Юля Артеева

Фол последней надежды

Пролог

Я выхожу из автобуса, держась за спинами людей и натянув капюшон толстовки пониже. На улице еще несколько метров иду вместе с толпой, а потом украдкой оборачиваюсь. Сразу ловлю в фокус темную макушку, она движется в другую сторону. Значит, и мне туда. Меняю траекторию и следую за парнем на приличном расстоянии.

Ваня. Ванечка. Мысленно смакую его мягкое имя. Куда же ты идешь?

Шагает уверенно и решительно, но все же чуть припадает на левую ногу. То ли бережет, то ли еще не восстановился. Мое бедное влюбленное сердце колотится гулко и болезненно. Так откровенно я за ним еще никогда не следила. Наверное, это стыдно? То, что я сейчас делаю.

Мы идем безлюдными дворами, откуда тянет неповторимой безысходностью и откровенной хтонью. Я передергиваю плечами, район сильно неблагополучный. Что же тебе тут нужно, Громов?

А когда выныриваю из-за угла ободранной пятиэтажки, наконец понимаю. Стадион. Небольшое, видавшее виды футбольное поле с потасканным искусственным газоном, я даже отсюда вижу, какой он жесткий, и болезненно морщусь. Он что, тренироваться собрался?! Ему же запретили.

Останавливаюсь за каким-то кустом и смотрю, как Ваня проходит мимо охранника, перебрасываясь с ним парой фраз, и идет к невысокому зданию, поправляя лямку рюкзака.

Я нервно обкусываю кожу на указательном пальце. Пытаюсь продышаться, чтобы успокоить пульс. Топчусь под кустом еще минут десять, а потом вижу его синюю форму. На ее фоне Ванины глаза становятся пронзительно-голубого цвета. Я это знаю. По правде говоря, я все о нем знаю. Даже то, что сегодня он наврал своей девушке и уехал в это богом забытое место.

Ваня лениво начинает с беговых упражнений, а я закусываю губу и перевожу взгляд на охранника. Тот, будто чувствуя мой посыл, достает что-то из стола, кажется, пачку сигарет, и выходит из сторожки.

Времени как следует подумать и принять верное решение у меня нет. Я просто делаю, как чувствую. Бегу, как подстреленный заяц. Делаю крюк, заходя с другой стороны, а потом перемахиваю турникет, пока охранник не смотрит. Почти не дыша, беру курс на Громова. Он замечает меня, только когда я, запыхавшись, останавливаюсь за его спиной.

Резко оборачиваясь, Ваня выглядит изумленным:

— Гелик?

От тупого прозвища хочется поморщиться, но я себе этого не позволяю. Складываю руки на груди и спрашиваю:

— Тренируешься?

Он тут же занимает оборонительную позицию:

— А что? Доложишь моем отцу? Или своему?

Игнорирую обидный выпад и говорю, не успев подумать:

— Нет. Я…я могу тебе помочь.

Глава 1

За месяц до

Нетерпеливо ерзаю на стуле, поглядывая на часы. Потом привстаю и в сотый раз поправляю салатницу.

— О, Эндж, так намного лучше! — состроив максимально серьезное лицо, тянет мой брат.

И хоть я всегда ощущаю его как свое собственное сердце, которое волей судьбы разгуливает в чужом теле, все равно протягиваю руку и толкаю его в плечо:

— Остряк!

— Да успокойся ты. Все идеально, Громовы будут в восторге.

— Да мне вообще пофиг, — веду плечом и кончиком пальца вытираю соус с широкого блюда.

Слышу, как брат выразительно фыркает, и снова тянусь к нему, чтобы ущипнуть, но он уворачивается.

Тогда я хмурюсь и сверлю его прямым взглядом:

— Бо, зачем бесишь меня?

— Хотел отвлечь. Получается?

Богдан подходит, крепко обнимает меня и целует в лоб. Я расслабляюсь и доверчиво прижимаюсь щекой к груди брата. Мы сильно похожи, как и положено двойняшкам, но разница в росте у нас приличная. Я вздыхаю и говорю ему в футболку:

— Получается. Папа где?

— Баню пошел проверять.

— Будешь париться?

— А ты? — спрашивает он и как будто имеет в виду не баню.

И я подтверждаю:

— Я уже парюсь, Бо.

— Я заметил.

Снова вздыхаю, и мы расцепляемся. Я смотрю в его глаза, так похожие на мои собственные. Мы двойняшки, мы совсем не идентичные, но так вышло, что похожи очень сильно. Богдан чувствует, что я беспокоюсь, и сам начинает волноваться, у нас так всегда.

— Давай, Эндж, веселее. Ты умничка, что все приготовила, уверен, что это безумно вкусно. И это же не первые наши посиделки, они всегда тебя хвалят.

Я киваю. Папа с Громовым старшим знаком с универа, и мы уже сто лет дружим семьями. И примерно столько же я влюблена в Громова младшего. Безнадежно и безответно. Но я точно знаю, что это временно. Хотите верьте, хотите нет, но я выйду за него замуж, надо только правильно разыграть все карты. Этим я и озадачена последние четыре года. Мне просто нужно все спланировать, вот и все. Во-первых, не показывать свою симпатию. Это я знаю, чем меньше девушку мы любим, тем больше нравимся мы ей, и все такое. Это работает и на парней тоже, поэтому со стороны может показаться, что с Ваней мы в контрах.

Но это моя стратегия, и я уверена, что она верная. Бо, конечно, считает иначе, но стоически молчит, он знает, что переубеждать меня бесполезно, так что просто старается поддерживать. Моя вторая половинка, моя любовь, моя душа. Так я думаю, пока он больно не хватает меня за нос.

— Ай! Бо, сдурел?!

— А чего ты залипла? — он смеется. — Отмирай, Эндж, тачка подъехала, пойду ворота открою.

Я снова киваю и критически оглядываю стол. Все действительно идеально. Ну, насколько может быть. Наша дача сильно уступает загородному дому Громовых, но мы сильны в другом, в уюте, так мне нравится думать. По крайней мере они всегда приезжают с удовольствием, своей эмпатичной натурой я каждый раз отмечаю их неподдельные эмоции. Им здесь хорошо, я это точно знаю.

Я вытираю ладони о спортивные штаны и выглядываю из окна, успеваю заметить, как черный мерин заезжает к нам во двор. Ну все, они тут. Впереди целый вечер рядом с Ваней, разве это не счастье?

Замораживаю лицо и медленно выхожу на веранду. Прислонившись к косяку, наблюдаю, как все семейство Громовых покидает свою шикарную тачку. Татьяне Николаевне галантно подает руку мой папа. Она, как всегда, выглядит одетой, что называется, с иголочки. Идеально выглаженный спортивный костюм, гладкий темный хвост, легкие штрихи косметики и какой-то особый сытый лоск. Я ей восхищаюсь.

— Геля, здравствуй, — мягко говорит Татьяна Николаевна, и я наконец отмираю.

— Здравствуйте, — улыбаюсь широко и бойко.

— Как дела?

— Шикарно! — бросаю угрожающий взгляд на брата, который явно веселится. — Как вы доехали?

— Да тут же недалеко, — она обхватывает мое лицо ладонями, — такая красавица стала, просто слов нет. Каждый раз поражаюсь!

Я смущаюсь и против воли кошу взглядом на Ваню. Он поднимается по деревянным ступеням и скидывает кроссовки, не глядя на меня. Ну ничего, Громов, погоди. Ты еще влюбишься.

Татьяна Николаевна касается пальцем моего лба и говорит:

— Не хмурься, Геля, потом придется с косметологом исправлять.

Я улыбаюсь ей, мягко высвобождаюсь из объятий и следую, как намагниченная, за Ваней. Смотрю на его темную макушку и широкие плечи, обтянутые белой футболкой. Наверное, это то, что я вижу чаще всего. Его спину.

— Здороваться не учили, Вано?

— Предъяви моей маме за воспитание, — он с ухмылкой разворачивается ко мне и протягивает ладонь для приветствия, — здорово, Гелик.

Я ехидно улыбаюсь и протягиваю руку в ответ, выворачивая ее так, будто ожидаю поцелуя в кисть.

Глава 2

Он хмыкает, приобнимает меня и чмокает в щеку. Я замираю, окутанная его теплом и запахом. Застигнутая врасплох, едва успеваю мазнуть губами по его подбородку. Каждое наше такое приветствие и прощание я всегда использую на полную катушку, потому что случаются они не так часто. В школе он обычно ограничивается кивком или взмахом ладони. И я никогда не чмокаю воздух рядом с его лицом, как часто это делают девчонки. Всегда жажду прикоснуться к его коже. Маленький контакт, ничтожный, но он мой. Все эти моменты я берегу и складываю в специальную коробочку памяти. Или, вернее сказать, чулан, погреб, огромное подпольное помещение.

Но я быстро беру себя в руки, по отработанной годами привычке. Машу в сторону стола:

— Садись, места и так мало.

Он кивает и усаживается на один из разномастных стульев. Давлю вспышку стыдливости, у них ведь дома все до последней детали подобрано. Надо бы уйти, чтобы помочь его родителям раздеться, но там уже папа с Бо, так что я позволяю себе маленькую слабость, спрашиваю:

— Как жизнь футбольная?

Он стреляет глазами в сторону веранды:

— Да нормально. Играем. Ты ж знаешь все, тебе Богдан разве не рассказывает?

— Но я ведь про тебя спрашиваю, — чуть теряю уверенность и зеркалю его взгляд в сторону входа, проверяю, далеко ли его отец.

Ваня жмет плечами, но я вижу, что равнодушие напускное:

— В порядке все.

Я киваю и уже разворачиваюсь, когда слышу, что он говорит:

— Есть одна тема.

— Какая?

Я моментально ловлю этот момент тихой и случайной его откровенности, почти молюсь, чтобы гости еще хоть немного задержались на пороге.

Он молчит и, не сдержавшись, я тороплю его:

— Какая тема?

— Есть инфа, что на одну игру придет скаут, — нехотя поясняет Ваня, и к концу фразы его голос вовсе глохнет, будто он уже жалеет, что рассказал мне.

— На какую?

— Гелик, ты как бульдог.

— Просто любопытная.

В ту же секунду беру на себя уже привычную роль безразличной веселой девчонки. Словно мне нет дела до Вани и всех подробностей его жизни. Хотя каждую из них я ловлю с жадностью, как участник марафона с персохшим горлом, который видит воду. Не глядя на парня, деловито двигаю тарелки на столе, пока в комнату не заходят все остальные — старшие Громовы, Бо, и наш папа маячит сзади за их спинами.

Я начинаю суетиться, но по факту это бестолковое движение, потому что у каждого из них уже есть свое место за этим столом. Они всегда садятся на одни и те же стулья. Все к этому привыкли, потому что эта привычка выверена годами.

Так что я быстро сдаюсь, отступаю в сторону и жду, когда все рассядутся.

— Ну развлекайтесь пока, — говорит Бо, и в его голосе, как всегда, сквозит какая-то неуловимая ирония, — мы за мясом сходим.

Брат берет меня по руку и увлекает за собой. Он тянет сильнее, чем должен, так что я путаюсь в ногах и едва успеваю за ним.

— Ты чего меня как ребенка тащишь? — пыхчу возмущенно уже в коридоре.

— А ты сильно взрослая?

— Такая же как ты, — парирую я.

Он самодовольно улыбается:

— Я старше на пятнадцать минут.

— Бо, не драконь меня!

Я оборачиваюсь через плечо, на самом деле думая только о том, что сказал Ваня. Мне катастрофически не хватает подробностей. Что за скаут, из какой команды, он будет смотреть только Громова или всех? И почему Бо мне об этом не рассказал?

Глава 3

— Энж, тебе не надоело? — вдруг интересуется брат.

Смотрит на меня пронизывающим откровенным взглядом. Конечно, он все обо мне знает, как и полагается моей настоящей второй половине. Но, наверное, даже он не в курсе того, насколько глубоко я увязла. Иначе не задавал бы таких вопросов.

— Ты чего меня лечишь? Пошел за мясом, так иди.

Он тяжело вздыхает и целует меня в лоб. Кажется, мы еще никогда всерьез не ругались, а вот бесконечные добродушные перепалки — это по нашей части.

Потом Бо отстраняется и смотрит на меня, прищурившись, и я прекрасно знаю, что он хотел бы сейчас сказать. Но он молчит. И за это я безмерно ему благодарна.

Так что мы просто идем к мангалу и забираем мясо, которое он заботливо оставил греться.

Брат забирает большое блюдо с шашлыком, я гашу свет над баней, подбираю спички, нож и все, что Богдан разбросал в радиусе пяти метров.

Все это время недовольно ворчу:

— Послали небеса братца. Когда-нибудь ты женишься, и твоя жена тебе жопу оторвет за такое отношение к порядку

— Порядок? — он делает непонимающий вид. — Это что такое?

— Вот именно, дурачина.

— Позволь напомнить, что дурачина вчера за контрольную по алгебре пятерку получил, в отличии от…

Не дожидаясь продолжения фразы, отвешиваю ему безобидный тычок под ребра.

— Ай! Энж, ты садист чистой воды.

— Неправда, я вообще котик!

Беззлобно переругиваясь, мы возвращаемся в дом. Уже когда скидываю кроссы на веранде, чувствую, как по телу проходит легкая нервная дрожь. Так всегда бывает, когда рядом Громов. Но за долгие годы я привыкла держать себя в руках. Улыбаясь так неотразимо, как только могу, иду за Богданом в зал. Сначала помогаю брату пристроить блюдо на столе и только потом смотрю на Ваню. Он увлеченно строчит сообщение в телефоне.

Наверняка, ей.

Но одних догадок мне мало. Поэтому я обхожу стол, тянусь за салфетками, которые стоят за спиной Громова на старом серванте, который достался нам от бабушки. Бросаю быстрый взгляд на дисплей Ваниного телефона. Бум. Сердце бьется в горло. Бум. Разве ты не этого хотела? Бум. «Алена» и смайлик сердечка разрывают мое собственное сердечко в клочья. В очередной раз. Не первый и далеко не последний, я точно это знаю. Бум. Принимай последствия своего любопытства, Ангелина.

Со стеклянным взглядом и прилипшей к лицу улыбкой я ставлю салфетки на стол и сажусь на свое место. Беру шашлык и какие-то овощи, но такое ощущение, что пищевод сузился до диаметра карандаша, при всем желании не смогла бы протолкнуть туда хоть что-то.

Так что я встряхиваю светлыми волосами, на укладку которых потратила тридцать минут, и бойко включаюсь в беседу:

— Кого подписали, Вадим Антонович?

— Геля, — с мягкой укоризной говорит папа.

Ванин отец, напротив, со вкусом смеется, откинувшись на спинку стула. Поднимает бокал вина и указывает им в мою сторону:

— А Гелик надежды не теряет, каждый раз выведывает подробности.

Я морщу нос и улыбаюсь:

— Природное любопытство, Вадим Антонович! Больно работа у вас интересная.

— Главное, прибыльная, — он беспечно смеется, но я уже знаю, что эта шпилька, которая кажется ему безобидной, направлена в сторону нашего папы.

Па добродушно улыбается:

— Когда-то, Вадик, для тебя это не было главным.

— Времена меняются, Гош.

Папа кивает и тянется к нему бокалом. Они чокаются и переглядываются как-то по-особенному. Всегда так делают. Как будто ведут какой-то молчаливый диалог. Это не удивительно, папа и Вадим Антонович знакомы с института, таких обычно называют «заклятые друзья». Бесспорно близкие, но словно всегда немного соперничают. Не знаю только, в чем, если Ванькин отец футбольный агент, а наш — тренер. Хитрость и деньги против почти бескорыстной самоотдачи.

Глава 4

Я машинально оглядываю родителей Вани, уделяя особое внимание их одежде. Выглядят дорого. Даже несмотря на то, что приехали на дачу. На секунду поджимаю губы, расстроенная тем, что все-таки немного им завидую.

Тогда я поворачиваюсь к Бо в поисках поддержки, и он, как всегда, чувствует. Ободряюще улыбается и сжимает мой локоть.

— Вань, вылези из телефона будь добр, — говорит Вадим Антонович, и это та ситуация, где я рада стальным ноткам в его голосе.

Громов младший закатывает глаза, но смартфон откладывает. Наконец-то.

Переживет твоя Алена без бесконечных сообщений.

— Как, пацаны, ваши дела? — интересуется папа, с аппетитом уплетая шашлык.

Бо со смешком говорит:

— А то ты не знаешь.

— Да знаю, конечно.

— Да все кайф, пап.

— Богдан, тебе вечно все кайф.

Брат широко улыбается:

— Мое жизненное кредо.

Папа качает головой и переключается на Ваню:

— А ты, боец?

Все за столом поворачиваются в одну сторону, но не к Ваньке. Мы смотрим на его отца. У того лицо будто подергивается коркой льда. Но он молчит, вижу, сдерживается.

— Да в порядке все, — Громов младший расхлябано откидывается на стул и криво улыбается, — тренируемся, играем, результаты вы и так знаете, все в одном котле варимся.

— Да, к слову о котле, я тут кое-что слышал, посмотреть вас кое-кто собирается?

Я почти забываю о том, что нужно дышать, и бросаю быстрый взгляд на Ваню. Вряд ли кто-то мог бы ему сейчас позавидовать. Па не хотел конфликта, но он как будто все время забывает о Вадиме Антоновиче, не делает же он это специально. Или все же делает?.

— Ну, придут, — нехотя подтверждает Ваня.

— Придут дать ложные надежды, — усмехается его отец.

— Пап, давай не будем.

— Да не будем, конечно, Вань. Скоро это все закончится.

— Пап!

Ваня с громким стуком впечатывает вилку в стол, хотя, я уверена, готов швырнуть ее в кого-нибудь.

— Парни, — торопливо и примиряюще бормочет наш папа, — парни, давайте-ка стоп. Тань, как там твой магазин, расскажешь?

Она тут же с готовностью включается:

— Ой, вообще все прекрасно. Сегодня была съемка новой коллекции, мы первый раз с новым фотографом работали, ой, ты бы его видел!

Татьяна Николаевна воодушевленно рассказывает детали, а я отключаюсь, только смотрю на Ваню. Наблюдаю, как его аккуратные темно-русые брови стремятся друг к другу, образуя сердитую складку. Он смотрит себе в тарелку, и я безнаказанно могу сползти взглядом на его прямой нос, минуя едва-едва заметную горбинку. И смотрю на свою любимую родинку над его верхней губой, которая чуть тоньше нижней, но зато так красиво изогнута. Господи, как бы мне хотелось просто прикоснуться, просто немного потрогать все, что я изучала украдкой все эти годы. Ощутив, как тоскливо сжимается вся моя грудная клетка, я вдруг пугаюсь, что смотрю на Ваню слишком долго.

Торопливо опускаю взгляд и пытаюсь уловить, о чем говорят за столом. Хватаю за хвост последнюю фразу и включаюсь со свойственным мне азартом. Я это умею, я в этом профи. Но кто бы знал, как мне в этот момент больно.

Глава 5

— Проснулась, принцесса? — насмешливо интересуется Бо, остановившись в дверях нашей спальни.

На нем только домашние шорты, волосы влажные после душа, а я смотрю на него и пытаюсь понять, каким образом он поднялся раньше меня, еще и успел помыться.

— Сегодня какое-то краснокнижное животное померло? — выдаю хрипло, натягивая одеяло на лицо.

— Чего?

— Того. Ты чего подорвался так рано?

— Так это не я. Это ты проспала.

Я резко сажусь в постели и шарю вокруг руками в поисках телефона. Проспала?! А собраться? А накраситься? У нас с Громовым сегодня два урока в соседних кабинетах, как я буду выглядеть?

Ору:

— Бо, ты издеваешься?! Ты не мог меня разбудить?

А когда наконец нахожу смартфон, вижу, что мой будильник еще даже не успел прозвонить. Впиваюсь ненавидящим взглядом в брата.

Он приподнимает брови:

— А, ты не проспала? Значит, я что-то перепутал.

— Ты идиот.

— Не рычи, Энж. Бессонница мучала, встал в шесть, пошел купаться.

Я поднимаюсь с постели и злобно ворчу:

— Бессонница его мучала. Ты что, блин, поэт?

— Ага. Дети, в школу собирайтесь, петушок пропел давно. Устраивают такие стихи?

— Иди ты, — бросаю через плечо, направляясь в ванную.

Хлопаю дверью и смотрю на себя в зеркало. Поправляю взлохмаченные светлые волосы, выпячиваю вперед губы. Верхняя тоньше нижней, почти как у Громова. Но в его случае об этом знаю только я, потому что слишком пристально его разглядываю, а у меня это сильно заметно. Когда будет можно, я обязательно ее накачаю у косметолога, а пока приходится просто подкрашивать чуть выше контура. Трогаю пальцем свой нос. Он кажется достаточно аккуратным. Да и вообще я симпатичная, разве нет? Почему я тогда ему не нравлюсь?

По привычке торможу эти мысли. Ни к чему хорошему я обычно в финале не прихожу. По утрам тем более.

Я принимаю душ, сушу волосы, вытягивая их круглой расческой, а сверху прохожусь утюжком. Вот бы купить крутой фен, который сразу укладывает, и чтобы можно было делать локоны. Но он, конечно, слишком дорого стоит для нас.

Когда старательно рисую стрелки, в дверь начинает долбиться Богдан:

— Энж, мы опоздаем! Ты еще одеваться сто лет будешь, давай выходи!

Фыркаю, но делаю так, как он говорит, потому что понимаю, что брат прав.

— Сделай бутер, будь лаской, — говорю ему, пока иду в комнату.

— Обалдела?

— Ну быстрее же будет, Бо! Я пока оденусь.

Он тяжело вздыхает, но идет на кухню. Я бегу в спальню, какое-то время роюсь в шкафу. Как обычно, мне ничего не нравится, как будто все недостаточно хорошее для сегодняшнего дня. Для двух уроков в соседних кабинетах. Понимаете, да?

В итоге надеваю темно-серые брюки карго и свободную белую футболку. Далеко от понимания классической школьной формы, но у нас к этому относятся лояльно. Наша директриса за свободу самовыражения.

Останавливаюсь перед зеркалом в полный рост. Выгляжу хорошо. Я знаю девушек Вани, их было три. Каждую из них я изучила досконально. И я совсем на них не похожа, хотя, конечно, могла бы. Наверное, я пока не готова настолько предать себя. Но, если у меня не останется других вариантов, то я изменюсь. Разве это сложно?

— Энж! — кричит из коридора брат. — Ты сегодня бесишь сильнее, чем обычно, выходить пора!

— Прости, — я распахиваю дверь, подбегаю к нему и чмокаю в щеку.

— С тобой собираться, это просто жесть.

— Не закатывай глаза, а то так и останешься.

— Ты останешься.

— Ты.

Бо смеется и легко толкает меня в спину, придавая ускорение. Я залетаю на кухню и хватаю бутерброд, который брат заботливо подогрел в микроволновке, от чего сыр расплавился.

— Ты лучший, Бо, — говорю с набитым ртом.

— Жуй быстрее.

Я делаю несколько больших глотков кофе. Богдан добавил молоко и ванильный сироп, моя заботушка. Быстро прибираю бардак, который он оставил после себя и иду в коридор. Сжимаю бутер левой рукой, а правой помогаю себе влезть в кроссовки.

С порога кричу:

— Сколько можно тебя ждать, Богдан?

— Издеваешься? — он выглядывает из нашей спальни и пытается выглядеть суровым, но срывается на смех.

— Погнали, дурачина.

Когда подходим к школе, я, как обычно, начинаю волноваться. Автоматически выпрямляю спину и улыбаюсь, пока Богдан трындит о своем обучении на видеографа. Футбол всегда для него был на втором, а то и десятом месте. Это папа настаивал, чтобы Бо играл.

Мы оставляем вещи в раздевалке и поднимаемся на второй, к кабинету математики. Я совсем теряю нить повествования своего брата, но упорно улыбаюсь и киваю, надеюсь, что впопад. Сама как бы ненароком оглядываюсь. Скольжу расфокусированным взглядом по людям, и сразу выцепляю глазами знакомую челку, уложенную на бок. Ваня смеется, рассказывает что-то одноклассникам. Два его приятеля и три девчонки. Все — с обожанием в глазах. У парней — теплое дружеское, у девочек — до остроты влюбленное. Игнорирую укол ревности и возвращаюсь взглядом к брату. Он наклоняется ко мне и кладет руку на плечо. Говорит ласково и тихо:

— Поплыла, сестренка?

— Где твоя поддержка, Бо? — все еще улыбаюсь, но уже отстраненно.

— Я всегда рядом.

— Ты и твои саркастичные шуточки?

Брат едва слышно смеется мне в висок:

— Да. Я и мои шуточки. Выглядишь сегодня кайф, покажем?

— Что?

Вместо ответа он берет меня за руку и резко прокручивает вокруг оси. Я включаюсь в игру и, смеясь, танцую с Богданом что-то из детства, когда мы еще ходили на бальные танцы и вечно стояли в паре.

Делаю вид, что не смотрю, но я так натренировала периферийное зрение за эти годы, что все же замечаю, что Громов тоже поворачивается в нашу сторону, как и все. Одобрительное гудение слышится отовсюду. И от наших одноклассников, и от одиннадцатого по соседству.

— Субботины, ну даете!

— Субботы, вы, как всегда, звездочки!

— Богдан, а ты только с сестрой танцуешь?

— Да, уроки даешь?

Мы завершаем все поклоном, как полагается. После реверанса, не удержавшись, я бросаю взгляд на Ваньку. Он щурится, улыбаясь, и смотрит прямо на меня.

Бинго.

Отбрасываю волосы с плеча и смотрю в другую сторону. Он не должен знать, что нравится мне. Я эти правила знаю.

— Так, десятый «А», что у нас тут за концерт? — выдает математичка, прижимая к груди тетради.

Бо обворожительно улыбается:

— Танцевальный, Мария Константиновна!

— Ну пойдемте в кабинет, там тоже станцуете.

— Серьезно?!

— Нет, Субботин, просто пытаюсь тебя на урок заманить.

Я хихикаю, а Бо делает оскорбленное лицо:

— Мария Константиновна, я вообще-то никогда не прогуливал, — а когда получает выразительный взгляд математички, поспешно добавляет, — без уважительной причины!

Наш класс смеется. Все знают Бо.

В дверях кабинета мешкаю и оборачиваюсь в последний раз. Ваня снова увлечен разговором со своими, на меня не смотрит. С чего бы, да?

Так что я облокачиваюсь на плечо соседа по парте и говорю:

— Виталь, как дела?

Он что-то отвечает, но я уже не слушаю. Мое сердце и безраздельное внимание остаются там, в школьном коридоре, рядом с Громовым. Последнее, что я успеваю заметить, это как солнце подсвечивает его профиль, а он смеется, запрокинув голову.

Я ощущаю привычную давящую тоску, когда отворачиваюсь и иду к своей парте. Потому что мне совсем не интересно сейчас учить географию, мне нужно быть рядом с ним. Хоть обнять бы его разок, почему нужно все время держаться на расстоянии? Потрогать бы лицо, провести пальцами по густым бровям, потом скользнуть по шее и зарыться в волосы.

— Ангелина Субботина.

— А? — растерянно моргаю.

— К доске, милая. Реши нам пару задачек.

Глава 6

После урока я быстро кидаю вещи в рюкзак, выскакиваю в коридор и склоняюсь над кроссовком, тереблю узел на шнурках, который в этом, очевидно, не нуждается. Сквозь каскад тщательно выпрямленных волос смотрю, как толпа школьников высыпает в коридор. Когда вижу Ваню, сердечный ритм привычно сбивается. Я поднимаюсь на ноги и оглядываюсь в поисках брата.

Одной у меня не всегда получается корчить из себя сильную и независимую, мне проще в тандеме. Мой partner in crime это обычно Аринка, но она сегодня снимает гипс с руки. Вспомнив о том, как именно подруга его заработала, я прыскаю в кулак.

— Над чем смеешься? — Бо приобнимает меня за талию и тянет вперед по коридору.

Я упираюсь пятками, оглядываюсь на Громова. Он еще тут, значит и мне уходить еще рано.

— Да я про Аринку вспомнила.

— Как эта дура колесо тут делала и в поворот не вписалась?

— Бо! — я окончательно останавливаюсь и толкаю брата в плечо. — Сам ты дура, понял? Слова подбирай.

— А что, это сильно по-умному было?

— Ой, главное ты у нас сильно сообразительный.

Брат обезоруживающе улыбается:

— А то!

Я снова стреляю глазами в сторону и улыбаюсь изо всех сил. Упираюсь рукой в бедро, чуть покачиваясь. Но, когда Ваня подходит прямо к нам, удерживать напускную браваду становится сложнее. Ловлю в груди такое ощущение, будто лечу на цепочной карусели.

— Здорово, Субботы, — он растягивает свои подвижные губы в улыбке.

Боже, ну почему он такой красивый?!

Говорю безразлично:

— Привет.

Тут же отворачиваюсь в сторону, и слышу, как с сухим звуком соприкасаются ладони, когда они жмут друг другу руки, а Бо спрашивает:

— Готов ехать?

— Да давно уже.

— Не парься, меня тоже батя на первый урок отправил.

Вместо ответа Ваня фыркает, и я наконец поворачиваюсь обратно. Осмеливаюсь посмотреть ему в глаза, и меня прошивает током. Чуть откинув голову назад, он смотрит на меня.

— Что? — спрашиваю агрессивно.

— Расслабься, Гелик. На игру придешь?

— Я всегда хожу, — хмыкаю, — на игры брата. А ты что, тоже с ним в команде?

Громов смеется, показывая белые зубы. Два передних чуть крупноваты, но придают ему особое очарование.

Настроение окончательно портится. Как же утомительно это все знать. Каждую деталь, рвущую мне сердце.

Бо целует меня в висок и говорит:

— Пока, Энж. Увидимся на поле.

— Ага, — заставляю себя криво улыбнуться, — буду сумасшедшим болельщиком, который выбежит с трибун.

— Петляй, чтобы не поймали, — подмигивает мне Ваня.

На секунду теряюсь. Я не дура, чтобы принять это за флирт, но кажется, что это чуть больше, чем он демонстрирует по отношению ко мне обычно.

Щеки тут же вспыхивают румяцем, а я неуверенно улыбаюсь и смотрю на него без налета искусственного пренебрежения.

— Гром! — раздается высокий голос откуда-то сбоку.

Толкая меня плечом, к Ване кидается Алена. Его девушка.

Короткая вспышка ревности слепит. Не вижу ничего, кроме рисованного сердечка, которым он украсил ее контакт в телефоне. Приоткрыв рот, вбираю в себя воздух.

— Гром, как круто, что я тебя поймала перед отъездом! — на высоких тонах тем временем проговаривает высокая брюнетка.

— Я бы тебя сам поймал, — отвечает Ваня, и глубокие интимные нотки в его голосе заставляют меня отвернуться.

Не хочу смотреть. Никогда больше не хочу на это смотреть.

Поэтому, неосознанно наморщив нос, я чуть подаюсь назад от этой яркой демонстрации чувств. Взмахиваю рукой в сторону брата и говорю:

— Увидимся, чемпион.

Он кивает, а я ухожу вперед по коридору, слепо пялясь перед собой. Ненавижу такие моменты за то, что мне сложнее всего удержать себя и чертей, что живут в моей голове.

Достаю телефон и пишу Арине.

Субботина Ангелина: Ненавижу имя Алена

Абрикосова Арина: Ага. А еще имена Даша и Лера?

Субботина Ангелина: Эти поменьше. Но дочку свою я так точно не назову!

Абрикосова Арина: Суббота, ты ненормальная. С уровнем любвеобильности твоего Вани, у нас скоро закончатся женские имена.

Субботина Ангелина: Он не мой, и у него было всего три девушки. Гипс сняли?

Абрикосова Арина: Сняли, наконец могу почесать руку, такой кайф!

Субботина Ангелина: На игру придешь?

Абрикосова Арина: Конечно, ты ж без меня не справишься.

Субботина Ангелина: Дурочка.

Абрикосова Арина: Ага, с переулочка. Все, мне некогда, увидимся *смайлик сердечка*

Шумно выдыхаю и прячу смартфон в рюкзак. Этот смайлик теперь бесит меня примерно так же, как имя Алена. Скорее бы они уже расстались, сил нет никаких.

— Анж, — слышу за своей спиной и против воли передергиваю плечами.

Так меня зовет только один человек. Вездесущий и временами раздражающий Сережа Акостин. Он хороший парень, но это его «Анж» меня просто с ума сводит.

— Привет, — улыбаюсь, притормаживая, — почему на первом уроке не был?

Он говорит нарочито безразлично, но вижу, что рисуется:

— Меня Мария Константиновна отправила к завучу, решали по свету и музыке к последнему звонку.

— А этим у нас разве не культорги занимаются?

— Их в школе не было, знаешь же, как поздно приходят, а техник на праздник наемный, приехал раньше времени. Пришлось выручать, — последнее выдает с откровенной гордостью.

— Молодец, — хвалю его будто вынужденно.

— Да ерунда, надо же было помочь.

Я киваю и отворачиваюсь. Помочь — это про Серегу. Он всегда всем охотно помогает, а потом так же охотно об этом рассказывает. Как будто бы без Акостина никто в этом мире не справится ни с единой проблемой.

— Как алгебра?

— Трояк схлопотала.

Сережа кладет руку мне на плечи и притягивает к себе:

— В смысле? Как так вышло?

— Не сделала домашку и как-то растерялась. Да и в теме не разобралась толком в прошлый раз.

Мы подходим к кабинету химии, я окидываю взглядом все подоконники поблизости, они заняты. Так что я просто сползаю вниз по ближайшей стене и усаживаюсь на пол. Акостин приземляется рядом со мной.

— Расстроилась?

— Ну, объективно, это не лучшее мое выступление, — я жму плечами, — но что теперь сделаешь. Переживу. Исправлю.

— Помочь?

Я прищуриваюсь:

— Спасибо, Серег, побереги силы.

— Для чего?

— Для других нуждающихся, — отрезаю я и лезу в рюкзак за телефоном, чтобы чем-то себя занять.

И в это время тихо себя ненавижу. Я знаю, что Серега в меня влюблен. У нас уже был однажды неприятный разговор, где я попыталась четко обозначить, что у нас ничего не получится. С тех пор мы об этом больше не заговаривали, но его отношение ко мне не изменилось, а я не знаю, как выбраться из этой странной трясины наших взаимоотношений. Не хочется грубить ему, но и справиться со своим раздражением не всегда выходит. Вот мы и болтаемся в этой странной френдзоне.

Тяжелее всего воспринимать то, что я в таком же положении, как и он. Разница только в том, что я старательно прячу свой собачий взгляд, вечно направленный на Громова. А Серега такой человек, который не скрывается. И, почуяв слабину, вцепляется в тебя намертво. Я бы никогда так не сделала. С другой стороны, так ли это важно?

Глава 7

— Анж? — Акостин понижает голос, и я прекрасно знаю этот тон.

Он заставляет мою волну раздражения всколыхнуться еще сильнее.

— А?

— У тебя плохое настроение?

Я знаю, что он пытается показать, что все обо мне знает, но настроение у меня действительное хреновое. Утром я забыла, что Громов уедет на игру пораньше. А я рассчитывала на два урока в соседних кабинетах. Вот же дура.

— Нет, все нормально с настроением. Спасибо, Серег, — добавляю извиняющимся тоном.

Утыкаюсь в телефон и бездумно листаю приложения. Кроме Арины писать мне больше некому.

— Домашку по химии сделала? — он чуть наваливается на мое плечо, заглядывая в телефон.

Господи, угомонится он уже или нет?! Такое нарушение личных границ не может не бесить!

— Сделала, — максимально спокойно отвечаю я, — дать списать?

— Давай.

Я достаю тетрадь, протягиваю Акостину. Он забирает ее и наконец отстраняется, а я облегченно выдыхаю. Наверное, что-то я все же делаю неправильно. Или веду себя как-то не так, что даю надежду. Или ему нужен еще один серьезный разговор? Когда становишься подростком, сложность взаимоотношений между людьми просто убивает. Наверное, будь у меня мама, она бы помогла разобраться. Но у меня только папа футбольный тренер. Он любит рыбалку, баню и нас с Бо, конечно. Он сильно старается, но… Короче, разговоры по душам о мальчиках, любви и устройстве мира — это вообще не его конек.

— Чего задумалась? — Серега переписывает из одной тетради в другую, но не забывает косить в мою сторону внимательным взглядом.

Я же в этот момент не нахожу в себе сил и на раздражение. Продолжая пялиться в смартфон, безучастно отвечаю:

— О тайнах мироздания, Коса.

— И как?

— И никак. Пиши быстрее, химичка идет.

Остальные уроки отсиживаю по инерции. Грущу, что рядом нет ни Богдана, ни Арины, ни Громова. Без последнего школа становится какой-то совсем уж пустой. Краски меркнут, эмоции притупляются, внимание рассредотачивается. Что ж, я и к этому привыкла. Так что стараюсь улыбаться, шутить, болтать с одноклассниками, как обычно. И изо всех сил заставляю мозг работать на уроках. Я хорошо учусь, когда внимательна. Но стоит мне отлететь куда-то мыслями, все, пиши пропало. А расстраивать папу плохими оценками мне совсем не хочется. Трояка по алгебре вполне достаточно.

Хоть ребята утром и называли нас звездочками, я прекрасно понимаю, что без Богдана я обычная девчонка. Это он у нас яркий и смешной. Душа компании. А я всегда лечу следом на его тяге. Без поддержки я сдуваюсь, как скучный воздушный шарик, который забыли в углу после праздника.

Остаток дня я стараюсь держаться подальше от Сереги, и вижу в этом какое-то малодушие. Таким тупым игнором ничего не решить.

Но тем не менее я интуитивно прилипаю к Виталику, своему соседу по парте. Высокий, угрюмый и широкоплечий, он одновременно отпугивает и притягивает к себе людей. Коса не исключение. Так что под прикрытием Сорокина я проживаю этот странный тягучий день. После последнего урока стремглав несусь в раздевалку, забираю свою кожанку и бегу на автобус, который отследила по карте. Он идет прямиком до стадиона, и мой спринтерский забег до остановки гарантирует мне поездку в одиночестве. А это именно то, что мне нужно.

Прищуриваюсь от солнца, бьющего прямо в глаза, и пристраиваю бутылку с водой на коленях. Потом передумываю и опускаю ее вниз, около своего правого кроссовка. Главное не забыться и не сбить, а то укатится, потом не поймаешь под другими сидениями стадиона. Снова оглядываюсь. Нет ни Арины, ни наших одноклассников, которые частенько посещают матчи. Бо и Громов в одной футбольной команде — лучшая замануха для девочек нашей школы. Трибуны всегда заполнены, несмотря на то что это матчи «девяносто девятого дивизиона», как любит шутить Богдан.

Снова беру бутылку и делаю маленький глоток воды, только чтобы чем-то занять руки. Где же Абрикосова, черт бы ее побрал? Гипс сняли, какие дела ее могут задержать, кроме выбора наряда?

— Суббота! — раздается радостный крик издалека.

Поворачиваюсь и засекаю подругу, которая машет мне так активно, что аж подпрыгивает. Я улыбаюсь. Ее энергия почти такая же яркая, как у Богдана. Может, поэтому мы и подружились, что она чем-то очень похожа на моего брата.

Вскидываю руку в ответном жесте и с облегчением выдыхаю. Она была права, без нее я бы действительно не справилась.

— Как ты? А команды еще не вышли? Боялась, что опоздаю, а они даже не разминаются! — тараторит Абрикосова, звонко целуя меня в щеку.

— Начало сдвинули, что-то там с арендой поля, — я наконец расслабляюсь и откидываюсь на неудобную пластиковую спинку сидения.

— И ты меня не предупредила?

Я прищуриваюсь:

— Просто хотела, чтобы ты пришла вовремя. Хоть раз.

— Ой, Геля, не душни ради Бога. Пришла же! Давай рассказывай, как день?

— Коса достал сегодня. Прикопался к моему настроению, типа я грустная, не знала, куда деться от него.

— Спряталась за Виталей? — сразу сечет Аринка.

— Как обычно.

— Поговорила бы ты с ним.

— Да как говорить? Отвали, не подходи? Не хочу быть грубой.

— Ты удивишься, но между грубостью и избеганием есть средний вариант, — Арина роется в маленькой сумке и достает бальзам для губ. — О! Выходят.

Я перевожу взгляд на поле и сразу ловлю в фокус темно-русую голову. Ванечка. Высокий, широкоплечий, преступно привлекательный. Смотрю, как он разминается, и радуюсь тому, что тут, на трибунах, могу смотреть на него, сколько угодно. Рядом только лучшая подруга, она не осудит, а остальные не заметят. Самое классное время.

Я знаю, что оцениваю его не совсем объективно, но он ведь движется, как дикий кот. Мягко, точно, быстро, мощно. Неужели этого не замечают те, кто должен? Как усердно он работает, как прицельно играет, как просчитывает свои ходы на поле. Его место не здесь, а в команде гораздо выше уровнем.

Подруга тем временем прыскает сквозь зубы.

Я недоуменно оборачиваюсь к ней, и Арина поясняет, запуская руку в свою кудрявую гриву:

— Богдан идиот. Ты видела, как он рисуется?

Я киваю и улыбаюсь. Искоса смотрю на нее чуть внимательнее. А сама думаю — конечно, не видела. Я же не смотрела. А ты, Абрикосова, почему это заметила?

Глава 8

Щурюсь и пытливо изучаю зеленые глаза подруги. Она смотрит на поле, так что я подаюсь чуть вперед, чтобы заглянуть ей в лицо.

— Что? — нетерпеливо спрашивает она.

— Ничего.

— Тогда почему так пялишься?

— Подумаю и потом скажу.

— Совсем с ума съехала? — она закатывает глаза и снова поправляет пышные волосы.

— Считай, что так.

С улыбкой отворачиваюсь и прилипаю взглядом к Громову. Просто смотреть — тоже хорошо. Нет ничего плохого в любви, верно? Какая бы она ни была. Даже без ответа она тоже прекрасна, она меня греет.

Я позволяю себе прикрыть веки и подставить лицо майскому солнцу, которое уже вполне ощутимо печет. Если вы когда-нибудь попадали в ловушку многолетнего безответного чувства, то знаете, что эмоции движутся волнообразно. От депрессии и «он никогда меня не полюбит» до радостной легкости и «даже если не полюбит, это не так уж важно». Как будто ангел и демон ведут непрерывную борьбу за твое моральное состояние. Нетрудно догадаться, на какой стадии я сейчас.

И так же легко понять, в какую черную бездну я проваливаюсь, когда слышу, как Арина мрачно резюмирует:

— Явились.

Неохотно открываю глаза и, конечно, сразу вижу Алену. Она и две ее лучшие подружки — Алина и Лена. С ума сойти, да? Мало того, что у них имена похожи, они и внешне точные копии друг друга. Высокие брюнетки с гладкими блестящими волосами. Если бы Зайцева не встречалась с Ваней, я бы в жизни не угадала, кто из них кто. Но мое положение обязывает различать этих трех одинаковых с лица.

Морщусь и отворачиваюсь, но все равно чую, как они поднимаются на трибуну и усаживаются чуть левее и на три ряда выше нас.

— Жопы замерзнут, — неодобрительно бормочет Арина, имея ввиду их короткие юбки.

Я хмыкаю и смотрю, как Ваня поворачивается в нашу сторону, скользит взглядом мимо меня, улыбается и поднимает руку в приветственном жесте.

Улавливаю звонкое хихиканье за своей спиной. Класс. Рада, что вам весело, девчонки.

Но мое настроение устремляется к земному ядру, когда Богдан вдруг делает то же самое. Смотрит куда-то выше моей головы, растягивает губы в своей лучшей улыбке и энергично машет. Совсем не в себе?!

— Это что?! — шипит Арина.

— Не знаю, — потерянно отвечаю я.

— Он что, с кем-то из них мутит?

— Да откуда я знаю?

Абрикосова подается вперед и с возмущением поджимает губы, обернувшись ко мне. Я отмахиваюсь:

— Если бы было серьезно, я бы знала. А за такими «минутками» Бо я не слежу.

Арина фыркает и так энергично откидывается на спинку сидения, что следом тут же ойкает от боли.

Я качаю головой, но тем не менее тихо проговариваю, растягивая буквы:

— Неприя-а-а-атно.

— Ну! А я о чем! — Арина нервно указывает рукой на поле. — Он что, не знает?!

Я тут же бью ее по ладони и приглушенно рычу:

— С ума сошла?!

Она скрещивает руки на груди и обиженно замолкает. Нахмурившись, смотрит на поле. Я усаживаюсь точно так же. В этой же гнетущей тишине мы наблюдаем первые пятнадцать минут игры. Но Абрикосова не выдерживает первой. Склоняется ко мне и шепчет:

— Ты это слышишь?

А я слышу. Зайцева со своими подружками беспрестанно хихикает и, хоть мы не слышим фразы полностью, очевидно, что они обсуждают мальчиков на поле. Что в этом плохого? Ровным счетом ничего. Просто мы по разные стороны баррикад.

— Пустоголовый треп, — резюмирую я.

Аринка поворачивается и смачно целует меня в щеку:

— Люблю тебя, Суббота!

Я смеюсь и преувеличенно сильно тру лицо рукавом. Говорю:

— Давай без слюней?

— То есть мои слюни тебя не устраивают?! — орет подруга и наваливается на меня, чтобы влажно зацеловать мое лицо.

Я пищу и отбиваюсь, мы смеемся, а сзади, я отчетливо слышу, наши модельки громко цокают. Ну пусть. От этого еще никто не умирал.

— Гель, — заговорщицки шепчет Арина, — скажи, что мы лучше них?

Я смеюсь и отпихиваю подругу:

— С каких пор тебе нужно подтверждение?

— С таких. Скажи!

Тогда я подбираюсь, серьезно смотрю ей в глаза и говорю:

— Мы лучше.

А потом все происходит как в кино. Я поворачиваюсь и фокусируюсь на игре. Конечно, мой взгляд направлен на Громова, который проводит атаку. А у самых ворот защитник другой команды, играя откровенно грязно, делает подкат и сшибает Громова на газон.

Я моментально вскакиваю на ноги и ору:

— Фол! С каких пор можно играть в ноги?!

Весь стадион свистит, и рефери показывает желтую. Это могло бы меня успокоить, если бы Ваня встал на ноги, но он лежит на газоне, прижав к груди колено. Ему больно? Конечно, он травмирован! Кто-нибудь еще это видит?!

— Ваня! — тихо вскрикиваю я, не сладив с внутренней защитой.

