинские сигареты. Белмарш неловко извиняется и уходит, в то время как Рори садится на место своего мужа.

— Как долго ты ждала, чтобы воспользоваться этим?

— С тех пор, как пошла к алтарю.

Я стираю свое веселье тыльной стороной ладони.

— Я впечатлен. И также впечатлен твоими новообретенными навыками мошенничества.

Смеясь, она протягивает руки, показывая, что они слегка дрожат.

— Это не для меня. Я становлюсь слишком нервной, — она вздыхает. — Я не знаю, как Мисс Ловкая Плутовка^32 это делает.

Мой взгляд падает на Пенни, которая стоит в баре с Тейси. Они склонили головы друг к другу, их глаза блуждают по комнате. Пенни говорит тихим шепотом, в то время как Тейси хмурится, внимательно слушая, несомненно, принимая во внимание все советы, которые она ей дает.

Ирония судьбы — я чертовски ненавижу мошенников. И все же я здесь, устраиваю мероприятие, организованное специально для моей вороватой девчонки с липкими пальцами, которая может обманывать всех, кого ей заблагорассудится. В любом случае, думаю, что нарушил все правила и моральные нормы, которые установил для себя.

Но есть еще кое-что, что мне до смерти хочется нарушить.

— Заставь ее выйти за меня замуж, — выпаливаю я.

Подходит официант с напитками, которые мы заказали, и шприцем с белым вином для Рори. Она делает глоток, с трудом скрывая свое веселье.

— Успокойся, прошел всего месяц.

— Ты вышла замуж за моего брата через месяц.

— Да, но только потому, что он умолял.

Я пристально смотрю на нее.

— Что?

— О, святой лебедь. Не говори ему, что я тебе это сказала. Он и так на меня зол.

Я ничего не говорю. Мы оба знаем, что это всплывет в ту же секунду, как только Анджело выведет меня из себя.

Рори помешивает кубики льда в своем напитке.

— Купи ей подходящее кольцо, и она, возможно, просто скажет да.

Мой смех горький.

— Я купил ей так много колец, что, когда она надевает их вместе, она становится похожа на Мистера Ти^33.

Я устраиваюсь на своем месте, на самом деле не слушая свою невестку, которая проповедует о ценности терпения, так как лишком занят, любуясь видом Пенни в баре. По правде говоря, несмотря на мой инстинкт древнего человека надеть ей на палец кольцо, чтобы весь мир знал, что она моя, логическая часть меня может уважать ее нежелание пока связывать себя узами брака.

Она потратила так много времени, пытаясь понять, чего она хочет в жизни, теперь она нашла это и хочет какое-то время наслаждаться этим как Пенни Прайс.

И это нормально. Мне тоже нравится, когда она — Пенни Прайс.

Ночь темна и неприветлива. Над парковкой навис туман, превратив фигуры, выходящие из бара, в искаженные тени. Я завожу машину, включаю подогрев сиденья Пенни, затем прислоняюсь к багажнику, ожидая, когда она выйдет.

Как всегда, ее громкий смех предупреждает меня о ее присутствии. Она, пошатываясь, выходит в свет уличного фонаря, держась за руки с Рори и Рэн, а Тейси по другую сторону от Рэн.

Первой меня замечает Рори.

— Раф! — кричит она. — У нас все в силе на воскресенье?

Кивнув, я показываю ей большой палец вверх.

— Хорошо. Я купила еще этих арбузных штучек, и… ой!

Ее каблук подворачивается под ней, но мой брат выскакивает из тени и хватает ее за талию.

— Боже, Сорока. Тебе нужна вода и бургер. Пойдем, — он подхватывает ее на руки и несет к ожидающей машине.

Рори машет друзьям через плечо.

— Позвоните мне завтра!

Я изумленно наблюдаю, как Пенни прощается с Тейси и Рэн, а затем подходит ко мне. Она сосредоточена на земле, явно решив не разделять участь моей невестки.

— Привет, красавчик, — мило говорит она, усаживаясь на пассажирское сиденье. Я захлопываю за ней дверь и обхожу машину. Оказавшись за рулем, я сдвигаюсь в сторону, чтобы получше разглядеть ее.

— Хорошая ночь?

Она прикусывает нижнюю губу и смотрит на меня сквозь густые ресницы.

— Самая лучшая. Смотри!

Она кладет сумку себе на колени, и все ее украденные вещи вываливаются наружу. Деньги, которые она выиграла, кошельки, которые она украла, часы, которые она стащила. Затем поднимает Ролекс к лунному свету и щурится на них.

— Хотя я не уверена, что эти настоящие.

Качая головой, я обхватываю ее подбородок и украдкой быстро целую.

— Ты маленькая грязная воришка, ты знаешь это?

Ее ухмылка становится шире.

— Несомненно.

Она смотрит на меня слишком долго. Когда ее взгляд начинает нагревать воздух внутри машины, мои глаза сужаются.

— Что?

— Ничего.

— Не надо мне «ничего», Куинни. Я думал, ты усвоила этот урок на прошлой неделе, — в прошлый раз, когда она сказала мне «ничего», я перекинул ее через колено, чтобы отшлепать, пока не сказала мне, что это за «ничего».

Пенни сосредотачивается на своем улове, медленно складывая вещи обратно в сумочку.

— Хорошо. У меня есть для тебя подарок.

— Лучше бы это были не подержанные часы.

Я удивлен, что ее смех звучит так нервно.

— Это не так. Вот, — она опускает руку в карман на пассажирской двери и достает маленькую коробочку из-под украшений, затем кладет ее на консоль между нами, и я смотрю на нее, раздражаясь до боли в груди.

— Мне не нравится всё это современное дерьмо, Пенн. Если ты делаешь мне предложение, я выброшу это чертово кольцо в окно, и, может быть, тебя вместе с ним…

— Боже, заткнись и открой.

Я сжимаю челюсть, бросаю на нее последний предупреждающий взгляд, затем открываю коробочку.

Мгновенно, моя кровь стынет. Что-то образовывается у меня в горле, и я не могу выдавить ни слова, не говоря уже о правильно построенном предложение.

В конце концов, мне удается выдавить из себя сдавленное: — Ты его не надела.

Не могу поверить, что я не заметил, что на ней его нет.

Ее рука поднимается к груди.

— Я везучая с кулоном или без него, — тихо говорит она. — У меня есть ты, у меня есть друзья, у меня лучшая работа. Я самая везучая девушка на свете.

Ее пальцы скользят по моим, и она забирает у меня коробку.

— Мои носки тебе не помогли, и ты не последовал совету своей мамы верить, что ты везучий. Так что, может быть, это поможет.

Кулон в виде четырехлистного клевера мерцает, когда она поднимает его с подушечки и подвешивает в пространстве между нами.

— Я повесила его на новую цепочку, она немного длиннее. И более мужественная, — Пенни подавляет неловкий смешок. — Вот, позволь мне надеть это на тебя.

Я ничего не говорю, когда ее мягкие руки тянутся к моей шее. Не могу. Кажется, блять, не могу думать ни о чем, кроме того, что тупо одержим этой женщиной.

— Вот, — она просовывает цепочку под воротник моей рубашки и поглаживает мою грудь, затем смотрит мне в глаза.

Мгновение я смотрю на нее в ответ, в то время как мое сердце разрывается на части.

Моя рука находит ее волосы, а губы — ее рот.

Моё сердце горит, и я влюблен в королеву, которая зажгла спичку.

Notes

[←1]

(с итал.) — Блять. Ты совершенна.