Мне чудится, что голосом я выдаю все свои эмоции, потому надеюсь, что никто меня не слышал.

Прижав руки к груди, я слежу за тем, как на поле выбегает командный врач. Отвлекаюсь всего на короткое мгновение, оборачиваясь назад. Алена вскочила на ноги так же, как и я. Краем сознания отмечая то, как аккуратно она прикладывает ладошки к лицу, я порываюсь сбежать вниз. Но Арина дергает меня за локоть и говорит:

— Гель, не надо.

Простая маленькая фраза может обездвижить, вы знали? Подошвы моих кроссовок сплавляются с бетонной ступенькой стадиона. Не надо. Конечно, она права. У него есть девушка, которая уже несется к кромке поля. А кто я такая? Никто. Вот мне и лучше оставаться никем.

С болью в сердце я смотрю, как он покидает поле вместе с врачом, держа ногу на весу, и скрывается в раздевалках. Алена держится где-то рядом, то и дело взмахивая темными распущенными волосами. Как жаль, что она имеет на это право, а я нет.

— Гель, ты как? — тихо спрашивает Арина.

Я только мотаю головой из стороны в сторону. Я никак. Здесь лишь пустая оболочка, в то время как сердце давно устремилось в подсобные помещения вместе с Ваней.

Кажется удивительным, что игра продолжается. На поле выходит другой нападающий, а я места себе не нахожу. Грудную клетку болезненно стягивает. Как он там? Это серьезно? Ваня ведь не из тех, кто симулирует.

Жизнь допускает странные сценарии. Некоторые бьют так сильно, что ты голову поднять не в состоянии. А другие лишь временно выбивают почку из-под ног. Как относиться к беде — только ты решаешь.

— Геля?

Непослушными губами я медленно проговариваю:

— У него скоро важный матч, Арин. Как он будет?

Подруга кладет мне ладонь на колено и примирительно говорит:

— Мы еще ничего не знаем.

— А мы ничего и не узнаем, — бормочу я и чувствую, как из правого глаза выскальзывает предательская слеза.

Глава 9

Я едва дожидаюсь окончания матча, чтобы можно было подскочить и легально заметаться между пластиковыми сидениями трибуны. Я неловко топчусь на месте, переплетая пальцы на руках.

Арина же выглядит исключительно спокойной. Ее клокочущая энергия, которая обычно просто сшибает с ног, теперь затихла. Она мажет губы гигиенической помадой и поднимает на меня невозмутимый взгляд.

— Гель, надо подождать. Ты ведь понимаешь, что, если сейчас рванешь к раздевалке, это будет слишком уж очевидно?

— Что?

— Твои чувства, что еще.

Я засовываю руки в карманы брюк и смотрю под ноги, упрямо проговаривая:

— Это не будет очевидно.

Подруга отмахивается:

— Ну, для Громова, может, и нет. А для его подружки — более чем. Для нее и еще двух гиен. Просто давай притормозим.

Я подаюсь назад, чтобы пропустить чью-то маму. Закусываю нижнюю губу до боли. Может быть, Арина и права.

— Слушай, я тебя не останавливаю, мы хоть сейчас можем бежать к раздевалкам, чтобы выяснить, что с ним. Мое отношение ты знаешь.

Я угрюмо киваю. Ее отношение я и правда знаю. Арина давно говорит мне, что схема игнора нерабочая. Что мне нужно признаться Громову в своих чувствах. И, даже если он откажет, это будет на пользу, потому что ситуация приобретет ясность. Арина — фанат ясных ситуаций, чего, конечно, не скажешь обо мне.

Абрикосова наконец поднимается с места и не спеша идет по проходу. Следую за ней и нервно поглядываю на поле. Вдруг увижу там Ваню?

Как он там?

Мне нестерпимо хочется выяснить, как он себя чувствует. Если бы это была ерунда, он бы встал сразу же. Играл бы через боль. Я ведь знаю. Или хотя бы вернулся во втором тайне. Но он ушел и больше не возвращался.

Мы с Ариной останавливаемся у входа в раздевалки. Она протягивает мне ярко-розовую упаковку жвачки. Я отрицательно мотаю головой, и тогда она жмет плечами и закидывает в рот сразу две штуки. Активно работает челюстями и поглядывает на меня.

— Что? — не выдерживаю через пару минут.

— Ничего, — бубнит она через вязкий розовый комок во рту.

Я раздраженно выдыхаю и делаю несколько шагов в сторону. Замираю, взмахиваю руками и разворачиваюсь:

— Арин, ну что мне делать?

Она выдувает огромный пузырь из жвачки, лопает его и говорит:

— Напиши Ване.

Я недоуменно замолкаю. Предложение слишком простое.

Говорю:

— Я никогда ему не писала.

— Вы знакомы с детства. Он играет в одной команде с твоим братом. Ты видела, как он получил травму, — Арина загибает пальцы, методично перечисляя. — Разве это не логично, что ты просто напишешь сообщение, чтобы узнать, как он себя чувствует?

То ли это особый дар убеждения Абрикосовой, то ли мысль и правда здравая, но я тут же открываю контакт Вани в мессенджере. Отлистываю чуть выше, чтобы проглядеть несколько наших переписок, большинство из которых касаются Бо. То Ваня спрашивает, где мой брат, то я разыскиваю своего двойняшку.

Стараясь особо не думать, я пишу «Вань, видела, что случилось на поле». Тут же стираю. Конечно, я видела. Зачем об этом говорить?

Следом печатаю «Громов, ты куда пропал? Нашлись дела поважнее?». Стираю. Я стараюсь скрыть свою влюбленность, но и стервой сейчас выглядеть не хочу.

После мучительных раздумий я наконец отправляю ему простое сообщение «Как ты?».

Показываю экран телефона Арине, и она одобрительно кивает.

Наш молчаливый диалог прерывает Богдан, который сбегает по ступеням одним из первых.

— Девчонки! Меня ждете?

— Тебя, дурачина, — я с улыбкой фыркаю и обнимаю его, — с ничьей, чемпион!

— Кажется, ты себе противоречишь, — бормочет Бо.

Арина же складывает руки на груди и насмешливо выдает:

— Не самый лучший день, а?

— У тебя? — безмятежно интересуется Богдан, отстраняясь.

Я чувствую, что сейчас они снова начнут ругаться, поэтому поспешно прерываю:

— Бо! А как там…ну, Громов?

Брат вздыхает и неодобрительно смотрит на меня. Но, как обычно, быстро сдается:

— Пока ничего не знаем. Но его увезли в больницу на рентген, кажется.

Я задерживаю дыхание и улыбаюсь двум парням из команды, которые проходят мимо. Дожидаюсь, когда они отойдут на приличное расстояние и снова спрашиваю:

— Как думаешь, там серьезно?

Богдан жмет плечами:

— Энж, я понятия не имею. Нужно просто подождать. Если что-то узнаю, то сразу тебе расскажу, хорошо?

Я киваю:

— Хорошо.

— Пойдешь с нами? С парнями хотим посидеть.

— А меня не приглашаете? — хмыкает Арина.

— Абрикосова, я же знаю, что ты везде без мыла влезешь, без приглашения.

Я толкаю брата под ребра и выпаливаю:

— Можете, блин, хоть минут не ругаться?

Арина молча отворачивается, а Богдан закатывает глаза. Бесит, что они все время спорят!

— Ладно, Гель, поехали? — подруга тянет меня за локоть.

И я только и успеваю, что повернуться на брата и послать ему взгляд, который, я уверена, он расценивает верно. Не может не понять. Он кивает мне, и я позволяю подруге увлечь меня к остановке.

Телефон в кармане вибрирует, и я вся замерзаю, глядя на имя отправителя.

Громов Иван: Хреново, Гелик. Плакала моя футбольная карьера.

Субботина Ангелина: Почему?? Что-то серьезное?

Громов Иван: Не настолько серьезно, чтобы я умер, но достаточно, чтобы я облажался перед скаутом.

Я сжимаю телефон до побелевших пальцев, и определенно точно расплакалась бы от обиды за Ваню. Если бы не осознание того, что он вдруг, под влиянием момента, рассказал мне что-то важное.

Я зажмуриваюсь и касаюсь телефоном своего носа. Ванечка. Хотела бы я быть сейчас с тобой.

— Геля? — обеспокоенно говорит Арина.

Я вскидываю на нее взгляд, подернутый слезами:

— Все хорошо, Арин, — и улыбаюсь, повторяя уже намного увереннее, — все хорошо.

Подруга порывисто обнимает меня, а я утыкаюсь носом в ее пышные кудрявые волосы. Но думаю только о том, что Громов мне ответил. Он ответил!

Я жмурюсь и содрогаюсь от неуместного смеха. Ты влюбишься, Громов. Ты точно влюбишься!

Глава 10

Следующие три дня Ваня в школе не появляется, и я как-то вся сникаю. Придирчиво выбирать одежду и старательно краситься становится будто бы незачем. Мне ведь всегда хочется быть самой красивой именно для него. Пусть и в рамках своего стиля. Вечерних платьев не ношу, виновна.

Писать ему я больше не решаюсь, потому что предыдущая наша переписка закончилась тем, что он не ответил на мой вопрос. Может, не захотел, может, пожалел, что поделился со мной, а может быть, просто отвлекся и забыл. Так что моя радость от его внезапной откровенности быстро выветривается. Я часто открываю наш диалог в мессенджере, перечитываю то, что он мне написал, но вот этот висящий безответный знак вопроса заставляет все внутри неприятно сжиматься.

В соц сети Громов тоже ничего не выкладывает. Я проверяла и с аккаунта Бо, который входит в группу «лучшие друзья» и автоматически видит чуть больше контента, чем я. Не друг, не лучший, да и просто никто.

— Геля, ты чего такая хмурая?

— А? — я поднимаю голову от тарелки с омлетом и смотрю на папу, который остановился на пороге кухни.

— Настроение, говорю, плохое, дочь?

Он щурится на утреннее солнце за окном и, рассеянно почесывая плечо, идет к холодильнику. Обычно папа выходит на работу очень рано, но по пятницам может позволить себе спать подольше.

Я улыбаюсь, задирая подбородок повыше, это мой личный прием. Всегда помогает мне переключиться и стать той самой веселой Гелей, которую все любят.

Говорю:

— Просто задумалась. Как ты?

— Лучше лучших, — выдает он свою стандартную присказку и достает из холодильника яйца и сыр.

— Хочешь, приготовлю тебе завтрак?

— Да нет, Гель, собирайся в школу лучше, у меня предостаточно времени.

Я снова склоняюсь к тарелке и подцепляю вилкой кусочек помидора. Позволяю улыбке плавно сползти куда-то под стол. Конечно, глупо так себя вести. Нужно как-то взбодриться.

— Пап, я сегодня съезжу к Стефане, — говорю внезапно даже для самой себя.

Папа оборачивается и чуть морщит нос. Я это движение знаю, я сама так делаю. Но он быстро справляется с собой:

— Хорошо. Только скажи ей, чтоб вина тебе не наливала!

На этот раз смеюсь вполне искренне:

— Ты же знаешь, она найдет, как обойти твои запреты. Разберемся. Не переживай.

— Я и не переживаю, — он разбивает яйца в сковородку и выразительно хмыкает, — ты же к бабушке едешь, не в притон.

— В бабушкин притон.

— Геля, не дразни меня.

Я снова смеюсь. Папа не сильно любит Стефаню. Точнее, не так. Он как будто ее не понимает и боится ее эпатажной индивидуальности. И будто бы вечно чувствует перед ней свою вину, поэтому избегает общения. По папиной линии у нас никого уже не осталось, а по маминой только бабушка Стефания. Только не говорите ей, что иногда я зову ее бабушкой, она страшно оскорбится!

— Энж! — начинает кричать Бо еще из коридора и, когда поворачиваюсь на звук, я вижу его хитрющую физиономию.

С преувеличенно тяжелым вздохом я говорю:

— Что, пришел меня поторопить?

— Нет, что ты! У нас куча времени. О, кстати, сегодня Громов в школу придет, представляете?

С трудом сдерживаюсь от того, чтобы сделать стойку, настроив нос по ветру. Но полный надежды взгляд на брата вскидываю, это сильнее меня.

Папа вздыхает:

— Да, парню не позавидуешь.

— Почему? — спрашиваю и, не выдержав, добавляю второй раз, — Почему?

— Не вовремя его подсекли, вот почему. В другой раз отсиделся бы спокойно, пролечился. А тут этот матч дурацкий, да и Ванька узнал, что скаут будет. Не зря говорят, меньше знаешь, крепче спишь!

Я замираю, вцепившись в вилку. Каждая моя клеточка слушает, боясь упустить хоть один звук.

Спрашиваю:

— А кого смотреть будут?

— Ну как кого… — тут папа разворачивается с тарелкой в руках и строго смотрит на меня, — Геля, опять выведываешь? Еще не хватало, чтоб ты Ваньке рассказала!

— Мы с ним не общаемся, — буркаю я и понимаю, что тема на данный момент закрыта.

Потом торопливо подхватываю свою тарелку с почти нетронутым омлетом, ставлю около раковины и говорю:

— Кажется, там погода сменилась, пойду переоденусь.

— Ага, — веселится Бо мне вслед, — сменилась, как же!

Но мне уже плевать. Я несусь к шкафу и знаю, что надену. Черный комбинезон, который я заказывала через интернет, пришел гораздо меньшего размера, чем я рассчитывала. Короче говоря, сидит на мне почти в обтяг. Мне в таком довольно некомфортно, потому и не надела ни разу, а вот Бо даже присвистнул, когда меня в нем увидел. Сказал, что это лучшая шмотка в моем гардеробе. Я тогда недоверчиво хмыкнула и швырнула в брата карандаш, но к его мнению прислушалась и оставила до лучших времен. Будем считать, они настали.

Я одеваюсь и застегиваю молнию до горла. В зеркало стараюсь не смотреть, а то передумаю. Но быстро клею около глаз по две стразы. Яркий макияж я люблю, этого у меня не отнять.

И, состроив максимально независимое выражение лица, выхожу в коридор с рюкзаком.

— Бо, я готова! Выходим?

— Неплохо погода сменилась, — выдает он ошарашено.

Я игнорирую и обуваюсь. Повышая голос, говорю:

— Пока, пап!

— Стефане привет, — нехотя и с набитым ртом отвечает он. Что ж, и это не самый плохой результат.

— Богдан, ты ужас, как долго собираешься, я заколебалась тебя ждать!

Брат подходит и едва слышно ворчит, пока обувается и старательно протирает свои кеды тряпочкой:

— Заколебалась она ждать. В этой квартире ты никого не обманешь, Энж.

— Знаешь, что удивительно? — я скептически кривлю губы. — Ты устраиваешь такой бардак вокруг себя, а обувь просто вылизываешь.

— Все просто. Мой бардак — только для тебя, сестренка! — он щелкает меня по носу и протискивается мимо.

— Не ругайтесь! — кричит папа, но к концу фразы я уже захлопываю дверь квартиры.

Мы и не ругаемся. Мы так любим друг друга. Нас другому никто не учил, пришлось разбираться самим.

По пути в школу и пристраиваюсь к шагу Бо и сначала долго и сосредоточенно смотрю себе под ноги. А потом спрашиваю:

— Как думаешь, если бы мама была с нами, мы бы меньше спорили?

В ответ брат красноречиво округляет глаза и позволяет бровям подняться максимально высоко. Я часто задаю подобные вопросы, но сейчас почему-то застаю его врасплох, даже с шага сбивается.

Но все-таки мне отвечает:

— Мы не спорим, Энж, ты сама знаешь. И папа знает. Если… — он отводит глаза в сторону, но потом возвращается взглядом ко мне и твердо заканчивает, — если бы мама была с нами, она бы тоже это знала.

Я киваю и тихо проговариваю:

— Но ее нет.

— Но ее нет, — повторяет за мной Бо, но уже гораздо жестче. Будто хочет, чтобы я это поняла наконец.

Отворачиваюсь, чтобы он не увидел мои глаза. Взбиваю на затылке волосы, которые сегодня уложила недостаточно тщательно и теперь, конечно, жалею об этом. Надеюсь, этот неудобный комбинезон все компенсирует. Оттягиваю штанины вниз, и еще сильнее расстраиваюсь. Надо было идти в чем-то более привычном.

Тогда Богдан берет меня за локоть, заставляя остановиться, и крепко обнимает. Когда мое тело едва заметно расслабляется, принимая этот утешительный жест, он тихо говорит:

— Ее нет. Зато мы есть. Богдан и Ангелина.

Он больше ничего не говорит, но мне все и так понятно. Папа чувствует свою вину перед бабушкой Стефой, но по факту, если кто и виноват, то это мы с Бо. Потому что она умерла в тот момент, когда давала нам жизнь.

И даже имена нам давал уже папа. Он никогда не был особенно религиозным, но в тот момент, когда ему сказали, что мы с братом все-таки выживем, он решил, что у него Богом данный сын и дочка Ангел.

— Слишком большая ответственность, — говорю я так тихо, чтобы брат не услышал.

Но он, конечно, слышит.

— Твой Громов идет, Энж. Успеешь подобрать сопли?

Глава 11

— Он не мой, — успеваю буркнуть я Богдану в плечо и вытереть об его футболку нос.

— Фу, сопли, — шепчет мне брат, но потешаться надо мной перед Громовым не начинает.

Я же перевожу взгляд на Ваню и жадно поглощаю весь его образ. Соскучилась. Я страшно соскучилась, и в груди приятно екает от встречи с ним. Сам Ваня выглядит не сильно радостным. Вид вызывающий, взгляд жесткий, а под штаниной голубых джинсов я вижу какой-то черный фиксатор.

— Здорово, Гром.

— Привет.

Ребята жмут друг другу руки, а я страшно хочу поприветствовать его поцелуем в щеку, но не решаюсь. В голове мелькает картинка, как я делаю шаг вперед и прикасаюсь губами к его теплой коже рядом с уголком губ, но на деле застываю, как деревянная кукла. И сам Ваня ограничивается приветственным кивком головы. Большего не заслужила.

— Как ты? — интересуется Бо ровным тоном, и от этого Громов как будто расслабляется.

— Жить буду. А вот тренироваться — нет.

— Запретили? На сколько?

— Пока на месяц.

Брат вытягивает губы трубочкой и шумно тянет воздух, показывая, насколько это хреновая новость. Но этой реакцией Ваня тоже почему-то остается доволен, даже улыбается и разводит руками. Мы разворачиваемся и идем к школе уже втроем. Ребята обсуждают уже что-то другое, когда меня наконец осеняет. Неужели Ваня боялся жалости в свой адрес? Нащупав эту мысль, я прикидываю, как мне себя лучше вести. Очевидно, о травме спрашивать его не стоит. Я бросаю на него затуманенный размышлениями взгляд, и он его ловит. Я с усилием сглатываю, но глаз отвести не в силах. И Ваня почему-то тоже удерживает этот зрительный контакт, а потом просто отворачивается к Бо и отвечает ему на какой-то вопрос. Какая-то особенная энергия между нами, которую, как мне показалось, я почувствовала, в тот же миг пропадает. И я уже не уверена, что она вообще была.

Хотела бы я не придавать значения таким мелочам, но они — это все, что у меня есть.

И я иду молча, делая вид, что совершенно не заинтересована в их беседе, хотя на деле, конечно, внимательно прислушиваюсь.

Пишу сообщение Аринке, бегло на ходу пролистываю соц сети, ни на чем не задерживаясь.

Потом достаю из рюкзака бутылку с минералкой, но крышка сидит слишком плотно, открыть не получается. Быстро стреляю глазами в Громова, автоматически отмечаю то, как он прихрамывает. И решаюсь.

— Вань, открой пожалуйста, — состроив просительную мордочку, протягиваю ему бутылку.

Может, мне и стоило бы попросить об этом брата, но не буду же я тянуться к нему через Громова, верно? Это не логично.

Ваня, не прерывая разговора, берет минералку, с треском откручивает крышку и вручает мне обратно.

Я будто бы случайно касаюсь его пальцев своими, и старательно запоминаю ощущение. Как, должно быть, чудесно было бы держаться с ним за руки.

Ваня снова смотрит на меня и на этот раз опускает взгляд ниже, быстро оглядывая меня до самых кроссовок. Чувство такое, будто я пакетик чая, который в кружку с кипятком макнули.

Я медленно прижимаю бутылку к груди, а Ваня, как ни в чем не бывало, снова отворачивается. У меня же сердце колотится на разрыв. Как жить, когда от каждого его движения у меня все внутри в клочья разрывается, а потом волшебным образом исцеляется?

Торопливо пью, пытаясь вернуть себе самообладание. Пузырьки ударяют в нос, и я фыркаю.

Ваня внезапно смеется и говорит мне:

— Гелик, ты как котенок.

— Почему? — оторопело спрашиваю, пытаясь затормозить ток крови к щекам.

— Они так же смешно чихают.

— Я не чихала, — говорю сварливо.

Но внутри меня буквально райские сады распускаются и птицы поют. Очень много теплых мелочей для одного утра, даже не успеваю как следует их смаковать.

Когда подходим к школе, я торопливо взбегаю по ступеням к Арине, которая ждет меня у дверей. И в этот момент надеюсь, что Ваня смотрит на меня, хотя бы мельком. Знаю, что фигура у меня неплохая, особенно в этом чертовом комбинезоне, который он, кажется, действительно оценил.

Обнимая подругу, заливисто смеюсь, прогибаюсь в пояснице и откидываю назад согнутую ногу. Иногда я тихо ненавижу эту театральность, которая включается, когда Ваня рядом. Но как же мне хочется, чтобы он наконец меня заметил! От этой мысли в солнечном сплетении все болезненно сжимается, что заставляет меня светиться еще ярче. Я обнимаю Арину за шею и вместе с ней захожу в школу. Соблазн обернуться слишком велик, но на этот раз я с собой справляюсь. Мы переобуваемся, сдаем вещи в гардероб, и только тут я смотрю на Громова. У нас уроки на разных этажах.

Он говорит Богдану:

— Короче, если соберешься пойти, скажи, я скину адрес.

Я тут же вскидываюсь. Эту часть разговора я упустила. О чем они?

— Что такое? — спрашиваю нетерпеливо. — Какая-то тусовка?

Ваня прищуривается:

— Ты любопытный котенок, Геля.

По моей коже, скрытой провокационным комбинезоном, несутся мурашки. Вскидываю брови и улыбаюсь:

— Любопытство — не порок, Громов. Так что за мероприятие?

В моем голосе сквозят почти игривые нотки. Черт знает, почему я вдруг решаюсь так разговаривать, но чувствую, что сейчас так можно.

— Тусовка, Гелик, — сдается он.

— Я приглашена?

— Если брат отпустит.

Бо хмыкает и смотрит на меня исподлобья, но молчит.

— Ладно. Покеда, субботние абрикосы, — говорит Ваня насмешливо и, развернувшись, уходит.

— Субботние абрикосы? — бормочет Арина обескураженно. — Котенок?! Что у вас тут происходит?

— Не знаю, — говорит Бо, — может он повредил не только ногу, но и мозги?

Я щипаю брата за плечо и говорю, насупившись:

— Помолчи, ради бога.

— Энж, а с тобой-то что? «Я приглашена?» — передразнивает он меня, принимая карикатурно сексуальную позу, отклячив зад.

— Замолчи! — шиплю я и, схватив Арину за локоть, тяну ее к лестнице.

Слышу, как брат смеется за моей спиной, но уже игнорирую. Щеки горят, ноги едва касаются пола. Мне показалось? Мне не могло показаться! Он так раньше со мной не разговаривал, я почти уверена! Почти.

Мы бежим по ступеням, и Арина, сбиваясь дыханием, тарахтит:

— Серьезно, Ангелин, что за дела? Почему котенок? Что это было? Вы что, общаетесь? Звучало, как будто у вас есть общий секрет!

— Мы не общаемся, — отвечаю на ходу, — тебе ли не знать? Я же как дурочка тебе все скрины скидываю.

И это правда. Мы с Абрикосовой очень близки, я доверяю ей безраздельно. Наверное, она даже лучше брата знает, насколько сильно я влюблена в Громова. И потому ей приходится бесконечно выслушивать про все взгляды, жесты и фразы, которые мне от него перепадают. Сегодня, кажется, их слишком много. Мне даже становится жаль подругу, всего на секундочку. Ее ожидает тако-о-ой поток сознания.

Вдруг я смеюсь, запрокинув голову. Резко останавливаюсь, поворачиваюсь к Арине.

— У тебя такие глаза шальные, — говорит она, будто одобряя.

— Я сама сегодня шальная.

— Классный комбез, кстати. Может, это он на тебя так влияет? Никогда не видела, чтобы ты заигрывала с Громовым.

— Я заигрывала? — переспрашиваю, чтобы убедиться.

— Да. И это замечательно. Ты была прекрасна.

Арина целует меня в щеку и словно хочет добавить что-то еще, но замолкает, услышав голоса на лестнице ниже нас.

— Пойдем, — говорит тихо, — может, успеешь рассказать про «котенка».

Котенок. Внутренне проговариваю я, разделяя по слогам. Ко-те-нок. Как приятно представлять, что он мог бы назвать меня так не в прикол, а ласково, вкладывая туда какой-то смысл.

— О, Анж, привет! — слышу за спиной, и меня, как обычно, передергивает.

— Привет, Коса, — отвечаю тем не менее бодро.

— Аринка, привет! Как дела, девчонки?

Он в несколько шагов догоняет меня и идет рядом. Лестница узкая, а Серега снова склоняется ко мне, и от его близости мне не хватает воздуха. Хочется, чтобы отошел, что за, блин, преступное нарушение границ.

— Все путем, — щебечет Арина притворно радостно, — но, Акостин, у нас разговор по душам, позволь я украду эту барышню себе?

— Конечно. Не заболтайтесь только, географ терпеть не может опозданий.

Мы дружно закатываем глаза. Опять эта липкая забота. Арина тянет меня за собой, и я с радостью сбегаю.

— Ну что, котенок, рассказывай, — шепчет подруга мне на ухо, и мы хихикаем, как две дурочки.

Глава 12

После уроков я забегаю домой переодеться, потому что ни секунды больше не могу вытерпеть идиотский комбинезон. В спальне расстегиваю молнию, быстро скатываю его вниз и наконец выпутываюсь, наступая ногами на штанины. Кайф! Это того стоило, но как же мне хочется скорее влезть во что-то более привычное. Надеваю любимые широкие джинсы с прорезями на коленях, безразмерную футболку и сверху серый свитшот.

Удовлетворенно вздыхаю. Так гораздо лучше.

Подумав, собираю волосы в небрежный пучок и водружаю на голову кепку. Готово. Теперь это Ангелина стандартной комплектации.

Перекидываю пару вещей в поясную сумку и выхожу из дома. Я голодная, но от идеи перехватить бутерброд отказываюсь, Стефаня точно будет меня кормить, мне потребуется все свободное место в желудке.

Выхожу на улицу и вдыхаю свежий весенний воздух полной грудью. Обожаю май. Месяц предвкушения лета.

Достаю кейс с беспроводными наушниками и задумчиво верчу его в пальцах. Подарок Громовых на мой последний день рождения. На наш с Бо. Мне нравится думать, что Ваня тоже в этом как-то участвовал. Как минимум, должен был сказать родителям, что у нас с братом таких нет.

Вдеваю наушники и быстро пробегаю свой плейлист глазами. Выбираю песню и иду к остановке.

Выплюнь, выпей эту боль,

Отпусти на волю.

Я хочу молчать с тобой

этой болью.

Если б я была собой

с тобой.

Если б я была собой

с тобой…

Девушка так проникновенно пропевает последние строчки, что мое сердце снова заходится беспорядочным ритмом. Наверное, для меня давно почти все песни так или иначе стали про Ваню. Даже если не полностью, иногда какая-то одна фраза так цепляет, что все равно связывает трек с моим безответным чувством.

Если бы я действительно могла быть с ним собой? Он бы мог меня полюбить? Может быть, зря я ему не пишу? Если бы мы стали общаться, ну, просто как друзья, но близкие — у меня был бы шанс?

Понятия не имею. Знаю только, что хочу быть к нему ближе. Любым способом.

Я забегаю в подъехавший автобус и, поддавшись порыву, пишу сообщение. Но не Ване. Для этого я слишком труслива. Мне как будто требуется благословение свыше.

Субботина Ангелина: Да или нет?

Абрикосова Арина: Да.

Субботина Ангелина: Ты всегда выбираешь «да»!

Абрикосова Арина: Так что в следующий раз можешь даже не спрашивать. Хочешь написать Громову?

Субботина Ангелина: Либо слишком хорошо меня знаешь, либо ты ведьма.

Абрикосова Арина: Сделать приворот?

Субботина Ангелина: Ой, да иди ты. Что делаешь?

Абрикосова Арина: Иду мимо стадиона. Думаю зайти глянуть тренировку.

Я блокирую экран и задумчиво смотрю в окно на пробегающие мимо дома. Очень неторопливо они бегут, примерно так же, как мои мысли. Аринка и правда живет рядом со стадионом и часто задерживается, чтобы посмотреть, как тренируется команда Бо и Вани. Обычно и я к ней присоединяюсь, но сейчас для меня в этом, конечно, нет смысла, ведь Громова там нет. Думаю, какой же резон моей подруге быть там? Она всегда говорила, что ей просто нечего делать. В отличие от меня она не так часто делится со мной своими переживаниями. Но я всегда знала, что ей не очень нравится быть дома. Так и думала, что это основная причина. А теперь почему-то начинаю сомневаться.

Следующие тридцать минут я вяло ворочаю в голове эти мысли, но особенно на них не концентрируюсь. Во-первых, я ни в чем не уверена. Во-вторых, я точно знаю, что все это не имеет смысла до тех пор, пока подруга сама мне не признается. Энергичная, смешливая и прямолинейная, она очень ранимая внутри. Так что в итоге я решаю просто об этом не думать. Пока что это совсем не мое дело. Об остальном я подумаю позже.

Дорогу до Стефани я очень люблю. Просто садишься в автобус, едешь по одному маршруту, выходишь у парка и пересекаешь его насквозь, огибая искусственное озеро. Там красиво и летом, и зимой, и многое напоминает о нашем детстве. Бабушка Стефа отдала нам очень много своего времени и сил, потому что папа должен был работать.

Подхожу к старенькой девятиэтажке и встряхиваю головой, прогоняя грустные мысли.

Поднимаюсь на второй этаж по лестнице и старательно вдавливаю кнопку звонка, потому что иначе он не работает.

Дверь резко открывается, и я вижу Стефаню. На ней цветастое шелковое кимоно, а седые волосы подвязаны банданой с черепами. В руке у нее массивный вейп, и она выпускает густой дым, скашивая губы в сторону. Пахнет клубникой.

Вот она, королева контрастов.

— Опять в мешковине? — интересуется она.

— Это стиль, Стефаня, — ворчу я, разуваясь.

Она качает головой и идет на кухню, бросая через плечо:

— Такая жопка добротная, а ты ее прячешь.

Закашливаюсь, подавившись собственной слюной. Вроде бы давно нужно было уже к ней привыкнуть, но она все равно находит способы меня шокировать.

Когда переступаю порог кухни, вижу, что стол уже ломится от всего, что она нашла в доме и что успела приготовить. Стефаня совсем не похожа на классическую бабушку наших сверстников, но вот это желание накормить до отвала в ней точно присутствует.

Поэтому первые минут двадцать я только и делаю, что запихиваю в себя еду под ее едкие комментарии. Насчет моей костлявой фигуры и того, что отец не может нас нормально накормить, раз мы такие худые. Стефаня не видела Бо по крайней мере месяц, но профессионально домысливает то, что он тоже страдает от недоедания.

Я веселюсь. То и дело фыркаю и срываюсь на громкое хихикание. Реакции у Стефы — по нулям. Она уверена в своей правоте, и хоть трава не расти.

И я наконец откладываю вилку и говорю, отдуваясь:

— Не могу. Реально больше не могу, Стефаня, пощади.

Только тогда она сдается и снисходительно машет в мою сторону рукой:

— Ладо, ты хорошо поела.

А потом затягивается своим огромным вейпом, выдувает клубничный дым в сторону и спрашивает:

— Как дела?

Тут я, конечно, смущаюсь. Знаю, что она хочет услышать, но упорно отыгрываю дурочку:

— Все хорошо. Тройку вот заработала по алгебре, но договорилась уже исправить.

— Ага. Ага, — кивает Стефа, — а если о действительно важных вещах?

Я вздыхаю. Смотрю на нее исподлобья. Стефаня снова подносит свой курительный агрегат к губам и прищуривается. Она всегда была слишком проницательной. Поэтому я подтягиваю плечи к голове, снова шумно втягиваю воздух и резко опускаю лицо к столешнице. Говорю бесцветно:

— Ничего не изменилось. Громов меня не замечает, к тому же у него есть девушка. Никаких шансов, Стефаня. Оставим эту тему?

Но она не сдается. Оглаживает рукав своего шелкового кимоно и говорит:

— А бороться, значит, ты не собираешься?

— С кем? — я медленно закипаю. — С его девушкой или с его равнодушием?

— В таких штанах ты им всем проиграешь.

И вместо того, чтобы разозлиться, я смеюсь.

Качаю головой и думаю, что страшно люблю Стефаню, что бы она ни говорила.

— Разве дело только в штанах? — спрашиваю тихо.

Она отвечает быстро и уверенно:

— Нет. Но ты удивишься, как сильно это может помочь.

Мне хочется просто кивнуть и съехать с темы, но на самом деле я не в том настроении, чтобы уступать. Откидываюсь на спинку старого стула, потирая раздувшийся живот, и говорю:

— Окей. Если я буду носить юбки каждый день, это поможет?

— Нет.

— Тогда зачем ты об этом говоришь?

— Потому что показать ноги проще, чем показать душу. Начни с малого, Ангелок.

Я показательно фыркаю, но сама замолкаю, глядя в окно. Может быть, она права? Как он сможет полюбить меня, если совсем меня не знает?

И тогда под столом в телефоне я открываю наш с Ваней диалог. Быстро нахожу смешное видео с котенком, который чихает несколько раз подряд, и отправляю ему, почти не думая.

Что ж. Разве может быть хуже, чем сейчас? Либо глубже в яму, либо немного хватанем кислорода.

И я, конечно, успеваю пожалеть о своем порыве, когда телефон в моей руке вибрирует. Не может быть. Ответил?

Глава 13

Три идиотских смайлика. Вот какого ответа я заслуживаю. Тройка желтых кругляшков, у которых из глаз слезы катятся от смеха. Кажется, я тоже почти готова расплакаться с той только разницей, что мне совсем не смешно.

— Что случилось? — спрашивает Стефаня и отпивает какао.

Боже, кажется, в целом мире только она одна еще пьет какао.

Я поднимаю голову и говорю с улыбкой:

— Ничего.

Думаю, хватит на сегодня душещипательных разговоров о Громове. Они и так уже привели к не лучшему результату. Стоило на протяжении последних лет строить из себя Миледи Винтер, чтобы в итоге отправить видео с котенком. Боже, чем я только думала?!

— Как скажешь, Ангелина, — кивает бабушка Стефа и снова затягивается своим огромным вейпом.

Я не выдерживаю:

— Зачем ты куришь эту дрянь?

— А зачем ты каждый раз об этом спрашиваешь?

— Сама не знаю.

— Нравится, — пожимает она плечами.

Я задумчиво жую губу. Нравится. Она делает что-то только потому, что ей нравится. Неужели нужно прожить целую жизнь, чтобы прийти к этому?

Стефаня прищуривается в своей обычном манере, как будто читает все мои мысли. Откидывается назад и кольцами выпускает дым в потолок. Какое-то время я завороженно наблюдаю за тем, как четко очерченные кругляшки растворяются в воздухе. Я представляю на их месте злополучные смайлики и, кажется, чувствую небольшое облегчение.

— Я пойду, Стефань.

— Планы?

— Сегодня же пятница, — я развожу руками и многозначительно улыбаюсь, будто бы у меня и правда есть какие-то планы.

Просто сейчас как будто не хочется оставаться и терпеть то, как мою душу препарируют. Хоть мне и безумно стыдно, что я вот так сбегаю. Последнее время мы не так часто встречаемся.

В коридоре Стефаня интересуется:

— Отец и Богдан не собираются заехать?

Она звучит так, словно ей все равно, но само построение фразы…оно как будто с претензией. Но я знаю, что она не хочет вешать на меня эту ответственность, вот и скрывает свои эмоции. Да и в принципе не помню, чтобы она хоть когда-то выходила из образа железной леди.

Стефаня поправляет бандану на голове и отставляет в сторону руку со своей дым-машиной.

Тогда я порывисто обнимаю ее и прижимаюсь щекой к ее плечу, склонив голову. Говорят, что к старости люди становятся ниже. То ли это правда, то ли я раньше сама была меньше.

Говорю, сжимая ее покрепче:

— Мы скоро придем в гости, обещаю. Все втроем.

— Хорошо. Пиши мне.

— И звонить буду. По видео, хочешь?

— Слишком большая честь, — хихикает Стефаня совсем по-девичьи.

Я выхожу за порог, и вздыхаю с облегчением. Мое чувство вины малодушно замолкает. Осталось только организовать семейный визит к Стефе, и сложнее всего, конечно, будет с папой. Но я подумаю об этом чуть позже. А сейчас, пожалуй, поеду посмотрю тренировку. В конце концов, там сейчас Бо и Арина, мои самые близкие люди.

Но когда доезжаю, уже становится поздно. Небо подергивается сумерками, а в воздухе сквозит вечерняя прохлада. Причем такая сильная, что я почти начинаю стучать зубами. Слишком легко оделась.

Издалека смотрю, как Бо, оттягивая на груди мокрую футболку, улыбается Арине. Она смеется, наверняка над какой-то шуткой моего брата. Он вечно шутит. Ветер легко трогает ее кудрявые распущенные волосы, и она убирает их от лица, смущенно глядя вниз.

Я остаюсь на месте. Даже под дулом пистолета не подошла бы сейчас к ним. Слишком интимным выглядит этот вроде бы простой разговор. Я уверена, что они не обсуждают ничего особенного. Но эта атмосфера между ними…Чувствую, что это что-то значимое.

Неожиданно мне становится очень грустно. Не знаю почему, но ощущение какого-то тотального одиночества захлестывает меня с головой. Надо было остаться у Стефани. Посмотрели бы какой-нибудь фильм, попили какао с мятными пряниками. Хороший был бы вечер.

Вместо этого я стою в тени лысых пока деревьев, чувствуя себя бесконечно одинокой.

— Тоже подсматриваешь? — раздается около самого моего уха.

Я вздрагиваю и чуть поворачиваю голову. Конечно, уже знаю, кого увижу, этот голос мне хорошо знаком.

— А ты? — спрашиваю тихо.

— И я, — отвечает Ваня.

Я разворачиваюсь к нему всем корпусом и своим натренированным боковым зрением окидываю его фигуру целиком. После школы он не переодевался. Легкая куртка, черная футболка, торчащая из-под пуловера. Голубые джинсы и гвоздь программы — черный фиксатор на ноге.

— Как дела? — говорю, лишь бы спросить хоть что-то.

— Нормально.

Мы все еще стоим слишком близко друг к другу, потому что он, очевидно, хотел меня напугать, а я не сделала шаг назад. Все мои рецепторы обостряются и в бешеном ритме поглощают непривычные ощущения.

— А у тебя? — спрашивает он и чуть хмурится.

Я вижу лишь намек морщинки между бровями, но мне и этого хватает, чтобы понять.

Поэтому внезапно признаюсь:

— Мне грустно.

Он смотрит на меня и молчит. Я не шелохнусь. Слишком желанна для меня эта близость. Аккуратно и очень тихо я вдыхаю. Слишком отдаленные нотки парфюма, которым он воспользовался с утра, легкий запах пота и густой аромат кожи Вани. Когда-нибудь он, возможно, меня убьет. Примерно через минуту, если Громов от меня не отойдет. Все это слишком для меня.

— Проводить? — спрашивает он, отступая наконец назад.

Я киваю и перевожу дух. Как хорошо, что я снова могу дышать.

Ваня оглядывается, засунув руки в карманы:

— Куда нам?

— На остановку. Не помнишь, где живет Бо?

— Помню. Сегодня пятница, подумал, вдруг ты не домой.

Я внутренне вся вспыхиваю. Ну что за дура! После видео с котом мне стоило сказать, что я еду на крутую тусовку или на свидание. Ну как я не догадалась?

Тут же решаю, что лучшая защита — это нападение, и едко интересуюсь:

— А тебе что, совсем нечем заняться? В пятницу вечером?

Вижу, как Ваня сжимает челюсти, и уводит взгляд в сторону:

— Не твое дело, Гелик.

Суровый тон режет мне слух, но я уже упала в чан с эйфорией, когда поняла, что Ваня собирается проводить меня домой. Тогда я давлю внутреннее сопротивление и безразлично бросаю:

— Окей, пойдем ловить автобус.

Иду вперед и маниакально прислушиваюсь к тому, как Ваня, прихрамывая, следует за мной. Боже мой! Боже мой! Громов Ваня сам предложил проводить меня! Это я с ума сошла или он?

Я бы совсем ошалела от счастья, если бы не его холодность по отношению ко мне. Я не совсем уж дура, кое-какие сигналы считывать умею. Не очень хорошо понимаю, почему вызвался довести меня до дома, точно не из-за внезапно вспыхнувшей симпатии. Может быть, просто не хочет домой?

Так же молча мы приходим на остановку, где неловко топчемся рядом друг с другом. У меня есть сто тысяч тем, которые я хотела бы с ним обсудить, но мой рот надежно запаян. Мне страшно, что он снова оттолкнет или проигнорирует. Поэтому, не проронив ни слова, мы заходим в автобус, садимся вместе около окна.

Я достаю телефон и начинаю листать ленту соц сетей, чтобы создать видимость хоть какой-то деятельности и куда-то деть руки.

— Любишь чужие фотки?

— Люблю, — отвечаю с вызовом.

Громов хмыкает и отворачивается обратно к окну.

Я едва успеваю отвести взгляд от его красивого лица, когда он говорит:

— Смотри-ка, бар. Сходим?

Глава 14

— С ума сошел? Нам по шестнадцать, какой бар?

Но Ваня уже подскакивает со своего места и за локоть поднимает меня. Не церемонясь, тащит к двери, и мы почти выпадаем на остановку. Я больно ударяюсь носом о его плечо, но смеюсь. Громов вторит мне своим низким смехом.

Он разжимает пальцы, но я как будто все еще их чувствую, даже через куртку. Смотрю на него, задрав голову. Красивый. Особенно когда смеется вот так искренне.

— Пойдем.

— Нам по шестнадцать, — упрямо повторяю я.

— Поэтому мы и идем именно сюда.

Начинаю понимать, о чем он, только когда заходим в маленький темный барчик всего на четыре столика. За стойкой, уткнувшись в своей телефон, со скучающим видом сидит девушка с таким вырезом на кофте, что я вижу цвет ее бюстгалтера. Когда мы подходим, я понимаю, что при желании могла бы пересчитать и цветочки на ярком кружеве. Нацеливаю испытующий взгляд на Громова, но он смотрит девушке четко в глаза и обворожительно улыбается.

— Здравствуйте!

— Добрый вечер, — она обреченно вздыхает.

Мы тут единственные посетители, и она явно не горит желанием работать.

— Нам стаут и вишневое, пожалуйста. Свежее?

— Обижаете, — она барабанит длинными ногтями по стойке, будто раздумывает, а потом все же говорит, — документы есть?

Громов зеркалит ее тон:

— Обижаете!

Он роется в рюкзаке очень убедительно, а потом разочарованно заключает:

— Забыл. Можно по фото?

— Вообще-то у нас так нельзя.

— Да бросьте. Нам с девушкой по девятнадцать, мы второй курс заканчиваем. Сегодня получили автомат за экзамен, хотели отметить. Неужели я похож на ребенка?

— Молодо выглядите, — бармен звучит уже не так уверенно, — а что за институт?

— Университет спорта, — брякаю я внезапно, — мы будущие физруки. Нам положено тренироваться. Тренироваться пить, в смысле.

За секунду молчания я успеваю испугаться, что влезла и все испортила, но потом девушка разражается таким громогласным хохотом, от чего ее грудь мягко колышется в вырезе кофты, и я сразу понимаю, что алкоголь нам продадут.

— Показывай фотку, — отсмеявшись, говорит она Ване.

Он открывает в телефоне какое-то изображение и демонстрирует барменше. Как, интересно, правильно? Бармен, барменша, барменка? Терпеть не могу феминитивы, если честно. Я бы скорее сказала «девушка бармен», если бы кому-то о ней рассказывала. И это тоже интересный момент. Раньше я бы уже строчила сообщения Арине, а сейчас мне хочется остаться тут, не отвлекаться ни на что, и совсем не думаю о том, чтобы разделить это с кем-то.

— А у вас фотография есть?

Я моргаю, возвращаясь из своих мыслей. И поправляю козырек кепки, улыбаясь:

— Я в паспорте отвратительно получилась, спрятала его в самый дальний угол.

Девушка заговорщицки подмигивает мне и берет бокал:

— Понимаю вас. У самой фото ужасное.

Когда мы с Громовым садимся за дальний столик, он говорит:

— Ну даешь. Врушка.

— А сам? — шепчу сдавленно. — Второй курс он заканчивает.

— Кто бы говорил, физручка!

Мы смеемся, склонившись над бокалами. И я делаю очередное открытие. Смех разбивает любую напряженность. Я чувствую себя как в детстве, когда нам с Громовым было просто весело вместе. Я была уже влюблена, но совсем не парилась, только смущалась из-за бесконечных шуточек наших родителей. В некоторой степени именно они привели нас в ту точку, где мы сегодня находимся.

— И, кстати, при таком раскладе ты бы заканчивал уже третий.

— Слишком долго объяснять, что я пошел в школу с шести и пропустил четвертый класс, — Громов закатывает глаза.

Я улыбаюсь и отпиваю вишневое пиво. Вкусно. С первых же глотков мне сразу кружит голову. Видимо, именно поэтому язык развязывается, и я спрашиваю:

— Ты подсматривал за тренировкой?

— А ты?

— А ты? Мы так долго по кругу можем ходить.

— Ну, подсматривал, — он опирается на спинку стула и прямо смотрит мне в глаза.

Кажется, мы еще никогда не были на этой ступени взаимоотношений. Что-то новое и, несомненно, интересное происходит. И даже если завтра мы вернемся в старую колею, я навсегда запомню этот вечер.

— Почему?

— Гелик, я уже говорил, что ты как бульдог?

— Кажется, что-то подобное я слышала, — саркастично изгибаю губы.

Ваня невесело усмехается:

— Ну зачем ты спрашиваешь. Должна же понимать.

— Просто кажется, что если ты скажешь это вслух, то станет как-то полегче.

— Окей. Мне тоже грустно. Довольна?

— Очень, — тяну я с улыбкой, — стало легче?

— Нифига.

— Слушай, я тебя понимаю, Вань, — я не так часто называю его по имени, поэтому сначала как будто пугаюсь этого звука из собственного рта, и чуть притормаживаю, — но…Но…

— Но? — передразнивает он меня.

— Но я не совсем понимаю, это правда так серьезно? Разве ты не можешь восстановиться и играть дальше?

Громов обводит указательным пальцем по краю своего бокала и морщится:

— Выходит, что не могу. У меня времени до семнадцати лет. Дальше выпуск из академии футбола и отсутствие серьезных перспектив. К тому же, у меня есть договоренность с отцом.

Тут он замолкает и делает несколько больших глотков. Я смотрю за тем, как движется его кадык, и думаю о том, что даже это выглядит красиво. Когда Бо станет видеографом или оператором, я слишком невнимательно слушала его полив про обучение, он сможет снять это эффектно.

Я насильно возвращаю себя в реальность. За маленький липкий столик странного бара.

Говорю:

— Договоренность? Какая?

— Если до семнадцати у меня не будет значимого результата, я завязываю с футболом и поступаю в универ.

— На юриста?

— С чего ты взяла? Об этом речи не было.

Я смущаюсь:

— Да просто выбрала самую популярную профессию. Имела в виду, что Вадим Антонович хочет для тебя какой-то нормальной работы? В общепринятом смысле.

— Да. Да, ты права. Юрист, врач, программист, хоть адвокат дьявола, только бы не футболист.

По лицу вижу, что Ваня храбрится, но ему действительно больно. Моя запредельная эмпатия к этому парню бьет меня в темечко. Все тело отзывается сочувственной печалью.

Чтобы протолкнуть горький комок ниже по пищеводу, пью свою вишневое пиво. Теперь оно с привкусом горькой откровенности.

Наконец говорю:

— Он ведь сам агент? Футбол его кормит, он им живет.

— И потому считает гнилым бизнесом.

— Вау. То есть, я вроде слышала что-то такое от него на наших семейных сборищах, но не думала, что он говорит об этом настолько серьезно.

— Более чем, — Ваня растирает ладонями лицо и поднимает на меня болезненный взгляд, — думаешь, классно иметь отца, успешного футбольного агента, одного из лучших? Который начисто игнорирует сына футболиста? Разве это не значит, что он считает его абсолютно бесперспективным? Он не просто мне не помогает. Он мне мешает.

Он говорит так горько, что я поддаюсь порыву и накрываю его ладонь своей. Ободряюще сжимаю пальцы. Несмелой улыбкой встречаю его вопросительный взгляд. Хочу дать понять, что я рядом, что я в его команде.

Запальчиво говорю:

— У тебя все получится. Ты офигенный футболист, Вань.

— Кажется, это вишневое слишком крепкое для тебя, — отшучивается он, но руку не убирает.

Тогда я позволяю себе еще секунду этой внезапной близости, а потом резко вскидываю ладони в воздух и смеюсь:

— Хотя, что я понимаю? Я же девочка.

— Ага. Сестра классного полузащитника и дочь офигенного тренера. Не прибедняйся.

— Ладно, я немного шарю, — снова улыбаюсь, хоть мне и обидно от того, что все эти заслуги — точно не мои.

Вот бы Громов заметил именно меня. Не сестру, не дочь, не доку в теории футбола. Ну сколько можно уже?

Ваня в несколько глотков опустошает свой бокал и со стуком приземляет его на деревянный столик:

— Ну что, идем?

Я торопливо киваю и допиваю свое. Наверное, оно и правда слишком крепкое для меня. Я чувствую, будто в черепной коробке плавает воздушный шарик.

У дверей Громов оборачивается и говорит бармену:

— Девушка! А вас как зовут?

Она снова с трудом отрывается от своего телефона:

— Дарья.

— Спасибо, Дарья! Как сдадим сессию, зайдем к вам отметить.

— Заходите, — на этот раз она снова улыбается вполне искренне.

Не обращая внимания на их прощальных флирт, я выхожу из бара и глубоко вдыхаю еще прохладный весенний воздух. Как же вечерами потрясающе пахнет!

— Гелик?

— Пахнет весной, чувствуешь? Почти даже летом. Тепло так.

— Ты как? — обеспокоенно интересуется Ваня.

Но я отстраняю его рукой и говорю:

— Лето — самое классное время года, да? Оно уже почти здесь, чую. М-м-м, — последний неразборчивый звук издаю, втягивая в себя ночной воздух.

— У тебя телефон звонит.

— Да пусть.

— Гелик, если это Богдан, он меня убьет. Давай ответим?

Я расстегиваю поясную сумку и шарю там рукой. Разве можно напиться от одного бокала? Или это сегодняшний странный вечер так на меня влияет? Господи, да где этот телефон?!

— Алло? — кричу в динамик, едва удается нащупать смартфон.

— Энж, ты где? Стефаня сказала, ты ушла несколько часов назад, — строго выговаривает брат.

— Знаешь, что, — говорю без вопросительной интонации, — не гони лошадей. Я гуляю. Меня проводят. Выживу, не беспокойся.

— Кто проводит?

— Одноклассник, — отвечаю я и скидываю звонок.

Смотрю на то, как Ваня строчит сообщение в своем телефоне, и успеваю заметить смайлик сердечка, которым помечена его чертова девушка.

Он блокирует экран и спрашивает:

— Все нормально?

— Более чем.

Конечно, все нормально. Я тебя люблю, ты меня — нет. У тебя есть девушка, а я только что провела самый потрясающий вечер в жизни, который для тебя совсем ничего не значит. Более чем, Ваня. Более чем.

Глава 15

— Совсем с ума съехала? — говорит Богдан, перезванивая секунд через пять. — Какой одноклассник? Забыла, что мы в одном классе с тобой учимся? Кто с тобой?

Мне почему-то совсем не хочется говорить о том, что я с Ваней. Но это же Бо, мой Бо. Я давлю в себе желание жалостливо всхлипнуть от накатившей грусти и только упавшим голосом произношу:

— Я с Громовым.

Богдан какое-то время молчит. Потом спрашивает:

— Где вы?

— Рядом со стадиком.

— Дай ему трубку, пожалуйста.

— Бо, зачем?

— У тебя голос странный. Не упрямься, дай ему трубку.

Спорить с ним совсем нет сил и желания, так что я просто вздыхаю и протягиваю Ване телефон. Он поворачивается ко мне спиной и отходит на несколько метров, понижая голос. Вслушиваться, как ни странно, на этот раз мне тоже не хочется. Сую руки в карманы и ежусь, вечерами пока еще холодно. Чувствую, как зябкий ветер забирается в прорези на моих джинсах, и шмыгаю носом.

Ваня подходит со спины и легко постукивает меня телефоном по плечу:

— Гелик, поехали домой?

— Господи, что он сказал? — я оборачиваюсь и возмущенно вскидываю руки.

— Ничего особенного, просто и правда очень поздно.

— Не брат, а деспот, — ворчу я, заправляя выбившиеся пряди под кепку.

— Не ворчи.

Я огрызаюсь:

— Сама разберусь.

Ваня хмыкает и внимательно изучает мое лицо, бегая взглядом от одной черты к другой. Я смущаюсь, поэтому продолжаю так же агрессивно:

— Провожать не обязательно.

— Да нет уж, — он широко улыбается, словно показывая, что сейчас выше моих капризов, — я провожу.

Я безразлично приподнимаю плечи:

— Как хочешь. Пойдем на остановку.

— Я такси вызову.

— Чем заслужила такое сопровождение, даже не знаю.

Ваня тихонько посмеивается, отвлекаясь на приложение в телефоне. Я смотрю, как экран освещает его лицо, и чувствую чудовищное внутреннее сопротивление. Сейчас мы доедем до дома, и все, на этом вечер закончится. И вряд ли когда-то еще повторится, потому что все, что сегодня произошло, скорее случайность.

Поэтому, когда мы садимся в машину, оба на заднее сидение, я достаю кейс с наушниками, щелкаю крышкой и досадливо вздыхаю:

— Черт, разрядились.

Ваня молча протягивает мне свой наушник. Я вдеваю его в ухо и отворачиваюсь к окну. Играет какой-то стильный дипхаус. Красиво, но как будто дает недостаточно информации. Я надеялась уцепиться за текст песни, чтобы хоть немного влезть Ване в голову. Но он не дает мне такой возможности.

Когда мы уже подъезжаем к дому, во мне вдруг вспыхивает моя вишневая храбрость. Я тянусь к телефону в Ваниных руках и касаюсь пальцем экрана.

— Классный трек, — поясняю ему, — хочу посмотреть, как называется.

Он поворачивается ко мне и смотрит в глаза. Затем спускается взглядом к носу, оттуда быстро к губам, и резко обратно к глазам.

— Я тебе скину.

— Спасибо, — отвечаю тихо и возвращаюсь на свое место.

Нервно переплетаю пальцы и прикрываю веки. Внутренне отсчитываю секунды до своего подъезда. Машина неловко протискивается между бордюром и другой тачкой, обычно я не мучаю водителей этим неудобным поворотом и выхожу раньше, но сейчас не могу себе этого позволить. Ваня ставит музыку на паузу. Ну вот и все. Когда мы останавливаемся, я наконец открываю глаза.

Задорно улыбаясь, говорю:

— Ну, пока? Прикольный был вечер, Вано.

Берусь за ручку и вдруг слышу, как он говорит водителю:

— Подождете минутку? Я выйду ненадолго.

Жду, когда Громов обогнет машину и трусливо прячусь за сарказмом:

— Думаешь, до подъезда не дойду?

Он чуть улыбается, приподнимая и так изогнутые уголки губ. Взъерошивает свои темные волосы, смотрит на самый верхний этаж нашего дома, а потом снова на меня:

— Я Богдану обещал.

— Ну, раз обещал.

Мы подходим к железной двери, я достаю ключи и демонстрирую их Ване. Внутри все тянет от тоски, еще никогда мне не было так грустно с ним прощаться. У меня в ухе раздается короткий тренькающий звук и механический голос голосового помощника проговаривает «Контакт Алена отправляет вам сообщение». Я торопливо вытаскиваю наушник и с горячими щеками протягиваю его Ване:

— Чуть не украла.

Силюсь улыбнуться, но, кажется, получается не очень. Самый неловкий момент в моей жизни. Но Громов начисто игнорирует то, что я чуть не подслушала сообщение от его девушки.

Он забирает наушник, прихватывая мои пальцы. Щурится ласково:

— Воришка.

— Просто рассеянная.

— Пока, Гелик.

— Пока.

И Ваня наклоняется ко мне, скользит своей щекой по моей, а потом легко прижимается губами к моей скуле. Успеваю чуть повернуть голову, чтобы в ответном поцелуе почувствовать его вечернюю щетину.

Открываю домофон и ухожу. Что, если это последний раз, когда мы так много времени провели вдвоем? Что, если этого больше никогда не повторится? Мне так ужасно тоскливо, что, когда я захожу домой и встречаю Бо на пороге, сердито толкаю его в грудь.

— Зачем ты так? — шиплю ему зло.

— Энж.

— Просто замолчи, ладно?! Если бы ты не позвонил, у меня могло быть больше времени!

Он хватает меня за плечи и больно сдавливает:

— А ну-ка тихо.

— Отстань, — я скидываю с себя его руки.

Разуваюсь, борясь с подступающими слезами, и иду в спальню. Там прямо на пол скидываю одежду, переодеваюсь в пижаму и залезаю под одеяло, накрываясь с головой. Не хочу умываться, чистить зубы, вообще ничего не хочу. Не умру ведь, если лягу спать с косметикой на лице.

Из правого глаза выскальзывает горячая слеза и впитывается в подушку. В этот момент мне почему-то тяжело любить Ваню. Иногда бывает радостно, часто приятно, нередко грустно и тоскливо. Но сейчас так тягостно все это ощущать, что хочется стонать и плакать. Голова раскалывается, а сердце давно уже перемолото.

Я слышу, как открывается дверь, как тихо заходит брат, я узнаю его крадущуюся походку. Он всегда так вползает, когда не хочет меня потревожить.

Первые несколько шагов я напряженно вслушиваюсь, пытаясь осознать направление. Но он не идет к своей постели, а сворачивает ко мне. Отгибает одеяло и ложится рядом.

И мне становится незачем изображать из себя железную леди, я просто утыкаюсь носом Богдану в грудь и всхлипываю.

Он обнимает меня, гладит по спине, успокаивающе приговаривает:

— Все хорошо, Энж. Все хорошо, моя сестренка. Я с тобой. Поплачь, мое счастье.

— Он меня никогда не полюбит, — реву я, размазывая сопли по футболке брата.

— Тогда он будет полным идиотом.

Я рыдаю, совсем не сдерживаясь, трясусь в объятиях брата, но он крепко прижимает меня к себе и бесконечно бормочет что-то нежное.

Так я и засыпаю. Но вскоре вздрагиваю всем телом от ощущения, будто падаю в пропасть. Просыпаюсь и укладываюсь поудобнее, понимая, что я в безопасности.

Шепчу:

— Бо? Бо, ты спишь?

— Сплю.

— Хорошо. Бо, ты просил Ваню проводить меня до подъезда?

— Энж, спи.

— Ты просил?

— Боже. Не помню. Нет, не просил. Сказал, чтобы довез тебя до дома. Или посадил на такси. Спи.

Глава 16

Ваня

Проходит, наверное, недели полторы, когда проигрыватель в наушниках подкидывает мне ничего не значащую песню.

Обычный дипхаус, который я включаю, чтобы не мешал мне думать. Все треки похожи один на другой, кроме, получается, этого. Он отзывается во мне воспоминаниями.

Я обещал Гелику скинуть эту песню. И, естественно, напрочь об этом забыл.

Я замираю, уставившись в окно. Вспоминаю, как в такси Ангелина придвинулась, наваливаясь на мое плечо и заглянула в телефон. От нее пахло чем-то сладким, не разбираюсь в парфюме, но было похоже на аромат каких-то свежих сахарных булочек в кондитерской. Девочка-пацанка, а пахнет ванилью, надо же. Несколько раз моргаю, чтобы прогнать видение. Сейчас тоже, как и тогда, чувствую странное волнение.

— Не опаздываешь, Вань? — слышу через музыку голос отца.

Вынимаю наушники и говорю:

— Нет, еще пять минут есть.

— Подвезти?

Папа делает себе кофе. Поправляет очки в стильной оправе, облокачивается плечом о закрытый фасадом холодильник.

— Не парься, дойду.

— Универ выбрал?

Господи, ну он как будто специально меня бесит!

Я мгновенно ощетиниваюсь:

— Ты же сам за меня все выбрал.

— Да, четыре. Они все тебя устраивают или появилась какая-то конкретика?

Выдыхаю свое раздражение, прикрывая глаза. Не нужно с ним спорить. В этом смысла примерно ноль. Его уже не изменить, а у меня есть крохотный шанс побороться за свою жизнь, но он точно не в ругани.

Открываю глаза и говорю ровно:

— Все устраивают. Все, я пошел, пока.

— Репетиторов оплачивать не пора?

— Я скажу, когда надо будет, — слишком низко склоняюсь над кроссовками, радуясь, что отец не слишком хорошо видит меня в полумраке коридора.

Последнее время я часто прогуливаю дополнительные занятия, но отцу некогда следить за этим слишком уж тщательно. Хожу по краю, я в курсе. Но у меня есть одна только возможность, и если ничего не выйдет, то мне вообще все равно, что будет с моей жизнью. Если не профессиональный спорт, мне откровенно насрать, получится ли у меня поступить и куда.

Еще поборемся, пап.

Тихо прикрываю за собой дверь, потому что мама еще спит, возвращаю наушники в уши. Последние пару недель они там так часто, что должны были натереть мозоли. Все стало раздражать, даже друзья и девушка, хочется отгородиться от всех, хотя бы с помощью музыки.

Когда нажимаю на «слушать», снова играет тот трек, который напомнил мне о Геле. Ванильный смешной котенок. Я хмурюсь. Вау. Звучит неоднозначно, вслух этого лучше не говорить, меня могут неправильно понять.

Мне приходится долго листать диалоги в мессенджере, чтобы найти нашу беседу, и в итоге все равно пользуюсь поиском по имени. Мы редко общаемся.

Громов Иван: Rautu — Air

Громов Иван: Забыл, извини. Обещал, что скину

Громов Иван: Доброе утро)

Сообщения долго грузятся, потому что в лифте нет сети, и я убираю телефон в карман. Ладно, новый день, новая битва. Тру шею ладонью и глубоко вздыхаю. На три дня после травмы я провалился в страшную безнадегу, но сейчас еду на агрессивном протесте и спортивном азарте. Я сделаю все, что от меня зависит, и буду бороться, пока есть такая возможность. Так что сопли размазывать некогда.

Телефон вибрирует, а голосовой помощник объявляет: «Контакт Алена отправляет вам сообщение. Приветики, Гром, встретимся после первого урока? Надела твою любимую юбку и хочу тебя нежно поцеловать». Из-за механического голоса звучит еще более убого, и я не чувствую ничего, кроме раздражения. Алена мне нравится, она красивая и раскрепощенная. Когда тебе шестнадцать, кажется, что этого достаточно. Но, то ли у меня и правда какая-то депрессия, то ли после трех месяцев отношений мне недостаточно просто короткой юбки и симпатичного личика. Алена напоминает море с долгим мелким входом. Выглядит красиво, и ты все ждешь какой-то глубины, но по факту тащишься десятки метров, а вода все еще едва достает тебе до колен.

Она перемену в моем настроении чувствует и липнет еще сильнее, а я только больше раздражаюсь. Все чаще думаю, что нужно расстаться, но так не хочу тратить силы на неприятный разговор, кто бы знал…

Выхожу на улицу и лезу в настройки, чтобы отключить опцию чтения сообщений в наушниках. Было неловко, когда Гелик чуть не подслушала сообщение от Алены. Учитывая то, что содержание у него было достаточно интимным. Я бы таким делиться ни с кем не хотел. Да и меня давно раздражал этот механический женский голос, который коверкает любой посыл.

Телефон снова вибрирует. Я морщусь в ожидании сообщения от Алены, но, когда вижу отправителя, почему-то улыбаюсь. А когда читаю текст всплывающих новых уведомлений, и вовсе смеюсь в голос.

Субботина Ангелина: На поле у тебя получше реакция, Вано.

Субботина Ангелина: Но спасибо!

Субботина Ангелина: В целом, хорошо, что тебе достаточно помнить только время тренировок и адрес стадиона.

Субботина Ангелина: Хотя и я уже почти не помню, что просила, а трек не помню тем более.

Громов Иван: Ауч. Ну раздала ты нормально, Гелик.

Субботина Ангелина: Ой, не жалуйся. Скинул бы сразу, не получил бы.

Громов Иван: Могу загладить свою вину. Что мне сделать, котенок?

Отправляю сообщение и тут же жалею. Это же Геля. Мы не флиртуем, мы даже дружить толком не смогли, хотя все предпосылки были. Мы с детства знакомы, наши отцы дружат, мы вместе проводим все праздники. Разве я не должен был стать ей вторым братом?

Подтверждая мои мысли, она что-то долго печатает, потом прекращает, затем снова печатает. Если бы можно было удалить сообщение, я бы это сделал. Наверное, я ее смутил. Остается только надеяться, что Гелик меня не одернет. Мне и так уже достаточно стыдно. Но, когда она отвечает, я облегченно выдыхаю и снова улыбаюсь.

Субботина Ангелина: Кажется, ты даже не понимаешь, как подставился, Громов. Я подумаю. И тебе придется исполнить *подмигивающий смайлик*

Громов Иван: Готов на все, Гелик.

Пытаюсь разбавить обстановку ее старым прозвищем, но ловлю себя на том, что улыбаюсь, как дурак. Внутри снова отзывается легкое волнение. Наверное, из-за того, что повел себя с ней как-то сильно непривычно. Но мне стоит попридержать коней. Богдан и так нехило напихал мне за тот вечер в баре, не хочу даже представлять, что он скажет, если узнает, что я вот так флиртую с его сестрой. Помутнение какое-то, конечно. У меня вообще-то девушка есть. Пока что.

Засовываю руки в карманы и бреду в сторону школы, особо стараясь не напрягать больную ногу. Ей сегодня еще работать. Как и вчера. Как и завтра.

Мной, конечно, были бы недовольны все. И командный врач, и тренер, и уж тем более отец. Но иначе я сейчас не могу.

Когда выхожу на аллею, которая ведет к школе, чуть притормаживаю и смотрю вправо, туда, откуда обычно приходят Субботины. Мы не так уж часто тут пересекаемся, но сейчас я почему-то ищу их взглядом, и, конечно, вижу. После чего снова делаю что-то, мне не свойственное. Останавливаюсь и жду их. Две блондинистые головы, склоненные вместе в каком-то откровенном разговоре, одинаковые кроссовки, которые отличаются только цветом. Эти двойняшки так близки, что я невольно завидую. Наверное, каждому человеку хотелось бы иметь такую вторую половинку. И невольно почему-то думаю о том, каково будет парню Ангелины. Непросто, должно быть, встречаться с девушкой, чье сердце уже занято другим мужчиной, ее братом.

Хмурюсь и запускаю руку в волосы. Давлю в себе желание сбежать, но Геля меня уже заметила. Она лениво приподнимает руку в приветственном жесте, а я сражаюсь с улыбкой, которая снова выползает на мое лицо. И думаю о том, что есть, наверное, причина, по которой я сейчас остановился и жду Субботиных.

Ни одной интонацией, никакой мимикой они не напомнили мне о травме. Даже если разговаривали или шутили о футболе, все было очень легко. С ними я себя не чувствую неудачником или калекой.

— Привет! — я здороваюсь за руку с Богданом и наклоняюсь к Ангелине, чтобы оставить у нее на щеке приветственный поцелуй.

Кожа нежная, и пахнет она все так же сладко. Моргаю и в очередной раз за утро свожу брови на переносице. Слишком много Ангелины Субботиной для начала дня. Наверное, мне просто заняться нечем.

Пока идем до школы, получается отвлечься на разговор с Богданом. Геля тоже отворачивается и вздергивает свой аккуратный носик. Я ее не интересую, и она меня тоже.

Наверное, просто показалось.

Глава 17

В холле Богдан еще задерживается рядом со мной, а Геля безразлично машет рукой и бежит к подружке. Они обнимаются и принимаются тут же о чем-то трещать. Выглядят при этом полностью поглощенными разговором и друг другом. Хорошие девочки, какие-то настоящие. Совсем не похожи на тех, кто мне обычно нравится.

Поворачиваюсь к Субботину и понимаю, что упустил пару его последних фраз. Он это тоже прекрасно видит и иронично улыбается. Засранец.

Я цокаю языком и угрюмо говорю:

— Ладно, до встречи, Суббота.

— До встречи, — сахарным голосом тянет он.

Я качаю головой и ухожу. Не хватало еще, чтоб он придумал то, чего нет, и бесконечно подкалывал меня. Есть такая фишка у Богдана, выдавать неисчерпаемый поток саркастичных шуточек.

Поправляю на плече рюкзак и двигаю на первый урок. Хорошо бы собраться, потому что русский мне все-таки скоро сдавать. Но последнее время сосредоточиться все сложнее. Слишком парит меня предстоящий матч и моя немощная левая нога. Одно хорошо — я все-таки правша.

У кабинета здороваюсь с парнями. Зуев и Бавинов, мои единственные друзья не из мира футбола, но даже с ними мне сейчас сложно. Отчасти из-за печати сочувствия, которая не сходит с их лиц.

— Зуй, Бава — проговариваю, поочередно пожимая им руки.

— Здорово, Гром.

— Привет. Аленка заходила, тебя искала.

Я морщусь. Хотела же после первого урока встретиться, зачем сейчас пришла? Она учится в параллельном, но наше расписание как будто специально составляли так, чтобы мы не пересекались. Сейчас я этому очень рад. Не знаю, временная эта эмоция, или нам действительно пора расставаться, в любом случае, разбираться с этим в данный момент я не хочу. Просто хорошо, что сейчас мы разминулись, вот и все.

Парни мою реакцию считывают и оба недоуменно приподнимают брови. Синхронисты, блин.

— У вас что-то разладилось? — спрашивает Зуй.

Я огрызаюсь:

— У меня в принципе все сейчас немного разладилось.

И снова вижу на их лицах эту тошнотворную жалость. Они думают, что для меня все уже закончилось. Про свои самовольные тренировки я не рассказывал никому.

Пытаюсь погасить раздражение, которое стало слишком частым моим спутником. Черт, такая мешанина из эмоций внутри, очень сложно разобраться. Но друзей обижать мне все же не хочется. Кладу руку Баве на плечо и легко его сжимаю. Друг отвечает мне теплой улыбкой. Они потому и сочувствуют так сильно, что оба очень добрые. Проблема не в них, это я сейчас не в состоянии нормально коммуницировать.

Русичка подходит к кабинету, одной рукой прижимая к груди какие-то листы бумаги, а второй на ходу нервно поправляет очки:

— Так, одиннадцатый «А», сразу предупреждаю, что дурить сегодня не надо. Получила результаты вашего тестирования, там вообще ничего хорошего!

Мы дружно закатываем глаза, а я на самом деле радуюсь тому, что фокус моего внимания хотя бы на сорок пять минут сейчас сместится в более безопасную зону.

И весь день мне удается думать об учебе. Пишу одну контрольную, один короткий тест, на остальных просто внимательно слушаю. Шучу с парнями, завтракаю в столовой, бросив всего один взгляд на Ангелину Субботину. Она, ожидаемо, занята своей подружкой, в мою сторону даже не смотрит. Что ж, это и требовалось доказать.

Встречи с Аленой не раздражают так сильно, как я того ожидал. Когда она бросается мне на шею, прижимается всем телом и шепчет на ухо что-то нежное, уже кажется, что я зря себя накрутил. Эта ее юбка действительно мне очень нравится.

Жалею только о том, что Зайцева на обеде в столовке ведет себя слишком уж громко и вызывающе. Прижимается грудью к моему плечу, касается колена, звонко смеется и просто беспрестанно комментирует все вокруг. Как на зло, слышат ее все мои близкие. Зуй с Бавой и Субботины за соседним столом. Не то чтобы я стыдился своей девушки…Не знаю, просто странные ощущения. Может быть, женщина вообще и должна быть такой. Кукольно красивой, недалекой и громкой. Не пацанкой в широких брюках и бейсболке, как Гелик. Ну, например. Кто вообще так одевается? Ее подружка Абрикосова — и та более женственная.

К последнему уроку настроение неизбежно портится. Еле досиживаю бесполезное обществознание, поспешно прощаюсь с друзьями и бегу на улицу. Выхожу на крыльцо и собираюсь наконец глубоко вдохнуть полной грудью весенний воздух, но слух режет звонкое:

— Сюрприз, Гром!

— Алена? Ты чего домой не ушла? — я хмурюсь.

Легкие сдуваются, так толком и не наполнившись. Я ее не ждал.

Она выпячивает губы, аккуратно подколотые косметологом:

— Хотела тебя удивить.

Я молчу, но внутренне матерюсь. Мне пора на тренировку, на Алену сейчас совсем нет времени.

— Получилось, Зайка, — улыбаюсь и очень легко выдаю первое попавшееся вранье, — но мне сегодня на осмотр к командному врачу. Так что давай я тебя провожу и поеду?

— Блин. А я надеялась, что мы время вместе проведем. Гром, я так ждала, когда ты освободишься, а ты даже с травмой вечно занят!

Я до боли закусываю уголок губ и смотрю на нее. Посыл как будто бы хороший, да? Хочет побыть со своим парнем. Но форма, в которой она выражает свою мысль — ну просто мрак. Как будто рада тому, что я травмировался. А ведь так прыгала вокруг меня, когда со стадиона в больницу уезжал.

Вуаля, как говорит моя мама. И я снова раздражен.

На языке так много слов, которые рвутся наружу, и не все из них цензурные. Но она все-таки девушка, так что я поджимаю губы и подталкиваю Алену в спину. Молча. Слава богу, живет она недалеко.

Зайцева тарахтит чаще и громче обычного. Все время прижимается, гладит меня, а я держусь из последних сил. Если бы она меня не дождалась после уроков, все было бы проще. Как будто у меня на сегодня был определенный запас терпения для нее.

— Тебе точно надо ехать? — спрашивает она у своего подъезда.

Я киваю, изображая грусть:

— Да, осмотр сегодня обязательный.

— А когда ты уже закончишь? — вдруг выдает она.

Я смотрю в ее глаза, а в них ни тени сомнения. Она именно это и хотела спросить. Когда я уже закончу.

— Я думал, тебе нравится, что твой парень футболист.

Она моргает и неуверенно улыбается:

— Мне нравится, что мой парень — ты, Гром.

Всего на секунду мне кажется, что она хороший человек, что она действительно меня любит так, как говорит. Я склоняю голову на бок и позволяю себе ласковый взгляд, когда Алена вдруг решает пояснить:

— Твой папа — крутой футбольный агент, это уже топ! А ты можешь пойти, ну, на плавание, тоже бы классно получалось, наверное, да?

На плавание. Охренеть. Я ушам своим не верю. Нежность из моего взгляда пропадает в секунду. Алену нельзя назвать сообразительной, но женская интуиция у нее на уровне.

— Что-то не так? — спрашивает она тихо.

— Все в порядке, Зайка.

Я быстро целую свою девушку в губы и иду в сторону дома. Выжидаю пару минут, а потом разворачиваюсь в противоположную сторону и беру курс на свой новый стадион. Газон там просто отвратительный, но зато меня никто там не знает. А это самое главное.

На пешеходном переходе я быстро оглядываюсь, чтобы сбить смутное ощущение чужого взгляда. Но никого знакомого не вижу.

Это не удивительно. Кто стал бы за мной следить? Отец? Нет, разумеется. Но звоночек нехороший, так очень просто стать параноиком.

Задумавшись, качаю головой. На плавание. Нормально вообще? Господи, ну кто бы знал, зачем я в принципе стал с ней встречаться?

Неужели все-таки расставаться? Нет, днем еще все было нормально, наверное, нужно еще немного подождать.

Плавание. Папа футбольный агент. Просто шок.

В автобусе я снова оборачиваюсь, потому что кожу между лопаток жжет. Кажется, что в хвосте я вижу знакомую светлую макушку, но Геле незачем ехать на этот конец города. Точно помутнение.

Глава 18

Никак не могу избавиться ощущения, что кто-то на меня смотрит, и это тупо. Поэтому я принципиально не оборачиваюсь, пока иду от остановки. Это все тревожность, которая преследует меня последнее время. Но я же не сумасшедший?

Упрямо смотрю вперед, слушаю дипхаус, а на КПП вынимаю один наушник.

— Здорово, Паш.

— Привет, спортсмен.

Готов поспорить, это не только мое прозвище, наверняка он так зовет всех, кто занимается тут. Глупо было бы запоминать каждое имя, хотя меня он точно выделяет, я знаю. Жмем друг другу руки, и я прохожу через заботливо опущенную «вертушку».

Договориться с Пашей было легко. В это время тут никто не занимается, игры не проводят, в аренду поле не сдают. Так что я плачу только охраннику. Его вахта закончится через три недели, больше мне ни с кем общаться не придется. К тому времени я должен буду восстановиться. Кажется, все идеально. Кроме моей ноги.

Быстро переодеваюсь в пустой темной раздевалке. Свет Паша вырубает исправно, так что я довольствуюсь тем, что работает в холле и льется через открытую дверь. Кое-как складываю вещи в шкафик, но не запираю его. Нахрена? Я здесь единственный гость.

Да и ничего ценного с собой не ношу. Если полоумные воры здесь и появятся, то пусть забирают мои джинсы от «Армани», я не расстроюсь.

Прихватываю с собой белые фишки и выхожу на поле. Быстро раскладываю и начинаю с беговых. Терпеть не могу эту необходимую часть разминки, но воспринимаю ее как данность. Знаю, что через полчаса втянусь, нужно только потерпеть. К тому же нога болит, но это тоже скоро пройдет.

Но моя концентрация летит к чертям, когда я вижу светлую макушку рядом с собой. На этот раз ошибки быть не может. Она что, ехала за мной? Изумления в голосе сдержать не выходит:

— Гелик?

Округлившимися глазами пялюсь в ее невозмутимое лицо и охреневаю. Что она здесь делает?

— Тренируешься?

Звучит как нападка. Я хмурюсь и внимательнее вглядываюсь в ее лицо. Неужели она собирается рассказать об этом? Мы не так уж дружим, чтобы Геля хранила мои тайны. Тем более от своего отца. А тот молчать уж точно не станет. У взрослых свой взгляд на жизнь.

Против воли обороняюсь:

— А что? Доложишь моем отцу? Или своему?

Но эта девочка меня удивляет. Сначала заправляет светлые пряди за ухо, опускает козырек бейсболки ниже, а потом и вовсе разворачивает его назад. Затем говорит с таким чувством, будто бросается в бездну:

— Нет. Я…я могу тебе помочь.

С каждым словом набирает уверенность и к концу фразы звучит почти отчаянно.

Но я все равно отрицательно качаю головой:

— Не нужно. Тебе зачем? Это моя проблема и мое решение. Просто никому не говори.

— Нет, — вдруг выпаливает она.

— В смысле?

— В смысле, нет. Что непонятно?

— А что тебе нужно? — озадаченно интересуюсь я.

— Блин, Громов, ты тупой? — Геля возмущенно взмахивает одной рукой, вторую запихивая в карман широких штанов.

— Наверное. Ты хочешь сдать меня отцу?

Ангелина подхватывает футбольный мяч и набивает его ногой, затем переходит на колено, а потом подкидывает его выше и удерживает между затылком и лопатками.

Позволяет ему скатиться на грубый газон и говорит:

— Что непонятного? Я могу тебе помочь. Один ты ничего не сделаешь, тебе нужен хоть один партнер, ты не можешь такими предложениями разбрасываться. Просто не можешь.

Последнее Геля добавляет с отчаянием, чем снова меня удивляет. Ей-то какое дело?

Смотрю на нее внимательно. На ее маленький носик, широко распахнутые глаза. Отмечаю то, как упрямо она поджала губы. Сердце мое как-то по-особенному сжимается. Просто не помню, чтобы кто-то выражал поддержку тому, что для меня кажется важным. Ангелина же как будто действительно понимает, что для меня значит футбол и этот треклятый матч.

Я прищуриваюсь и в ее глазах считываю, что она видит перемену в моем настроении.

Как тонко настроенная антенна ловит то, что нужно.

— Окей, — выдаю вместе с воздухом, который выпускаю из легких.

Она недоверчиво переспрашивает:

— Окей?

Я киваю и развожу руки в стороны. Возможно, я делаю большую ошибку. Но сейчас мне нужен человек, которому я мог бы доверять. Ангелина — очень хороший вариант в моих обстоятельствах.

К тому же я так рад ее видеть! Очень устал быть один.

Тогда я киваю. И обессиленно пожимаю плечами:

— Да, я согласен. И хоть я не понимаю, зачем тебе это нужно, я все равно с радостью приму твою помощь.

Гелик бросает на меня какой-то странный взгляд, поправляет свою кепку, летит взглядом к своим ногам, а потом возвращается ко мне:

— Тогда разминайся, салага. Пощады от меня не жди.

Я хмыкаю:

— Так ты партнер или деспотичный тренер? Можешь определиться?

— Заткнись, Громов, и разминайся.

Она выпячивает губы и уходит в сторону, чтобы скинуть на газон свою куртку. Кажется, пощады мне и правда ждать не стоит.

Через полтора Геля тормозит меня в момент отработки ударов по воротам. Я только что зарядил в «девятку», но она хватает меня за локоть:

— Все, Вано, остановись.

— Шутишь? Я только разыгрался.

— Ты — да, а твоя нога так не считает. Перетрудишься, точно пожалеешь.

Я замираю. Смотрю на изогнутые ресницы Ангелины. Впитываю ее решительный взгляд. Зачем-то спускаюсь взглядом к пухлым губам. Верхняя чуть тоньше, и это как-то…заводит.

Моргаю, чтобы скинуть идиотские мысли. Никогда раньше я так о ней не думал. Наверное, просто перенервничал? Сейчас бы нужно отказаться от ее помощи, но уже поздно. Логично скидываю все на волнение.

Так что в раздевалке я принимаю холодный душ, быстро переодеваюсь и выхожу с рюкзаком на плече. Тороплюсь, потому что мне кажется, что если я сильно задержусь, то она уйдет. А мне хотелось бы обсудить тренировку. Геля не эксперт, но многое понимает, а больше спросить мне некого.

Выхожу в сторону поля и никого не вижу. Успеваю расстроиться, когда маленькая теплая ладонь касается моего плеча:

— Быстро собираешься, Громов, молодец. Идем?

Я согласно киваю, и мы идем к выходу со стадиона. А потом говорю:

— Подожди.

— А?

— Идем.

— Куда? — она будто бы волнуется, но я хватаю Гелю за пальцы и тяну на себя.

На бровке, куда не достает свет фонаря, я ложусь на спину.

— Что ты делаешь?

— Расслабляюсь. Полезно для спины. Давай, Гелик, присоединяйся.

Она фыркает, но без лишних раздумий тут же приземляется рядом:

— Совсем сбрендил. Может, твоя нога стрельнула травмой в мозг?

— Мне грустно, Ангелин, — вдруг признаюсь ей так же откровенно, как она мне недавно.

Тонкими пальцами она находит мою руку и крепко сжимает:

— Все будет хорошо, Вань.

Мы смотрим в потемневшее небо, все еще держась за руки, и я снова чувствую то необычное волнение. В грудной клетке что-то ворочается. Что? Черт его знает. Просто что-то происходит, и я смиренно это принимаю. Разберусь потом. Чуть поворачиваю голову, чтобы немного ее видеть. Гладкий лоб, едва выступающий носик и острый подбородок.

Разнимаю наши руки и тру ладонями лицо. Геля рядом шумно переводит дыхание.

Рад, что именно она сейчас рядом.

— Как часто у нас тренировки? — спрашивает она.

— Каждый день, — потом хмыкаю, — ну, с плавающими выходными. И я тебя не заставляю. Можешь не приходить, если будут дела.

— Какие? Типа свидания? — смеется Гелик.

Я зеркалю ее реакцию и смеюсь тоже. Но это, вроде бы, не самая смешная шутка.

Свидания? Ну, не знаю.

— А Алена знает о твоих тренировках? — спрашивает она совсем тихо.

Задумчиво жую нижнюю губу. Что-то есть в этом вопросе. Черт знает. В итоге качаю головой:

— Нет. Никто не знает.

— Значит, мы повязаны, да?

— Выходит, что так, Гелик. Сохранишь мою тайну?

— Даже от брата?

— Даже от брата, — твердо говорю я и снова сжимаю кончики ее пальцев.

Глава 19

Ангелина

Боже, Боже мой!

Только это бьется в моем мозгу, пока мы едем домой. Ваня вызывает такси и сначала довозит меня. Я не спрашиваю, но по пейзажу за окном, конечно, понимаю, что мы едем по моему адресу. Очень по-джентельменски.

Мы вообще по большей части молчим после той странной сцены на поле. Я проделываю тот же трюк, что и в прошлый раз, изображаю, будто мои наушники сели. Поэтому без сомнений он предлагает мне свою музыку, но там снова играет обезличенный дипхаус.

Сейчас меня это не расстраивает. С дурацкой улыбкой, которую Ваня не видит, я пялюсь в окно. Я об этом и мечтать не могла. Одна моя стыдная слежка обернулась безумной удачей. Зажмуриваюсь, чувствуя волну восторга. Это же Громов! И он со мной! Он держал меня за руку! С ума сойти.

Когда подъезжаем, Ваня снова просит водителям подождать и выходит за мной.

У подъезда, когда мы замираем друг напротив друга, он тихо говорит:

— Спасибо.

— Пока не за что, Громов, — я прислоняю кулак к его плечу, а он отыгрывает, будто я его ударила.

Кривится, стонет и хватается за руку, словно истекает кровью.

Мы хихикаем, как дети.

— Дурак, блин. Ты такая каланча, я бы никак не смогла сделать тебе больно.

— Посмотрим, Гелик, — говорит он задумчиво и подмигивает в ответ на мой вопросительный взгляд.

Звучит как-то двусмысленно, и мне самой это не нравится. Но то, что сейчас между нами происходит — это в принципе сильно непривычно. Я так долго придумывала какую-то стратегию, мечтала о том, как завоюю сердце Вани, как буду себя вести. А сейчас потерялась. За последние пару недель мы и так общаемся больше, чем за годы до этого. Кажется, для меня это слишком много.

— Завтра встретимся на стадионе? — спрашиваю, чтобы занять эфир.

— Да, я напишу. Там время немного меняется, мне Паша обычно скидывает расписание заранее и сообщает об изменениях.

Я прищуриваюсь:

— Ты ему заплатил?

— Ну, — Ваня ведет взглядом в сторону, — у нас взаимовыгодное сотрудничество.

— Понятно.

Громов кивает и смотрит на меня своими голубыми глазами. Взгляд прямой и пронзительный. Я теряюсь еще больше. Пытаясь нащупать свой привычный сарказм, просто пялюсь ему в глаза и чувствую, как физическая сила утекает из моего тела. Колени почти подгибаются, но я приказываю себе держаться.

— М-м-м, — издаю невнятно, — так что, ты не пожалел, что согласился тренить со мной?

Ваня наконец отводит взгляд, но улыбается:

— Нет, я рад, что ты со мной.

Как было бы хорошо, если бы он говорил не только о тренировках! Но я слишком хорошо понимаю, что мы сейчас не в этой точке. И, возможно, никогда там не будем.

Я подаюсь вперед и касаюсь Ваниного плеча пальцами:

— Мы все сделаем. У тебя все получится. Только слушай меня, ладно? Ты и так делаешь то, что не идет тебе на пользу. Если увлечешься и убьешь ногу, хорошо не будет никому.

Чувствую, как напрягаются мышцы Ваниной руки, как будто он весь деревенеет. Но, осмелев, я заглядываю ему в глаза. И он говорит:

— Договорились.

Потом снова наклоняется и прикасается губами к моей щеке. На этот раз я готова. Обхватываю руками его шею и прижимаюсь всем телом. Сколько у нас осталось таких вечеров? Я готова использовать каждый из них по максимуму. Поворачиваю голову и целую туда, куда достаю — за ухом. Ваня вздрагивает, я это чувствую. Обнимает меня и прижимает к себе сильнее.

Когда он отпускает, я отступаю назад и бойко улыбаюсь:

— Тогда до встречи, Вано.

— Увидимся, тренер.

— «Котенок» мне нравилось больше, — со смехом замечаю я и я скрываюсь за тяжелой дверью подъезда.

На свой этаж поднимаюсь буквально на крыльях. Как будто можно было бы и лифтом не пользоваться. Ваня меня обнял. На этой эмоции я готова лететь хоть в космос.

Когда открываю квартиру своим ключом, на пороге уже стоит Бо.

— Где ты была? — интересуется он, сложив руки на груди.

— А что за менторский тон?

— Я просто спрашиваю.

Я разуваюсь, пользуясь этой паузой для того, чтобы понять, могу ли я действительно скрывать от брата эту тайну. Такого опыта у меня еще не было. Может быть, я не рассказываю ему все досконально, но привыкла, что в целом мы знаем все друг о друге.

Выпрямляясь, я трусливо прячу взгляд:

— Я гуляла.

— С кем?

— Бо, ты мой брат или надзиратель?

Он фыркает и уходит в спальню, награждая меня выразительным взглядом.

Все тело горит от стыда. Разве это того стоит? Почему нельзя рассказать хотя бы Бо? Но, прежде чем принимать такие решения, мне все же нужно поговорить с Ваней. Я все же пообещала. Поэтому я иду в ванную, принимаю душ, надеваю чистую пижаму, которая лежит там же в шкафчике. Когда живешь с двумя мужчинами, находишь варианты облегчить ваше бытовое сотрудничество.

Смотрю на себя в зеркало и не узнаю. Взгляд почти сумасшедший, щеки красные. Понять бы только, это к добру или нет. Собираю волосы в высокий пучок и выхожу.

Я останавливаюсь в коридоре и прислушиваюсь. Во всей квартире тихо. Папа наверняка уже спит, он ложится рано. Богдан, видимо, на меня обиделся. Но мне сейчас очень нужна его поддержка.

Я тихо захожу в спальню, замираю на пороге. По дыханию слышу, что брат не спит. Пытается притвориться, но я слишком хорошо его знаю.

Я иду прямиком к его постели, решительно откидываю одеяло, забираюсь к Бо под бок. Он обнимает меня, но молчит.

— Обижаешься? — спрашиваю тихо.

— Просто не понимаю, Энж.

— Я потом все расскажу, ладно? Я была с Громовым, — уж это точно можно ему рассказать.

— Вы вместе?

— С ума сошел? — я приподнимаю голову и в темноте пытаюсь поймать его взгляд. — Нет, конечно. У него девушка. Просто общаемся.

— Ага, — Бо хмыкает.

— Что это значит?

— Что?

— Твоя реакция. О чем это?

— Энж, я не верю в дружбу мужчины и женщины. Я не верю даже в то, что вы проводите время вместе, и между вами ничего нет.

Я укладываюсь удобнее, пряча лицо между простыней и ребрами брата. Тихо говорю оттуда:

— Я бы хотела, ты знаешь. Но между нами ничего нет. Просто общаемся.

— Посмотрим, — насмешливо выдает Бо и закидывает руки за голову.

— Думаешь, что-то может измениться?

— Спи.

— Мы всю жизнь вместе, и я так ему и не понравилась.

— Энж, спи, или я выпну тебя отсюда.

— Не выпнешь, — примирительно сообщаю сонным голосом.

— Я люблю тебя, — шепчет он, когда я уже почти проваливаюсь в сон.

Но я горячо отзываюсь:

— Я тебя тоже. Очень сильно, Бо.

Кажется, проходит почти вечность, и я уже сплю сто лет, когда слышу:

— Больше, чем Ваню?

— Больше всех, Бо. Больше всех на свете.

Я утыкаюсь носом в бок брату, вдыхаю родной запах и наконец засыпаю.

Глава 20

Когда утром открываю глаза, потягиваюсь и оглядываюсь, понимаю, что я в кровати Бо, а он — в моей. Иногда мы уходим друг от друга под утро, потому что становится слишком жарко или тесно, или встаем попить, а потом не хотим будить второго. Честно говоря, мы частенько мигрируем. Спим то вместе, то меняемся постелями, вот как сейчас. Одно время папа пытался с этим бороться. Думаю, его это смущало. Его вообще много смущает, такой уж он человек.