[←2]

Американская компания-производитель одежды, основанная в 1889 году

[←3]

Программа позволяет заглянуть в дома самых популярных звёзд музыки, кино, спорта, телевидения

[←4]

На англ. языке слово breakdown (нервный срыв) — имеет корень break, что означает перерыв

[←5]

Ксения Онатопп — летчик-истребитель и наемница, которая раздавливала своих врагов бедрами, чтобы получить сексуальное удовлетворение

[←6]

Вращающийся каталог с проиндексированными карточками, используемыми для контактной информации по человеку или компании на отдельной карточке специального формата

[←7]

Экранизация одноимённого мюзикла, основанного на песнях знаменитой шведской группы ABBA

[←8]

Считается, что так можно отмерить нужное количество секунд, не пользуясь часами или секундомером. То есть произнесение слова «Миссисипи» обеспечивает секундную задержку между числами.

[←9]

Заболевание нервной системы, характеризуется дневными приступами непреодолимой сонливости и приступами внезапного засыпания, приступами катаплексии, то есть внезапной утраты мышечного тонуса при ясном сознании, нарушениями ночного сна, появлениями галлюцинаций

[←10]

Серия компьютерных игр в жанре гонок, разработанная и изданная японской компанией Nintendo в качестве спин-оффа к серии Super Mario

[←11]

Персонаж видеоигр, созданный Сигэру Миямото для компании Nintendo. Известна в первую очередь как «дама в беде» в серии игр про Марио.

[←12]

Это лозунг, происхождение которого связывают с высказыванием Жан-Жака Руссо. Лозунг используется во время демонстраций по всему миру, зачастую анархо-социалистического и анти-капиталистического толка. Лозунг используется, как критика социального неравенства и ассоциируется с идеями социализма и «левыми» идеологиями.

[←13]

Магазин в формате торгового центра, где представлены именитые бренды одежды, обуви и аксессуаров с большими скидками

[←14]

Помесь лабрадора с пуделем

[←15]

Перевод названия песни: поцелуй меня

[←16]

Американская публичная розничная сеть магазинов для вечеринок

[←17]

Американская корпорация, которая публикует информацию о здоровье и благополучии человека. Веб-сайт WebMD также содержит информацию о лекарствах и является важным информационным сайтом в области здравоохранения, а также самым популярным сайтом здравоохранения, ориентированным на потребителя.

[←18]

Модель дамской сумки торговой марки Hermès, считается люксовым сегментом, который очень сложно купить

[←19]

Ящик, шкатулка (реже шкаф или комната) для хранения сигар

[←20]

В США и других англоязычных странах, бывших колониях Англии, слово "пенни" употребляется в народе для обозначения самой мелкой монеты или 1 цента

[←21]

Фильм ужасов режиссёра, сценариста и продюсера Стэнли Кубрика, снятый в 1980 году по мотивам одноимённого романа Стивена Кинга

[←22]

С итал. — Госпожа Удача

[←23]

Американский бренд сладостей

[←24]

С итал. — Боже мой

[←25]

Веб-сайт для поиска на местном рынке услуг, например, ресторанов или парикмахерских, с возможностью добавлять и просматривать рейтинги и обзоры этих услуг

[←26]

Сайт электронных объявлений, пользующийся большой популярностью у американских пользователей

[←27]

Салли Морган — Британская телевизионная и театральная артистка, автор и, что вызывает споры, самопровозглашенный экстрасенс-медиум

[←28]

Отсылка к фильму «Джинсы-талисман»

[←29]

Бренд стационарных блендеров

[←30]

Люди, которые придерживаются определенным правилам (не общепринятым) занятия секса в публичных местах. Судя по названию уже можно определить как они именно это делают, т. е. по собачьи.

[←31]

Вид фаворитизма, заключающийся в предоставлении привилегий родственникам или друзьям независимо от их профессиональных качеств (например, при найме на работу)

[←32]

Отсылка к роману Диккенса «Приключения Оливера Твиста», так звали персонажа воришки-карманника

[←33]

Псевдоним Лоренса Тьюро, американского актёра и рестлера

Content

Скетчер Сомма Поглощенные Грешники

Сомма Скетчер Поглощенные Грешники Серия: Анонимные Грешники #3