А потом однажды заглянул к нам в спальню в день нашего рождения. Мы с братом лежали в его постели, крепко обнявшись, и плакали. Я рыдала, а Бо только шмыгал носом, так что на двоих можно считать, что — плакали. Я тогда разглядела полоску света из коридора и услышала папин тяжелый вздох.

Помню, это был наш девятый день рождения. И девятый год без мамы. Мы отмечали с тортом и друзьями, включая, кстати, Громова. А ночью мучились за этот праздник чувством вины. Помню, как Бо сказал «она была бы рада, что мы вместе, и что хорошо провели этот день». А я побежала к нему в постель, захлебываясь слезами, чтобы найти утешение и им же поделиться.

С тех пор папа ни разу не сделал нам замечание по поводу спальных мест.

Сглатываю комок в горле, глядя на спящего брата.

Мы друг за другом смотрим, мам.

Тихо вылезаю из-под одеяла, отключаю будильник, который, как обычно, опередила. На цыпочках иду в ванную, хотя Бо не проснулся бы и от пушечного выстрела. Мою голову, потому что вчера мне было, конечно, не до того. Пока стою, уперевшись подбородком в грудь, смотрю за водой, которая стекает по моему телу. Стройная же! Конечно, претензии к фигуре у меня есть, как и у всякого подростка, но в целом я знаю, что выгляжу хорошо. И почему тогда чертов Громов столько лет этого не замечает?

Ехидный голос подсознания подсказывает: «может быть, потому что за оверсайз футболками и драными джинсами невозможно это разглядеть?».

Я сердито намыливаю голову. Ответить мне нечего.

Сушусь, укладываюсь, крашусь, все делаю на автомате. Не сдержавшись, над одним веком клею три стразы, продолжая яркую стрелку. Все эти блестки и камушки в макияже — моя слабость.

Потом выхожу и на пороге спальни радостно гаркаю:

— Подъем, брат!

Бо вздрагивает и зарывается глубже в одеяло:

— Просил же не орать по утрам.

— Так иначе ты не просыпаешься. Вставай, я завтрак сделаю. Омлет, яичница, бутерброды?

Знаю, что разговоры о еде и необходимость выбирать обычно его бодрят.

Он неразборчиво мычит, ерзает под одеялом и наконец выдает:

— Омлет с помидорами.

— Будет сделано, мой господин, — ерничаю, орлиным глазом следя за тем, чтобы он все-таки поднялся.

Бо садится и недовольно хмурится, как будто это я виновата в том, что утро вообще наступило. Говорит:

— И бутерброд тоже. С поджаренным хлебом.

— Окей.

Теперь можно не беспокоиться, он действительно проснулся. Уже на кухне, занимаясь едой, и прислушиваясь к перемещениям брата, я позволяю себе вспомнить вчерашний день. Рада ли я? Скорее напугана до чертиков. Мы с Ваней вчера точно стали ближе, но вдруг непробиваемый Громов уже пожалел об этом? Или, что еще хуже, не считает это чем-то важным.

Перекладываю омлет в тарелку и хмурюсь, глядя в окно. Солнце радостно подсвечивает кроны деревьев, которую я вижу с пятого этажа. Я почему-то не разделяю позитива этого теплого мая. Слишком сильно переживаю, что что-то может пойти не так.

В дверях появляется Бо, растирая голову полотенцем:

— Пахнет вкусно.

— Еще бы! — взмахиваю рукой с кулинарной лопаткой и отвешиваю брату карикатурный поклон. — Ведь это все для вас, милорд.

— Ой, знаешь, — отмахивает он, усаживаясь за стол и на ходу уплетая омлет.

Я улыбаюсь и включаю кофеварку, которую папа подарил нам на последний день рождения. Капсульная и маленькая, но я нежно ее люблю.

— Будешь кофе?

— Да, латте успеваешь сделать?

Давлю в себе желание вкинуть очередную шутку про «господина» и просто киваю.

Достаю капучинатор, заливаю молоко, ставлю на плиту. Мне даже нравится, что он у нас вот такой, в котором все нужно делать вручную, и взбивать пенку тоже. Короче, люблю кофе, как вы поняли. Только не сильно в нем разбираюсь. Как и во всем в этой жизни.

— Так ты вчера была с Громовым? — вдруг спрашивает Бо.

Вопрос почему-то удивляет. Хотя глупо, наверное, было ждать, что брат забудет о вчерашнем разговоре.

Проверяю температуру молока, зачерпнув его чайной ложечкой. Еще слишком холодное. Как сердце Вани.

— Да.

— Что делали?

— Гуляли, — отвечаю, чуть помедлив.

— Энж, я так не люблю, когда ты мне врешь, просто трындец! Знаешь же, что я вижу, зачем каждый раз делаешь?

Я передергиваю плечами, снова проверяя молоко:

— Не знаю.

Брат раздраженно выдыхает. Смотреть на него не хочу, слишком стыдно.

Он торопит:

— Так что?

— Не могу сказать пока, — говорю и вижу, как меняется лицо брата, поэтому тараторю дальше, — Бо, правда пока не могу! Ваня попросил. Боже, это тоже не нужно было говорить. Слушай, я все расскажу, только чуть позже.

Я прислоняю ладони к пылающим щекам и беспомощно смотрю на брата. Он же, наоборот, улыбается.

Указывает мне на плиту, и я понимаю, что молоко уже готово. Торопливо начинаю разливать его по кружкам и взбивать пенку, выливая ее сверху. Слышу, как он говорит мне в спину:

— Не паникуй, Энж. Он тренит, да?

Вздрагиваю, но все равно доношу две кружки до стола в целости. Присаживаюсь рядом и поднимаю на Бо взгляд:

— Можно я не буду отвечать?

— Можно, — он отпивает кофе с невозмутимым выражением лица, — очень вкусно. Ты в пижаме пойдешь сегодня в школу, я правильно понимаю?

— Да, это лучшее в моем гардеробе!

Но сама уже бегу в спальню. Даже удивительно, насколько Бо иногда бывает проницательным. Стефаня говорит, что это у него от мамы. Она всегда читала людей вот так запросто, даже не как открытые книги, а как что-то, что можно сходу деликатно пощупать, разложить на детали, а потом починить. Кажется, она была именно такая. Жаль, что я сама никогда не узнаю.

К школе я подхожу, конечно, уже на нерве. Жду, что встретим Громова на повороте, но его там нет. Разочарование почему-то топит мою голову. Было бы глупо ждать, что он будет стоять тут ради нас. Может быть, он проспал. Или пришел раньше. Мы ведь ни о чем не договаривались!

А может быть, стоило? Может, я теперь могу писать ему и назначать встречи так, как будто мы друзья? Иногда, честное слово, я ненавижу этот сложный мир.

На крыльце меня, как это часто бывает, встречает Абрикосова. Мы обнимаемся, и я прижимаюсь к ней с большим облегчением. Будто напитываюсь какой-то энергией, светлой и наполняющей.

В это время шепчу ей на ухо:

— Мне есть что рассказать.

И тут же чувствую ужасающий стыд. Я ведь обещала никому не говорить! Мне нужно было промолчать. Ну что я за дура!

— Жду с больши-и-им нетерпением, — тихо тянет Арина и подмигивает.

Я в ней уверена и точно знаю, что она сохранила бы любую мою тайну. Но ведь в этот раз она не только моя. Пока я выискиваю лазейки в данном Громову обещании, Арина за руку ведет меня на физкультуру. Следую за ней, как слепой котенок. Подруга чувствует мое настроение, поэтому молчит, но бросает на меня бесконечное количество красноречивых взглядов. Да я знаю. Знаю! Не понимаю только, как все исправить.

Аринка хранить молчание и в раздевалке, позволяя мне вариться в собственных мыслях, пока мы обе натягиваем спортивные леггинсы.

— Почти проклинаю тебя за то, что ты заставила меня это купить, — ворчу, с усилием ввинчиваясь в плотную ткань.

— Суббота, не благодари! — она уже вертится у зеркала. — Это красиво и сексуально, как раз то, что тебе нужно.

— Мне нужна пятерка по физкультуре, а не это.

— Ага, ругайся, сколько хочешь, я знаю, что тебе нравится.

Я обреченно вздыхаю. С ней сам черт не сладит, если что-то вбила себе в голову. Но и леггинсы мне действительно нравятся. Кажется, я в них красивая.

Двигаю подругу бедром и поправляю у зеркала широкую укороченную футболку. Ну ладно. Смотрится отлично. Только не очень комфортно, а разве не это главное на уроках физкультуры?

— Ты очень красивая! — громким шепотом сообщает мне Арина на ухо, щекоча лицо своими кудрявыми волосами.

Я хихикаю и тру щеку:

— Отстань, Абрикосова. Я тебе не достанусь!

— Какая жалость! — орет эта дурочка на всю раздевалку, распугивая наших одноклассниц.

— Тише ты! Дурилка.

— Коса с ума сойде-е-ет, — тянет она.

— Арин!

Абрикосова корчит смешную рожицу:

— А вдруг ты не знала? Мой долг — сообщить тебе об этом!

Мы все еще посмеиваемся, когда выходим в спортзал. Я широко улыбаюсь и почти готова поверить в собственную привлекательность, когда вдруг вижу в зале Громова.

Меня коротит. Ну нет. Я знаю их расписание, он сейчас должен быть на истории! Точно не тут!

Ваня тоже меня видит. Приподнимает уголки своих изогнутых губ и кивает. А потом подмигивает. Я почти умираю от того, какое горячее тепло разливается по всему моему телу. Напоминает о нашей общей тайне? Или просто здоровается?

Но выйти из образа не так уж легко. Я киваю в ответ и поворачиваюсь к Арине, наугад рассмеявшись ее последней фразе.

— Суббота, ты нормальная? — шипит она.

А я уже и не знаю. Беспомощно озираюсь и нахожу взглядом Бо. Он сначала показывает два больших пальцах, а потом карикатурно пошатывается, изображая сногсшибательный эффект от моей новой формы. Хотя он, зараза, три раза видел ее дома, пока я ее примеряла и заставляла его говорить, что мне идет.

Физрук хлопает в ладоши, зажав подмышкой папку со списками:

— Ну что ж! Десятый «А», надеюсь, вы подвинетесь, потому что у одиннадцатого сегодня замена, соответственно, у нас сдвоенный урок. Поиграем?

Поиграем, блин, Виктор Евгеньевич. Сегодня точно поиграем в девочку, которая не влюблена в Ваню Громова.

Глава 21

Ваня

Я подмигиваю Гелику, но она, как чертова королева, высокомерно кивает и тут же отворачивается к подружке, взрываясь хохотом от какой-то ее шутки. Я чувствую себя, мягко говоря, дебилом. Почему-то замираю столбом и получаю от Бавы внушительный тычок под ребра. Морщусь и отталкиваю его в сторону, но он тут же оказывается около моего плеча. Друг чуть ниже, поэтому вскидывает голову и вкрадчиво проговаривает мне на ухо:

— С Субботой познакомишь?

Стараясь игнорировать всполохи странного собственнического чувства внутри, я улыбаюсь. Кладу ладонь Андрею на щеку и мягко отвожу его голову в сторону.

Смеюсь и отвечаю:

— Бав, ты взрослый мальчик, не научился разве к девчонкам подкатывать?

Тот смотрит слегка обиженно:

— Тебе жалко, что ли?

— Вы и так знакомы, — упрямствую я.

— Ну дурака тоже не строй из себя. Мы поверхностно знакомы, а вы, вроде как, друзья детства?

— И что с того?

— Гром, ты тупой или притворяешься? Нравится она мне, можешь как-то поближе нас свести? — судя по тону, Бавинов теряет терпение и совсем не понимает, почему я так сопротивляюсь.

Я и сам не до конца понимаю. Просто это как бы мои Субботы, причем оба. Я совсем не готов их с кем-то делить. Ну, и не думаю, что Бава это самая лучшая пара для Гели. Он классный парень, иначе я с ним бы и не дружил, но…не знаю. Просто она может найти кого-то получше, вот и все.

Положение спасает Зуй. Как мне кажется. Он резко налетает на нас сзади, прихватив за плечи и меня, и Андрюху. Говорит:

— Что за кипиш? Что делите?

Я улыбаюсь и молчу. Говорить, что мы делим Ангелину — слишком глупо. У меня вообще девушка есть. Черт, где, кстати, она? С утра я забыл ей написать, а раз она сама молчит, видимо, решила сыграть обиженку. Придется потом извиняться. Ладно, разберусь с этим на перемене.

За меня отдувается Бава. Бросает на меня косой взгляд и говорит Зую:

— Да тут Громов знакомство зажал.

Черт, ну что за дурак? Раздражение в грудной клетке только разгорается.я

Зуев радостно хватается за новую информацию:

— Какое? С кем?

— С Субботиной. Попросил познакомить, а он в позу встал.

Кирилл реагирует странно. Левый уголок его губ иронично ползет вверх, и он не то чтобы смотрит на меня, а почти вцепляется в мое лицо своими глазами. Ощущение не из приятных.

Говорит:

— А с этим к нему лучше не приставать.

— В смысле?

— В смысле, ты Субботину лучше не трогай, — хмыкает Зуев.

— В смысле? — как осел, повторяю я за ними.

Зуй громко и со вкусом смеется:

— Я прошлым летом просил меня с ней познакомить. А ты заартачился, как последняя скотина. Смотрел, как на врага, думал, в горло мне вцепишься.

— Не помню, — бормочу хмуро.

— Так что, — резюмирует Зуев, — Субботина для нас под запретом, видимо.

Бава смотрит на меня исподлобья и поворачивается к Кириллу:

— Ага. А почему?

— Ну, может, когда-нибудь и узнаем.

И я почти готов взять их за головы и стукнуть между собой, так меня бесит каждая их фраза, сказанная с невыносимой иронией, но все прерывает физрук. Виктор Евгеньевич стучит своей папкой по скамейке и, наконец, завладев всеобщим вниманием, выдает ядовитым тоном:

— О, рад, что вы заметили, что я тут! Теперь построились и на улицу шагом марш!

Я с облегчением перевожу дыхание, потому что, как минимум, оба моих друга замолчали, а это уже неплохо. Потом бросаю быстрый взгляд на Ангелину, она, конечно, увлечена подружкой, никаких сюрпризов. Выглядит очень круто в ярких леггинсах и короткой футболке. Смеется, болтает со своими, на меня даже не смотрит. Ну ладно. Я свое место понял. Мы действительно друзья детства, но никогда близко не общались, с чего бы сейчас начинать?

Эта мысль отзывается непривычной обидой.

Озадаченно хмурюсь и перевожу взгляд на физрука, как будто он один может меня спасти. В принципе, так и происходит. Я слышу, как Виктор Евгеньевич добавляет очень тихо:

— Ненавижу сдвоенные уроки.

Глава 22

Нестройной толпой мы выходим на улицу, там физрук стучит ладонью о свою папку:

— Четыре круга вокруг поля! И имейте в виду, все ваши хитрости я вижу!

А когда я направляюсь к дорожке вместе со всеми, Виктор Евгеньевич тормозит меня своим пластиковым прямоугольником, больно упираясь углом между ребер:

— А ты куда собрался, Громов?

— На пробежку, — невозмутимо отвечаю, все еще надеясь на его беспечность.

— У тебя освобождение.

— Виктор Евгенич!

— Ну что, Громов? Хочешь, чтоб ты еще сильнее ногу травмировал, и твой отец меня посадил?

От такой претензии я аж замираю. Провожаю взглядом оба наших класса, которые уже бегут вокруг поля. Мелькают яркие леггинсы Субботиной,

— Мой отец не криминальный авторитет, — выдавливаю через силу.

Физрук устало отирает лицо ладонями:

— Слушай, Вань, давай без дураков. Ты без пяти минут профессиональный футболист.

— Я без пяти минут бывший футболист, — огрызаюсь.

Он не реагирует, продолжает:

— У тебя травма. Врачи запретили тебе физическую нагрузку. Я просто не могу тебя выпустить. Пожалей старика, меня ведь просто уволят.

Я смотрю на глубокие морщины на его лице. Сжимаю зубы и стараюсь усмирить все свое спортивное нутро. Любая тренировка легче тех усилий, которые я прилагаю, чтобы развернуться и усадить свою задницу на скамейку стадиона. Чувствую себя неполноценным. Не представляю, что ощущают люди, которые травмированы сильнее. Например, если возвращение в спорт для них под запретом. Не говоря уже о тех страшных ситуациях, когда и привычная жизнь навсегда меняется. Так что мне глупо жаловаться, разве нет?

Все эти мысли крутятся в голове, пока я смотрю, как ребята бегают свои положенные четыре круга. Зуй и Бава особо не напрягаются, бегут медленно, переговариваясь между собой. Почти уверен, обсуждают девчонок, надеюсь только, не десятиклассниц. Черт, да что со мной такое…

Опускаю взгляд себе под ноги и потом возвращаю его обратно, сразу находя Субботу с ее подружкой. Обе в похожих леггинсах. Абрикосова, определенно, симпатичная, еще эти экзотичные кудрявые волосы, она смотрится очень интересно, сразу выделяется из толпы. Но, вот сюрприз, мой взгляд почему-то прилипает к Гелику.

Объясняю это тем, что ее я знаю лучше всех. В смысле, из десятого. Ну, кроме Богдана. То есть… Боже, все! Так я точно закопаюсь.

И тут я практически чувствую, будто у меня на загривке шерсть встает дыбом. По крайней мере ощущения именно такие. Потому что, когда в очередной раз поднимаю голову, вижу, как Бава догоняет девочек, ровняется с Субботой и что-то говорит ей. Она смеется.

Бавинов всегда говорит, что покорить девушку проще всего, только рассмешив ее. Точнее, он говорит иначе. Этот дурак постоянно повторяет — в постель девочек укладывает смех. Но не с Субботой же!

Я прекрасно знаю, что опыта у него не так уж много, но заполучить его он очень стремится. Такая бравада в одиннадцатом классе — это даже несколько забавно. Но сейчас мне не очень смешно.

Сам того не осознавая, я вскакиваю на ноги, подхожу к кромке поле.

Порыв идиотский. Не буду же я за шкирку его оттаскивать, запретить ему я ничего не могу. Но я с детства знаю Гелю, просто хочу ее защитить.

Эта мысль даже в моей голове звучит по-идиотски, и я досадливо морщусь. От кого я защищать ее собрался, от Андрюхи? Он хороший парень.

Скрещиваю руки на груди и продолжаю смотреть на то, как Бава веселит Субботину и заодно ее подружку.

Пальцы против воли сжимаются в кулаки.

Ладно. Они взрослые люди. Если понравятся друг другу и захотят встречаться — ну что ж, надеюсь, будут счастливы.

Я отворачиваюсь и тут же ловлю непривычно хмурый взгляд Богдана. Смотрю в ответ прямо и сердито. Что ты от меня, твою мать, хочешь?! Чтобы я на твою сестру и смотреть не смел? Тогда об этом следовало договариваться.

Все внутри вибрирует от злости. На всех вокруг и на себя, только не понимаю, за что. Снова сажусь на скамейку.

Глаза, мне уже неподвластные, снова находят Гелю. Она как раз заходит на поворот, неспешно пробегает мимо и удаляется. Стараюсь не смотреть на то, как именно она это делает. Идиотизм. Это Субботина, что со мной не так?! Да и потом, она в мою сторону даже не смотрит. Спасибо, что хоть огрызаться перестала.

Физрук, тем временем, делит ребят на команды. Капитанами команд назначает Богдана и Баву. Пацаны подкидывают монетку, и Андрюха первым начинает набирать себе игроков. Конечно, он берет Гелю. На это я смотреть уже не хочу.

— Виктор Евгенич, — говорю тихо, подойдя к нему, — голова разболелась, я в раздевалке подожду.

Он оборачивается и встревоженно разглядывает мое лицо:

— В медпункт зайдешь?

— Да это от солнца. Просто душ приму и переоденусь.

— Ну иди. Дождись конца урока, чтоб я убедился, что ты в порядке.

— Добро, — я киваю и ухожу, теперь уже ни на кого не глядя.

Хватит, насмотрелся уже.

В школе первым делом достаю из шкафчика телефон. Открываю мессенджер, чтобы прочесть сообщение от мамы, и вижу, что там висит десять непрочитанных от Алены. Черт. Совсем забыл, что отключил уведомления на нее. По правде говоря, я и о ней самой забыл. Похоже, надо все-таки расставаться.

Не читая, раздраженно швыряю телефон обратно, беру полотенце и хлопаю дверцей шкафчика. Иду в душевую, в которой непривычно тихо и пусто. Ни гогота, ни скользких шуточек от парней, которых пубертат со всей силы по башке шарашит. Моюсь прохладной водой, сердито намыливая голову, надеясь, что лаймовый шампунь очистит и мои мысли, которые сейчас почему-то совсем перепутались. После травмы все вообще как-то кувырком.

Споласкиваюсь ледяной водой, заставляя себя терпеть. Да, кажется, так гораздо лучше.

Оборачиваю полотенце вокруг бедер и беру одежду с крючка.

А когда возвращаюсь в раздевалку, почти теряю дар речи. На низкой скамейке сидит Геля. Эффект от ее появления работает похлеще холодной воды. Что она вообще тут делает?

Суббота резко оборачивается и испуганно смотрит на меня. Сначала в глаза, потом ниже. Ползет взглядом по моему голому торсу, от чего мне хочется то ли прикрыться, то ли, наоборот, принять более выгодную позу.

Я молчу, стараясь отследить путанную траекторию, которую задают ее глаза. Так и будет меня разглядывать?

— Котенок, — вылетает вдруг у меня хриплое ласковое обращение, которое задумывалось как шутка, но в пустоте мужской раздевалки звучит слишком уж интимно.

Геля моргает и медленно касается пальцами порозовевших щек. Кажется, она смущена. А я ухмыляюсь, как дурак.

И выдаю первую попавшуюся шутку, которую только смог придумать:

— Ты переодеть меня пришла?

Глава 23

Суббота так резко меняется, будто тумблер какой-то переключает в своей голове. Изгибает бровь и саркастично фыркает:

— Мечтай, Громов!

Ее пренебрежительный тон как-то непривычно колет меня. Она встает и оглаживает свою футболку ладонями, безразлично оглядывается и продолжает:

— Виктор Евгенич запереживал, что ты в обморок загремишь, вот и отправил меня проверить.

Я кидаю одежду на скамейку и складываю руки на груди, смотрю на Гелю. На то, как долго и без особого интереса она изучает раздевалку. Держу под контролем и ее движения, и мимику, и даже дыхание. Есть ощущение, что она старается в чем-то меня обмануть, и я хочу понять, в чем и, главное, для чего.

Не отводя от нее взгляда, придвигаюсь к ряду шкафчиков и упираюсь плечом в холодный металл.

Спрашиваю:

— Отправил девочку в мужскую раздевалку?

Она откашливается:

— Ну, он же не знал, что ты тут. Может, погиб от солнечного удара где-то по дороге.

— Почему не ушла, когда услышала, что вода в душе шумит?

— Чего пристал, Вано? — Геля теряет терпение и называет меня тем прозвищем, которое, она точно знает, я не люблю.

Защищается, что ли?

— Просто любопытно.

— Присела отдохнуть, — огрызается она, — да блин, может ты там шваркнулся об кафель головой!

Я невозмутимо отвечаю:

— Зашла бы проверить.

Геля снова розовеет и сползает взглядом с моего лица к телу. Моргает как-то заторможено, губы ее приоткрываются, грудная клетка начинает подниматься чуть чаще и интенсивнее, чем раньше. Я молчу и ловлю ее реакцию с какой-то неожиданной жадностью. Пытаюсь ее понять.

Но Геля в очередной раз трансформируется, как будто она оборотень, а луна становится полной каждые полторы минуты.

Снова фыркает:

— Увидеть твой голый зад — не предел моих мечтаний. Ладно, раз ты жив, я пойду.

Она разворачивается и идет к выходу, но я еще не готов ее отпустить, что-то тянет и влечет. Слишком неоднозначно Гелик себя ведет.

— Ангелин, — окликаю ее полным именем специально.

Выходит как-то строго и немного устало. Она останавливается, но оборачиваться не спешит. Какое-то время так и стоит спиной ко мне. Я смотрю на гладкий светлый хвост, на гордо развернутые хрупкие плечи, на складки объемной укороченной футболки. Торможу взглядом там, где она заканчивается. Как будто, если посмотрю ниже, перейду какую-то черту.

Она поворачивается наконец:

— Да?

— Я тебя раздражаю?

Сам не понимаю, зачем это спрашиваю. Но когда вопрос слетает с моих губ, самому кажется, что мне действительно давно это было интересно.

— Что? — она переспрашивает почти испуганно.

— Я тебя раздражаю?

— С чего ты взял?

— Просто, — я отлипаю от шкафчика и неопределенно веду плечом, — ты так общаешься, что иногда кажется, что я тебя прямо подбешиваю.

Она ничего не отвечает, и я позволяю себе подойти ближе. Внимательно разглядываю ее лицо. Внимательнее, чем обычно, потому что замечаю на переносице россыпь нежных веснушек, которые скатываются к щекам.

Говорю:

— Если так, то можешь не помогать мне с тренировками. Никаких проблем.

— Это лайм?

— Что? — на этот раз переспрашиваю я, озадаченный сменой темы.

— Пахнет лаймом.

— Это мой шампунь.

Она серьезно кивает, словно подтверждая сказанное. Закусывает нижнюю губу, и я не могу отвести глаз от этого простого движения.

— Ты такой идиот, Вань, — говорит она тихо, а потом встряхивает своим блондинистым хвостом и улыбается, — или это я.

— В смысле?

— Нет, не раздражаешь. Поверь мне, нет, — она смеется чуточку нервозно, как мне кажется, — совсем нет. Нет. Так понятно?

— Кажется, вполне.

— Сегодня тренируемся?

Я, чуть качнувшись вперед, для верности упираю руки в бедра, чтобы придержать полотенце. Будет неловко, если оно сейчас свалится. Но мне хочется приблизиться к ней еще сильнее, чтобы понять, действительно ли это так непривычно приятно, как мне кажется. Или показалось?

— Я тренируюсь, — легко улыбаюсь и, помедлив, все же добавляю, — буду рад, если присоединишься.

— Я же пообещала.

— Но ты не обязана.

— Ты уже говорил, Вань. Я поняла. На сегодня планов нет, я приеду.

— Свиданий не запланировано? — уточняю с улыбкой, стараясь не меняться в лице.

Ее глаза орехового цвета подергиваются дымкой задумчивости. Она качает головой, и хвост раскачивается из стороны в сторону:

— Не запланировано.

— Это хорошо, — выдаю откровенно и тут же пытаюсь пояснить двусмысленность фразы, — ну, что на сегодня у меня будет компания.

И Геля смеется, на этот раз тихо, но искренне. Она не так часто делает это со мной, но постоянно хохочет на наших семейных сборищах. Честно говоря, мне всегда нравилось, как она это делает. Что называется, от души. Не заботясь о том, как выглядит в этот момент.

— Окей, Громов.

Ее рука взлетает в воздух и касается моего плеча. Четыре тонких пальца надавливают на мою кожу, а большим она делает едва заметное движение, поглаживая меня.

Жест такой ненавязчивый, что его можно было бы проигнорировать, но мое тело почему-то так отзывается, странные мурашки опоясывают мою голову, двигаясь от ушей к затылку, собираясь там зудящим ощущением. Оно стекает по шее на спину и распространяется на руки, захватывая контроль. Ощущение почти первобытное и безотчетное — мне хочется хотя бы немного потрогать ее. Чудовищных усилий стоит мне остаться неподвижным. Это все не к месту.

— Вопросов больше нет? — интересуется Геля весело, все еще сжимая мое плечо.

— Нет.

— Тогда я пошла.

И на пороге, прежде чем выйти, она говорит:

— Ты все-таки дождись конца урока, чтобы показаться Виктору Евгеничу. Он…м-м-м, он попросил.

Глава 24

Ангелина

С гулом в ушах от тока собственной крови я выпадаю в коридор и прижимаюсь лопатками к стене. Сглатываю свое сердце, которое отчаянно колотится в горле. Что это было?

Я тебя раздражаю?

Зажмуриваюсь, вспоминая, каким тоном задал этот вопрос Ваня. Осознание того, что все мои действия были ошибочны, накрывает болезненной волной. Я так старалась скрыть свою любовь, что он подумал, что неприятен мне. Я все испортила. Я так увлеклась этой игрой, что потеряла его. Почти. Надеюсь, что почти.

Если бы Аринка это услышала, она бы орала «я же говорила» так громко, что все стекла бы в школе повышибало.

Мне так стыдно, что я вся горю этой эмоцией изнутри. Щеки, по ощущениям, просто алые. Сокрушенно качаю головой, не открывая глаз. Боже, он думает, что раздражает меня. Но я же хотела совершенно другого!

Просто старалась скрыть свою одержимость. Хотела казаться недоступной и загадочной. Быть интересной. Зацепить его хотя бы тем, что, в отличие от других девочек, не пускаю слюни на популярного Ваню Громова. А добилась чего? Он решил, что бесит меня.

Медленно вдыхаю и выпускаю воздух из легких с тихим стоном. Я кошмарная, просто ужасная дура!

— Ты чего здесь? — из раздумий меня вырывает голос, который слышать я хотела бы меньше всего.

— Отдыхаю, — огрызаюсь, вскидывая голову, — а ты?

Коса хмурится и переминается с ноги на ногу:

— Тебя долго не было.

— И что с того?

— Ну мало ли.

— Мало ли что? Мало ли — я умерла? Или мало ли — сбежала в другую страну?

Прекрасно понимаю, что на волне агрессии меня несет сильнее, чем нужно. Но и его излишнее внимание сейчас просто выводит меня из себя. Всегда выводило. Но именно в эту секунду я не могу натянуть на лицо улыбку и притвориться, что рада его появлению.

И в самом страшном сне я бы не хотела знать, что Громов испытывает ко мне что-то подобное. Это пережить я бы не смогла.

— Анж, зря ты так.

— Сереж, — зеркалю его тон, отрываясь от стены и упираясь кулаками в бедра, — как «так»? Можно хоть вздохнуть без твоего взгляда? Чего ты ходишь за мной?

И тут Акостин внезапно ощетинивается. Сощуривает глаза, складывает руки на мягкой груди и пренебрежительно кривит губы:

— Думаешь, я не вижу?

— Чего?

— Того. Что ты без ума от Громова. Думаешь, классно скрываешься? Я все твои слюни вижу.

— Какие слюни? — проговариваю оторопело.

Коса усмехается:

— За собой сначала последила бы, а потом меня упрекала.

Я, испытывая полный шок, молчу. Только смотрю на одноклассника, до этого момента безобидного и доброжелательного. Даже не стараюсь удержать лицо, для меня эта задачка сейчас из разряда невыполнимых.

Все, что я могу, это просто заставить себя двигаться. Потому что понимаю, что Ваня может выйти из раздевалки. Так что я просто концентрируюсь на механических действиях — руки вдоль тела, одна нога вперед, потом вторая, затем снова первая. Когда Акостин пропадает из моего поля зрения, дышать становится значительно легче.

Слишком много открытий за последние десять минут.

Той же деревянной походкой я выхожу из школы, возвращаюсь на поле, быстро сообщаю физруку, что Громов здоров. Конечно, не просил он меня туда идти. Сама подорвалась, когда увидела, что Ваня уходит, а Виктор Евгеньевич волнуется. Тут свести два и два, чуть надавив, было не сложно, так что он разрешил мне отлучиться.

Ну ладно, еще я наврала, что забыла выпить таблетку, и мне нужно сбегать в раздевалку. Не думала, что Акостин услышал эту мою маленькую манипуляцию. Вероятно, он следит за мной гораздо более пристально, чем я предполагала.

Другой вопрос — что он собирается с этим делать?

Расстроенно закусываю губу до боли, чтобы привести себя в чувство. Встаю на место нападающего в команду Бавинова и жестом показываю, что готова играть. Тут же рвусь к воротам, жестко прессуя соперников. Они, разморенные атмосферой ленивого урока физкультуры, пускают меня дальше, чем должны были бы. Почти у самых ворот я принимаю мяч, и выхожу один на один с Бо. Его обмануть не так уж просто, так что в итоге я бью левой ногой, неудобно, и, конечно, мажу. Брат смеется, еще не в курсе той бури, которая закрутила мою душу. А я зло пинаю землю, на этот раз правой ногой, от чего в воздух взлетают кусочки газона. Разворачиваюсь и иду к скамейкам, бросаю физруку:

— Замените меня.

— Субботина, издеваешься?

— Я не буду играть! — почти ору в ответ и приземляюсь на лавку.

Пусть хоть убивает меня, с места не сдвинусь. Но Виктор Евгенич бормочет что-то про подростков, которые всю душу ему измотали, и меняет меня на Олега, который вечно отсиживается на последней парте. Я хмыкаю и отворачиваюсь. Принимай свою карму, Олежа, от жизни не спрячешься.

Краем глаза вижу, как Коса усаживается на скамейку рядом со мной, но демонстративно двигаюсь в противоположную сторону. Пошел он.

— Анж, — говорит он тихо.

Я взмахиваю рукой, разрезая воздух:

— Сереж, все отлично. Но мы не будем об этом говорить.

— Почему?

— Просто оставь себе свои тупые домыслы, понятно?

— А я разве не прав?

Я так злюсь, что почти готова ударить его. Разве так делается? Разве можно лезть в чужую душу сразу с претензией?

— Сережа, — высекаю, чувствуя, как дергается моя верхняя губа, — как видишь, все мои слюни на данный момент у меня во рту. Я ни на кого их не пускаю, так что и обсуждать нам нечего, верно?

Не дожидаясь его реакции, поднимаюсь со скамейки и подхожу к физруку:

— Виктор Евгенич, правда солнце сегодня активное, можно мне в медпункт?

— Субботина, совсем меня в гроб загнать хотите?! Иди, но в конце урока мне покажись. Отправить с тобой кого-то?

— Нет, — бросаю уже через плечо, — все в порядке.

— Энж! — кричит Бо прямо с поля.

Откликаться не хочется, потому что тогда я начну рыдать от злости и растерянности прямо у брата на плече, а это сейчас действительно ни к чему. Так что сначала я малодушно делаю вид, что не слышу.

Но Богдан не сдается и орет еще громче:

— Энж!

Я поворачиваюсь и показываю ему два больших пальца. Надеюсь, что с этого расстояния он не успел разглядеть выражение моего лица.

Вроде бы, не случилось ничего ужасного, верно? Просто парень, в которого я много лет влюблена, думает, что неприятен мне. Просто человек, которому я не доверяю, оказывается, знает о моих сокровенных чувствах.

Сердце не остановится, земля не разверзнется, жизнь не замедлится. Никакого криминала. Но почему тогда мне так тревожно? Сердце по всем параметрам бьется чаще, чем это возможно. Кожа горит. Горло такое сухое, что с трудом получается сглотнуть.

В раздевалке я беру полотенце и с наслаждением моюсь под душем. Пью прямо из-под крана, запрокинув голову, потому что уверена — еще секунда без воды, и я вся покроюсь трещинами. Мочу даже волосы, чего не делаю обычно, и собираю их в пучок на затылке, сушить не хочется. Натягиваю одежду на влажное тело и решительно выхожу из раздевалки в зал.

Примерно тут моя целеустремленность дает сбой. Я чего хотела? Сама не очень понимаю.

Громов тут? Или уже ушел через другую дверь? А если он еще в раздевалке, то что я собираюсь ему сказать?

Уже решаю вернуться к шкафчику за вещами, когда дверь напротив тоже открывается. Громов шагает мне навстречу с таким выражением лица, будто был уверен, что увидит именно меня. Нас разделяет весь спортивный зал, но я словно чувствую мягкий аромат лайма.

Это, конечно, иллюзия. У меня не настолько классное обоняние.

Но во рту скапливается слюна, которую приходится шумно сглотнуть. Не люблю лайм. Не любила. Пока Громов не вздумал носить на себе этот аромат.

— Прогуляем, котенок? — выдает он внезапно сипло.

Он звучит очень тихо, и по всем параметрам я не должна была услышать эту фразу.

Но я киваю.

Глава 25

Сразу мы не уходим. Я забираю свои вещи, а Громов — свои, но у выхода из зала он тормозит меня за локоть. По привычке хочется рассмеяться или отвесить какую-то колкость, чтобы скрыть то, насколько мне приятны его прикосновения. Но я уже поняла, что эта схема не работает, а новую я еще не придумала, так что просто останавливаюсь, глядя ему в глаза. Оба зависаем на какие-то секунды. Ваня скользит рукой ниже и сжимает мои пальцы. Я слушаю свое сердце, которое грохочет в ушах, заглушая весь остальной мир. Я стекаю взглядом к его губам. Боже, как хочется его поцеловать! Сотни раз я представляла себе эту картинку, но на самом деле и близко не понимаю, что это могут быть за ощущения.

Глупо, конечно, но я ни с кем еще не целовалась. Хотела сберечь это для Ваня. Иногда отчаивалась, но все равно верила, что это может произойти. Я книжки читала, я знаю, ему было бы это приятно. Он для меня был бы единственным, я для него — последней. Мы были бы вместе сразу и навсегда. И мне никаких других губ не нужно, кроме его.

Моргаю и снова смотрю ему в глаза. Чувствую, что вот-вот покраснею от собственных мыслей, которые так громко думаю в опасной близости от Громова. Вдруг услышит?

Но Ваня тянет меня за руку в сторону тренерской. Молча иду за ним, гадая, почему он все еще держит меня. Забыл, растерялся? А может, ему тоже приятно, как и мне?

В небольшом опрятном помещении, которое Виктор Евгенич содержит в идеальном порядке, мы, не сговариваясь, наконец отпускаем друг друга.

Ваня что-то ищет на столе, я оглядываюсь, хоть и бывала тут раньше.

Говорю:

— Мило, что он сюда принес цветы.

— Да, — говорит Громов, не отвлекаясь, — он и полку под них сам прикручивал. Видела бы ты квартиру Евгенича, у него там целая оранжерея.

— Был у него дома?

— Бывал пару раз. Как раз ходил цветы поливать и кота кормить.

Я смотрю, как Громов вытаскивает из ящика стола лист бумаги, и хмурюсь:

— Как-то это странно.

— Почему?

— Не знаю. Ему больше некого было попросить?

Подхожу ближе и смотрю, как он своим ровным крупным почерком выводит «Субботина и Громов живы и здоровы. Вас не дождались.», забираю у него ручку и рисую в конце улыбающуюся рожицу.

Ваня одобрительно кивает, облокачивается о стол двумя руками и поворачивается ко мне:

— Он обычно просит девочку соседку, но она и сама часто уезжает. А другим он своего Альберта не доверяет.

— Альберта? — спрашиваю, стараясь скрыть дрожь, которая охватывает меня от близости его тела.

— Это кот. Харя вот такая, — он показывает масштаб, поднимая ладони к лицу и растопыривая пальцы, — характер отвратительный, но наш физрук в нем души не чает.

— А ты, выходит, человек, которому можно доверить самое дорогое?

Ваня улыбается, кивает в сторону двери, и мы выходим в коридор. Там пусто и тихо, только слышны слабые отголоски чужих уроков. Поэтому Ваня тоже понижает голос:

— Люблю животных. Сам очень хотел кота, но у папы аллергия, так что там не вариант. Я в детстве так рыдал из-за этого, но потом успокоился. Позже заведу, когда съеду от родителей. А пока вот, Альберта кормлю, хоть он и сволочь порядочная.

Я тихо смеюсь и бросаю на Громова внимательный взгляд. Этого я о нем не знала. То есть, вроде как слышала, что он хочет кота, он нам с Бо рассказывал. Но мы тогда были детьми, сейчас это звучит как-то иначе.

Дальше мы молча забираем свои куртки и с каменными лицами дефилируем мимо охранника. Но этого босса пройти не так уж просто.

— Куда? — он отрывается от сериала в телефоне и сощуривается. — Курить? Прогуливать? Без записки не выпущу.

— Дядь Сереж, — начинает Ваня миролюбиво, — пропусти, нас на физре припекло, домой идем отдыхать.

Я округляю глаза и активно несколько раз киваю, но охранник не сдается:

— Тогда сопровождающий нужен.

— Дядь Сереж, да взрослые мы уже, отпусти, а? Родители и так по пропуску увидят, когда мы вышли.

— Ага. Я отпущу, а вас украдут, или под машину попадете, а дядя Сережа потом виноват! Нет уж!

Охранник демонстративно поднимает к лицу телефон и погружается в сериал, но я вижу, что чехол на его смартфоне с фотографией. Там женщина в цветастом платье позирует у куста сирени, мягко улыбаясь.

Тогда я подаюсь вперед и доверительно говорю ему:

— Вы правы, мы прогулять хотели. Ваня тренируется много, а у меня репетиторы, мы просто на свидание хотели сходить. Другого времени на этой неделе уже не будет, а там сеанс в кино классный. Отпустите, пожалуйста.

Дядя Сережа опускает телефон и смотрит на нас уже иначе. Ваня быстро подхватывает. Подходит сзади, обнимает меня за плечи и кладет подбородок мне на макушку. Я понимаю, что он просто подыгрывает, но руки тут же покрываются мурашками. Охранник скользит взглядом по моим предплечьям, перевод взгляд куда-то выше, на Ваню, а потом вдруг улыбается:

— Ну что с вами делать? Любовь есть любовь. Я такое сразу вижу. Идите, только аккуратно!

— Спасибо! Мы вас не сдадим!

— Под машину не попадите! — кричит он, когда мы уже сбегаем по ступеням крыльца.

Я смеюсь, стараясь скрыть неловкость от нашего вранья:

— Что у него за пунктик насчет машин?

— Да кто его знает, вдруг самого когда-то сбили.

— Громов! — кричу осуждающе, передергивая плечами. — Какой кошмар!

— Да чего, может и правда так. Ты его как вообще уболтала? Я не очень понял, почему он передумал.

Мы, не сговариваясь, сворачиваем на узкую аллею с липами, и шагаем, пристраиваясь к темпу друг друга.

Я, вроде как безразлично, жму плечами:

— Догадалась, что он за любовь. У него на чехле телефона женщина, я подумала, что это его любимая.

— Может, сестра? — спрашивает Ваня каким-то странным тоном.

Я смеюсь:

— Ой, это вряд ли! Даже Бо такого бы не сделал!

— А у тебя на заставке ваше общее фото.

Я втягиваю нижнюю губу между зубами и прикусываю ее. Может, я придумываю, но звучало это как-то обвинительно. Я бы пошутила о том, что Ваня ревнует, если бы это не было так неправдоподобно и к тому же неловко. Пока задумываюсь над этим, замечаю, что Громов опускает свой взгляд и смотрит за тем, как я обкусываю губы. Наверное, это выглядит глупо? Я тут же прекращаю, а он снова награждает меня странным взглядом.

— Ты говорил, у твоего папы аллергия на кошек? — выпаливаю поспешно.

— Да. И, вроде бы, вообще на любую шерсть. На собак тоже.

— Вообще, это странно.

— Почему?

С облегчением я потихоньку выдыхаю, потому что Ваня снова похож на себя и просто разговаривает со мной, как обычно. На этой территории я чувствую себя более безопасно.

Говорю:

— Мы с Бо как-то тайком притащили на дачу котенка, и он жил у нас две недели. Это было как раз на наш день рождения. Я помню, потому что ты с родителями приехал к нам, чтобы отметить, и кот выскочил в зал в разгар застолья.

— Чего?

— Ну, мы, наверное, неплотно закрыли дверь, и он сбежал. Я поняла это, уже когда он терся об мои ноги под столом. Ты бы знал, какую тайную многоходовочку нам пришлось применить, чтобы вернуть его на место, — заключаю со смехом, но Ване совсем не весело.

Я замолкаю, и какое-то время мы идем молча. А потом я не выдерживаю и аккуратно трогаю Ваню за рукав:

— Эй. Ты как?

— Он, получается, врал мне?

— Ну, не знаю. Может, у этого кота шерсть была какая-то… — я сбиваюсь и шумно перевожу дыхание.

— Геля.

— Ну, скорее всего, врал. Родители часто врут, Вань.

— Обычно, чтобы защитить, — горько усмехается он.

— Ну да.

— Но это не тот случай.

Я смотрю на обиженно поджатые губы, на брови, то и дело хмуро сходящиеся на переносице. И вижу нового Ваню. Уязвленного. Задетого.

— Ты бы знала, — он кривит губы и качает головой, — в каких красках отец описывал, как у него отекает горло, если рядом окажется хоть одна кошачья шерстинка.

— Или собачья, — подсказываю, потому что не знаю, что еще могу сказать.

— Да пофиг.

— Вань, я не хотела тебя так расстроить. Ну хочешь, мы пойдем прямо сейчас разоблачим твоего отца? Купим кота и сунем прямо ему под нос, хочешь?

Громов вдруг смеется, откинув голову назад, и останавливается, взяв меня за плечо:

— Хочу, Гелик. Но это было бы несправедливо по отношению к коту. Мы ведь в ответе за тех, кого приручили?

Да. А что насчет тех, кого мы приручили, сами того не ведая, Ваня Громов? Я смотрю ему в глаза, и картинка немного плывет. Почему он сейчас со мной? Не будет ли мне слишком больно, когда это закончится?

А Ваня смещает руку мне на спину и рывком прижимает к себе. Я обхватываю его за талию и чувствую, как он опускает нос мне в волосы и шумно вдыхает. Нравится запах моего шампуня? Или…или мой?

Так мы и стоим посреди липовой аллеи. Я — влюбленная дурочка. И он — парень, который зачем-то нюхает мои волосы.

Громов сжимает меня обеими руками, а я чувствую, как мои ноги стремительно теряют силу и устойчивость, подгибаясь в коленях. Пошатываюсь, но Ваня держит, еще сильнее прижимая к себе.

Я почти умираю от его тепла. Чувствую каждую мышцу напряженного пресса, слышу его сердце, чувствую запах его тела и лаймового шампуня так близко.

Я таю стремительно и так высоко душой лечу куда-то к небу, от чего только больнее и страшнее мне слышать знакомый высокий голос:

— Гром! Ты почему мне не отвечаешь, кот?!

Глава 26

Я практически отпрыгиваю от Громова, потому что у меня полное ощущение, что нас застали за чем-то непотребным. Мы друзья, он просто меня обнимал, в этом нет ничего ужасного. Казалось бы, да? Но я чувствую, что вся эта сцена — сильно неловкая.

Но самое главное, что причиняет мне особую боль, это то, что и Ваня меня отталкивает. Не сильно, но само движение, которым он стремится отстранить меня в сторону, рушит всю мою хлипкую самооценку и призрачную надежду на его симпатию.

Конечно, это же его девушка. А мы почему-то сбежали из школы вместе. Еще и обнимались у нее на глазах. Отвратительно.

Машинально опускаю взгляд вниз и очень внимательно изучаю собственные кроссовки.

А потом думаю — разве я в чем-то виновата? У меня-то нет парня.

Гордо вскидываю голову и смотрю на Алену Зайцеву. Да, ей принадлежит человек, которого я люблю. Но сейчас ведь он ушел со мной, так?

Громов тем временем демонстрирует странную мешанину эмоций. То смотрит на меня, будто бы с мукой во взгляде, то на Алену, и будь я проклята, если это не неприязнь в его глазах.

И это зажигает во мне ту безрассудную сторону, которую я обычно показываю только близким. Я смотрю на Алену и чувствую, как уголки моих губ ползут вверх. На обоих моих плечах сидят чертята, определенно подбадривая.

Громов молчит, и она повторяет:

— Кот, что за игнор? Я же тебе писала, ты не видел?

— Ален, давай отойдем?

— Это еще почему?

— Отойдем.

— Чтобы что?

— Чтобы поговорить, Ален.

— Я не поняла, — ее голос становится еще выше, чем обычно, — ты теперь с ней? Или что? Гром?!

Запоздало понимаю, что моя улыбка теперь выглядит почти издевательски. Закусываю щеки изнутри и отвожу взгляд.

— Алена, — говорит он жестко, — я же попросил, давай отойдем.

— Ради чего?! Защишаешь ее?!

— Черт, да давай поговорим нормально!

— Да?! Чтоб ты меня бортанул и с этой, — она взмахивает рукой и задыхается от эмоций, но продолжает, — дальше трахался?!

Я не нежный цветочек, но почему-то последнее ее слово выбивает меня из колеи. Звучит так грубо и неуместно, что мои глаза округляются, дыхание сбивается. Она так характеризует то, что между ними происходило? Или просто говорит из обиды?

— Алена, последний раз прошу, давай поговорим.

— Пошел ты! — Зайцева толкает его в грудь обеими руками, разворачивается, взметнув в воздух свои гладкие волосы и уходит.

Громов остается стоять посреди аллеи, беспомощно раскинув руки в стороны. Я замерла тоже в какой-то идиотской позе, закусив уголки губ, от чего они вытянулись трубочкой.

Проходит, кажется, вечность, прежде чем Ваня поворачивается ко мне. Я приподнимаю брови и пожимаю плечами, склоняя голову на бок. Хочу выразить сочувствие, хотя на самом деле не особенно печалюсь из-за их ссоры.

— Это значит, что мы расстались? — озадаченно выдает Громов, нахмурившись.

Я насмешливо фыркаю, не сдержавшись:

— Вряд ли. Думаю, это квалифицируется, как ссора.

— Точно?

— А что? Хочешь ее вернуть?

— Скорее наоборот, — бормочет Ваня, и в моей груди распускаются огромные теплые цветы.

Я улыбаюсь. И мне плевать, что он это увидит. Сдерживать эмоций совсем не хочется.

Он молчит, и, даже не знаю откуда берется смелость, но я решаю уточнить:

— Хочешь расстаться?

Ваня смотрит на меня. Снова как-то странно. Я к таким взглядам не привыкла, я их читать не умею. Он щурится и отвечает:

— Да, хочу расстаться.

— Догонишь? — киваю в сторону Зайцевой, которая летит вдаль по аллее, размахивая темной гладкой гривой.

— Нет, — он качает головой, — позже. Хочу быть с тобой.

Я вскидываю подбородок и удивленно смотрю на него.

— Ну, — поясняет он смущенно, — мы же договорились. Да? Прогулять.

Я киваю и лезу в рюкзак за телефоном. Во-первых, надо написать Бо. А во-вторых, надо куда-то деть руки и взгляд.

Снова задумчиво закусываю нижнюю губу и думаю о том, как Ваня сейчас себя ведет. Как будто бы, не совсем идеально. Не как принц, которого я нафантазировала, когда мечтала о нем. Скорее, как обычный парень. Даже слишком типичный. Встречался с девушкой, которая выглядит красиво, а на самом деле не самая интересная и умная. Игнорирует ее сообщения, хотя сам уже, видимо, понял, что не хочет продолжения отношений. Бросаю на него быстрый взгляд исподлобья. Пытаюсь понять, повел ли он сейчас себя правильно? Наверное, не совсем. Алена была в истерике, это понятно, и спокойно поговорить с ней было бы сложно. Но Ваня как будто с облегчением ее отпустил, отложив решение на потом.

Определенно я вижу его по-новому. Осознание странное, но свежее и даже воодушевляющее. Почему-то.

Ваня Громов становится для меня настоящим живым человеком. Не картинкой, которую я любила долгие годы. Из плоского изображения он превращается в объемного персонажа, со своими слабостями и недостатками.

Я пишу Бо, что со мной все в порядке, подумав, добавляю, что я с Громовым. Брат должен знать, врать ему нет резона. Открываю диалог с Аринкой и ей тоже закидываю сообщение, что жива, и все объясню позже.

Прячу телефон в карман и бодро интересуюсь:

— Куда идем?

Ваня, до того погруженный в собственные размышления, моргает и смотрит на меня, будто бы с поволокой во взгляде. Явно думает о чем-то. Наверняка об этой некрасивой сцене с Аленой.

— Вань?

— Да, прости. Задумался. Куда идем? На поле еще рано, там занято.

— Ну, — я улыбаюсь, — опустим то, что это была твоя идея. И это ты должен был придумать, что мы будем делать. Но у меня есть одна идея.

Глава 27

Через двадцать минут мы уже стоим перед неприметной серой дверью.

— Теперь скажешь, куда мы приехали? — с улыбкой интересуется Ваня.

По дороге сюда мы слушали музыку и перебрасывались ничего не значащими фразами, и потихоньку неловкость за произошедшее развеялась.

Думаю, Ваня, как любой мужчина, просто хочет отодвинуть проблемы в отношениях, которые он не хочет решать, рассчитывая, что все уладится как-то само. Это только мое предположение, спрашивать, конечно, я не решаюсь. Не в таких мы отношениях, чтобы я лезла настолько глубоко.

Но, признаться, такое поведение меня даже веселит. Опыта в отношениях у меня нет. Мои источники информации — это фильмы, книги и сумасшедшие истории Стефани. И по всему выходит, что Ваня ведет себя как типичный мужчина.

Это достаточно странное осознание. Хотела бы я обсудить это с мамой. Наверное, она бы нашла нужные слова, чтобы объяснить мне что-то про мужчин.

О том, чтобы обсудить свои чувства с папой, даже не думаю. Он слишком неловкий во всех этих беседах. Даже про то, откуда берутся дети, объясняла нам Стефаня. Посадила нас с Бо перед собой, вручила книгу, и максимально честно рассказала о физиологии и отношениях между мужчиной и женщиной.

— Гелик?

— А? — наконец понимаю, что слишком сильно задумалась.

— Где мы? Расскажешь?

Мы стоим рядом, опустив руки вниз, и почти соприкасаемся костяшками пальцев. Для меня эта маленькая близость значит очень много, для Вани, я почти уверена, не значит ничего. Но долгие годы я и мечтать о таком не могла, я рада тому, что мы внезапно стали так близки. На большее не надеюсь.

Я снова слишком глубоко падаю в свои мысли и замолкаю, поэтому Громов сокращает расстояние между нашими руками и легко сжимает мои пальцы.

Вскидываю на него испуганный взгляд, и он тут же меня отпускает. Улыбается мне несмело и вопросительно приподнимает брови.

Я наконец возвращаюсь в реальность.

Говорю:

— Это приют.

— Какой приют?

— Для животных, Громов. Хотел пообщаться с котиками?

— Ты серьезно?

Я смеюсь и толкаю его плечом:

— Конечно! Тут хозяйка — соседка Стефани.

— Ваша бабушка?

— Знаешь другую Стефаню? — я фыркаю. — Им всегда нужны волонтеры, мы с Бо часто тут бываем, когда есть время.

— А что нужно делать?

— Что-то привезти, почистить клетки, вычесать животных, пообщаться с ними, поиграть, выгулять собак, — перечисляю быстро.

Ваня чуть хмурится и оглядывается:

— Мы ничего не привезли, тут есть магазин?

Я почему-то теряюсь:

— Хочешь что-то купить?

— Гелик, ну конечно. Вон там супермаркет, пойдем купим корм.

Он уже отходит на пару шагов, когда я ловлю его за рукав легкой куртки. Говорю смущенно:

— Вань, можешь меня так не называть?

— Как? — он выглядит действительно удивленным.

— Ну, вот так. Гелик. Мне не нравится.

— Правда?

— Вы с Бо придумали этот прикол, когда нам было лет по двенадцать. Это глупо, но мне было обидно. Бо быстро понял и перестал меня так называть, а тебе сказать я постеснялась.

— Четыре года стеснялась? — уточняет он.

Окончательно смутившись, я замолкаю и только киваю. Ваня поднимает руку и касается указательным пальцем подбородка, приподнимая его. Заглядывает мне в глаза и говорит:

— Хорошо. Не знал, что тебе неприятно. Иногда будет вылетать по привычке, но я постараюсь следить за собой.

— Спасибо, — отвечаю едва слышно.

Закусываю нижнюю губу до боли, потому что мне не очень нравится, как я иногда перед ним теряюсь. Теперь мне хочется быть перед ним искренней. А я — намного более бойкая, чем в тот момент, когда он вот так нежно поддевает пальцем мой подбородок. Или это тоже я? Боже, я иногда совсем не понимаю, как жить эту жизнь.

Мы с Ваней идем в магазин, там он без раздумий берет тележку и нагружает ее разным кормом для собак и кошек. Мы берем еще пару упаковок наполнителя для лотков и несколько игрушек для собак и кошек.

— Скажи честно, ты шопоголик? — хихикаю, пока мы выгружаем на ленту свои покупки.

— О да! Особенно, когда дело касается детей и животных.

— А женщин? — я смеюсь, кажется, слишком кокетливо. — Когда с девушкой идешь в магазин, тоже слетаешь с катушек?

— Честно говоря, — Ваня сосредоточенно начинает складывать покупки по пакетам, — я никогда с девушками не ходил по магазинам. А ты?

Сначала я застываю, а потом пытаюсь отшутиться:

— Я была на шоппинге с Абрикосовой. Это мрак, конечно! Арина — прям девочка, и меня заставляет быть такой же. Леггинсы вон на физру уговорила купить, я в них чуть не померла, — выдаю слишком откровенно, на секунду забыв, что передо мной Громов.

— Ну-у, — протягивает он задумчиво, — леггинсы мне понравились.

— В смысле?

— Один пакет сможешь унести? У меня рук не хватит.

Я киваю:

— Конечно. Так что там?

— А что там? — уточняет Ваня беспечно.

Я хмыкаю, но все же повторяю, подхватив пакет с кормом:

— Что там насчет леггинсов?

— Идет тебе, вот что. Так понятно? — вдруг огрызается он, остановившись на крыльце магазина, и я врезаюсь в его спину.

— Понятно… — отвечаю, потирая нос свободной рукой.

— Круто. Можем идти?

Я киваю и молча следую за Громовым.

А потом вдруг выпаливаю:

— В другой одежде я не так интересна?

Глава 28

— Ангелина, — предупреждающе говорит Ваня, протягивая последнюю букву.

— Что? Мне интересно.

— Ты спрашиваешь глупости.

Не понимаю, почему он так завелся, но я слишком редко получаю его эмоции, поэтому интуитивно давлю именно туда, ведь мне нужно больше.

— Я бульдог, помнишь?

— Ты маленькая любопытная бульдожка, — фыркает Ваня и раздраженно дергает серую дверь. Та не подается.

Тогда я вытаскиваю из ближайшего куста деревянную табуретку, ставлю к окну первого этажа, которое мне давно знакомо. Обернувшись, вижу, как удивленно следит за моими манипуляциями Громов. Это меня забавляет, так что я молчу. Взбираюсь на подножку и стучу в стекло — два длинных, три коротких. Возвращаю табуретку на место и наконец поясняю Ване:

— Соседка Стефани немного сдвинута на шпионских романах. К тому же не все соседи довольны приютом в их доме, некоторые пакостят. Животных бы давно перевезли, но другое подходящее помещение не так легко найти.

— Поэтому пользуетесь самым тупым секретным стуком, который и ребенок разгадает? — иронизирует Громов слишком резко.

— Если такой умный, придумай другой.

Нашу перепалку прерывает грохотание массивной щеколды изнутри. В щель выглядывает остренькая мордашка Кисы. Как ее зовут на самом деле, даже я не знаю. Только то, что ей чуть за тридцать, но выглядит она как ребенок, и постоянно заплетает себе дреды. Киса проводит здесь все свое свободное время, и во многом этот приют держится именно на ее хрупких плечах. Я ее просто обожаю, как вы догадались.

— Киса, свои. Я новенького привела.

— Привет, Суббота. Даньки не будет? — она открывает дверь пошире, пропуская нас внутрь. Только она зовет моего брата Даней. Он каждый раз спорит с ней до хрипоты, что это совершенно другое имя, но ее это только веселит. Думаю, Киса делает это специально.

Отрицательно качаю головой и подсказываю Громову:

— Прямо и направо.

Мы идем по темному коридору, в нос ударяет запах шерсти, а слух улавливает отдаленное гудение десятков живых существ. По стенам вьются гирлянды с лампочками, которые не могут добавить освещения, но определенно свидетельствуют об уюте и любви.

Делая еще один поворот, мы оказываемся в небольшом зальчике. Здесь есть окно, так что это помещение гораздо светлее. Ваня сваливает пакеты с нашими подарками на маленький диван и спрашивает:

— Могу пройти дальше?

— Раз тебя Суббота привела, иди, — машет рукой Киса, и сама следует за ним.

Ваня заходит в «кошачью» комнату, делает полукруг, рассеянно оглядывая клетки. Идет к собакам. Тут их значительно меньше, сейчас всего пятеро.

— Собак стараемся не брать, перенаправляем друзьям, у кого есть вольеры на улице, — поясняет Киса, — слишком им тут тесно.

Ваня кивает. Идет дальше и останавливается в дверях последней маленькой комнаты. Я не вижу его лица и немного беспокоюсь за то, какие эмоции он испытывает.

— Почему они живут отдельно?

Киса улыбается, и все ее тонкие черты лица преображаются, внезапно делая ее настоящей красавицей. Она с удовольствием рассказывает, хоть, я знаю, повторяла эту историю очень много раз:

— Вон тот угрюмый здоровяк — это Бодо, а кот у него на загривке — Мару. Разделять их просто смерти подобно. Нашли вместе, еле живыми, а как выходили, попытались развести по клеткам. Но это был полный провал. Они бесновались, искали друг друга, снова начинали болеть. К другим вели себя агрессивно. Пришлось устроить их в люксовом номере.

— Они тут давно? — тихо уточняет Ваня.

— Года полтора. Отдавать их можно только вместе, сам понимаешь. А никому не нужен огромный косматый пес и трехлапый кот.

Ваня оборачивается, и я наконец вижу его напряженное лицо. Почти начинаю жалеть о том, что привела его сюда.

Он спрашивает:

— У Мару три лапы?

— Пытались спасти четвертую, но была слишком повреждена, не вышло, — Киса пожимает плечами и с какой-то особенной безразличной горечью добавляет, — селяви.

Потом мы принимаемся за работу. Ваня, конечно, занимается котами. Освежает клетки, вычесывает, выпускает гулять по одному или по двое, следуя рекомендациям Кисы. Тут своя маленькая вселенная, нужно учитывать их характеры и взаимоотношения.

Я же веду собак на прогулку. Идем на большое поле за домом, его когда-то выкупили под большой жилой комплекс, но так и не застроили, что приюту, конечно, только на руку. Беру сначала троих поменьше, потом двоих здоровяков. Я бегаю с псами, кидаю им мячики, хохочу до одури, когда Бублик, большая немецкая овчарка, слюняво вылизывает мне лицо, повалив в высокую траву.

Сначала мы с Бо тоже очень просили кота или собаку. Но папа был уверен, что не справится еще и с третьим «ребенком». А потом Стефаня свела нас со своей соседкой, и мы стали зависать здесь. Просить завести животное домой мы перестали. Поняли, что уже никогда не сможем купить маленького пушистого котенка у заводчика, потому что здесь слишком много неприкаянных душ, которые ищут дом. Их слишком много, кого хочется взять, как же выбрать, кому помочь? Старались дать каждому понемногу своей любви и заботы.

Иногда бываем чаще, иногда пропадаем. Но всегда возвращаемся. Наверное, этот тот максимум, который могут дать два школьника.

Когда заканчиваем, Киса благодарит нас за помощь. Забирает у нас «дежурные» толстовки, которые выдает каждому волонтеру. Обнимает меня, хлопает Ваню по плечу. Говорит:

— Хороший парень, Суббота, приводи еще. Спасибо большое за подарки, нам, честно говоря, это прямо вовремя. Даньке привет.

Я смеюсь:

— Обязательно! Скажу, что ты все еще зовешь его именно так. Мы придем.

— Всегда рады, — говорит она и закрывает за нами дверь.

Снова гремит щеколда, и мы медленно идем к автобусной остановке. Ваня молчит, а я его не трогаю. Сама помню, как меня шокировал первый визит в приют.

В той же тишине едем к стадиону. Я слушаю музыку, Громов пялится в окно.

Он поворачивается ко мне так внезапно, что приходится вытащить наушник и переспросить:

— Прости, не услышала. Что ты говоришь?

— Я как Мару с тремя лапами.

— Ваня, твоя лапа скоро будет в порядке. Она ведь на месте, верно?

— Да. Кажется, от этого еще хуже.

Я улыбаюсь как можно мягче:

— Тогда представь, что я — большой лохматый Бодо, и я всегда рядом.

— Могу спать у тебя на загривке?

— Я не против.

Тогда Ваня наконец расслабляется. Не знаю, почему это сработало, но его черты лица теряют болезненную жесткость, он наклоняется и целует меня в висок. Его губы мягкие, а дыхание очень горячее. Я прикрываю веки, а он опускает голову и говорит мне на ухо:

— Я видел, как ты гуляла с собаками. Я бы не вспомнил потом, во что ты была одета, но точно зафиксировал картинку того, как ты прекрасна в своей искренности.

Он не шепчет, просто тихо и доверительно проговаривает это все, касаясь губами мочки моего уха. И я пугливо отстраняюсь. Смотрю на него, не веря тому, что Ваня Громов действительно все это сказал. Вслух. Обо мне.

Но он продолжает, глядя теперь мне в глаза:

— Так что дело не в леггинсах. Но они тебе идут. Делают ярче чисто визуально. Для всех.

— В смысле? — спрашиваю тихо.

— Так твоя красота становится очевидной для всех.

Его фраза ничего не проясняет, и мне ужасно хочется докопаться до сути, потому что я уверена, что сейчас он может сказать мне больше, чем рассчитывает.

Но кто-то толкает меня, когда идет по проходу, и я смещаю взгляд за окно.

— Ваня, наша остановка! — вскрикиваю и хватаюсь за его куртку.

Глава 29

Ваня

Геля снова останавливает меня, когда время тренировки едва переваливает через полтора часа.

— Все, Громов, на сегодня закончили.

— Ты издеваешься? — спрашиваю, запыхавшись.

— Нет. На сегодня все, — ровно проговаривает она.

Меня и так внутри шатает, а ее спокойный бесстрастный тон почему-то совсем выводит из себя.

Я огрызаюсь:

— Да это не тренировка даже! Фигня какая-то.

— Есть либо такая тренировка, либо вообще никакой!

— Иди домой, я еще поиграю, — отворачиваюсь с намерением пнуть мяч.

Но Геля реагирует быстро и хватает меня своей маленькой ладошкой за плечо, с неожиданной силой оттягивая назад.

Возмущаюсь:

— Что ты делаешь?

— Пытаюсь пробудить в тебе остатки разума, Громов. Тренировка окончена. Иди переодеваться.

Останавливаемся напротив друг друга, она смотрит строго, я и вовсе выгляжу полным психом, но осознаю это очень приглушенно, будто со стороны. Дышу рвано, зубами впиваюсь в нижнюю губу до боли. Поднимаю руку и взъерошиваю мокрые у корней волосы. Стараюсь остыть, но состояние очень взвинченное, и я сам не очень понимаю, почему.

— Я останусь, — говорю упрямо.

— Вань, в тебя черт вселился? Убьешь ногу, вообще бегать не сможешь, тебя даже на поле никто не выпустит.

— Сыграю на обезболе.

— Господи, ну какой идиот! — наконец и Геля злится, от чего мне почему-то становится легче.

Она упирается пальцами правой руки мне в грудь и легко толкает.

Я мотаю головой, которая в этот момент хотя бы немного проясняется. Всю тренировку я думал о том, что сболтнул Геле в автобусе. Тогда казалось, что это правильно. Спустя минуту будто очнулся, понял, что творю. Как будто бы что-то нечестное делаю. То, что очень хочется, но, тем не менее, не совсем правильно.

Зачем говорить ей о том, в чем я сам не разобрался? Нет, я правда считаю, что она была совершенно удивительна, особенно когда позволяла собакам вылизывать лицо, когда целовала их в нос, когда обнимала каждую так искренне, словно в последний раз.

— Иди в раздевалку! — сдвинув брови, говорит Геля.

Я молча разворачиваюсь и ухожу. Не беру с собой ни мяч, ни белые фишки, пусть Ангелина сама собирает, если вздумала всем тут рулить.

На ходу рассерженно пинаю газон, но он искусственный, толку от этого психованного движения ноль. Злит еще сильнее.

В темной раздевалке я снимаю футболку и швыряю на пол. Делать этого не стоило, тут, конечно, не то чтобы офигенно чисто. Смотрю на синюю ткань на белой плитке и пытаюсь понять, почему вообще так разозлился.

Что-то странное творится со мной последнее время. Я получил достаточно рядовую травму, и, если бы она произошла в другое время, я бы расстроился, но не более того. В конце концов, в отличие от Мару, у меня действительно в наличии все четыре мои лапы. Но именно сейчас, перед матчем, который дает мне последний шанс, это видится мне почти катастрофой. И как-то по-особенному раскрывает людей вокруг меня.

Я наконец отмираю, перестаю гипнотизировать футболку на полу. Подниму потом. Беру из шкафчика шампунь, полотенце и иду принимать душ.

Там провожу много времени. По большей части просто стою под струями поды, прикрыв глаза. Атмосфера пустого стадиона чувствуется даже здесь, и сейчас мне это очень нравится. Иногда слышу отголоски шагов или какие-то другие звуки, думаю, что это Геля. Паша вряд ли пошел бы сейчас сюда. Потому прислушиваюсь с особым вниманием.

А когда смываю с головы пену, пахнущую лаймом, наконец признаюсь себе, что Ангелина мне нравится.

Мы знакомы с пеленок, это глупо, конечно. Она всегда была просто сестрой Богдана в широких штанах и бейсболке. Гоняла с нами в футбол, лазила по гаражам. Потом вдруг отстранилась и стала невыносимо высокомерной и язвительной. А сейчас вот. Превратилась в удивительную девушку. Она красивая, искренняя и участливая. Она любит футбол, она меня поддерживает, она, черт, помогает приюту для животных. Есть у нее хоть один изъян?!

Наверное, только тот, что она совсем мной не заинтересована.

От этой мысли я издаю невеселый смешок. Провожу по мокрым волосам ото лба до затылка, подставляю лицо под струи воды. Кажется, скоро жабры отрастут, так долго я тут зависаю.

Заставляю себя выключить воду, обматываю полотенце вокруг бедер и выхожу в раздевалку с некоторым волнением и затаенным предвкушением. Вдруг она сидит тут, как совсем недавно в школе?

Но помещение пустое и темное. Не хотелось бы в этом признаваться, но я разочарован. Переодеваюсь, заталкиваю вещи в рюкзак, даже не складывая. Все равно стирать.

Напоследок оглядываюсь. Пусто, тихо и темно. Но как-то очень спокойно. Как будто мне нужно было оказаться именно здесь.

Выхожу в холл и вижу Ангелину. Она нерешительно поднимается с дивана, держит в руках полотенце. Волосы мокрые и собраны на макушке. Теперь мне легче признаться себе в том, что она правда очень красивая. Одета по-дурацки, но теперь слишком уж очевидно угадываются изгибы фигуры под широкими джинсами. Очень соблазнительно выглядывает из прорехи острая коленка. Когда она разводит руками, свободный укороченный лонгслив приподнимается, чтобы показать мне полоску кожи. Там я взглядом и замираю до тех пор, пока Геля не складывает руки перед собой, показывая мне полотенце.

— Что?

— Громов, ну ты что, оглох? Говорю, не взяла ничего из дома, но очень хотела принять душ. Пришлось тут пошариться и украсть чистое полотенце. Как думаешь, меня посадят?

Подхожу ближе, фокусируясь теперь на ее лице и говорю:

— Нет, конечно. У тебя есть алиби. Я подтвержу, что мы весь вечер провели в шахматном клубе.

Геля смеется, сощурившись:

— Ты играть-то умеешь, Вано?

— А то, — чем ближе я к ней, тем сильнее голос хрипнет, — обставить тебя? Шах и мат.

Она смотрит испуганно, как будто я зверь какой-то агрессивный. Что ее во мне так пугает, понять не могу. Вроде нормально общаемся, а иногда так взглянет, как будто я маньяк в темной подворотне.

Поэтому спрашиваю, воспользовавшись ее молчанием:

— Боишься меня?

Тут же жалею. Потому что глаза Ангелины расширяются, а эмоции в них я прочитать не могу. Правда, что ли, боится?

— С чего ты взял?

— Не знаю, просто иногда смотришь так. Как будто напугана.

Мы стоим близко, а меня так и подмывает сделать еще шаг вперед. Нестерпимо хочется коснуться ее. Все, что могу себе позволить, это качнуть рукой, мазнув костяшками пальцев по ее кисти. Геля вздрагивает. Почему?

— Громов, — она хмыкает, но не так уверенно, как обычно, — это глупо.

— Так что?

— Нет, не боюсь, — сдавленно отвечает Геля.

Она пахнет сладко. Ванилью, как обычно. Наверное, это такой парфюм, но мне даже странно, что она сама его выбрала. Может, подарили?

Понимаю, что поднял руку, только когда сжимаю плечо Ангелины. Разве я это планировал? Она подается чуть ближе, вдыхает через приоткрытые губы. Ведь не уходит, не отодвигается! Может быть, ей тоже приятно? Мне — охренеть как. Голова плывет от того, что Геля касается меня грудью на очередном глубоком вдохе.

И тогда моя совсем уж ослабевшая сила воли окончательно погибает. Я наклоняюсь и целую Гелю в губы.

Мне не терпится, я весь дрожу, потому подгребаю девушку ближе и провожу языком по ее верхней губе. Геля тоже вся как будто вибрирует. Становится мягче, податливее в моих руках. Я вообще ничего не соображаю, хотя очень стараюсь удержаться хотя бы за краешек сознания.

Но, когда она несмело касается своим языком моего и вдруг тихо стонет, мне совсем срывает голову. Ей ведь тоже нравится!

А потом она вдруг отстраняется и говорит едва слышно:

— У тебя есть девушка, Вань.

Глава 30

— Прости, — говорю ошарашенно.

Морок спадает, и в этот момент я вообще не понимаю, чем думал в тот момент, когда целовал Гелю.

Отступаю на шаг назад, чтобы помочь голове окончательно проясниться. Смотрю на Ангелину и вдруг содрогаюсь от истеричного смешка. Глаза Субботиной становятся еще более изумленными, но теперь хотя бы не стеклянными.

— Ты…Ты смеешься? — спрашивает она.

— Прости, — повторяю, но тут же снова срываюсь на смех.

Закрываю глаза ладонью в надежде, что это поможет мне объясниться, но уголки губ неумолимо ползут вверх.

Пытаюсь пояснить:

— Просто ты выглядишь такой удивленной. И не понимаешь, что я шокирован не меньше твоего.

Отнимаю ладонь от глаз и снова смотрю на Гелю. На ее лице так много эмоций, и они так быстро перемешиваются и трансформируются, что понять ее шансов у меня не остается.

Смущена? Расстроена? Обижена? Зла? Ее щеки чуть тронуты краской, и мне хочется думать о том, это хоть немного, но от удовольствия.

Как так вышло, что я так резко упал в эти эмоции к ней?

— Почему ты шокирован? — спрашивает она.

Я молчу. Прямо отвечать мне не хочется. Кажется слишком сложным и слишком…стыдным, что ли.

— М-м-м, — протягиваю невнятно, отводя взгляд, — не знаю, как объяснить.

— Может, попытаешься?

Я часто шучу, что Геля пытается докопаться до истины, как бульдог, но теперь, когда это ее качество давит в мою болевую точку, мне совсем не смешно.

— Я не должен был, — у меня наконец получается справиться с улыбкой, и я серьезно смотрю ей в глаза, — извини меня.

Она молчит, опускает взгляд вниз, хмурится. О чем, интересно, думает? О том, что я придурок? Или о том, что у меня нет никакой морали, раз я поцеловал ее, будучи в отношениях?

А она в действительности есть, эта мораль? Я про Алену ни на секунду не вспомнил. Я, выходит, сволочь в этой ситуации? По отношению к обеим девушкам. Рассерженно тру шею ладонью.

— Извинить? — спрашивает Геля, затем рассеянно оглядывается, кидает мокрое полотенце на скамейку.

Потом снова подбирает его, вновь оглядывается. Так трогательно, что она переживает за это дурацкое полотенце.

— Окей, Вань, — и интонации в ее голосе не сулят вообще ничего хорошего, — извиняю. Что, просто забудем об этом? Так ты хочешь?

Последнее, чего я хотел бы, это забыть этот поцелуй. До сих пор чувствую ее мягкие губы и тепло ее тела. Но как сказать об этом? Умереть было бы проще. Поэтому просто киваю.

— Класс, — скупо роняет она, швыряет полотенце в угол и входит на улицу.

Я медлю. Мне так нестерпимо стыдно! Блин, это просто помешательство. Как можно было так все испортить?!

Очнувшись, выскакиваю за Гелей. Видимо, от стресса выдаю старое прозвище, которое, как оказалось, ей не нравится.

Кричу:

— Гелик!

Она оборачивается через плечо, взглядом вопрошая, в своем ли я уме.

— Гель! Прости! Черт, ну я уже триста раз извинился!

Но она уже не слушает, летит впереди меня, наверняка на тяге праведного гнева. Я ловлю в фокус ее макушку с мокрыми волосами, ее широкие джинсы, которые, как выяснилось, совсем не скрывают изгибы фигуры. Думаю — может, стоит притормозить, отпустить ее? Чтобы Геля остыла, а я подумал. Расстался, в конце концов, с Аленой. Теперь ведь мне очевидно, что эти отношения для меня ничего не значат. И честнее, конечно, было бы прекратить их еще до этого шального поцелуя.

— Пока, спортсмены! — Паша салютует двумя пальцами ото лба из своей будки.

— Пока, — бросает Геля, сама устремляясь в темноту.

Я чуть задерживаюсь, чтобы пожать парню руку, а потом снова припускаю за Ангелиной. На пару секунд теряю ее из виду. Окружает меня только майский теплый вечер и мое беспокойство. Куда она делась? Пошла бы привычной дорогой, я бы ее увидел, но она явно вознамерилась сбежать.

И, честно, одна моя часть совсем не против этого. Это же стопроцентный способ избежать неловкости и объяснений. Которых, к слову, она толком и не потребовала. Бульдог оказался на редкость деликатным. Только прикусила, да и то не до крови.

Остановившись, я прислушиваюсь, и ловлю звук торопливых шагов. Понятно, решила обойти по дуге, мимо фонарей.

Ныряю в темноту, иду на одной только интуиции. Когда глаза привыкают, вижу кусок белой футболки, которая торчит из-под свитшота.

За рывок, который я совершаю, меня похвалил бы любой тренер. Скорость удивительная. Хватаю Ангелину за рукав и заставляю обернуться.

В темноте смотрю в ее глаза и понимаю, что врать и юлить сейчас физически не смогу. Потому говорю:

— Я хотел тебя поцеловать и поцеловал. Извини, я не должен был. Если ты можешь меня простить, давай забудем. И продолжим дружить.

— Громов, ты такой придурок.

Я энергично киваю, не отпуская ее:

— Придурок, знаю. Сколько раз еще надо извиниться? В смысле, это не сарказм, я правда готов извиняться столько, сколько тебе нужно.

Но Геля молчит, и я тоже. Тут, вдали от фонарей, меня снова настигает ощущение этого непреодолимого притяжения. Но снова все портить я не намерен. Вот бы отмотать бы все хотя бы до момента, когда мы вышли из приюта несколько часов назад!

Геля вздыхает. У нее темные глаза, поэтому я не вижу, куда именно она смотрит. Но точно не на меня.

Она говорит:

— Поехали домой.

Я тяну воздух в два захода, наконец чувствуя, как наполняются легкие. Не злится. Это уже неплохо.

Тут же вытаскиваю из кармана телефон, чтобы вызвать такси. Вдруг она передумает?

Пока ждем машину, Геля молчит. Упрямо сжимает губы и отворачивается. Не совсем, только вполоборота. И я вижу в этом хороший и одновременно плохой знак.

Мне страшно хочется ее обнять. Она так сладко пахнет. Когда думаю об этом, рот мгновенно наполняется слюной. Реакция на обманчивый аромат булочек.

Сердце частит. Что делать-то теперь? Наверняка Геля расскажет брату. Богдан точно оторвет мне все, до чего только сможет дотянуться.

Конечно, я не боюсь его. Скорее переживаю за то, что подвел друга. Мы никогда не были сильно близки, но по жизни всегда шли рядом друг с другом, все делали вместе. Это не дружба в полном понимании слова, но это точно какие-то особенные уважительные отношения. Какие-то пацанские, что ли. Уверен, что он мои действия бы не оценил.

Искоса смотрю на Гелю. Она гордо вздергивает нос, будто чувствует мой взгляд. Даже думать боюсь о том, что у нее сейчас в голове. Надо же было так облажаться!

Когда приезжает машина, я открываю Ангелине дверь. Но она демонстративно обходит тачку и садится с другой стороны. На заднее сидение. Почему же тогда не села вперед?

Я хмыкаю и приземляюсь рядом с ней. Окей, значит, не время для ухаживаний. Достаю кейс с наушниками, открываю его, задумчиво верчу в руках. Потом защелкиваю крышку и шепчу:

— Наушники сели. Поделишься?

Геля поворачивает голову, смотрит на меня долго и задумчиво. Чувствую, как холодная дрожь катится от затылка к лопаткам. Хоть бы она не поняла, что я вру.

— Конечно.

Геля протягивает мне наушник и включает музыку.

Все для тебя, ни для кого более,

Ты пока еще не знаешь, но играешь на моем поле.

Удар мимо, судью на мыло.

После привычного для меня дипхауса это кажется слишком уж откровенным. Снова скашиваю взгляд на Гелю. Совсем забыл, что люди обычно слушают музыку с текстом. Она специально этот трек выбрала? Отворачиваюсь к окну, и меня догоняет вторая часть припева.

Я никогда тебя не брошу, не кину,

Моя маленькая глупая богиня для кретинов,

Как я.

Прямо как я.

Когда подъезжаем к подъезду Гели, я прошу водителя подождать. Выхожу вслед за ней, хоть и совсем не уверен в том, что имею право. Теперь.

У подъезда она протягивает мне раскрытую ладонь. Вкладываю в нее наушник.

Спрашиваю, чтобы разрушить тишину:

— Хорошая песня. Первая. Скинешь?

Геля смотрит на меня, медля с ответом. Задерживаю дыхание, будто предчувствуя что-то. Уйдет? Или скажет что-то? Тренироваться вместе мы теперь, конечно, уже не будем. Сам виноват.

И тут она подается вперед, кладет ладони мне на плечи и касается моих губ своими. Очень легко, мимолетно, тут же отстраняясь. Как будто и не было этого призрачного поцелуя. Я тут же вспыхиваю, хочется обнять ее или хотя бы притянуть чуть ближе к себе, но я не успеваю.

Она говорит:

— Извиняться не нужно. Я тоже хотела. Просто подумай, что именно было не так.

И уходит. Как в кино. Неожиданно, но как-то мягко. Раньше не замечал, что у нее такая плавная походка.

Я остаюсь стоять истуканом. И действительно думаю.

Глава 31

Прихожу в себя, когда таксист выходит из машины и тихо окликает меня:

— Молодой человек.

— Да? — оборачиваюсь растерянно.

— Я в целом не против постоять, но там ожидание платное уже мотается. Вы же в курсе?

— Да? В смысле, да. Поехали. Извините, — последнее слово слетает с моих губ и тут же тянет за собой усмешку. Сколько раз за вечер я уже его повторил?

— Да не проблема.

В машине я тупо пялюсь в окно и пытаюсь максимально честно разложить собственные мысли. Мне нравится Ангелина. И, кажется, она дала понять, что эти чувства в какой-то мере взаимны. Я ведь правильно ее понял? Сложно в это поверить, она ведь на каждой семейной сходке пыталась меня уколоть позабористее. В общем-то, как и я ее. Почему все вдруг встало с ног на голову? А что, если я просто путаю симпатию и благодарность за то, что Геля вызвалась помогать мне?

Она совсем не похожа на тех, с кем я раньше встречался. И начинать с ней что-то мне попросту страшно. Она хорошая девчонка, и мне совсем не хотелось бы ее обижать. А если ничего не выйдет? Тогда и отношения с Богданом испортятся, и нашим родителям будет неловко друг перед другом. Сложно представить, что мы сможем так же, как обычно, поехать на уютную дачу к Субботиным, если мы с Гелей расстанемся. А если нет, и будем вместе? Как с этим быть? Родители же задушат нас своими приколами, как это было уже раньше, в детстве.

От внезапной холодной дрожи меня передергивает. Смутная тревога давит на грудную клетку. Никогда раньше так не заморачивался над тем, стоит ли начинать отношения с девушкой.

Ладно, начать можно с простого. С Алены.

Понимаю, что добрался до дома на автопилоте, только когда мама выглядывает из кухни:

— Привет! Будешь кушать?

— Привет, — смотрю на кроссовок в своей руке. Не помню даже, как шнурки развязывал. Может, я умом тронулся?

— Так что? Я мясо запекла.

— Эм… — стараюсь заставить мозг работать, но на самом деле даже не понимаю, голоден ли я. — Да, давай.

Я раздеваюсь, мою руки, старательно концентрируясь на этих простых действиях, чтобы на этот раз они от меня не ускользнули.

Сажусь за стол, когда мама уже все накрыла. Она подает мне приборы и усаживается напротив, указывая на телевизор:

— Включила фоном, а тут шоу дурацкое про экстрасенсов, затягивает даже не представляешь как!

Она смеется, поправляет шелковый синий халат, из-под которого торчит ее белоснежная пижама из того же материала. На маме нет косметики, волосы она аккуратно собрала на затылке. Выглядит свежей, очень домашней и какой-то…спокойной, что ли. Смотрю на нее и понемногу сам заземляюсь, усмиряя поток неизвестных мне эмоций.

— Любуешься? — с улыбкой спрашивает мама, заметив, что я ее разглядываю.

— Конечно. Ты красотка.

— Спасибо, котенок.

Я невольно улыбаюсь. Мама часто называет меня всякими милыми прозвищами и обычно я об этом даже не задумываюсь. Может, неосознанно украл у нее это обращение для Гели? Мне нравится, как оно звучит.

— У тебя все в порядке? — уточняет мама.

Я киваю. В порядке. В каком-то очень хреновом, но все-таки порядке. Она возвращается взглядом к экрану, вроде бы отвлекаясь на своих экстрасенсов, а я наконец принимаюсь за еду. Боковым зрением вижу, что мама иногда на меня поглядывает. Быстро, но внимательно. Она всегда чутко ловит мое настроение, наверное, и сейчас что-то почувствовала.

— Мам, как лучше расстаться с девушкой? — вдруг спрашиваю, толком не успев прожевать, и тут же закашливаюсь.

Она привстает и легонько похлопывает меня между лопаток. Не уверен, что это помогает, но жест, конечно, приятный.

— С Аленой хочешь расстаться?

Восстановив дыхание, неопределенно пожимаю плечами и отрезаю большой кусок мяса. Может, хоть он заставит меня замолчать?

— Ох, Ванюш, — она улыбается, — да нет тут никаких секретов. Просто нужен честный разговор и аккуратные формулировки. Только, умоляю, не по переписке.

Я невесело усмехаюсь и скребу вилкой по тарелке.

Говорю:

— Жаль. Было бы проще.

— Конечно. Я не знаю, как у вас сейчас принято, конечно, но я все еще уверена, что расставаться через интернет это дурной тон.

— Ладно, я понял.

Мама протягивает руку и гладит меня по запястью:

— Не скреби, звук отвратительный.

— Окей.

— Могу спросить, почему вы расходитесь?

Я хмыкаю и прищуриваюсь:

— Да ладно, она все равно тебе не нравилась.

— Да? — мама притворно вздыхает. — Разве было так заметно?

— Ну, тут не надо было быть экстрасенсом, чтобы понять.

— Ой, ну все! Не надо было тебе про шоу рассказывать, подколов теперь не оберешься!

Мы смеемся, и я чувствую, как напряжение уходит из моего тела и мыслей. Последние потихоньку упорядочиваются сами собой. Всего-то и нужно было, что расслабиться.

— Так почему у вас ничего не вышло?

— М-м-м, — протягиваю невнятно, пока споласкиваю тарелку и убираю ее в посудомойку, — там все сложно. Возможно, мне нравится другая девушка. Но это, наверное, не важно. То есть важно, но дело в другом, просто Алена мне не подходит. Или я ей… Блин, мам!

Путаюсь и сердито обрываю сам себя, складывая руки на груди. Мама снова мягко улыбается, поднимаясь с места, целует меня в щеку и треплет по волосам.

Говорит:

— Расскажешь, если захочешь. Не вини себя, ладно? Люди расстаются, так случается и это нормально. Просто достойно заверши отношения, ты же у меня умница. А я буду рада, если ты будешь рад. И приму любую твою девушку. Выключишь телевизор?

Я киваю, и, когда мама уже выходит с кухни, а я провожаю взглядом ее шелковые пижамные штаны, которые метут нашу темную плитку на полу, вдруг говорю:

— Эта девушка тебе бы точно понравилась.

Она останавливается. Всего на пару секунд. Опускает голову, проводит рукой по блестящим темным волосам и говорит, кажется, улыбаясь в этот момент:

— Я не сомневаюсь, Ванюш.

Мама уходит, так и не обернувшись. А я закидываю грязную форму в стирку и иду к себе в комнату. Сегодняшний день меня измотал. Слишком много событий. И я бы сказал — слишком дохрена эмоций.

Как будто раньше со мной такого не было. Как будто я жил до этого чуть легче, где-то на поверхности, не погружаясь в то, что не мог понять.

Скидываю с кровати покрывало прямо на пол, залезаю под одеяло и вдыхаю запах свежего постельного белья. Закрываю глаза, но сон не идет.

Гнетет ощущение предстоящего разговора с Зайцевой. Я, конечно, постараюсь закончить отношения достойно, как сказала мама, но по факту понимаю, что беседа точно не будет ни приятной, ни легкой. Что ж, пережить это все равно придется.

Чтобы отрезать себе пути к отступлению, беру телефон и отправляю Алене сообщение, что перед первым уроком завтра буду ждать ее в холле на втором этаже, и что нам нужно поговорить. Она читает, но ничего не отвечает. Надеюсь, не придется завтра ловить ее по всей школе, чтобы расставить все точки в наших отношениях.

Убираю телефон и думаю, что теперь-то точно должен уснуть. Но ворочаюсь еще двадцать минут. Мне то жарко, то холодно, то неудобно. Вскипев, открываю глаза и пялюсь в темный потолок. Потом снова беру в руки смартфон и открываю диалог с Гелей. Она онлайн. Улыбаясь только одному этому факту, я наконец понимаю, почему не мог уснуть.

Громов Иван: Не спишь?

Субботина Ангелина: Нет, но собираюсь. А ты?

Громов Иван: Не получается уснуть.

Громов Иван: Хотя очень стараюсь.

Громов Иван: Думаю о тебе.

Субботина Ангелина: О девушке о своей подумать не хочешь?

Громов Иван: Нет. Завтра не будет уже никакой девушки.

Субботина Ангелина: Получается, понял, что было не так?

Громов Иван: Ну, смутно догадываюсь. Не хватает конкретики.

Субботина Ангелина: Мне тоже, Громов.

Громов Иван: Завтра после школы встретимся?

Субботина Ангелина: На тренировке?

Громов Иван: Нет, раньше. После уроков сразу. Хочешь?

Субботина Ангелина печатает…Субботина Ангелина печатает…Субботина Ангелина печатает…

Громов Иван: Ну же, Геля, ты там роман пишешь?

Субботина Ангелина: Хочу. Спокойной ночи.

Громов Иван: Сладких снов. Как твой парфюм.

Я откладываю телефон и через минуту уже вырубаюсь. Кажется, с улыбкой на лице.

Глава 32

Ангелина

— Энж, ты уверена, что это у него…ну, серьезно?

Брат задает этот вопрос уже пятый раз за утро, и я, хоть понимаю, что он волнуется за меня, начинаю закипать.

— Спросишь еще раз, и я взорвусь, — предупреждаю максимально нежно.

Бо поджимает губы и поправляет лямку рюкзака на плече. Мы идем в школу еще медленнее, чем обычно, как будто этот вязкий неприятный разговор замедляет время. Я уже пожалела о том, что рассказала брату о поцелуе и о том, что Ваня собирается расстаться с девушкой. Думала, он порадуется за меня, а он наоборот почему-то помрачнел.

Бо вздыхает, закидывает руку мне на плечо и, притягивая к себе, целует в висок.

Примирительно говорит:

— Просто не хочу, чтобы тебе было больно.

— Мне уже много раз было больно, Бо. Всякий раз, когда видела Ванин безразличный взгляд или когда он обнимал другую, не меня, — говорю с горечью.

Голос к концу фразы чуть срывается, и я чувствую, как подступают слезы обиды. Отворачиваюсь и пытаюсь проморгаться. Я привыкла доверять Бо абсолютно все, но сейчас я чувствую себя жалкой, да и выгляжу, наверное, тоже.

Я ведь и сама не уверена в том, что у Вани это серьезно. Как это проверить? Наверное, только время покажет.

— Блин, Энж…прости. В такой формулировке это пробирает до костей.

Он наклоняется и снова целует, на этот раз в макушку, потому что я все еще не поворачиваюсь.

Говорит:

— Не обижайся, пожалуйста. Я очень за тебя волнуюсь, наверное, поэтому говорю что-то не то.

— Тебе никогда не нравилось то, что я испытываю к Ване, — бормочу обиженно.

— Да. А как мне может нравиться то, что этот дебил не понимает, что моя сестра — лучшая девушка в мире?

Я улыбаюсь и обнимаю брата за талию, склоняю голову ему на грудь. Возражаю, но уже гораздо теплее:

— Он не дебил.

— Ой, даже не спорь, Энж. Еще какой, притом слепой.

— Бо!

— Ладно, — он смеется, — понял, с оскорблениями завязываю.

Дальше идем так же, в обнимку, и, опустив голову, я смотрю как синхронно движутся наши яркие кроссовки. У меня бело-розовые, у Бо со вставками желтого, синего, зеленого и фиолетового цвета.

— Вы же всегда близко общались с Громовым. Я думала, ты хорошо относишься к нему.

Бо снова вздыхает и сжимает пальцы на моем плече:

— Да я отлично к нему отношусь. Беспокоюсь, Энж, вот и все. Не хочу, чтобы он тебя обидел.

— Ты ревнуешь? — спрашиваю, подняв голову и заглядывая ему в глаза.

— Не знаю. Может быть.

— Только ты ему ничего не говори, ладно?

— О чем? — интересуется, приподняв брови, хотя я вижу, что он прекрасно меня понимает.

— Обо мне.

— Это уж я сам разберусь.

— Бо, ну не вредничай.

Он повторяет упрямо, глядя перед собой:

— Я разберусь.

— Ладно, мой суровый брат. Делай, как знаешь. Я люблю тебя, Бо.

— И я тебя. Я всегда буду на твоей стороне, — отзывается он мягко.

Я киваю:

— Знаю. Повезло нам, да?

— Еще как, сестренка. Еще как, — напоследок Бо еще разок крепко прижимает меня к своему боку, и мы наконец расцепляемся.

Но я чувствую себя намного лучше, как гаджет после подзарядки. Где-то глубоко внутри появляется ощущение, что все будет хорошо. Не знаю, как именно, может, не совсем так, как я себе представляла, но точно — хорошо.

Когда подходим к школе, на крыльце уже, как обычно, ждет Арина, моя ранняя пташка. Сидит на периллах, листает что-то в телефоне, склонив кудрявую голову. Взбегаю по ступеням и звонко чмокаю подругу в щеку, обхватив ее лицо ладонями.

— Геля, слюни! — пищит она и смеется.

Я зацеловываю ее лицо, пока она наконец не отбивается от меня.

— Лови ответочку, Арин, — выдаю радостно, глядя, как она преувеличенно изображает отвращение и вытирается ладонью.

— Это вызов? Ходи и оглядывайся, я тебя так в следующий раз поцелую, вообще не отмоешься!

— У-у-у, — тяну со значением, — серьезная угроза.

— Ари-Ари-Ари, — подходя к нам, проговаривает Бо с отсылкой к своему любимому треку, — привет.

Я внимательно вглядываюсь в лицо Аринки, но, кажется, ничего не вижу. Она просто кивает Богдану и говорит:

— Привет!

Скорее поседею, чем разберусь в их отношениях. То спорят с пеной у рта из-за любой мелочи, то смотрят друг на друга с чудовищной нежностью, то вот, безразлично поздоровались и взгляды отвели.

Брат заходит в школу, а мы еще задерживаемся на крыльце.

Я подставляю руки утреннему солнцу и говорю:

— Как думаешь, сколько надо так стоять, чтобы загореть?

— Ты мне зубы не заговаривай, Гель. Рассказывай, что вчера было.

— Тихо ты, — шикаю я, нервно оглядываясь на школьников, которые вялым ручейком стекаются к первому уроку.

— Ну что, — канючит Арина, — я вся извелась, мне знаешь, как любопытно!

Я прикрываю глаза и делаю вид, что сильно увлечена солнечными ваннами. Конечно, мне и самой не терпится все рассказать, но это была бы не я, если бы хоть немного не подразнила подругу.

Она тем временем понижает голос до свистящего шепота:

— Ты такая интересная, конечно, про поцелуй написала и спать завалилась, а подробности?! Как это было?

— На самом деле, их было даже два.

— Два?! — взвизгивает Арина и хватает меня за плечи.

Я снова шикаю и смеюсь, чувствуя себя легкой и счастливой.

— Ладно, давай найдем какой-нибудь уголок, я тебе все расскажу.

Арина энергично кивает и подхватывает свой рюкзак с пола. Мы собираемся заходить, когда я чувствую, что кто-то напирает сзади и щекочет меня, касаясь голой кожи под укороченной футболкой. Недоуменно оборачиваюсь и встречаюсь взглядом с Акостиным.

— Сдурел? — спрашиваю совсем не деликатно.

— Анж, ну ты чего? Я пошутить хотел.

Хмурюсь и пытаюсь увидеть хоть толику раскаяния за наш последний разговор, но ничего нет. Он как будто действительно не понимает, почему я так реагирую.

Подтверждая мои мысли, Сережа приобнимает меня за плечо, но я выворачиваюсь из-под его руки.

— Коса, давай пока без этого? — говорю, старательно сдерживая раздражение.

И слышу за своей спиной прохладное:

— Проблемы?

Оборачиваюсь и вижу Громова. Все внутренности резко ошпаривает восторгом. Ноги слабеют, сердце бьется на разрыв, щеки теплеют. Я так соскучилась! Вот бы коснуться, просто потрогать его хоть немножко. Но я стою, не понимая, как мне себя вести. И не сразу даже осознаю, что его вопрос относится ко мне.

— Н-н-нет, — говорю растерянно.

Громов же не сводит недоброжелательного взгляда с Сереги. Зубы сжаты, губы напряжены. Он вопросительно приподнимает брови, будто приглашает Косу дать ему повод для агрессии.

— Неловко, — шепчет мне Аринка.

Я перевожу взгляд на Косу и понимаю, что он выглядит не менее взбешенным.

Глава 33

Атмосфера вокруг становится действительно угрожающей. Только что это был обычный спор, и за секунду воздух сгущается от источаемой парнями агрессии. Я примерно понимаю, почему Серега ведет себя подобным образом. Но почему Ваня раздувает ноздри, как слетевший с катушек бык? Мне страшно даже предполагать это, но, может быть, он…ревнует? Беспокоится обо мне?

Но думать об этом мне действительно некогда. Ведь этот странный конфликт начался в какой-то степени из-за меня. Значит, мне его и гасить.

Я подаюсь вперед, мажу костяшками пальцев по его бедру, и Ваня вздрагивает. Я поднимаю руку и сжимаю его локоть, нащупывая круглую косточку.

Говорю беззаботно:

— Вань, пойдем? Там Бо, он хотел с тобой поговорить. Если поторопимся, то поймаем его в холле!

Боковым зрением вижу, как Аринка берет Сережу под руку и что-то щебечет, разворачивая его в сторону.

Сама тяну Ваню ко входу в школу. Со скрипом, но он поддается. Все мышцы напряжены, и он все еще бросает недоброжелательные взгляды через плечо, но все же идет за мной.

— Богдан? — переспрашивает рассеянно.

— Ну да. Искал тебя, что-то хотел спросить.

То ли Ваня думает о чем-то другом, то ли почему-то верит моему дурацкому трюку, но он говорит:

— Про вечеринку?

— Да! Да.

Мы заходим, здороваемся с дядей Сережей на посту, я оглядываю холл и с преувеличенной досадой выдаю:

— Ну вот, он уже ушел! Так что там насчет вечеринки?

— А? — Ваня бросает еще один взгляд за спину, через стеклянные двери глядя на Косу.

— Я передам Бо насчет тусовки. Когда она будет?

— В субботу вечером, я же ему говорил.

Ваня моргает и смотрит на меня уже внимательнее. Кажется, начинает постепенно врубаться в происходящее.

Я набираю воздух в легкие и на выдохе выпаливаю, собрав всю смелость:

— Я приду?

— Гелик…черт, извини. Гель, я не уверен, там не самая классная компания.

Кто-то толкает меня в плечо, и я торопливо веду Громова к банкеткам. Так же — за локоть.

Для него, как обычно, ничего особенного. Для меня — эмоции на разрыв. Касаться его очень приятно и сильно важно. Я каждый такой контакт помню. И когда в одиннадцать его заставили пригласить меня на медленный танец, и он положил руки мне на талию. И как в четырнадцать Ваня по наставлению своей мамы дарил мне цветы на день рождения и неловко клевал в щеку сухими губами. Все помню.

От этого еще страшнее верить в его искренность и в его симпатию. Ведь не целовал же он меня просто так? Из любопытства. Тем более, что сейчас мы ведем себя так, будто между нами ничего не было.

Отодвигая дурацкие мысли в сторону, я переобуваюсь, меня цветные кроссовки на черные.

Говорю:

— Громов, я же взрослая девочка, мне уж можно гулять вечерами, — смеюсь будто бы беззаботно.

Он улыбается, но смотрит внимательно:

— Зачем тебе?

— Вы же идете. Почему я не могу? — удержать детские обидчивые нотки в голосе не представляется возможным.

Он нервно лезет в карман за телефоном, читает что-то, снова хмурится и оглядывается. Потом фокусируется на мне. Мы сцепляется взглядами, и я наконец чувствую то притяжение, в существование которого не верила. Но оно есть! Я же не могу так ошибаться!

Замираем. Мне страшно и вместе с тем очень сладко. Вспоминаю, как он первый раз коснулся меня губами. Непроизвольно дергаюсь, и моя рука взлетает вверх, но замирает, тормознув у подбородка. Прикладываю подушечки пальцев к своей коже, и смотрю, как Ваня прослеживает это движение каким-то шальным взглядом.

Смотрит мне в глаза и говорит, понижая голос:

— Я…мне пора. Мне нужно…поговорить с… — он делает паузу, сглатывает, отводит глаза в сторону, — с Аленой.

От ее имени мне становится больно, но как-то приглушенно. Потому что вместе с тем я чувствую робкую надежду. Он ведь хочет с ней расстаться? Поэтому говорит мне об этом?

Я киваю:

— Хорошо. Иди.

— Гель, я…М-м-м, — тянет Ваня и касается моего запястья, от чего меня натуральным образом дергает.

— Что?

— Нам с ней правда нужно поговорить. Я хотел бы сначала закончить отношения, прежде чем, ну… — он сам себя обрывает и чуть сильнее сжимает мою руку.

Я снова киваю. Не могу придумать, что можно сказать. Он хочет бросить девушку из-за меня?! Мне это снится? Или я что-то додумала? Не может все быть настолько хорошо! Ведь где-то здесь точно есть подвох, верно?

И я зачем-то начинаю говорить совсем о другом:

— Там, на крыльце, дурацкая вышла ситуация. У нас с Косой, в смысле, с Сережей, странные отношения. Но ничего такого. В общем, он безобидный, просто иногда я не могу справиться со своим раздражением, и у нас в последний раз вышел идиотский разговор.

— Я немного иначе все увидел.

— Так это же со стороны.

— Иногда со стороны все видно гораздо лучше, Котенок.

На это ласковое и одновременно дурашливое прозвище я нервно вскидываю взгляд. А Ваня наклоняется, целует меня в щеку и уходит.

Я обескураженно накрываю место поцелуя ладонью и опускаюсь на банкетку. Так и сижу, когда рядом со мной плюхается Арина. Заправляет кудрявые пряди за ухо и говорит, отдуваясь:

— Никогда Серегу таким злым не видела. Но я все разрулила. Гель? Геля, прием!

— А?

— Бэ! — она опускает подбородок и смотрит на меня исподлобья. — Коса ушел на урок, можно расслабиться.

— Спасибо!

Она отмахивается:

— Да не за что. Ты в качестве благодарности можешь быстренько рассказать мне, что вообще происходит! Ой. Смотри.

Я поворачиваю голову, прослеживая взгляд подруги, и вижу, как в школу заходит наша королевская тройка. Алена Зайцева и ее подружки, которых едва можно отличить друг от друга.

Отзываюсь мрачно:

— На них лучше не смотреть. Вдруг демона какого призову случайно.

Подруга прыскает от смеха, прикрывая рот ладонью и говорит:

— А что у них с Громовым?

— Кажется, он хочет с ней расстаться. Прямо сейчас.

Когда произношу эту фразу, почти сразу жалею, потому что глаза Абрикосовой зажигаются абсолютно сумасшедшим любопытством. Я отрицательно мотаю головой из стороны в сторону и решительно отсекаю:

— Нет!

— Суббота, ну ты чего? Тебе не интересно?

— Я пока еще себя уважаю.

— Ага, — Аринка хмыкает, — мы за Громовым исподтишка следили, сколько я себя помню.

— Но не в открытую же.

О том, как проехала за Ваней полгорода, чтобы проследить за ним до стадиона, я молчу. Я этим точно не горжусь. Но опыт ведь был удачным? По итогу.

— Геля, она идет к одной лестнице, а ее близняшки-подружки к другой. Это последний шанс. Хочешь за ней поглядеть? Одним глазком.

Глава 34

Я колеблюсь, глядя как Зайцева плавной походкой пересекает холл. Красивая она все-таки. Высокая, стройная, в короткой кожаной юбке с эффектом металлик. Явно следит за трендами. Как будто так и просыпается, с идеально прямыми волосами и легким мейком.

Я жутко ей завидовала. Смотрела ее фотографии в социальных сетях, еще более глянцевые, чем картинка в жизни.

Но ведь это обо мне Ваня вчера думал перед сном. Хоть я и обожаю оверсайз одежду и футбол, а в сеть выкладываю смешные фото с дурашливыми подписями.

Разве может у нас что-то получиться, если я буду следить за ним, как в детстве? Мне больше не интересно подбирать крохи информации о Ване Громове, футболисте из одиннадцатого. Мне интересно, какой на самом деле человек мой давний друг Вано. И что он может мне дать.

Поэтому я медленно качаю головой, не отрывая взгляда от красивой Алены, которая скрывается на лестнице.

Говорю Арине:

— Нет. Пойдем на урок.

— Ого. Взрослеешь, Суббота?

— Ага, сплюнь, — фыркаю весело, — я просто…не знаю, просто не хочу, вот и все.

Подруга кивает:

— Вот и умничка. Хотя, не скрою, мне дико любопытно!

Мы тоже идем к лестнице, чтобы подняться на четвертый. Я склоняюсь к Арине и доверительно сообщаю:

— Знаешь об одном неприятном инциденте? Стефаня говорила, что любопытной Варваре на базаре нос оторвали.

— Да ты что? Ужасно жаль бедняжку! — в притворном ужасе Арина качает головой, но стоит нашим взглядам пересечься, мы громко смеемся.

Я беру ее под руку и, периодически оглядываясь, шепотом рассказываю, что произошло вчера. Она молчит, внимательно слушает, иногда отстраняется, чтобы округлившимися глазами дать мне реакцию, мол, ну ничего себе!

— Обалдеть вообще! — на выдохе проговаривает она наконец.

Я чувствую интересную смесь смущения и легкого самодовольства. Ну что, не ожидали? Да я и сама подумать не могла, если честно.

Мы с Ариной садимся недалеко от кабинета прямо на пол, склонив голову друг к другу.

— Тебе понравилось? — шепчет она.

Я серьезно киваю. Прикусываю губу, чтобы попытаться угомонить бешеную улыбку, но в итоге сдаюсь.

Говорю:

— Невероятно. Не думала, что это в действительности может быть так приятно. Но вместе с тем как-то странно. Ну, такая вот физиологическая близость с другим человеком.

— Понимаю, о чем ты. А когда твой первый поцелуй происходит с парнем, который безразличен, тебе просто странно, да и все. Рада, что у тебя все иначе.

Арина сжимает мою ладонь и улыбается, почти без участия губ, а только своими большими печальными глазами.

Мы так с ней близки, но я так мало в действительности о ней знаю. Когда-нибудь она мне откроется.

Я перевожу взгляд чуть правее ее лица и вижу, что Коса в очередной раз смотрит на меня. Торопливо встаю на ноги и протягиваю руку Арине:

— Знаешь что, пойдем-ка к Витале?

— О, наш мрачный рыцарь, наш спаситель, — иронично пропевает подруга и подает мне ладонь, — наш гроза назойливых поклонников!

Я рывком поднимаю ее и закатываю глаза. Хотя, конечно, она права. Я каждый раз малодушно ищу защиты у сурового соседа по парте. Дело в том, что изначально я пыталась прятаться у брата под боком, но у Косы и Бо нормальные отношения, так что он просто подходил к нам и делал вид, что просто хочет поболтать с Богданом. А вот с Виталиком, на мое счастье, Акостин не общается вовсе. Чем я успешно и пользуюсь.

Так что оставшееся до урока время я коротаю рядом с высоким угрюмым Сорокиным, с которым у нас почему-то установились хорошие приятельские отношения.

Не забываю нервно поглядывать на телефон. Я, конечно, решила довериться Ване и судьбе, но от этого не менее страшно. Они все же расстанутся? Что он скажет ей? А как она отреагирует? Мысленно отмахиваюсь от картинки, где Зайцева таскает меня за волосы по всему четвертому этажу школы.

Но проходит первый урок, второй, от Вани нет ни одного сообщения, и хоть мы об этом не договаривались, я все равно волнуюсь.

После английского мы спускаемся в столовую и я, стараясь делать это не слишком уж очевидно, шныряю взглядом по школьникам вокруг себя. Знаете, есть у подростков такой особенный напускной вид, типа, смотрите, мне абсолютно плевать на всех вокруг, но, о-боже-мой, как же хочется увидеть объект своей симпатии.

Но первым я встречаю не Ваню. Я вижу Зайцеву и рефлекторно сжимаю руку Арины. Она тихо ойкает, но ничего не говорит. Мы чуть замедляем шаг и внимательно изучаем Алену. Она плачет. Как-то тоже, знаете, красиво. У нее даже тушь не размазывается. Подружки, конечно, рядом. Одна гладит по волосам, другая — по стройному бедру. Почему-то думаю о том, что она без колготок, но ноги загорелые и блестящие, наверное, чем-то намазала.

Честно говоря, я не хотела, чтобы ей было больно. Не хотела в каком-то роде становиться причиной ее слез.

Мы с Ариной проходим мимо, маршируя идеально в ногу, как два солдата на плацу, и лишь спустя пару шагов переглядываемся.

— Точно расстались, — шепчет она мне на ухо.

Я киваю несколько раз кряду и, не сдержавшись, оборачиваюсь.

Наверное, делать этого не стоило, потому что Зайцева тоже смотрит на меня. Зло. Впивается взглядом из-под длинных ресниц и уничтожает без того крохотные ростки сочувствия и сопереживания к ней. Она будто что-то мне обещает глазами, в которых нет слез. И я точно обойдусь без знания, что за сообщение она мне передает.

Отворачиваюсь и марширую дальше. Оловянный солдатик натренирован изображать беспечность, когда внутри все скручивает от тревоги.

Берем с Ариной чай и глубокие тарелки с кашей. Наша директриса немного сдвинута на том, что едят ее подопечные и, главное — из чего. Я сжимаю гладкие бока красивой пиалы и вдыхаю аромат овсянки с яблоками и корицей. Есть совсем не хочется, но я все равно берусь за ложку. С детства папа нам внушал, что спортсмен должен хорошо питаться. Я, конечно, не спортсмен, но у меня явно разряд по наживанию врагов. Поэтому энергия мне, скорее всего, пригодится.

Это подтверждает Громов, когда появляется в столовой, лениво пересекает большое светлое помещение, игнорируя свою девушку. Именно в таком статусе все знали Алену Зайцеву последние месяцы. Поэтому с преувеличенным вниманием наблюдают за тем, как Ваня приземляется за наш столик, закидывает руку на спинку моего стула и спрашивает, наклоняясь ко мне:

— Я присяду?

Глава 35

Поперхиваюсь кашей и теряюсь, глядя на Ваню. Стараюсь скрыть смущение за неловким смехом.

Говорю:

— Да ты уже присел, Громов.

— Я вежливый, — улыбается он мне и только теперь переводит взгляд на Абрикосову, — привет!

— Приветики! — максимально радостно выдает Арина и переводит взгляд на меня.

Потом снова на Ваню, и снова на меня. Очень демонстративно, даже головой водит из стороны в сторону.

Я робею еще больше и заталкиваю в рот большую ложку овсянки. Ваня сидит рядом, как ни в чем ни бывало, смотрит, как я ем. Пока я нервно жую, подруга спрашивает:

— Ну что, какие дела?

— Да все в порядке.

— А чего ты с девушкой своей не сел?

Господи, вот же коза. Делаю усилие, чтобы проглотить кашу, не прибить подругу и не умереть от смятения. Не знаю, что из этого тяжелее.

— Мы расстались, — скупо поясняет Громов, глянув на меня.

Арина чуть приподнимает брови:

— А-а-а, ничего себе! То-то они на нас смотрят, как три терьера на утку.

— Арина! — одергиваю я, одновременно нащупывая ее ногу под столом, чтобы постучать по ней кроссовком.

Громов неожиданно смеется:

— Хорошее сравнение. Простите, девчонки.

— Ничего, считай, это моя минута славы. Ладно, вы сидите, а я пойду, что-то совсем не голодная.

Аринка быстро поднимается, и я беспомощно смотрю за тем, как она уходит. Мы остаемся вдвоем, и я ловлю несколько заинтересованных взглядов на нас.

— А вот я бы поел. Подождешь?

— Да, конечно, — я киваю.

Смотрю, как высокий Громов идет к подносам, весь какой-то уверенный и собранный. Как будто очень хорошо управляет своим телом, ни одного лишнего движения. Что на поле, что в жизни. Моргаю, понимая, что залюбовалась. Я воровато оглядываюсь и думаю о том, что теперь это не остается незамеченным. На меня смотрят. Параллельный десятый, проклятая Зайцева, Акостин с чаем в углу — всем теперь есть до меня дело.

Самое дурацкое, это что я понятия не имею, как мне себя вести. Раньше у меня хотя бы был какой-то план. Плохонький, но все же. И я как-то думала, что, если Ваня обратит на меня внимание, то дальше все пойдет само собой. На деле же оказалось, что я совсем не знаю, как должна вести себя девушка в зарождающихся отношениях. Я ведь ничего не перепутала? У нас…ну, что-то начинается?

Отыскав взглядом родное лицо, я наконец расслабляюсь, потому что Бо тоже смотрит, но без любопытства или неприятия, наоборот ободряюще мне улыбается. Брат касается своего носа кончиком пальца, показывая, что мне нужно держаться смелее. Послушно расправляю плечи.

— Как ты? — спрашивает Ваня, присаживаясь рядом.

С аппетитом принимается за еду, но его внимание все же безраздельно принадлежит мне. Это непривычно.

— Немного смущена, — признаюсь я.

— Почему?

Я неопределенно веду плечом. Ваня протягивает руку и касается моей кисти. Хочет поддержать, но я вздрагиваю и округляю глаза.

— Уверен, что стоит это делать?

Он делает паузу, смотрит на меня. Потом убирает руку и возвращается к овсянке.

Говорит:

— А ты нет?

— Я не знаю. Просто все смотрят. Ты же обычно сидел с Зайцевой или с друзьями.

— Ну, Гель, мы же давние друзья.

— Ой, Громов, — я фыркаю, — когда мы с тобой в школе дружили?

— Никогда? — он улыбается. — Да мы ничего не делаем, просто завтракаем. Пусть смотрят, тебе жалко, что ли?

От его улыбки, которая наконец предназначается именно мне, я расслабляюсь. Отрицательно качаю головой.

Говорю:

— Так вы и правда расстались.

— Да. Ты сомневалась?

— Она, — мажу взглядом по столику Алены, — кажется настойчивой и хваткой.

— Ну, я же не хомячок, — Громов хмыкает, — меня нельзя положить в карман и унести.

Я смеюсь:

— О, я уверена, многие бы этого хотели!

— А ты?

— Что?

— Ты бы хотела?

Я замолкаю, судорожно подыскивая правильный ответ. Что-то в меру откровенное, но легкое и смешное. В голове пусто. Тогда я просто открываю рот и позволяю честным словам выскользнуть наружу, сонно щурясь на яркий свет:

— Раньше да. Теперь думаю, что мне не очень нравятся такие методы.

Он смотрит на меня прямо и долго, но я выдерживаю и не отвожу глаза.

Он спрашивает:

— А какие нравятся?

— Другие, Вань, — смеюсь и толкаю его в плечо, — ешь давай. Очень много вопросов.

— Учился у лучших, — с усмешкой отвечает он.

Дальше мы выруливаем в более безопасные темы. Обсуждаем футбол, но не затрагиваем ни Ванину команду, ни работу его отца, хотя через месяц открывается трансферное окно, и мне жутко любопытно, кто у него в работе. Громов спрашивает про приют для животных, и мы договариваемся сходить туда еще раз в ближайшее время. Я наконец перестаю ощущать на себе чужие взгляды. В конце концов, мы и правда просто болтаем за завтраком. Какое кому дело?

Ваня показывает мне старые видео с Бо на своем телефоне. Чтобы было удобнее, двигает стул и садится слева от меня, касаясь моего плеча своим. Каждый такой контакт — остановка моего сердца, а каждый следующий — разряд дефибриллятора, запускающий его заново. Но мне кажется, что и Ване тоже нравится прикасаться ко мне.

Все это делает меня такой легкой и счастливой, я громко хохочу, то откидываясь назад, то склоняясь над столешницей, глядя на запись того, как придуривается мой брат, выплясывая на скамейке в раздевалке стадиона. А когда на видео лавка валится в одну сторону, а Бо — в другую, прямо на пол, и кричит «Я умер! Погиб!», у меня и вовсе выступают слезы.

Громов смеется вместе со мной, при этом смотрит как-то слегка удивленно. Потом прихватывает ладонью мое лицо, касаясь пальцами шеи и уха. Я замираю. Наш смех затихает, уступив растерянным улыбкам. Ваня большим пальцем стирает слезу, скользнувшую мне на щеку.

— Богдан тебе не показывал? — спрашивает, не убирая руки.

— Нет. Непростительный эгоизм. Это самое смешное видео в моей жизни.

— И в моей тоже. Понравилось? — Ваня говорит как будто уже о чем-то другом.

— Понравилось. А тебе? Нравится?

— Очень нравится.

Он скользит рукой мне за шею и чуть сильнее надавливает на мою кожу. Так, что мне кажется, будто он собирается притянуть меня к себе и поцеловать. Прямо тут.

Я снова теряюсь.

— Привет, Суббота.

Черт. Ваня убирает руку, и мы отрываем взгляды друг от друга. Испытывая острое разочарование, я все равно улыбаюсь.

Смотрю в сторону, говорю приветливо:

— Привет, ребят.

Зуев и Бавинов стоят около нашего столика. Как они подошли, я, конечно, не заметила. Кирилл смотрит с какой-то хитрой усмешкой, а Андрей наклоняется ко мне и звонко чмокает в щеку. Мы так раньше не здоровались, толком и не разговаривали, разве что недавно на физре. Он потом писал мне, но диалог как-то быстро заглох.

Бавинов переводит взгляд на Громова, издает короткий смешок и выдает:

— Понял.

Я тоже смотрю на Ваню и успеваю поймать тень недовольства. Озадаченно хмурюсь. Что он понял?

— Гром, идешь? Ты хотел алгебру у меня переписать, звонок сейчас будет.

— Точно, забыл. Гель, я пойду?

— Конечно.

— После школы увидимся? Сколько у тебя уроков?

— На один больше, чем у тебя, — брякаю, не подумав.

Расписание Громова я знаю наизусть, но в этом признаваться ему точно пока не хочу. К счастью, он либо не замечает, либо не подает вида.

Говорит:

— Ничего, я подожду.

Наклоняется и целует меня в щеку, задерживаясь губами на коже чуть дольше, чем обычно. С той же стороны, куда меня чмокнул Андрей, словно стирая чужое прикосновение.

Глава 36

Громов Иван: Геля-я-я, я тебя жду. Ты когда будешь?

Субботина Ангелина: Когда урок закончится.

Громов Иван: А пораньше сможешь уйти?

Субботина Ангелина: Вань))

Громов Иван: Мне просто скучно. Выйдешь?

— Субботина! — строго окликает меня историк.

Вздрагиваю и прячу телефон, зажимая его между колен, а сама поднимаю ангельский взгляд к учителю.

— Я смотрю, ты работу уже закончила?

Я вздыхаю, опускаю глаза к своей тетради. Две даты я так и не вспомнила, а описание революции все еще неполное. Но я голова вдруг кивает сама собой.

Говорю:

— Да, закончила.

Быстро сгребаю вещи в рюкзак, отношу тетрадь на учительский стол и, глядя себе под ноги, решительно выхожу из кабинета. На брата и на Абрикосову не смотрю. Завалить контрольную под конец года — не самое классное решение, боюсь, что одного взгляда от близких мне бы хватило, чтобы пожалеть. Поэтому не рискую.

Просто тихо прикрываю за собой дверь. Торопливо иду по безлюдному коридору, подгоняемая острым желанием увидеть Ваню. Он меня ждет! Меня!

Разулыбавшись, упускаю момент, когда кто-то дергает меня за руку, жестко схватив за запястье.

Налетаю носом на чью-то грудную клетку и в ту же секунду понимаю, что это Ваня. Он пахнет лаймом, а от его близости все тело простреливает горячей дрожью. Поднимаю голову и встречаюсь с ним взглядом. На контрасте с голубой радужкой слишком хорошо видно, как расширяются его зрачки. Щеки опаляет смущением. Я точно ему нравлюсь. Даже если на словах это не очень понятно, то его организм отчаянно сигнализирует мне всеми возможными способами.

Мы стоим на лестнице, за массивной дверью со стеклом. Громов вжимается в стену спиной и все еще сжимает мое запястье, притягивая меня к себе. Свободную руку поднимает к лицу и прикладывает указательный палец к губам, кивая за дверь.

Там, распространяя приторно-сладкий аромат духов, идет наша завуч, Лариса Пал-л-лна. Так ее все зовут, и так она сама представляется, зачем-то растягивая согласную «л». Цербер нашей школы.

Я подаюсь вперед, прижимаясь к Ване, и он коротко втягивает воздух через сжатые зубы, будто обжегся. Сильнее запрокидываю голову и пытаюсь поймать его взгляд, но он прячет его за пушистыми ресницами.

Честно говоря, даже несколько несправедливо то, что парням иногда достаются такие красивые ресницы. Разве они им так уж нужны?

Зачарованно глядя в его лицо, я поднимаю руку и касаюсь кончиком пальца его носа. Трогаю маленькую горбинку, которую рассматривала годами. Веду ниже, смещаюсь к родинке над верхней губой. Боже мой. Я так давно этого хотела. Ведь этого могло никогда не случиться.

Поджимаю пальцы к ладони и прислушиваюсь. Стук невысоких, но очень решительных каблучков нашего завуча стихают где-то в коридоре.

— Мы же не прогуливали, — замечаю шепотом.

Ваня отвечает так же тихо:

— Посмотрел бы я, как ты Пал-л-лне это объясняешь.

Отстраняться мне совсем не хочется, и Ваня меня не отталкивает. Так и стоим, прижавшись друг к другу. Это ощущается еще более волнительным, чем я мечтала. Все в груди искрит и закручивается, кровь в организме разгоняется до сверхзвуковой скорости, от чего в ушах шумит.

Завуча давно уже нет рядом, прятаться не от кого, но Ваня все еще говорит шепотом:

— Я скучал.

Я молча киваю и сглатываю, чувствуя, как вязкая слюна ползет вниз по иссохшемуся горлу. Физически не способна словами ответить ему тем же. Хотя, разумеется, я тоже скучала. Еще сильнее, чем обычно. Всем своим существом рвалась к нему, контрольную завалила, я столько лет его любила, конечно, блин, я скучала!

Но он смотрит мне в глаза и будто ищет там что-то. Не понимает. Он же всего этого не знает.

Поэтому говорит:

— А ты? Скажешь?

Разлепляю сухие губы и прохожусь по ним языком. Я много раз мечтала о том, что скажу Ване обо всем, что чувствую, но теперь, когда это действительно уместно, я и слова вымолвить не могу.

Ваня прищуривается, вопросительно дергает головой.

И я выдавливаю едва слышно:

— Я тоже скучала.

Тогда Громов шумно вдыхает, как перед прыжком в воду, и целует меня. Я не совсем понимаю, в какой момент и как он меняет положение рук, но в ту же секунду Ваня опутывает меня со всех сторон. Все, что мне остается, и чего, по правде, я всегда хотела, это поддаться и ответить ему.

То, как он воспринимается на вкус, и те ощущения, которые накрывают меня от этой откровенной близости, начисто лишают меня рассудка. Все, чем я живу в этот момент — это Ваня и мои чувства.

Сначала он очень нежно прихватывает мои губы, как будто пробует, как будто уже забыл. И только спустя время я чувствую его язык. В этот момент мы наконец окончательно соединяемся и смешиваемся, становясь чем-то новым.

Проходят долгие минуты, которых мы не замечаем, потому что полностью отдаемся изучению друг друга. На физиологическом и эмоциональном уровне ищем точки соприкосновения, а находя, стремимся укрепить эту связь.

Просто поцелуй? Неправда. Когда он происходит с любимым человеком, то становится чем-то очень важным. Пусть и расходится с тем, что я себе нафантазировала.

Не привыкшая к таким ласкам, я первая отстраняюсь, оставляя между нами приличное расстояние.

Что обычно говорят после поцелуев? Что делают? Я же понятия не имею!

Хорошо, что Ваня не позволяет мне сильно много думать. Просто обнимает, притягивая обратно к себе. Вздыхает мне в макушку.

Спрашивает почему-то:

— Все хорошо?

— Да.

— Идем?

Я молча киваю ему в грудь. Потом разворачиваюсь и бегу по лестнице вниз вперед него. Чувствую окрыляющее счастье и холодящий ужас от того, что оказалась на территории, которая настолько мне незнакома.

У раздевалки Ваня догоняет меня. Молча помогает надеть куртку, смотрит внимательно, изучающе, очень цепко. Я же все время отвожу глаза. Кажется, мне очень страшно.

— Опять вы? — говорит дядя Сережа, убирая в сторону телефон с очередным сериалом.

— Так уроки кончились! — вырывается у меня со смешком.

Охранник грозит мне пальцем и самодовольно выдает:

— У тебя — нет! Я посмотрел, Субботина.

Бубню обиженно:

— Угу, с чего такая честь?

Он же почему-то смеется. Берет свой телефон и запускает видео. Уже не глядя, машет нам рукой:

— Идите, горемыки. Шучу я. Семь минут до звонка, что ж я, мариновать вас буду?

Мы выходим на крыльцо, и становится очевидным то, что нужно наконец открыть рот, и что-то сказать. Даже если не обсуждать наши отношения напрямую, то хотя бы фоном должно звучать то, в какой мы сейчас точке.

И я действительно поворачиваюсь к Ване, чтобы что-то произнести, но телефон в кармане джинсов вибрирует, и я малодушно хватаюсь за эту возможность. А когда читаю сообщение, меня и вовсе накрывает колючим холодным ужасом.

— Что случилось? — спрашивает Ваня.

— Стефане плохо, просит приехать.

Глава 37

Из такси я вылетаю пулей и по лестнице взбегаю, практически не касаясь ступеней. Только по топоту за спиной понимаю, что Ваня следует за мной. Изо всех сил жму на звонок, даже не потому, что он плохо работает, а просто потому что паникую.

Дверь распахивается довольно быстро. Так же быстро мне становится очевидно, что Стефаня в порядке. На ней ее парадное шелковое кимоно, расшитое золотыми птицамии, в руке уже привычный мне огромный вейп. Пахнет на этот раз арбузом. Волосы собраны в два пучка и подвязаны красной банданой.

Проходит несколько секунд, когда мой ошалевший мозг обрабатывает увиденную картинку. Ваня в это время догоняет и напирает на меня со спины.

Стефа же глубоко затягивается и выпускает в воздух клубы арбузного дыма.

— Привет! — выдает невозмутимо.

Я отмираю и возмущенно повышаю голос:

— Ты с ума сошла?

— Что за вопли?

— А как мне не вопить, Стефаня?! Ты зачем написала, что тебе плохо?!

Она снова затягивается и заинтересованным взглядом окидывает Громова за моей спиной. Я раздражаюсь еще сильнее.

Она переводит взгляд на меня и подает плечи вперед, изображая недоумение:

— Я разве писала, что мне плохо?!

Я столбенею. Потом бросаюсь доставать из кармана куртки телефон. Попадаю, разумеется, не сразу, слишком злюсь.

Открываю наш диалог в мессенджере и поворачиваю смартфон экраном к Стефане. Она жестом фокусника извлекает из кармана кимоно очки с толстыми стеклами, водружает их на нос. Все это, разумеется, неспешно.

Говорит:

— Так ты почитай внимательнее.

— Мне перечитывать не нужно! Ты написала «Геля, чувствую себя плохо, можешь приехать?».

— Нет, Ангелок. Я написала «Чувствую себя не очень. Когда заедешь в гости?». Вот же.

— Это то же самое!

— Ну, — Ваня склоняется над моим плечом, нажимает пальцем на экран телефона, пролистывая диалог, — по правде говоря, это вообще не то же самое.

— Ты на чьей стороне? — огрызаюсь хмуро. — А почему ты написала, что тебе «не очень»?

Стефа невозмутимо убирает седую прядь под бандану:

— Потому что ты меня спросила.

— Я?

Ваня все еще не убрал руку, поэтому сам прокручивает чуть выше, на то место, где я действительно утром отправляла ей сообщение. Кажется, поцелуй с Ваней начисто стер мне память. И, возможно, отключил часть мозга, потому что я действительно психанула на ровном месте.

Он тихо смеется, толчками выдыхая воздух носом, и я плечом чувствую вибрацию его грудной клетки. Внутри все приятно теплеет от того, что теперь мы можем просто стоять вот так близко.

— Здравствуй, Ваня, — тем временем говорит Стефаня с таким достоинством, как будто на приеме у королевы. И королева тут, разумеется, одна — в кимоно и с вейпом.

— Здравствуйте, Стефаня. Давно вас не видел, кажется, вы помолодели.

— Ой, это все прическа, — хихикает она, — ну что, проходите, раз пришли!

Молча захожу и разуваюсь, стыдливо опустив голову вниз. Жутко неловко за свою глупость. Развела панику, Ваню еще сюда притащила.

Пока раздеваюсь, Стефа уже отправляет Громова мыть руки. Специально мешкаю в коридоре, перебираю косметику на маленьком столике. Трогаю старую пудреницу, открываю помаду, выкручиваю и нюхаю. Пахнет Стефаней.

Наконец тоже иду в ванную и в дверях сталкиваюсь с Ваней. Делаю шаг в сторону, освобождая ему проход, но он все равно скользит ладонью по моей талии. На выдохе вскидываю взгляд к его голубым глазам. Там добрые смешинки. Он подмигивает и идет на кухню.

Я прикрываю дверь и включаю прохладную воду. Обстоятельно мою руки, потом прикладываю мокрые ладони к щекам, аккуратно, чтобы не испортить макияж. Снова набираю воды, протираю шею, убираю волосы от лица. Укладка портится, да и черт с ней, зато мне становится легче. Ладно, подумаешь, сглупила. Не хотелось просто выглядеть дурочкой в глазах Вани. Но гораздо легче было притворяться идеальной со стороны, когда мы встречались только в коридорах школы. Сейчас как будто нужно позволить ему увидеть чуть больше.

Так что я глубоко вздыхаю и тоже иду в кухню. Громов уже сидит за столом, под прицелом взгляда Стефы, окруженный тарелками с едой. С аппетитом жует оладьи, окуная их сначала в сметану, а потом в сливовое варенье.

Занимаю стул рядом и с покорным вздохом накладываю себе все, что вижу. В этом доме иначе нельзя. Либо ешь до полной отключки, либо…да нет, второго варианта тут не бывает.

— Ну что, Ваня, как дела?

— Прекрасно, — отвечает Громов с набитым ртом.

Стефа довольно щурится, она обожает, когда едят с аппетитом. Постукивает вейпом по столу и якобы беспечно спрашивает:

— Как же так вышло, что вы с Ангелиной вдвоем приехали?

— Э-э, — он проглатывает, мешкает с ответом, косясь на меня, — да мы вместе из школы вышли.

— Понятно.

— Угу, — зачем-то подтверждаю невнятно.

— Что же вы, дружить стали?

Пользуясь старым приемом, заталкиваю в рот целый оладушек. Не собираюсь отвечать, пусть сам выкручивается. Мне эти семейные подколы и так поперек горла.

— Да мы, вроде бы, и так никогда не ссорились.

— Нет, я имею ввиду, дружить, — она делает ударение на последнем слове, подразумевая, что в ее словаре оно имеет особое значение.

Чувствую, что вот-вот покраснею, но тем не менее заинтересованно пялюсь на Громова.

— Ну, — он вытирает масляные губы, смотрит на меня, а потом совершенно по-пацански ухмыляется, — вроде того.

Уголки моих губ ползут вверх, и я сначала по привычке стараюсь остановить это движение, ведь нельзя, чтобы он догадался, что мне приятно. Безопаснее быть злодейкой Миледи Винтер, чем уязвимой Констанцией. Она не очень хорошо кончила.

Но я все же позволяю себе улыбнуться. Может быть, именно с этой улыбки начнется новая история.

Под столом Ваня кладет руку мне на колено и чуть сжимает пальцы, в ободряющем и одновременно интимном жесте. А потом, как ни в чем ни бывало, возвращается к еде.

— Как у вас дела?

— О, замечательно, только слабость с утра, но это все ретроградный меркурий.

— Очень интересно, расскажете?

Я хмыкаю. Хитрый прием, Громов. Об астрологии Стефаня может говорить часами. Я расслабляюсь и рассеянно слушаю о том, как она воодушевленно рассказывает о влиянии планет. Сама же исподтишка любуюсь Ваней. Никогда еще любить его не было так прекрасно и страшно одновременно. Я очень не хочу все испортить, но никак не могу нащупать правильное поведение.

Если бы мама была здесь, она бы точно мне подсказала. И именно от этой мысли меня накрывает иррациональным чувством одиночества и собственной вины. Я задумчиво обмакиваю палец в варенье и кладу его в рот, сжимая зубами фалангу чуть сильнее, чтобы физической болью отвлечь себя от душевной.

Тогда Ваня аккуратно берет меня за кисть и подносит к своим губам. Едва заметно целует и укладывает себе на бедро, поглаживая руку сверху. Будто успокаивая. Я смотрю на следы своих зубов и думаю о том, что чувствовать в нем поддержку очень непривычно. Но безумно приятно. Я хочу ему довериться.

А Ваня, воспользовавшись паузой в монологе Стефани, наклоняется ко мне, подцепляет пальцем прядь, которая завилась от воды, и спрашивает шепотом:

— У тебя волнистые волосы?

Нахмурившись, я киваю. Последние несколько лет я каждый день выпрямляла их. Казалось, что так они выглядят лучше. Как у всех девушек Громова.

— Красиво, — говорит он.

А я мысленно себя поправляю — у бывших девушек Громова.

Глава 38

От Стефани уходим уже перед самой тренировкой. Конечно, так просто она нас не отпускает, нагружает лоточками разного размера с едой. Под завязку набивает наши рюкзаки, потом отступает на шаг, выпускает в потолок дым с химозным ароматом арбуза, довольно щурится и подмигивает мне.

Я закатываю глаза, но мне, конечно, все равно приятно. И за то, что она рада за меня, и за то, что Громов очень быстро нашел к ней подход, и с преувеличенным вниманием слушал про натальную карту. Казалось бы, ерунда, но это делает Стефаню действительно на десяток лет моложе. Она хихикает, болтает, выглядит удивительно органично со своими пучками и банданой на голове.

На прощание она целует и меня, и Ваню. Конечно, они были знакомы и раньше, но виделись не так часто. А провожает она его как своего внука. Это очень трогает.

Из дома мы выходим молча, только у подъезда Ваня пресекает мои вялые возражения насчет того, что он оплатит такси до стадиона. Мы действительно уже опаздываем.

— Здарова, спортсмены, — уже привычным образом здоровается с нами Паша.

С Громовым — за руку, мне просто улыбается.

Когда все это закончится, я буду по нему даже скучать. Он выглядит милым, простым и очень добрым. Кажется, сейчас не так уж много таких людей.

Ваня идет переодеваться, я, радуясь передышке, тоже меняю одежду на спортивную. По правде говоря, рядом с ним мне все еще неловко. Разве нормально то, что после пары поцелуев люди должны резко начать вести себя иначе? Всю жизнь дружили, а потом бац — и вы почему-то уже в другом статусе. Разве это не должно происходить как-то постепенно?

Честно говоря, я сама себя раздражаю. Так долго мечтала об отношениях с Ваней, а теперь не могу вылезти из кокона собственных путанных мыслей. Не думаю, что Зайцева так долго думала, как она должна себя вести. Просто делала, да и все.

Я выхожу из раздевалки и вижу, что Ваня стоит чуть поодаль, уже на улице. Быстрым и жадным взглядом окидываю его от темной макушки до ярких бутсов. Господи, не дай мне все испортить!

Откашливаюсь и неловко замираю посреди холла, когда Громов оборачивается ко мне.

Быстро отвожу взгляд и говорю:

— Начнем с беговых. Пять кругов для разминки, потом поскачем.

— Поскачем?

— У меня своя терминология, — фыркаю, — даже если ты против, другого тренера тебе не достать.

— Ага, довыпендриваешься, меня любой алкаш в соседнем дворе технике научит, — насмешливо выговаривает Громов, приближаясь ко мне.

— Э-э-э. Ну что ж, не буду доводить до крайности!

Я виляю мимо него и припускаю в сторону поля, испытывая глухую досаду на себя. Когда-то же я должна перестать его бояться?

На поле быстро раскидываю белые фишки для упражнений, пока Громов бежит свои круги. На последнем я к нему присоединяюсь. В конце концов, я ведь не настоящий тренер, я тут для поддержки. Двигаясь чуть позади, снова его разглядываю. Пытаюсь привыкнуть хотя бы так.

Наконец он чуть оборачивается и говорит:

— Глаза сломаешь, Суббота.

Я смеюсь, не отрицая то, что откровенно пялилась:

— Давно уже поломала, Громов!

— А на кой мне подслеповатый тренер?

— Ты меня все уволить пытаешься?

Ваня отрывисто смеется:

— Ни за что. Придется со мной еще потренить.

— Тогда ускорься, Вано, — выдаю весело и шлепаю его по ягодице.

Выражение лица Громова в этот момент можно рисовать для японских комиксов. Глаза огромные, и в них плещется безграничное удивление.

Я хохочу как сумасшедшая и, задыхаясь, пытаюсь пояснить:

— Чисто футбольный жест!

— Да? Что скажешь, если я тоже отвешу тебе такой же футбольный жест?

С коротким визгом я ускоряюсь и бегу уже впереди, но слышу, как Ваня несется следом. А так как из нас двоих футболист все-таки он, то догнав, он сгребает меня в охапку. Мы оба смеемся, Ваня крепко держит меня в кольце рук и отрывает от земли. Потом целует куда достает, в ухо, и ставит обратно. Раскрывает руки и делает вид, что собирается шлепнуть, выбивая из меня еще один звонкий девчачий визг.

— Я запомнил, Суббота, — грозит он пальцем с улыбкой, — чисто футбольный жест!

Я отступаю, увеличивая расстояние между нами. Откашливаюсь, пытаясь прогнать шальное настроение, и деловито поправляю волосы:

— Бег с ускорением до последней фишки, обратно спиной с высоким подниманием бедра.

Ваня иронично приподнимает бровь, но все же слушается.

— Почему не носишь щитки? — спрашиваю, пока он выполняет упражнения.

— Неудобно.

— Зато безопасно.

— Зато неудобно, — упорствует Ваня, отдуваясь. — Мне здесь кто голленостоп поломает, ты? Или Паша?

Я рассеянно улыбаюсь, задумываясь. Достаю телефон, проверяю сообщения. Бо пишет странно, без скобочек, которыми мы обычно щедро посыпаем наши переписки, и отрывисто, словно обиделся. Ненавижу, когда у нас какой-то разлад, это запускает такую ужасную внутреннюю тревогу, как будто в голове пожарная сирена беспрестанно орет. Блокирую телефон, возвращаясь к Громову. Поговорю с братом, когда вернусь домой. Не сбежит же он от меня.

Через полтора часа после привычной уже перепалки я уговариваю Ваню закончить тренировку. Он и так делает больше, чем может, не хочу, чтобы это ему навредило. Но и Громов, должно быть, уже привык, так что сопротивляется больше для вида. Мы переодеваемся, каждый в своей раздевалке. А, когда выходим на улицу, он берет меня за руку. На короткое мгновение я задерживаю дыхание. Еще одна картинка, которую я представляла сотни тысяч раз, становится явью. И снова не сходится с реальностью.

Сначала я нервничаю, что моя ладонь потеет. Борюсь с собой, чтобы не выдернуть ее и не обтереть об джинсы. Потом думаю, не слишком ли сильно в него вцепилась. И только после этого я наконец уговариваю себя расслабиться. И тогда я понимаю, что в жизни это тоже гораздо приятнее, чем я могла бы себе вообразить. Почти раздуваюсь от восторга и гордости. Почему никто не смотрит? Смотрите же, мы держимся за руки! Это значит, что я ему нравлюсь!

Громов что-то рассказывает, но я почти не слушаю, сосредоточиться невозможно, я постоянно отвлекаюсь на то, как он переплетает наши пальцы и поглаживает мою кисть. Плавлюсь от нежности и вибрирую от той энергии, что сейчас во мне вырабатывает слетевшее с катушек сердце.

Ваня собирается вызвать такси, но мне хочется побыть с ним подольше, поэтому я уговариваю его на автобус. Мы садимся назад, открываем контейнер с оладьями от Стефани. Едим прямо руками, шутим, щипаем друг друга масляными пальцами, выясняя, кто из нас больше боится щекотки, и хохочем так громко, что зарабатываем замечание от какой-то женщины.

— Она просто завидует, — шепчет мне Ваня.

Я киваю и в тон ему отвечаю:

— Мне кажется, она просто слишком тепло оделась. Теперь злится, потому что ей жарко.

— Дутая куртка для надутой женщины.

Я прыскаю, зажимая рот ладонью, и она снова оборачивается, бросая на нас недовольный взгляд.

— Геля, — снова шепчет он, едва сдерживая смех, — а ну не дыши. Ты же видишь, ей это тоже не нравится.

У подъезда мы долго целуемся. И расстаемся только тогда, когда Ваня поддевает мою куртку вместе с футболкой, проскальзывая рукой к голой коже. Честно, конечно, я просто струсила. Раньше мне казалось романтичным то, что я не хочу целоваться ни с кем другим. Теперь мне кажется глупым то, что я не даже, куда деть свои собственные руки в этот момент.

Я открываю дверь своим ключом и пытаюсь разуться с минимальным количеством шума. В квартире темно и тихо. Как будто спят не только не только ее обитатели, но и она сама. И хоть я двигаюсь как ниндзя, из своей спальни все равно выглядывает папа, сонно прищурившись:

— Геля, ты?

— Нет, — пытаюсь пошутить, — это мой брат близнец.

— Твой брат близнец дрыхнет давно. Ты где пропадаешь?

Я закладываю руки в задние карманы джинсов. Пожимаю плечами, радуясь темноте коридора:

— Да так. Гуляла.

— Гуляка, — качает головой папа, улыбаясь, и сбивается на широкий зевок, — Богдан говорит, что у него все на контроле, но мне правда интересно, чем так увлечена моя дочь.

Я хмыкаю. На контроле. Нашелся, блин, контролер. Потом подхожу и целую отца в щеку:

— Все в порядке, па. Ложись, утром поболтаем.

— Ладно, — он демонстративно шумно тянет носом воздух, вынося вердикт, — не пила, не курила, тогда я спокоен.

Корчу рожицу напоследок:

— Вообще-то я подросток, нам положено испробовать все вредные привычки.

— Поговори мне еще, подросток.

Папа по-доброму хмыкает и прикрывает свою дверь. Сон для него — это святое, мне жаль, что я его разбудила.

На пороге собственной спальни и останавливаюсь и, прикрыв глаза, вслушиваюсь в дыхание брата. Ага, спит, как же. Со мной этот номер не пройдет.

Глава 39

— Бо, — шепчу в сторону кровати брата, — я знаю, что ты не спишь.

Он старательно сопит. Будь это кто-то другой, поверила бы сразу, и еще устыдилась, что мешаю человеку отдыхать. Но это, блин, Бо. Я знаю даже, как он дышит! И сейчас я полна решимости докопаться до сути его странного поведения.

Поэтому я скидываю на свою постель свитшот и, не церемонясь, сажусь к брату. Он переворачивается на бок и раздраженно тянет на себя одеяло, которое я зажала.

Бормочет:

— Отвали, я сплю.

Я сую руку под его подушку, нащупывая телефон, и выдергиваю его, победоносно сообщая:

— Еще теплый!

— Ты в уме? — он переворачивается, приподнимается на локте, смотрит рассерженно. — Ты сама по ходу тепленькая.

Взмахиваю телефоном в воздухе:

— Смотрел видосы, услышал, что я пришла, и сунул его под подушку. Так?

— Энж, отдай телефон.

— А что там? Секретики от меня? — я снимаю блокировку и заношу палец над иконкой мессенджера.

Брат выходит из себя и вырывает у меня из руки смартфон, больно прихватив палец.

— Ай. Ты чего бесишься?

— А что, мне ручки тебе целовать? Пришла, разбудила, шаришься в моих переписках.

Его едкий тон обидно задевает меня. Говорит так уверенно, как будто это правда, и я просто исчадие ада. Не помню, когда последний раз брат так злился на меня.

Толкаю его в плечо и шиплю:

— Ты не спал, и твои драгоценные переписки я читать не собиралась, я никогда так не делала.

— Откуда я знаю?

— Ты меня просто хочешь обидеть?

Бо снова отворачивается и молчит. Впервые чувствую себя идиоткой, сидя рядом с ним. Понимаю, что пытается отгородиться от меня всеми силами. Но моя душа упрямо тянется к нему сквозь блоки.

И он наконец выдает глухо:

— Ты же меня обижаешь.

Опешив, пялюсь на его затылок. Делаю глубокий вдох и медленный выдох. Говорю очень спокойно:

— Чем же?

В ответ он снова молчит. И мне почему-то становится смешно. Будь это, опять же, кто-то другой, я бы уже взбесилась и ушла, потому что брат ведет себя как ребенок. И, кроме того, очевидно, что я ни в чем не виновата. Но это же мой Бо.

Вздохнув, я ложусь позади него и обнимаю со спины. Чувствую, как он напряжен. Зажмурившись, я вздыхаю и, несмотря на ситуацию, чувствую себя очень уютно и защищенно.

Мягко прошу:

— Расскажи мне, — и добавляю тихо, — пожалуйста.

Он упрямо молчит, и только спустя минуту выдает сдавленно:

— Ты со своим Громовым вообще про все забыла.

— Про все?

— Про учебу. Про Арину. Про меня.

В этот момент телефон в кармане моих джинсов вибрирует несколько раз подряд, оповещая о череде новых сообщений. Бо дергается и говорит:

— Гром пишет. Не посмотришь?

Меня снова душит неуместный смех. Я чуть наклоняю голову и утыкаюсь носом ему в загривок:

— Не посмотрю. Бо, я не пойму, ты ревнуешь?

— Бред.

Мне хочется сказать, что его нелепые обвинения — это бред. Но как-то чувствую, что не это ему сейчас нужно.

Поэтому я примирительно начинаю:

— Послушай, пожалуйста. Я тебя люблю, Бо. Ты — часть меня, а я — половинка тебя, и ничто в целой вселенной не способно это изменить. Мы с тобой вместе в этот мир пришли, вместе пройдем эту дорогу, и уходить, я уверена, тоже будем вместе. Кстати, если вдруг соберешься сделать это раньше меня, не вздумай, понял? Я тогда тоже умру, Богдан.

Брат рвано вдыхает и издает тихий смешок. Я откашливаюсь и перевожу дух, стараясь не расплакаться.

Продолжаю:

— Мы часто спорим и подкалываем друг друга, но я думала, ты знаешь, что ничто по-настоящему между нами не встанет. Кроме того, нам нужно понимать, что в нашей жизни появятся и другие люди, любовь, они будут отнимать наше время. И иногда, наверное, фокус внимания. Но это же нормально?

— Не знаю.

— Я тоже не знаю точно, но мне так кажется. Тем ценнее будет наша с тобой связь и любовь, — я покрепче обнимаю его, — потому что так должно быть. Наши души навсегда повязаны, но тела у нас не случайно разные. Мы два отдельных человека. И, забрав на себя слишком много ролей друг для друга, нам пора ими поделиться с другими людьми.

К концу своего спонтанного монолога я понимаю, что плачу. Бо сегодня спит без футболки, так что слезы и тушь я размазываю прямо по его спине, задевая переносицей позвонки. Папа зря переживал за то, что мы часто ночуем вместе. Я ощущаю Бо не как мужчину, а действительно как часть своей души в другом теле.

Брат наконец разворачивается и порывисто меня обнимает, впечатывая носом в свою грудную клетку.

— Не реви, дурная.

— А чего ты обижаешься и ведешь себя как придурок? — бормочу сбивчиво.

— Прости.

Какое-то время мы молчим, просто напитываясь теплом друг друга. И Бо повторяет:

— Прости меня. Я правда ревную. Пока Гром на тебя не смотрел, эта история выглядела для меня безопасно.

— Чего?

— Ты всегда так его любила, у меня сердце щемило от твоих страданий, от того, как ты на него смотришь. Но еще я боялся, что если он когда-то поймет, какая ты замечательная, то… не знаю, сможет забрать тебя. Разве может остаться хоть какой-то ресурс для брата, когда ты так смотришь на другого мужчину?

Я снова всхлипываю и чувствую, как горячие слезы жгут веки:

— Ты идиот, никогда так не говори, понял?! Никогда.

Для верности бью его кулаком в плечо. Бо ойкает и смеется, разбивая атмосферу напряжения между нами:

— Ну вот, узнаю свою боевую Энж.

— Могу еще в нос заехать, чтобы ты ни с кем меня не перепутал.

Через паузу он снова начинает говорить, и в голосе я уже не слышу веселья, только знакомую твердость:

— Я тоже тебя люблю. Повел себя как дурак, но рад, что этим вытащил из тебя такие прекрасные слова. Все, иди к себе. Мы же два разных человека.

— Бо, — укоризненно ворчу, — снова начинаешь?

— Нет, — он фыркает и целует меня в лоб, — я просто и правда хочу спать, а ты сейчас будешь телефоном светить, пока своему парню отвечаешь.

Нехотя я поднимаюсь с его постели и иду к себе. Честно говоря, делать это мне совсем не хочется. Я уже пригрелась и пока сама не готова к сепарации, о которой только что так уверенно говорила. Задумчиво останавливаюсь посреди комнаты.

Говорю:

— Вообще-то мы это с ним еще не обсуждали.

— Что?

— Ну, встречаемся мы или нет.

— Ох, Энж, давай решать по проблеме за раз? — он снова отворачивается к стене и оттуда продолжает, — Но, если хочешь знать мое мнение, это не обязательно обсуждать. Вы постоянно вместе, вы прогуливаете уроки, целуетесь, он расстался со своей девушкой и через секунду прибежал к тебе на глазах у всей школы. Как еще это назвать? А если у него другое мнение, то придется набить ему морду. Но это уж то-о-очно не сейчас.

Я желаю брату спокойной ночи, тихо иду в ванную, чтобы смыть косметику и быстро сполоснуться. На этот раз все действительно спят, так что по квартире я крадусь как кошка. Сама радуюсь этому безмолвию, потому что разговор с Бо эмоционально меня опустошил, я только рада зависнуть во времени и пространстве, сосредоточившись на простых вещах, например, на том, как ватный диск убирает следы туши.

Интересно, когда брат встретит свою любовь, я буду так же спокойно говорить о том, что мы два отдельных человека? Не уверена, если честно. Но он прав. По проблеме за раз.

Переодеваюсь в пижаму и возвращаюсь в спальню. Останавливаюсь в дверях, прижимая к груди одежду. Слушаю дыхание своей второй половинки. На этот раз он и правда спит.

Максимально тихо я укладываюсь к себе и наконец беру телефон в руки. Там уже караван сообщений от Громова.

Громов Иван: Ты дома?

Громов Иван: Кажется, я уже скучаю, тренер.

Громов Иван: Завтра после уроков мне нужно будет в клуб, не знаю, насколько это затянется. Может быть, не получится увидеться.

Громов Иван: Но в школе позавтракаем вместе?

Громов Иван: Ау?

Громов Иван: Геля, я начинаю нервничать.

Субботина Ангелина: Извини, папа с братом требовали внимания.

Субботина Ангелина: Ничего страшного, езжай в клуб. К врачу или разговор с тренером?

Субботина Ангелина: Насчет завтрака — я за. Можем взять Абрикосову и Бо за твой неприкасаемый столик?

Громов Иван: Уф, я уж подумала, ты пересекла границу и выкинула симку. Можем. Я хотел побыть вдвоем, но против тусовки ничего не имею.

Субботина Ангелина: Кстати, насчет тусовки. Что там с той вечеринкой? Если вы с Бо идете, то и я тоже.

Громов Иван: Геля, нет.

Громов Иван: Блин, это не потому, что я не хочу идти с тобой. Это вообще все мутная история, мы впрягаемся ради Тараса. Тебе там делать нечего.

Я печатаю «я сама разберусь», на несколько секунд зависаю, разглядывая эту фразу. Потом стираю и пишу просто «спокойной ночи». Не знаю, почему вообще так зацепилась за эту вечеринку. Но я действительно разберусь сама и, конечно, уже не сегодня.

Напоследок открываю диалог с Ариной и пишу ей. Вдруг не только Бо на меня обижен?

Субботина Ангелина: А я абрикос, на юге рос! Аринка, расскажешь мне про свой кудрявый метод? Завтра после школы у тебя или у меня.

Абрикосова Арина: Вау! Неужели Суббота перестанет вытягивать волосы?!

Абрикосова Арина: Расскажу, покажу, все потестим. Лучше у тебя. У бабушки новый эпизод.

Субботина Ангелина: Договорились. Жэ тэм.

Абрикосова Арина: Ага. Сени севийорум. До завтра, бейба.

Субботина Ангелина: Ту мач иностранных слов.

Абрикосова Арина: Шат ап *смайлик сердечка*

Я беззвучно смеюсь, откладывая свой телефон. Закрываю глаза и чувствую, что вот-вот провалюсь в сон. И уже где-то на границе, в полудреме, я думаю о том, какая моя подруга сильная. «Новый эпизод» — так в семье они говорят о моментах, когда их бабушка теряет связь с реальностью. Каково жить с любимым человеком, который сошел с ума, и его окошко в сознание становится все уже и уже?

Глава 40

Ваня

— Вадик, тихо ты.

— Да что я делаю?

Какая-то возня, тихие смешки.

— Вадик, все! Мы что, подростки? У Вани будильник уже звонил.

— Ваня уже взрослый.

— Вот именно! Сядь и ешь. Кофе будешь?

— Я разве какой-то день не начинал с кофе?

Стоя в коридоре, я улыбаюсь. Хоть с отцом у меня сложные отношения, я безмерно уважаю его за то, как он относится к маме. Удивительно, что они до сих пор любят друг друга, и что остаются настолько тактильными. На людях они тоже часто касаются друг друга, но иначе. Отец может приобнять маму за талию, взять за руку, а она ненароком ведет пальцами по его шее, даже когда они разговаривают с кем-то другим. А когда оказываются вдвоем, тут же превращаются в школьников. Как будто я не замечаю, как они иногда зажимаются, когда думают, что я не вижу. Это, честно говоря, по большей части неловко, но в чем-то даже мило. Изображают взрослых и степенных, а при любой возможности друг друга трогают, обнимают и хихикают, как малолетки. А уж как они щипаются и заигрывают. Классно, когда после стольких лет брака, остается такое влечение. Мы с парнями обсуждали это как-то раз, и я понял, что такая ситуация — скорее редкость. Было похоже на открытие, ведь я думал, что все семейные пары ведут себя одинаково.

Когда разговор на кухне наконец приобретает будничный тон, я выхожу из коридора.

— Доброе утро! — здороваюсь бодро.

— Привет.

— Доброе утро, Ванюш.

Они тут же начинают изображать благообразных родителей. Отыгрыш — как у актеров из второсортного сериала по телевизору. Это смешит меня еще сильнее.

Хмыкаю и качаю головой.

— Мам, чай сделаешь? Я пока умоюсь.

— Конечно.

Пока чищу зубы, другой рукой снимаю блокировку с телефона, пишу Геле, что встречу ее на аллее у школы. Пока жду ответ, бегло пролистываю ее последние фотографии. Читаю подписи и вдруг начинаю смеяться, забрызгивая зеркало зубной пастой.

Ну и девчонка. С ней было весело в детстве, это я помню. Но последнее время мы не особенно общались, а за ее соц сетями я не следил. Лайкал фотки, когда в ленте попадались, а в текст и вовсе не вчитывался. Оказывается, она очень смешная и умная. Когда человек тупой, так тонко шутить не получится.

Вытираю зеркало, умываюсь и возвращаюсь к родителям.

Завтракаем все вместе в удивительно приятной атмосфере. У меня хорошее настроение, так что я пропускаю мимо ушей все шпильки отца и напрягаюсь только в конце. Когда я поднимаюсь из-за стола, а он говорит:

— Выглядишь счастливым. Отсутствие футбола идет тебе на пользу.

Гнев горячей волной опаляет мои веки, заставляя на секунду ослепнуть. Приходится до боли сжать зубы, чтобы не сорваться на него. Чтобы не заорать, не стукнуть кулаком об стол, как самый примитивный вспыльчивый школьник.

Мама подходит и, поглаживая мою напряженную спину, с укоризной в голосе говорит отцу:

— Вадик.

Это ее универсальный прием. Просто называет его по имени особенным тоном. Должен сказать, в большинстве случаев реально срабатывает, и он затыкается. Я бы не отказался от такой суперсилы.

В этот раз он тоже молчит. Но смотрит с такой отвратительно снисходительной улыбкой, что меня аж тошнить начинает. Сразу понимаю, что он транслирует. Я взбалмошный ребенок, он — познавший жизнь взрослый. Класс.

Мне удается выдохнуть и сказать спокойно:

— Жаль, что ты ничего обо мне не знаешь, пап.

Резко развернувшись, ухожу, уже спиной принимая его ироничный смешок.

Я забираю из комнаты рюкзак, белую толстовку и марширую к выходу. С размаху приземляюсь на банкетку и начинаю обуваться. Застегиваю ненавистный уже фиксатор на больной ноге, которая бесконечно ноет. Мои новые БАДы — это разноцветные таблетки обезболивающего.

— Как нога? — интересуется отец с кухни все так же насмешливо.

— Вадик! — тут мама ограничивается уже не только именем. — Ну зачем ты его колешь?

Я смеюсь, потому что знаю, что его это бесит.

Говорю:

— Нога? Супер! Прекрасно! Стала только лучше.

Хватаю с вешалки джинсовку и берусь за ручку двери. Чуть медлю и поворачиваюсь к отцу:

— Ты так этому радуешься, что можно было бы подумать, ты кому-то приплатил, чтобы меня поломали. Жалко, что недостаточно, да? Хочешь сделать что-то хорошо, пап, сделай это сам.

И уже захлопывая дверь, слышу, как он повышает голос:

— Я и делаю.

Киплю всю дорогу до школы. Колкость, которая сорвалась с губ в порыве злости, уже не кажется такой уж нереальной.

У аллеи, где мы договорились встретиться с Гелей, достаю наушники и включаю дипхаус. Нарезаю круги вокруг лавочки и чувствую, как мысли об отце в моей голове делают то же самое. Тогда выбираю другую песню. Как ни странно, я нашел ее сам, а не подслушал у Гели. Но трек как будто про нее.

Пока я залипаю глазами на твои губы,

Расскажи мне, как ты попала в мои будни.

Пока я руками завиваю твои кудри,

Расскажи мне, как ты попала в мои будни.

Мои нервные круги вокруг лавки сначала замедляются, а потом я ловлю себя на том, что просто стою на месте, смотрю на кроны деревьев с молодой весенней листвой и улыбаюсь как дурак. Злость испаряется, схлопывается, как будто ее и не было. Отец часто ведет себя как сволочь, но в одном он был прав — я выгляжу счастливым. И чувствую себя так же.

Перевожу взгляд на асфальтированную дорожку как раз вовремя. Вот они, попугайчики-неразлучники. Богдан и Ангелина. Одинаковые кроссы, его рука у нее на плече, она пальцами крутит пуговицу на его куртке. Ощутив странный укол ревности, я не успеваю отследить, откуда взялось это ощущение. Потому что, когда я смотрю на Субботину, это кажется уже неважным. Сердце ускоряет свой бег, а грудную клетку распирает от какого-то необычного ощущения.

Выхожу им навстречу и ловлю выражение лица Гели, когда она тоже меня замечает. Рада? Смущена? Я же еще ничего не сделал.

Ускоряя шаг, я подхожу к ней, обхватываю руками и отрываю от земли и прокручиваюсь с ней вокруг своей оси. Геля обнимает меня за шею, пищит и заливисто смеется.

Я ставлю ее обратно и, не сдержавшись, щипаю за бок. Она поднимает на меня сияющие глаза и говорит с улыбкой:

— Игра рукой, Громов.

Я довольно щурюсь:

— Чем докажешь?

— Ну, тут нужно смотреть «Вар».

Я хмыкаю, наклоняюсь и быстро целую ее в губы. Геля дергается и смотрит на меня расширившимися глазами. Я беру ее за руку, и чувствую, как ее пальчики трепыхаются, готовые удрать из моего захвата. Берусь крепче и только тогда поворачиваюсь к Богдану.

Он смотрит на меня исподлобья.

— Ну? — вырывается у меня с какой-то шальной иронией. — Твой вердикт?

Глава 41

— Какой вердикт? — бурчит Богдан.

Я пожимаю плечами:

— Ты так внимательно смотрел. Захотелось узнать, что решил.

— Хотел бы узнать, спросил бы меня заранее.

— Извини, не пришло в голову.

— Кровь в другое место прилила?

— Бо! — восклицает Геля с искренним возмущением.

Но в данный момент это не ее война. Хоть мы и стоим посреди аллеи втроем, а я держу ее за руку, именно мы с Богданом срезаемся серьезными взглядами.

Он смотрит на меня мрачно, но потом вдруг деланно растягивает губы в улыбке. Как будто ему семь, и в разгар истерики его попросили улыбнуться для фото.

Я хмыкаю и качаю головой.

Он вмиг становится серьезным и говорит:

— Если Энж счастлива, то и я тоже. Но мы с тобой еще поговорим.

— Без проблем, — улыбаюсь я.

Богдан делает жест рукой, приглашая нас начать движение. Я делаю шаг и тяну за собой Гелю. Богдан недоволен, это для меня не сюрприз. Чего-то подобного я, конечно, и ожидал. Но уверен, что все как-то решится. Он слишком любит сестру, чтобы вставлять нам палки в колеса. Но, похоже, мне и правда стоило поговорить с ним до того, как события приобрели серьезный оборот. Но, кажется, все закрутилось как-то слишком быстро. Не знаю, бывает ли иначе в шестнадцать, но я и сам не заметил, как запал на нее.

Мы с Богданом не чужие люди, росли вместе, сто лет играем в одной команде, нам всегда было легко общаться. Он еще отойдет. Да ведь?

Первое время идем молча. Я крепко держу Гелю за руку, пока она бросает на нас, как будто незаметно, озадаченные взгляды. Интересно, если бы ее брат действительно был против наших отношений, она была бы со мной? Наверное, это вопрос, над которым я не хочу всерьез размышлять.

Поддаюсь порыву и наклоняюсь к Субботиной, говорю ей на ухо:

— Все будет хорошо.

Она улыбается мне несмело, в глазах какая-то настороженность, но она коротко сжимает мою ладонь. И этого знака мне хватает, чтобы расслабиться.

— О чем шепчетесь? — ворчливо интересуется Богдан.

Я фыркаю:

— О тебе, конечно. Я предложил отравить тебя и обставить все, как несчастный случай. Никакой «тру детектив» не разберется.

Субботин пару секунд хмурится, а потом как-то враз сдается и начинает смеяться, сходу резюмируя:

— Дебил.

— Или человек дождя? — я стучу себя указательным пальцем по виску, ухмыляясь.

Богдан двигает мне кулаком в плечо, конечно, чуть сильнее, чем нужно было, и говорит, улыбаясь:

— Человек, который ходит по краю.

— Или человек-везунчик.

— Человек без мозгов.

— Ну, — я смеюсь, — я же футболист.

— Да, только на поле ты куда сообразительнее.

По голосу слышу, что Богдан оттаивает. А может, он всерьез и не злился, может, просто переживает за сестру. Смотрю на Гелю, и она наконец отвечает мне той задорной улыбкой, которая уже успела мне полюбиться. Ей важно, чтобы мы с ее братом дружили. Ну, или как минимум не враждовали. Значит, так и будет.

Дальше разговор идет легче. Обсуждаем общих знакомых, Богдан рассказывает последние командные новости. Говорит, что на последней тренировке наш центрфорвард дернул заднюю, и тренер был в бешенстве.

— Короче, — он взъерошивает волосы на затылке и разводит руками, — орал, что мы будем единственной командой, которая играет чисто в защите.

Я переглядываюсь с Гелей и пытаюсь скрыть ликование. Я боялся, что будет сложно уговорить тренера выпустить меня на поле, но теперь все становится проще. Моя травма не такая свежая.

Но восторг рвется наружу, и я говорю:

— Не боись, автобус ставить не придется*.

— Ага, — Богдан криво улыбается, — не перестарайся только.

Я внимательно всматриваюсь в его лицо и поворачиваюсь к Геле:

— Ты ему рассказала?

— Нет! — горячо заверяет она, тут же сдуваясь. — Он сам понял, Вань. Честно, я ничего!..

— Да все в порядке, Котенок.

Богдан выпускает смешок через иронично изогнутые губы:

— Не переживай, твой Котенок реально ничего не говорил. Просто брату врать не умеет.

Я говорю:

— Не самое плохое качество.

— Согласен. А насчет ноги…Слушай, я не лезу, но надеюсь, что ты там не убиваешься, вот и все.

— Геля меня тормозит.

Я бросаю на нее короткий взгляд, большим пальцем глажу ее кисть, нащупывая тонкую пястную косточку. Я не сильно рассчитывал, что она сохранит наши тренировки в тайне, от брата так точно. Но приятно знать, что она пыталась.

— Главное, чтобы ваш отец не знал, — озвучиваю вслух свою главную тревогу, — а то через пять минут и мой будет в курсе, а еще через десять я уже буду сидеть в подвале на привязи.

Мы втроем обмениваемся немного нервными улыбками. Мы слишком давно знакомы, загоны моего отца насчет футбола Субботины знают так же хорошо, как и я.

— За это не волнуйся.

— Слушайте, — говорю я, — мне тут в голову пришла одна глупая идея. Как думаете, отец мог заплатить…ну, за мою травму?

Ангелина отвечает моментально и даже несколько резко:

— Нет!

Смутившись от наших внимательных взглядов, она поясняет уже спокойнее:

— Мы Вадима Антоновича знаем достаточно хорошо. Мы с ним не живем, конечно, это другое. Но я уверена, что, хоть он человек очень сложный, он тебя любит, Вань. Платить кому-то за то, чтобы тебя так убрали — это слишком грязно. Бо, ты согласен?

Богдан кивает, но как будто соглашаться все же не спешит. Я же качаю головой:

— Он агент, для него нет слишком грязных приемов.

— Даже в отношении собственного сына? Не дури, Громов.

— Думаешь, он бы не воспользовался своим влиянием?

Геля задумчиво закусывает губу:

— Если бы ему было нужно, воспользовался бы. Но не так. Это слишком в лоб, понимаешь? Он как-то тоньше, хитрее. Если бы он что-то сделал, ты бы никогда об этом не догадался.

Я понимаю, что мое лицо страдальчески исказилось, только когда она поднимает руку и проводит указательным пальцем между моих бровей. Потом кладет ладонь мне на щеку, и все ненужные мысли тут же выветриваются из головы. От каждого ее прикосновения торкает жестко, даже от самого легкого и невинного.

Я замолкаю, любуясь аккуратным носиком, ассиметричными губами, которые так приятно целовать, разглядываю даже гладкий лоб, который чуть напряжен от мыслей.

Потому пропускаю момент, когда мы подходим к школе. Слышу сразу восторженный вопль:

— Суббота! Капец! Предупредить нельзя было?! У меня тахикардия, инфаркт, инсульт!

Офигевшим взглядом нахожу источник звука, и конечно это подруга Гели — Абрикосова Арина. Тот еще персонаж. Смеюсь, пока она слетает со школьного крыльца и атакует Ангелину крепкими объятиями. Нехотя отпускаю ее руку, чтобы дать девочкам наобниматься.

— Чего ты орешь, ненормальная?

— А ты на какую реакцию рассчитывала? Мы этого с какого класса ждали, с седьмого?

— Тихо, малохольная, — шикает Геля.

Я соображаю слишком туго, как и полагается типичному футболисту. Оборачиваюсь на Богдана, который почему-то напряженно замер и снова хмуро смотрит исподлобья. Но уже не на меня, а на девчонок.

— С какого класса ждали? — уточняю обескураженно, не догоняя суть.

Геля хватает меня за плечо и говорит:

— Неважно! Она у нас немного, ну, странненькая.

— Я?! — вопит Абрикосова возмущенно.

— Ага, тепленькая, — поясняет Богдан с каким-то мстительным удовольствием.

— Главное, что ты, Субботин, супер адекватный.

— Сомневалась?

— Да не дай боже!

Геля закатывает глаза и встает между братом и подругой:

— Тихо вы. Бесит, когда ругаетесь, понятно?

Информации и эмоций слишком много со всех сторон, поэтому я немного теряюсь. Но делаю то, что, как мне кажется, должно успокоить Гелю и совершенно точно успокоит меня.

Кладу ладонь сзади на шею своей девочке и притягиваю ее к себе. Нежно целую напряженные губы, заставляя ее расслабиться. Слишком льстит моему самолюбию то, как она тут же отзывается и подается ко мне всем телом. Целуемся мягко, снова изучая друг друга. Я успел полюбить это ощущение.

— Ребят, — слышу настойчивый голос Арины и отстраняюсь.

Смаргиваю и оглядываюсь.

Абрикосова тем временем тихо, но очень естественно подражает собачьему лаю:

— Буф, вуф! Берегитесь, утки, терьеры взяли след.

Я веду взглядом в сторону и напарываюсь, конечно, на Зайцеву с подружками.

— Терьеры? — хмыкает Богдан. — Скорее похожи на ротвейлеров.

*ставить автобус — на футбольном сленге название сверхосторожной оборонительной тактики, которая заключается в использовании почти всех полевых игроков на своей половине поля

Глава 42

Неосознанно я притягиваю Гелю ближе к себе и прижимаю к своему боку. Встречаюсь взглядом с Аленой и четко понимаю, что ничего хорошо ждать от нее не стоит. Все нутро неприятно холодит. Я машинально перебираю в голове, что рассказывал ей о себе, чем делился. Думаю, может ли она какой-то информацией воспользоваться.

Но размышляю об этом как-то отстраненно, я почти уверен, что Зайцева никак не может мне навредить. Так вышло, что мы никогда не говорили по душам, они почти ничего обо мне не знает. Кроме того, что я люблю целоваться и ее бежевую юбку мини. При мысли об этом раздраженно дергаю головой и прижимаю Гелю к себе еще крепче.

Чувствую, как ни странно, стыд. Только почему?

— Вань, — зовет Геля тихо.

— Да?

— Все в порядке?

Я перевожу взгляд на Субботину и только тогда понимаю, что, нахмурившись, слишком пристально изучал Зайцеву.

— Да. Да, извини, Гель.

— Ты как будто сердишься.

— Просто не нравится мне, как она на нас смотрит.

Геля пожимает плечами и смотрит в сторону:

— Это логично, разве нет? Вы только что расстались. Ей кажется, что это из-за меня.

— А это не из-за тебя?

Она смотрит на меня округлившимися глазами, и я смущаюсь. Говорю что-то невнятное, перебирая пальцами Гелины волосы:

— Мы просто с ней разные. Совсем друг другу не подходили. Блин, я вообще не хочу об этом говорить! Мне кажется, это неприятно. Тебе неприятно?

Ангелина чуть дергает уголок губ вверх в какой-то невеселой улыбке. Растерянно смотрит, как Богдан и Арина, так нас и не дождавшись, заходят в школу.

Говорит:

— Я не знаю. Скорее да, чем нет. Но глупо это игнорировать. Вы же встречались.

Я наклоняюсь и прижимаюсь губами к ее виску. Чувствую, как бьется пульс в венке под светлой кожей. Меня в этот момент накрывает непривычным теплом. Обхватываю Гелю обеими руками и утыкаюсь носом ей в волосы. Пахнет, как и всегда, сладкими булочками. Чувствую себя странно. Как будто все органы в теле расшатались и поменяли свое местоположение. Все внутри гудит и вибрирует.

Мне уже нравились девушки, я уже обнимал их, целовал. О том, что мы и дальше заходили, сейчас вспоминать не хочется. Но суть в другом. Я не понимаю, почему чувствую то, что чувствую.

Это волнующе, страшно и даже в чем-то некомфортно. Негативную часть этих эмоций я стараюсь игнорировать. Пытаюсь врубиться в их позитивную сторону, которая внезапно нахлобучивает так, что я теряюсь. Мы с ней всю жизнь знакомы. Разве так бывает, чтобы два человека, которые растут вместе, внезапно поняли, что нравятся друг другу?

Геля, до того окаменевшая в моих объятиях, начинает ворочаться. И я тоже отмираю.

Зачем-то еще раз прошу прощения:

— Извини.

— За что?

— Не знаю. Как-то все не радужно начинается. Должно было быть по-другому.

— Вань, — она задирает голову, чтобы посмотреть мне в глаза, — ты такой дурак иногда, честное слово. У тебя на поле реально голова лучше работает.

Я озадаченно хмурюсь, пытаясь понять ее.

А Геля тем временем молниеносно перестраивается, хватает меня за руку и тянет вверх по ступеням:

— Пойдем! Ребята уже зашли, я даже не заметила!

Рассмеявшись не к месту, я поддаюсь и торопливо поднимаюсь за ней ко входу в школу. Геля оборачивается на меня, взметнув светлыми волосами, и я алчно ловлю эту картинку, стараясь отложить ее в памяти.

С какого класса она этого ждала, с седьмого? Что там говорила Абрикосова? И почему именно с седьмого? Я нравился Геле и раньше?

У дверей задерживаюсь, чтобы поздороваться за руку с дядей Сережей. Он улыбается и говорит:

— Радостные такие. Молодцы.

— Спасибо, дядь Сереж. Стараемся.

Хотя, конечно, ни фига мы не стараемся, само как-то выходит. Оглядываю холл, нахожу глазами ребят. Геля и Арина держатся за руки, трындят о чем-то, перебивая друг друга. Классные у них отношения, как-то интуитивно это чувствуется. Это не просто подружка моей девушки, к которым я уже привык. Они, хоть и дурачатся постоянно, явно являются чем-то большим. Им бы больше подошло слово «друзья», чем «подруги», как будто у первого больше смысла, а у второго — легкомысленности.

Подхожу к ним, и Геля начинает сразу в карьер:

— Вань, а что там насчет вечеринки?

Я резко выпаливаю:

— Геля, нет.

И понимаю, что Богдан вторит мне такими же словами. Мы переглядываемся, и в этот момент я чувствую, что все недопонимания исчезают. Сейчас у нас одна цель, которая моментально нас объединяет. Нам нужно уберечь Гелю, которая почему-то намертво вцепилась в эту идиотскую тусовку.

— Что значит «нет»?

Я беру ее за руку и говорю гораздо мягче:

— Это не вечеринка. Давай будем считать, что это мероприятие, которое нам с Богданом нужно посетить по необходимости.

— По какой, блин, необходимости? — голос Гели становится выше, и я понимаю, что она возмущена. — Из-за Димы?

Богдан озадаченно хмурится:

— Какого Димы?

— Тараса.

— А, да, — Субботин смеется, — никто при мне давно не называл его по имени. Да, из-за Тараса. Из-за Димы.

— В чем проблема, я не понимаю.

Внутри зарождается легкое раздражение из-за этой ситуации. Не понимаю, почему получилось так, что эта тупая пьянка станет проблемой. Даже не так. Я знал изначально, что это будет проблемой. Но то, что это зацепит Гелю по какой-то причине — совершенно неожиданно.

— Ты можешь, пожалуйста, просто нас послушать? — говорю, сдвинув брови. — Твой брат и твой парень просят тебя не приходить.

Субботина почему-то фыркает и испуганно зажимает рот рукой. Смотрит на меня, прижимая ладонь к лицу. Глаза большие, в них — удивление.

— Что такое?

Богдан улыбается и пару раз хлопает меня ладонью по плечу:

— Она просто не была уверена, что ты — ее парень.

— В смысле? — чувствую, как губы растягивает дурацкая улыбка.

Заставляю Гелю повернуться ко мне и вопросительно смотрю ей в глаза, которые она старается спрятать. Когда она наконец поднимает взгляд, я понимаю, насколько это было для нее важно.

— Серьезно?

Она пожимает плечами:

— Ты не спрашивал, мне нужно было догадаться?

Моя улыбка становится еще более шальной. Но сдерживать ее не хочется.

Говорю:

— Это же я безмозглый футболист, ты должна быть умнее, Котенок.

Глава 43

В столовую на завтрак мы заходим втроем. Я первый, Бава и Зуй отстают на полшага. Веду головой чуть в сторону. Немного влево, затем вправо. Отстраненно понимаю, что все на нас смотрят. Как будто мы в подростковом кино, да? Мои губы растягиваются в легкой улыбке. Конечно, это внимание приятно, но не всегда уместно. Сейчас же я постараюсь использовать его в своих интересах. С парнями я договорился заранее, так что стройным шагом мы идем в дальний угол столовой, туда, где уже сидят попугайчики Субботины и их Абрикос. Я усаживаюсь рядом с Гелей и оставляю у нее на губах быстрый поцелуй. Смотреть по сторонам не нужно, я и так знаю, что все это видят. Значит, все в курсе, что мы с Гелей теперь вместе. Может быть, кто-то решит, что это слишком быстро после моего расставания, но, если честно, мне все равно. Оправдываться смысла нет, не вставать же на стульчик, чтобы объясниться. Парни садятся рядом, подгребая себе соседние стулья.

— Как дела? — жизнерадостно интересуется Бавинов.

При этом он останавливает заинтересованный взгляд на Арине. Наверное, это просто не самый его удачный месяц. Потому что Абрикосова, конечно, отвечает улыбкой, но вот Богдан этому совсем не рад. Достаточно хорошо его знаю, чтобы заметить, как его верхняя губа агрессивно дергается, а плечи напрягаются. Ох, Андрюха, вечно ты лезешь туда, куда не нужно.

— М-м-м, все классно! — Геля неестественно выпрямляет спину и улыбается. — А вы как, ребят? Выглядите уставшими. Не знаю уж, связано ли это с тем, что нам не нужно сдавать экзамены в этом году…

Она делает вид, что задумывается, возводя взгляд кверху и постукивая себя указательным пальцем по щеке. Я смеюсь, глажу ее по плечу.

Говорю:

— Не, сто процентов это никак не связано.

Зуев стонет:

— Я бы поспорил. На химии мне сто процентов жопа!

— Ты сдаешь химию?

— А то! Будущий врач, вырежу тебе аппендицит.

— Ага, — хмыкает Бава, — звучит как угроза. Всем вырежешь, даже если они не попросят.

— Эй! Что за намеки?

— Расслабься, будущий врач, шучу. Думаешь, это реально твое призвание?

— Бава, не лезь в душу, это не твое.

Андрей хмыкает:

— Да вот именно, что не мое. Скорее твое. Это ж ты у на своей проницательностью до печенок доберешься без скальпеля.

— Отвали, — Зуй толкает друга, но улыбается.

— Может, тебе тогда на психолога пойти? — вдруг говорит Геля.

Такое ощущение, что никто от нее это не ожидал. Может, потому что ребята привыкли к моим, недалеким в плане ума, девчонкам, и в компании их скорее терпели. В диалог девушки обычно не впрягались, либо просто скучали, сидя рядом со мной, либо уводили разговор в безопасное для себя поле.

Геля же реакции не замечает, продолжает говорить, глядя в бок, в окно. Большим пальцем задумчиво поглаживает кружку с чаем.

— Ну, не обязательно быть чуваком, который загоняет про Фрейда на семейной терапии. Ну, это я грубо! — будто спохватываясь, поясняет. — Есть же психиатрия. Или можно стать психологом-криминалистом. Короче, там куча специализаций, тоже будешь врачом, но и для проницательности место найдется.

Мы все ненадолго притихаем, и Геля смущенно добавляет:

— Прикол же?

— Прикол, — моментально отвечаю я, понимая, что Зуев запальчиво мне вторит.

Богдан хмыкает и скрывается за кружкой. Он, хоть и старается ради сестры, явно еще не отошел до конца. Злится на меня и, соответственно, на моих друзей тоже. Доверять на мне торопится. Будто мои отношения с Гелей вдруг обнулили годы нашего с ним общения.

Абрикосова, как обычно, беспечно начинает болтать, поддерживая подругу:

— А что? Я тоже думаю, круто! Я сериал смотрела, обожаю его, «мыслить как преступник». Там такие как раз маньяков ловят.

— Ага, — ухмыляется Зуй, — я тоже смотрел. Стану гениальным профайлером. Ну, либо задротом, который знает все детективные сериалы.

— Ага, только сдай химию, а то в задроты не примут, там большой конкурс на место, — говорит Богдан, устремляя на него взгляд исподлобья.

Я не совсем понимаю, шутит он или дерзит, но Субботин вдруг улыбается. Так, как он умеет. Искренне, светло, обезоруживающе.

И напряжение тут же спадает.

И тут Бавинов наклоняется над столом и говорит:

— Слушайте, я один чувствую, что меня прямо сейчас проклинают?

— Ты о чем?

— Ой ладно тебе. Холодок по спине не бежит?

— Ага, мне уже все внутренности заморозило, — хохочет Арина.

Геля толкает ее локтем в бок и что-то шипит на ухо, но так, что слов не разобрать. Я посмеиваюсь, хоть мне тоже неуютно.

Дураком надо быть, чтобы не понять, что они говорят о Зайцевой. Она сверлит нас таким ненавидящим взглядом, что дрожь пробирает. Честно говоря, я впервые с таким сталкиваюсь, так что понятия не имею, как нужно себя вести. Раньше расставания давались мне гораздо проще. Разве я сделал что-то такое, что можно так меня ненавидеть?

Но спустя пару минут, вглядевшись внимательнее, я наконец допираю — она винит не меня. Взгляд Алены то и дело сползает на Гелю. Только в этот момент я начинаю сомневаться, правильно ли поступил, так быстро обнародовал наши отношения.

Ребята дальше говорят о всякой фигне. Даже Богдан расслабляется и наконец становится самим собой. Когда, наконец, понимает, что мы не собираемся обижать его сестру, и никто не претендует на Абрикосову. Только идиот не заметит, что он к ней не ровно дышит.

В этой беззаботой атмосфере внутри нашей компании я отвлекаюсь, и тревога внутри глохнет. Пусть Зайцева бесится, она же ничего не может сделать. Мы школьники, ее максимум — это обличительные цитаты в социальных сетях. С этим я точно справлюсь.

Мы едим, разговариваем, много смеемся. Я чувствую, что всем тут комфортно, хоть мы никогда не встречались такой компанией.

А я вообще думаю, что давно я не был в такой ситуации. Где все легко и весело, без стыда за кого-то. Зуев и Бавинов, хоть я от них этого не ожидал, ржут, как кони, когда Богдан показывает им видосы на своем телефоне. Там есть неловкие ролики и с моим участием, но я не злюсь. Тут я всем доверяю, они смеются по-доброму.

Я все равно держусь немного отстраненно. Смех не сдерживаю, конечно, краем глаза поглядывая в телефон Субботина. Но все равно мое внимание принадлежит Геле. Мне нравится обнимать ее, притягивать ближе к себе, нравится чувствовать, как она смущенно ерзает, или как наоборот доверчиво льнет к моему боку. С ней тепло и классно, в меру волнительно, очень необычно. Сердце то колотится, то умиротворенно замирает. Каждой эмоцией я стараюсь наслаждаться.

Когда она поворачивается и поднимает на меня глаза, мое дыхание сбивается. Вдох, тишина, выдох, выдох, выдох. Голова кружится.

И только в этом отлетевшем состоянии я наконец понимаю, что был дураком. Медленно наклоняюсь и говорю Геле на ухо:

— Будешь моей девушкой?

Геля

— Не трогай волосы, — строго говорит мне Аринка.

Я вздыхаю и складываю ладони на коленях. Подруга в это время колдует над моей головой. Она уже второй раз пытается объяснить мне, как укладывать волнистые волосы. Первый раз я все пропустила мимо ушей и повторить не смогла. Теперь стараюсь вникнуть, но руки то и дело тянутся к голове, чтобы нарушить идеальный кудрявый порядок.

— Да стараюсь я, — ворчу беззлобно.

— Плохо стараешься.

— Я идеально стараюсь! Коза, блин! — смеюсь и щипаю Аринку на плечо.

Она хихикает и хватает меня за руку, делая вид, что собирается откусить мне локоть. Кричит:

— Все, стоп! Дурная, я так не закончу, а ты ничего не запомнишь опять.

— Ладно, делай. Подашь розовую подводку?

— А мы куда-то собираемся? — она передает мне яркий тонкий тюбик и зеркальце. — Стоило одеться понаряднее?

— Я одолжу тебе платье.

— Ха-ха, — отрывисто проговаривает подруга, закатив глаза, но потом внимательнее всматривается в мое лицо. — Гель. Реально? Ты куда наряжаешься?

Я вздыхаю и неохотно встречаюсь взглядом с Ариной. Пожимаю плечами, и она все понимает.

Бо и Ваня строго настрого, как говорится, запретили мне думать о вечеринке футболистов. Потому что они обо мне заботятся. Потому что у них будто бы есть свои личные причины. И именно поэтому я решительно собралась на нее пойти.

— Ты совсем дурная? — говорит Арина, нахмурившись.

Я недовольно цокаю и поджимаю губы, но в глубине души знаю, что она права.

Глава 44

Игнорируя тяжелый взгляд подруги, поджимаю под себя ногу и принимаюсь за стрелки.

— Ничего не хочешь мне сказать?

— Новый лайнер заказала, — отзываюсь беспечно, — стоит копейки, а держится обалдеть как. Правда, вечером нужно еще постараться, чтобы его смыть.

— Геля, — Аринка выхватывает подводку у меня из руки, — я серьезно.

— Блин, ну ты чего? Теперь переделывать!

Смотрю на подругу, которая выглядит непривычно воинственно, уперев руки в бока. Я вздыхаю и откидываюсь на спинку стула, откладываю зеркало.

— Да что такого-то, я понять не могу? Бо всю жизнь мне загоняет, что на этих тусовках мне делать нечего.

— Так он и сам не ходит.

— Теперь-то идет. И вообще, раньше он тоже бывал.

— Ага, — фыркает Абрикосова, — когда последний раз?

Закусываю губу, потому что и правда не могу вспомнить. Просительно приподнимаю брови, пытаясь применить другую тактику:

— Арина-а-а, ну тебе разве не любопытно?

— Прикинь, нет.

— Ну да, рассказывай. Не ты меня уламывала за Зайцевой следить?

— Мы за Зайцевой с тобой вместе следили последние три месяца. Или сколько там они были с Громовым. А до этого за Дашей. А еще раньше за Лерой. Мы с тобой две любопытные крыски, нам по приколу. Но тебя и Богдан, и Ваня попросили не приходить. Мне показалось, они серьезно.

Она разводит руками и смотрит на меня специальным взглядом. Арина его использует, когда пытается меня в чем-то убедить.

Подтягиваю к себе обе ноги, обхватываю их руками и утыкаюсь лбом в колени. Молчу какое-то время, потом буркаю, не поднимаю головы:

— Окей. Никуда не едем. Довольна?

— Вот и умничка. Роллы закажем?

— Классный вечер, — ворчу я, — парень и брат на вечеринке с бассейном, а мы Филадельфию жрем под сериал.

— С бассейном? — спрашивает подруга.

Я наконец поднимаю голову и смотрю на нее с надеждой:

— Да! Хочешь сходить?

— Все еще нет, — смеется Арина, — у тебя, кстати, на лбу след от коленок.

Я издаю страдальческий стон, встаю со стула, но только чтобы тут же завалиться на кровать Бо.

— Укладку испортишь.

Из чувства противоречия я ворочаюсь сильнее и чешу затылком покрывало. На этот раз смеемся уже вместе.

Говорю:

— Бесишь. Заказывай свои роллы. Мне побольше, со сливочным сыром. Стану жирной, и Ваня меня бросит.

— Было бы классно, но у меня столько денег нет, чтобы тебя откормить до достойных размеров.

Хмыкаю и швыряю в нее подушкой.

Приподнимаюсь и кричу:

— Пап! — замолкаю, прислушавшись, и повторяю еще громче, — Па-па!

Дверь открывается, и папа просовывает в спальню голову:

— Мне показалось, или тут моя дочь орет, как потерпевшая? Привет, Арин.

— Здрасьте, дядь Гош, — отзывается Абрикосова с моей кровати, отвлекаясь от телефона.

— Па, мы роллы будем заказывать, хочешь?

— Да ты же знаешь, Гель, я это не ем. И вообще с сырой рыбой в наших широтах я был бы поосторожнее.

Закатываю глаза:

— Там же не только сырая рыба. Супчики всякие есть, бургеры.

— Нет, девчат, спасибо, мне все равно через полчаса уходить.

Подпираю голову локтем и смотрю на папу с прищуром:

— Куда это?

Он почему-то смущается и трет шею. Оглядывается в пустой коридор, возвращается блуждающим взглядом ко мне:

— Да так. Встреча. Ну ладно! Я пойду. Денег тебе скину на эти ваши…суши. Не скучайте!

— Ага, — смотрю, как папа закрывает дверь и уныло проговариваю, — нас ждет вечер, полный безудержного веселья. Да, Арин?

Она не отвечает, внимательно смотрит в экран телефона. Я сажусь на постели, шарю вокруг руками, но подушки уже нет, швырнуть в нее больше нечем.

— Абрикосова, алло, ты чего так залипла? Там столько роллов нет, сколько ты в телефон пялишься.

— А?

— Ты чего выпала?

— Да тут…Я просто с нашего профиля зашла, ну, резервного.

Я фыркаю:

— Ты так ласково называешь наш подставной аккаунт.

— Да без разницы.

Что-то в тоне Арины заставляет меня напрячься, а все внутри неприятно холодеет. Я подаюсь вперед и спрашиваю:

— И что там?

— Тут Зайцева, по ходу, на вечеринку едет. Видимо, ту самую. Я бы еще подумала, рассказывать ли тебе об этом, но эта дрянь тебя тегнула.

Я медленно беру телефон и просматриваю фото и видео, на которых меня отметила Алена. На всех — легендарная тройка одинаковых с лица. Отправляют поцелуйчики в камеру ярко накрашенными губами — «Девочки идут тусоваться, код красный». Поют в такси под популярный бабский трек — «Надеюсь, водитель нас не высадит!». Смотрят в кадр, склонив головы так, что фонарь красиво подсвечивает хайлайтер на скулах — «Едем отмечать день рождения целой футбольной команды». Завершает парад контента короткая гифка, где Алена опускает камеру на свое декольте, затем возвращает к лицу и подмигивает. Задеревенев, я минимум десять раз прослеживаю этот путь — сиськи, взмах ресниц, сиськи, взмах ресниц, сиськи…ну вы поняли.

— Где розовая подводка? — говорю охрипшим голосом, отложив наконец телефон.

Арина быстро отыскивает лайнер и подает мне. Останавливается напротив:

— Гель, ты понимаешь же, что она тебя провоцирует? Даже не скрывается.

— Понимаю, — завершаю двойную стрелку, дополняя ту, что уже нарисовала, линией сверху подвижного века, — и собираюсь с удовольствием поддаться на провокацию.

— Ну, что ж, тогда пусть спаниели выкусят. Придется реально одолжить у тебя платье, — и Абрикосова распахивает дверцы шкафа. — У тебя есть хоть одно?

— Ты сейчас офигеешь, но даже два есть. Вон висят скраю.

— Может, тогда наденем оба?

Через сорок минут, дождавшись ухода папы, мы вызываем такси. На Арине дерзкое платье в пайетках, на мне короткое черное с белым воротничком и манжетами. Подруга с тугими кудряшками, я — с красивыми естественными волнами.

— Наверное, мне и правда не обязательно было вытягивать волосы утюжком каждый день, — говорю, глядя на себя в зеркало.

Эту девчонку я первый раз вижу. Пока не знаю, насколько она мне нравится. Но у нас будет пара часов, чтобы познакомиться друг с другом. Геля и Геля версия два-ноль.

Решительно выдыхаю, взмокшими ладонями кладу в сумочку телефон, беру ключи и подталкиваю Аринку к выходу.

Она оборачивается и с улыбкой берет меня за плечи:

— Суббота, пообещай мне, что мы сегодня хотя бы проведем классный вечер.

— Сделаю все возможное, — зеркалю ее улыбку, не обращая внимания на неприятное вязкое чувство в грудной клетке.

— Будет незабываемо?

Киваю, как будто действительно знаю, о чем говорю:

— Головокружительно. Как в кино. Ай промис.

Абрикосова коротко взвизгивает, ловко перестраиваясь в режим девчонки, которая собралась на классную вечеринку, и чмокает меня в щеку.

— Тогда погнали!

Глава 45

Мы спускаемся вниз, садимся в такси и первое время молчим. Я просто смотрю в окно на здания и деревья, уже покрытые тонким одеялом сумерек. У меня внутри все заходится от волнения и страха. Если честно, я сама до конца не понимаю, зачем еду. Нет, то, что меня откровенно спровоцировали, я осознаю. Но вот конкретно — зачем? Что я там сделаю? Скандал устрою? За волосы ее оттаскаю? Буду выяснять, почему она там, а мне было запрещено даже думать о том, чтобы приехать? Что скажут Бо и Ваня, когда нас увидят, я даже предполагать не хочу. Злюсь на них очень сильно. Если бы не они, этой ситуации вообще бы не было. А если бы Ваня не выбирал для отношений таких мерзопакостных девиц, все вообще было бы идеально. Даже его предыдущие нравились мне больше, чем Алена. Что это, дурной вкус или дурная голова? Или ему вообще все равно, кто с ним? И поэтому мы теперь встречаемся? Просто потому что я оказалась рядом в определенный момент.

Встряхиваю головой и поворачиваюсь к Арине:

— Что?

— Я спросила, ты адрес по геотегу посмотрела?

— Да. Но пришлось еще пробить, где Бо сейчас. Мы друг за другом не следим, но прогу специальную поставили. Ну, на случай, если кто-то из нас попадет в реальные неприятности.

Абрикосова беззвучно смеется:

— Вероятно, это тот самый случай?

— Да ладно тебе. А если бы Зайцева нас разводила? А так хотя бы знаем, что едем действительно туда, куда нужно.

— Расскажешь Богдану?

— Что подсмотрела за ним? Ни за что. У нас на этот счет есть определенные правила, мне и так фигово, что я их нарушила.

— Ладно, не парься. Я тебя не сдам. Жвачку? — Арина достает из кармана кожанки ярко-розовую упаковку.

Я морщу нос:

— Она такая сладкая, что одна пастилка может диабет спровоцировать.

— Не слаще тебя в этом платье, — подмигивает подруга, и мы заливаемся звонким хохотом.

Водитель бросает на нас взгляд в зеркало заднего вида. Сначала думаю, что он недоволен, но по морщинкам вокруг глаз понимаю, что он сам улыбается.

Арина закидывает в рот жвачку и протягивает мне свой наушник:

— Послушаешь со мной подкаст?

— Какой?

— Геля, бери, что дают! Выбирает еще сидит.

Я придвигаюсь чуть ближе к подруге и, когда между нами натягиваются проводки, думаю о том, что в этом есть своя романтика. Мы связаны сейчас не только общим звуком, но и вот так, осязаемо. Отклонишься чуть сильнее — и выдернешь наушник у соседа, поэтому приходится подстраиваться под движения друг друга. Мне это нравится.

Так, под умиротворяющие голоса ведущих подкаста, которые разбирают книги с точки зрения психологии, мы покидаем город и въезжаем в коттеджный поселок. Он похож на тот, где дача у Громовых. Дома большие, заборы высокие, территории ухоженные — все кричит о состоятельности их владельцев. Но без налета слишком уж явного пафоса, поселок не охраняется.

Машина мягко ползет по асфальту, делает несколько поворотов, которые я безрезультатно зачем-то пытаюсь запомнить, и тормозит около трехэтажного дома с темным фасадом. То, что мы по адресу, понимаем сразу. Воздух наполнен громкой техно музыкой, радостными воплями и улюлюканием.

Когда мы выходим из машины, и таксист отъезжает, я тут же теряюсь. Чувствую себя уязвимой и непривычно голой. Вечерний воздух неприятно холодит колени, а налетевший ветерок раздувает широкую юбку. Оттормозив ее рукой, я кутаюсь в свою объемную джинсовку. Платья у меня были, а вот колготок не нашлось.

— Как мы зайдем? — спрашиваю у Арины.

Она приподнимает брови и делает взмах рукой в направлении кованой калитки:

— Через дверь?

— Нас не приглашали же, вдруг не пустят? А если там закрыто?

Оставшиеся вопросы озвучить не успеваю, Абрикосова уже устремляется ко входу и дергает ручку. Та легко подается.

Арина говорит:

— Прошу, мадам!

Я оглядываюсь через плечо, будто у меня есть последний шанс сбежать. Но слишком хорошо знаю, что его нет, мы ведь уже приехали. Так что, вдохнув поглубже, я захожу.

На территории не так много людей, только компания парней курит чуть поодаль, склонив головы вниз. На нас они внимания не обращают, и мы идем сразу в дом. Поднимаемся по длинной изогнутой лестнице, минуем площадку перед крыльцом, открываем дверь и ныряем в атмосферу безбашенного движа. Там темно, но все помещение подсвечено ультрафиолетом и неоновыми надписями на стенах.

Длинная барная стойка заполнена бутылками и стаканами, народу просто тьма. Многие танцуют, кто-то просто разговаривает, а парочки, которых тут очень много, целуются так откровенно, что мне неловко даже смотреть на них. Одну из таких я случайно задеваю плечом и говорю:

— Извините!

Им, конечно, все равно. Я смотрю на Арину и скашиваю губы в сторону, округлив глаза, изображая крайнюю степень неловкости.

Говорю ей:

— Сомневаюсь, что они сюда вместе пришли.

Она безразлично пожимает плечами и качает головой в такт громкого бита из колонок. Я одергиваю короткое платье, хотя юбка широкая, движение лишено смысла, только говорит о моей нервозности. Что теперь? Бегать по дому в поисках Зайцевой, надеясь, что она не рядом с Ваней? Или выискивать Громова и уповать на то, что он не взбесится из-за моего приезда?

Погруженная в свои мысли, скольжу взглядом по толпе, разглядываю парня за диджейским пультом. Он лениво двигается и время от времени что-то подкручивает на микшере. В больших наушниках и кепке козырьком назад, он просто источает самодовольство. Перехватывая мой взгляд, он подмигивает. Я поспешно отворачиваюсь.

— Гель, твои стрелки! — говорит мне на ухо Арина.

— Что с ними?

— Они светятся! Смотрится очень круто!

— О, девчонки, вы тоже тут? — вдруг раздается справа.

Мы с Ариной синхронно поворачиваем головы и видим Зайцеву. Она выглядит идеально и, кажется, чувствует себя тут полностью в своей тарелке, чего нельзя сказать обо мне. Она не одна, но, слава богу, не с Ваней. Рядом с ней Алина и Лена. Все трое улыбаются, но смотрят на нас свысока. Им это позволяет не только характер, но и рост.

— В смысле «тоже»? — переспрашивает Абрикосова холодно.

Зайцева игнорирует и доброжелательно рассказывает:

— Бассейн по коридору и налево. Вон там в углу Ренат классные коктейли делает. Там, где сауны, кальяны стоят, можете покурить. Электронки можно прям тут, а обычные сигареты только на улице, окей?

От такой наглости я опешиваю. Она инструктирует нас, как будто это ее вечеринка, а мы деревенские дурочки, которых она по доброте душевной сюда пустила.

И, как будто этого было мало, Алена еще добавляет:

— Вписка классная, молодцы, что приехали.

Мне строить из себя ничего не хочется. Поэтому просто говорю:

— Ален, ты меня на всех своих видео отметила.

— Да? — она щурится и смеется. — Наверное, случайно. Ну вы не стесняйтесь в любом случае, отдыхайте. Футболисты всегда девчонкам рады, даже если их не приглашали.

— А тебя, значит, пригласили? — хмыкаю я с откровенной неприязнью.

— Меня? Да меня Гром позвал. Пойду, кстати, поищу его, — она демонстративно оглядывается, — где-то тут был.

Глава 46

Внутренности схватывает холодным спазмом. Чувствую тошноту. Как будто все эмоции поднимаются из желудка по пищеводу вверх. Я с трудом сглатываю, стараясь затолкать их обратно. Смотрю на Зайцеву, которая самодовольно улыбается, не к месту в очередной раз думаю о том, какая она красивая. Без зависти и злости, с каким-то скорее сожалением. Жалко, что в такое красивое тело положили настолько неприятную начинку.

Я растерянно моргаю, а потом вдруг начинаю смеяться. Реакция моего организма удивляет не только глянцевое трио, которые таращатся на меня круглыми глазами, но и меня саму. Содрогаясь от нервного смеха, я наклоняюсь вперед и упираюсь ладонями в колени. Затем разгибаюсь и утираю слезы, стараясь не испортить макияж.

Несмотря на грохочущую вокруг нас музыку, складывается ощущение, что мы все неловко и неуместно молчим.

Я же почему-то чувствую странную силу. Откашливаюсь и говорю с улыбкой:

— Ты такая жалкая, Ален.

— Что?

— То. Так классно отыгрываешь, просто браво. А какой, прости, смысл, звать меня на вечеринку, где присутствует мой парень? Хочешь посмотреть на нас вместе? У тебя расстройство психики такое?

Алена вызывающе скрещивает руки на груди:

— Да? А че он тебя с собой не позвал, парень твой?

Зайцева выразительно хмыкает, оборачиваясь к подругам, и я слегка теряюсь. Потому что это и правда слабое место в моей обороне. Почему Ваня меня не позвал? Я сама не знаю, поэтому и ответить достойно не могу.

Поэтому, продолжая улыбаться, я пропеваю:

— А это не твое дело, зай.

Откуда берется это псевдоласковое обращение — понятия не имею. Но, как только оно срывается с губ, я понимаю, что интуитивно выбрала верный тон. Алена смотрит на меня исподлобья, кривит губы и переспрашивает:

— Зай?

— Ну, ты же Зайцева?

— Ты границы-то не переходи. Думаешь, чужого парня увела, и теперь самая классная?

— Ален, — вклинивается вдруг Аринка, — релакс, никто никого не уводил. Сложно принять расставание, иди к психологу. Тебе от нас что надо?

— Мне от тебя вообще ничего не надо, заморыш. Для моральной поддержки прибыла? Стой молчи.

Гнев вспыхивает во мне внезапно. Пока Зайцева нападала на меня, терпеть было легко, но, когда уколола Арину, горячая волна злости отключает все тормоза. Я подаюсь вперед и толкаю ладонью Алену в грудь. Она отшатывается, колыхнув объемной грудью в вырезе топа, и тут же хватает меня за запястье, больно сжав пальцы.

Говорит зло:

— Угомонись, больная. Если готова чужих мужчин трогать, будь готова и к последствиям.

— Ален! — рявкаю. — Во-первых я никого не уводила. Во-вторых, если тебя так перемкнуло, не кажется, что не со мной надо это выяснять? А со своим бывшим?

Последнее слово издевательски выделяю интонацией.

Она с рычанием отпускает мою руку и делает шаг назад. Выпрямляет спину и цедит:

— Окей, клоунесса. Пойду найду Ваню и поговорю с ним. Ты же этого хотела?

После одергивает топ, делая вырез еще более откровенным, и, сощурившись, отворачивается и уходит.

В этот же момент я физически чувствую, как силы меня покидают. Как будто всю кровь из тела высосали. Беспомощно поворачиваюсь к Арине, и она тут же меня приобнимает. Поддерживает под лопатками и говорит на ухо:

— Ты умничка, Гель. Можно расслабиться. Злая ведьма покинула сказку.

— Я в этом не уверена, — отвечаю тихо, опустив голову.

Еще какое-то время стоим, прижавшись друг к другу. Наверняка со стороны это выглядит странно, но мне, в общем-то, плевать. Потом Арина отстраняется, берет меня за плечи и легонько встряхивает.

Говорит:

— Суббота, ты обещала мне классный вечер!

— Я помню…

— Тогда улыбнись. И пойдем пробовать вкусне-е-ейшие коктейли Рената.

— Серьезно?

— А что? Мы же на вечеринке! — она смеется, отклонившись назад.

Я нерешительно улыбаюсь. Оглядываюсь и успеваю заметить, как Зайцева говорит что-то диджею, прижавшись грудью к его плечу. Не удивлюсь, если просит включить трек о девушкке, которая уводит чужих парней.

Возвращаюсь взглядом к Аринке:

— Давай возьмем по коктейлю, уговорила.

— Не хочешь позвонить Ване? Или Богдану? Дом, конечно, большой, но скорее всего мы все равно встретимся. Будет не круто.

— Боюсь, если честно. Они оба взбесятся.

— Это точно.

Помявшись, все же спрашиваю:

— Как думаешь, Ваня реально ее позвал?

— Нет, конечно! Бред. Просто провокация. Ты разве не поняла?

Я рассерженно запускаю руку в волосы и сжимаю их у корней. Надеюсь, что боль отрезвит, но вообще-то ощущение даже приятное. Тру лоб, пока не спохватываюсь, что могу испортить макияж. Отдергиваю руку от лица и говорю:

— Не знаю. Правда не знаю.

— Суббота, не дури.

— А почему он тогда меня не позвал?

Арина хмурится, но ответить не успевает.

— Воу! — раздается сбоку. — Вот это девочки!

Оборачиваюсь и вижу диджея в кепке козырьком назад. Улыбается, заложив руки в карманы джинсов, и демонстративно оглядывает меня с ног до головы.

— Привет, — говорит Арина настороженно.

— Привет. Куртки снимете? Тут жарко. Я отнесу в гардербную.

Абрикосова первая скидывает кожанку, следом за ней я снимаю джинсовку. В доме и правда невыносимо жарко. Может, потому что людей много, а может, специально для того, чтобы всем хотелось раздеться.

Мы отдаем куртки парню, и он говорит:

— Секунда! Никуда не уходите, красотки.

Мы неловко переминаемся, пока он отходит, и я уже почти решаю, что нам нужно сбежать, но диджей уже возвращается.

Снова обаятельно улыбается, по очереди стреляя в нас глазами. Но дольше все же задерживается на мне, и это определенно смущает.

Вообще-то он красивый. Наверное, даже слишком. Светлые зеленые глаза, черные ресницы, пухлые губы. Я видела его на поле, когда Бо и Ваня играли против его команды. Помню, как визжали девчонки на стадионе. Это не удивительно, он слишком очевидно красив. Парни с обложки редко оказываются хорошими людьми.

Он говорит:

— Я принесу коктейли, ок? Меня, кстати, Илья зовут.

— Очень приятно, — сдержанно отзывается Арина и называет наши имена, поочередно указывая сначала на себя, затем на меня, — Арина, Ангелина.

— Вау, имена огонь! — тут он пальцем подцепляет моя белый воротничок платья. — Особенно у тебя, отличница.

Я не успеваю придумать достаточно остроумный ответ, когда он испаряется.

— Какой-то мутный тип, нет? — говорю Арине.

— Черт его знает. Ой, — вдруг вырывается у нее испуганное междометие.

Прослеживая за ее напряженным взглядом, я поворачиваю голову и вижу Ваню. Я бы посмаковала его идеальный внешний вид (черные широкие джинсы, бледно-розовая футболка), как привыкла это делать. Но меня замыкает на другом. Зайцева что-то говорит ему, а потом берет его за шею правой рукой и припадает своими губами к его. Кажется, проходит вечность прежде, чем Ваня ее отталкивает. Но за эти мгновения мое сердце успевает разорваться, разметав ошметки по всей грудной клетке.

— А вот и допинг! — говорит Илья, протягивая нам два бокала из красного пластика.

На фоне душевной боли его появление воспринимается как благость. Я хватаю свой стакан и обхватываю губами трубочку. Втягиваю коктейль резко и жадно, но жидкость не тянется.

Говорю:

— Можно трубочку другую? В этой дырка.

При этом взгляда не отрываю от Вани. Поэтому то, что наш новый знакомый Илья недовольно поджимает губы и уходит — вижу только боковым зрением. Громов же ведет взглядом по толпе, пока наконец не натыкается на меня. Цитируя диджея — вау. Столкновение взглядов, как авария на дороге на полной скорости. Ваня выглядит шокированным. Резко отодвигает от себя Зайцеву и устремляется к нам.

Я машинально хватаю Арину за руку в поисках поддержки.

— Что ты здесь делаешь? — говорит он, едва достигая зоны слышимости.

— А ты?

— Геля.

— Что? Ты только что целовался с бывшей и пытаешься меня лечить?

— Дурочкой не прикидывайся, ты же видела, что это не моя вина.

— А что, если не видела? — спрашиваю с надрывом, за который мне тут же становится стыдно.

— Котенок, — выдает он предупреждающе и вместе с тем ласково.

И я почти готова сдаться, но около нас снова оказывается Илья. Опускает трубочку в мой стакан и говорит:

— Попробуй, малышка. Эта лучше?

Я вызывающе втягиваю в себя холодный коктейль и улыбаюсь. Отвечаю диджею, но смотрю на Ваню:

— Да, идеально. Спасибо, Илюш.

Ваня выдает сразу миллион реакций. Хмурится, щурится, кривит губы, приподнимает плечи. Он в шоке. Да и я, в общем-то, тоже. Делаю еще пару глотков, всем назло.

— О, мой любимый трек, — говорю Илье, хотя толком даже не слышу музыку.

Его дважды просить не нужно. Парень берет меня за руку и ведет на танцпол. А к черту. Хочу танцевать.

Глава 47

То ли это общая атмосфера вечеринки, то ли мое неистовое стремление заглушить обиду, но очень быстро мне действительно становится весело. Когда я сказала, что слышу свой любимый трек, я, конечно, сильно погорячилась. Играет такая лютая электроника, которую я в жизни не слушаю. Бит очень быстрый, и он разгоняет мое сердце, сразу увлекая в бешеную пляску, которая больше похожа на агонию. В противовес своим эмоциям я широко улыбаюсь и от души танцую. Илья в этом деле — лучший помощник. Он тоже озорно улыбается, много смешно гримасничает, изображая восторг от моих движений. Когда я пытаюсь обернуться и найти взглядом Ваню, Илья не позволяет. Ловко перехватывает это движение и будто в шутку дергает меня за ухо, а потом берет за руки и заставляет скакать под ускоренный женский вокал. Наклоняясь ко мне, чисто пропевает, как ни странно, успевая за текстом.

Tell me why you have to go

It may seem so hard to me-e

'Cause since you are not around babe

I can barely breathe

Я смеюсь и показываю два больших пальца. Говорю:

— Круто поешь!

— Я все делаю круто, малышка! — перекрикивая музыку, он снова выглядит самодовольным ослом.

Я фыркаю. Лучше ему было не открывать рот, молчащим он кажется более приятным.

На мое плечо ложится знакомая теплая ладонь, и я сразу понимаю, что это Ваня. Оборачиваюсь и смотрю на него снизу вверх.

— Геля, поехали домой.

У него звонит телефон, он мельком смотрит на экран, но не отвечает. Возвращается требовательным взглядом к моему лицу.

Открываю рот, чтобы ответить, но тут вклинивается Илья. Насмешливо говорит:

— Девятый номер, ты ногу починил уже?

— Отвали, ладно? — бросает ему Ваня и обращается снова ко мне, — Геля?

Но Илья не сдается. Протягивает руку и сжимает локоть Громова, убирая его ладонь с моего плеча:

— Братан, не ломай кайф.

— Я тебе руку сломаю, а не только кайф. Братан.

От того, насколько агрессивным выглядит Ваня в этот момент, мне становится не по себе. Диджей тоже напрягается, я вижу, но почему-то в конфликт не идет. Будто делая над собой усилие, закидывает голову и смеется.

Ваня проговаривает жестко:

— Тронешь ее, убью нахрен, понял меня?

— Вау, какой злой, давно в футбол не гонял, агрессию некуда слить?

У Вани снова звонит телефон. Дернув подбородком, он снова не принимает вызов. Наклоняется ко мне, смотрит в глаза и говорит:

— Ангелина, идите на улицу и ждите нас с Богданом. Мы закончим и поедем домой. Ни с кем не разговаривайте.

— А еще что мне нельзя делать? — спрашиваю оторопело.

— Да твою мать, Субботина! — рявкает он. — Просто сделай, как я говорю. Идите на улицу и ждите нас.

Ваня сжимает в руке вибрирующий телефон и раздраженно выдыхает. Закусывает губу, смотрит на меня с какой-то болью.

Наклоняется к уху и говорит:

— Мне нужно отойти. Пожалуйста, Котенок, сделай как я прошу.

А потом разворачивается и действительно уходит. Я ошарашенно смотрю ему вслед. Внутри слишком много эмоций, чтобы я могла в них разобраться. Я обижена и зла. Я чувствую себя брошенной. Я унижена этим идиотским поцелуем с Зайцевой. Но вместе с тем я чувствую себя полной идиоткой, и это только моя вина. Почему-то только сейчас понимаю, что повела себя действительно глупо. Начиная решением приехать и заканчивая этой попыткой вызвать ревность. Я этого парня не знаю, он мне даже не нравится.

Илья снова пытается вовлечь меня в танец, но я уже в полном раздрае. Сердце колотится все сильнее. То ли от тревоги, то ли от духоты. Вместе с тем чувствую странный эмоциональный подъем, от которого меня почти потряхивает.

— Хочу передохнуть, — кричу Илье через музыку.

Иду к барной стойке, взглядом выискивая Арину. Чувствую, что Илья следует за мной. Сначала не могу найти подругу и начинаю даже слегка паниковать. Не нужно было оставлять ее одну, в конце концов это я ее сюда притащила. Но потом вижу, что она болтает с какой-то приятной шатенкой. Широко жестикулирует, тараторит и то и дело срывается на смех.

— Аринка, ты как?

— Супер! Тусовка реально крутая, да? — возбужденно выдает подруга, дергая ногой в такт музыке. — Это, кстати, Мила.

Девушка приветливо мне улыбается. Я пытливо изучаю ее лицо, но не нахожу там каких-то неприятных черт. Здороваюсь с ней, и в этот момент Илья обнимает меня за плечи.

Говорит:

— Где твой коктейль, отличница?

Я ненавязчиво высвобождаюсь и оглядываю стол. Слишком много стаканчиков, пустых и полных, с отпечатками помады, с трубочками. Не понимаю, который из них мой, а пить хочется страшно.

— Арин, а где мой коктейль?

Абрикосова широко улыбается:

— Я выпила! Не против?

— Выпила? — нахмурившись, переспрашивает диджей.

Арина снова смеется и демонстрирует мокрое пятно на платье:

— Да, прикиньте, какой-то дурак меня толкнул, я на себя весь бокал вылила. Так что взяла твой.

— Ну, я тогда принесу другой, ок? — говорит Илья.

— А можно воды?

— Воды? — он издает смешок, оглядывается, снимает и снова надевает свою кепку, будто усаживая ее поудобнее. — Ладно, малышка, я посмотрю, что там есть.

Я провожаю взглядом его спину и понимаю, что мне сильно не по себе. Не нужно было сюда приезжать. Резко хочется оказаться дома, есть роллы и смотреть сериал.

Обернувшись, я вижу, что Арина вытирает испарину со лба и хочет облокотиться о барную стойку, но промахивается. Пошатнувшись, ударяется бедром и как-то устало смеется:

— Блин. Забористый какой-то коктейльчик.

Что-то в том, как она выглядит, вызывает у меня смутное беспокойство.

— Или не только он, — с понимающей улыбкой вставляет Мила.

— Ты о чем? — спрашиваю я.

— Сами знаете.

С гулко колотящимся сердцем я снова смотрю на подругу. Мы пару раз пили алкоголь, а на свой прошлый день рождения Арина и вовсе перебрала с шампанским. Помню, как умывала ее у нас дома, заново красила и закалывала мокрые волосы, чтобы ее мама с бабушкой ничего не поняли. Но она тогда выглядела не так. Не так!

Я почти нападаю на Милу, сжав ее запястье. Повторяю вопрос с напором и легкой паникой в голосе:

— О чем ты?

— Ай, отпусти! Вы не вместе принимали, что ли? На глаза, блин, ее посмотри!

Тогда я хватаю Арину за плечи, встряхиваю ее и убираю волосы с влажного лица. Вот что не так. Ее зрачки. Они настолько расширены, что я почти не вижу цветной радужки.

— Твою мать, — проговариваю в полном шоке.

— Суббота, мы идем танцевать?

— Да, Арин, сейчас обязательно пойдем. Секунду, ладно?

Оглядываюсь по сторонам и судорожно соображаю, что делать. В голове ни единой мысли. Так пусто там никогда еще не бывало.

Но, когда передо мной возникает Илья, я интуитивно пытаюсь стереть ужас со своего лица.

— Держи, отличница, это кола. Устроит?

Я улыбаюсь и смотрю на него из-под ресниц. Флирт — это не моя сильная сторона, но это ведь должно быть где-то в заводских настройках моего мозга, разве нет? Скольжу рукой по его плечу и касаюсь пальцами шеи.

Говорю:

— Прости, Илюш, я немного передумала, можно добавить туда что-нибудь покрепче? Хочется повеселиться. С тобой.

Мелькнувшее в его глазах неудовольствие быстро сменяется привычной уже заносчивостью. Он легко хлопает меня по ягодице и говорит:

— Как скажешь. Сейчас вернусь.

— Я жду! — кричу ему в спину.

Моментально развернувшись, сбрасываю с лица идиотскую улыбку и жалею, что нельзя так же просто избавиться от прикосновения диджея.

— Здесь есть вода? — спрашиваю Милу.

— Да, сейчас, — она ныряет куда-то под стойку и возвращается с двухлитровой бутылкой.

Я машинально осматриваю горлышко — запечатано. Класс, Геля, очень предусмотрительно и, главное, очень вовремя! От собственной тупости хочется рыдать, но это я обязательно сделаю чуть позже.

— Вы не знали, да? — говорит Мила растерянно. — Помощь нужна?

— Не знаю. Нет. Разве что скажи этому парню, что мы отошли в туалет, хорошо?

Девушка кивает, сжав побелевшие губы.

— Арин, пойдем на улицу. Только быстро.

Я тяну за собой подругу, но она тормозит. Моргает отяжелевшими веками, спрашивает невнятно:

— А танцевать?

— Так мы идем танцевать. Там пенная дискотека.

— Круто! — взвизгивает Абрикосова и наконец поддается.

Расталкивая толпу, я совсем не деликатно волоку ее на выход. Мы вываливаемся на улицу, но я не торможу, как тягач, пру вперед, к выходу с территории, и успокаиваюсь только тогда, когда вламываюсь в ближайшие кусты.

В одной руке у меня Арина, в другой бутылка с водой, мое сердце колотится, а в голове шумит. Присев на карточки, я сплевываю вязкую слюну на землю.

— Мы прячемся? — спрашивает Абрикосова воодушевленно, усаживаясь рядом.

— Да. Это квест такой. Нужно посидеть немного молча, договорились? Мне нужно немного подумать.

Глава 48

Я крепко зажмуриваюсь и пытаюсь включить голову, но ничего не выходит. Хочется замереть и сидеть вот так в кустах, пока все не решится как-то само собой, без моего участия. Но именно я во всем виновата. Это я заставила Арину сюда приехать, и это мой коктейль она выпила. Не знаю, был ли ее напиток нормальным, но мой — точно нет.

Но вечно прятаться нельзя. Я слышу, как подруга пыхтит и возится. Открываю глаза и успеваю увидеть, как она, качнувшись на пятках, падает на задницу. Хорошо хоть, лететь недалеко. Вряд ли платье в пайетках это переживет, конечно, но…Боже, о чем я думаю?

— Пей воду, — говорю, протягивая Арине бутылку.

— Я не хочу воду, я хочу танцевать! — хнычет она.

— Пей. Так надо.

Пару секунд смотрю, как она мучается с крышкой, отбираю и откручиваю сама. Арина делает всего один глоток, но я упираюсь ладонью в донышко и заставляю ее пить дальше. Она давится, кашляет и проливает воду на грудь. Говорит:

— Что ты делаешь?

— Арина, просто пей. Как можно больше.

Я еще не придумала, что именно делать дальше, но почему-то уверена, что из всех имеющихся у нас сейчас вариантов, этот — самый правильный. Я достаю телефон и делаю то, что привыкла. Звоню брату.

Выбираю его имя в списке контактов и слушаю издевательские долгие гудки. Он не берет ни после пятого, ни после десятого. Сбрасываю и набираю снова. Жду недолго и звоню снова, ответа нет. Где он, блин, когда так нужен?! Хочется рыдать в голос. От нервов меня начинает трясти.

И тогда я понимаю, что не подумала об очевидном. О своем парне. Если он, конечно, до сих пор им является. Дрожащими пальцами нахожу его контакт, прикладываю телефон к уху. И снова слушаю идиотские длинные гудки.

Не особенно понимая, что делаю, проговариваю губами бесконечное «пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста». Не могут же они оба меня сейчас бросить!

Чувствую, как в грудной клетке зарождается глухое рыдание, которое вот-вот вырвется наружу и начисто лишит меня остатков разума. Я не готова решать это одна!

— Геля? — слышу родной голос с электронной музыкой на фоне.

— Ваня! — выкрикиваю я и сбивчиво тараторю, понимая, что паника догоняет и сдавливает горло. — Мы ушли, мы в каких-то кустах, и с Ариной что-то не то. То есть я знаю, она мой коктейль выпила, а там…

— Что? Геля, я не понимаю.

Вытираю слезы, на этот раз совсем не заботясь о том, что размажу косметику. Шмыгаю носом и говорю едва слышно:

— Туда что-то подмешали, Вань. У нее зрачки размером с футбольный мяч. Я не знаю, что делать, я ей сказала воду пить. И мне очень страшно.

К концу фразы я судорожно перевожу дыхание и будто захлебываюсь.

— Успокойся, хорошо? Где вы, еще раз?

— В кустах. Я не помню, где-то у входа за забором.

— Я сейчас буду.

— Вань! Что делать с Ариной?

— Пусть пьет, — отвечает он резко и отключается.

Я утираю лицо рукавом. Бросаю телефон прямо на землю и концентрируюсь на подруге, которая сидит рядом, свесив голову вниз. Господи, если с ней что-то случится, я просто не переживу.

— Ариш, давай еще водички? Хорошо?

— Суббота, мне жарко.

— Да, моя хорошая, поэтому и надо попить.

Приподнимаю ей подбородок и подношу горлышко бутылки к губам. Она пьет, шумно сглатывая. Потом хмурится и отворачивается.

Я уговариваю. Она снова пьет. Потом хнычет, жалуется, вдруг заходится в беспорядочном смехе. Я опять настаиваю. И так по кругу. Как будто непрекращающийся адский день сурка. Или час сурка. Или пятнадцать минут сурка. Я не знаю, сколько проходит времени, когда начинают трещать ветви вокруг нас.

Я за плечи прижимаю к себе Арину и щурюсь на яркий свет. Меня слепит, и я не вижу, кто это. Что, если Илья? Что мне тогда делать? Кричать, драться? Вокруг даже камней нет, чем мне его ударить?

Я выставляю ладонь, прикрывая глаза.

И в этот момент слышу:

— Твою мать, Энж!

Рыдание, которое так долго томилось внутри, наконец прорывается.

— Бо! — вслепую протягиваю руки вперед. — Это ты, Бо?

Брат порывисто меня обнимает, крепко прижимая к себе. Чувство такое, как будто недостающий кусок пазла встраивается в меня как влитой. Я снова плачу, но на этот раз от облегчения.

Момент моего душевного покоя длится недолго. Бо берет меня за плечи и отстраняет от себя. Яркий свет фонарика меняет направление, и я наконец вижу лицо брата. Он в бешенстве. Машинально пытаюсь вспомнить, когда он последний раз так злился.

— Ты чем думала вообще?

— Я не виновата! — выкрикиваю истерично, хоть и думаю на самом деле совсем иначе.

— Что с ней?

Я чувствую, что под носом мокро, и снова тянусь рукавом к лицу.

Говорю:

— Не знаю, она под чем-то. Там что-то было, в коктейле.

— Алкогольном? — Бо наконец разжимает пальцы, и только теперь я понимаю, что это было больно.

Он подсаживается к Арине, обхватывает ее лицо ладонями, убирает волосы. Обеспокоенно всматривается.

— Да, — говорю, понурив голову, — я воду взяла, пить ее заставляла, но дальше не знала, что делать. Она говорит, что ей жарко. Что танцевать хочет.

Снова всхлипываю и закрываю лицо ладонями. Какой стыд. Как же я виновата перед ней! Перед всеми. Лучше бы меня вообще не было!

— Котенок, ну что ты такое говоришь? — говорит Ваня и берет меня за руки.

— Что? Я это вслух?

— Поня-я-ятно.

— Ребят, я не то чтобы вас тороплю, но нам бы свалить побыстрее. Давайте хоть за угол отойдем?

Я поднимаю голову и вижу наконец, что мы тут не одни. Упираясь в ветки кипенно-белым кроссовком снизу, и локтем сверху, над нами стоит Тарас.

— Привет, Дим, — говорю, чувствуя себя полной дурой. Могу только представить, как мы сейчас выглядим. Сидя на земле в кустах, с размазанным макияжем, в идиотских платьях. Я зареванная, а Арина вообще не в себе.

— Богдан, — говорит подруга со странными интонациями, которых я никогда раньше у нее не слышала, — я так рада, что ты тут.

Я поворачиваюсь и вижу, как она склоняет голову и трется щекой о руку моего брата. Сама в это время чуть приподнимается на коленях и прогибается в спине. Моргнув, резко отвожу взгляд. Замечаю, как парни переглядываются. Ваня поднимается на ноги и за локоть тянет меня вверх.

— Вань, подожди, там телефон, — бормочу невнятно.

— Я заберу, — говорит Дима.

Все вместе мы выходим на дорогу и торопливо идем вдоль забора. Громов тянет меня вперед так быстро, что я постоянно спотыкаюсь, а потом и вовсе пытаюсь затормозить, оглядываясь назад:

— Ой!

— Ой? — с тихой яростью в голосе переспрашивает Бо.

— Там куртки наши. Их Илья унес.

— Илья унес! — восклицает брат, будто сам не верит в то, что говорит.

Громов, не прекращая движения, осекает нас обоих:

— Тихо! Новые купите.

Дальше храним напряженное молчание. Я стараюсь не плакать и успевать за Ваней. Чтобы не думать о том, что натворила, концентрируюсь на том, что вокруг меня. На красивых домах, большинство из которых молчат этим вечером темными окнами. На высоких соснах вдоль дороги. На свежем воздухе. На том, как Ваня сжимает мое запястье. Мы все еще вместе? Сегодняшний вечер не все еще испортил?

За каким-то поворотом мы наконец останавливаемся. Ваня отпускает, и я приваливаюсь к чужому металлическому забору.

— Когда он будет? — спрашивает Бо у Тарасова.

Тот смотрит в телефон:

— Через пять-семь минут вроде бы.

Я запрокидываю голову, втягиваю в себя хвойный воздух. Смотрю в темное небо. Здесь звезды заметно ярче, чем в городе.

Спрашиваю бесцветно:

— Кто?

— Брат мой. Заберет нас на тачке.

— А где Арина?

— Гель, все в порядке, — Ваня подходит и снова берет меня за руку.

Большим пальцем он гладит косточку на запястье, и это движение почему-то очень меня удивляет. Разве он не должен быть зол так же, как брат?

— Где она?

— Богдан отошел с ней, — указывает рукой куда-то в сторону, — надо желудок промыть.

Я бормочу:

— Я не догадалась.

Подаюсь вперед, отлепляясь от забора. Смотрю вниз, на свои колени, они перепачканы землей. Поднимаю голову и говорю:

— Ты меня разве не бросил?

— А ты разве этого хочешь? — спрашивает Ваня.

Я снова всхлипываю, и он прижимает меня к себе так крепко, что, кажется, кости сейчас затрещат. Я срываюсь и начинаю рыдать ему в грудь, не сдерживаясь.

Вою скорее как животное, а не человек.

— Прости меня, — выдавливаю наконец.

Громов не отвечает. Снова прислоняет меня к забору, плещет на руку водой из бутылки, умывает меня.

Зажав мой нос пальцами, говорит:

— Сморкайся.

— Ты что?! Не буду.

— Геля, — угрожающе проговаривает он, — делай.

Аккуратно дую носом и наблюдаю за тем, как он споласкивает руку из бутылки.

Разве можно было представить большее унижение? А ведь хотела выглядеть идеальной девушкой.

Тут я слышу сначала шелест, потом шорох гравия, и на дорогу в свет фонаря выходят Бо и Арина.

Я бросаю взгляд на подругу, снимаю с руки резинку для волос и протягиваю Бо. Он берет ее и говорит мне едко:

— Охренеть как продуманно. Как и все этим вечером. Спасибо, сестренка.

Пока смотрю, как он неумело собирает кудри Арины в пучок, мои глаза снова наполняются слезами. Мамочка, прости. Я так виновата.

Глава 49

Ваня

Геля выглядит такой маленькой и беззащитной, что сердце болезненно сжимается. В красивом платье, с грязными коленками, заплаканная. Стоит, подпирая забор и зябко обнимает себя за плечи. Блин. Вот же дебил! Снимаю с себя куртку и накидываю ей на плечи. Геля поднимает на меня взгляд, словно не понимает, что я делаю. Я аккуратно беру ее за руку и продеваю в рукав. Проделав то же со второй рукой, застегиваю пуговицы. Аккуратно беру ее за подбородок и целую в губы. Она почти не отвечает, только вздрагивает. У меня в груди все тугими узлами закручивается. Девочка моя бедная, так сильно напугалась.

Илью убью, скотину. Отвечаю, он больше не то что в футбол играть, он ходить не сможет.

Повернувшись к Богдану, вижу, что Арина запускает руки ему под толстовку.

— Энж, — говорит Субботин раздраженно, — ты можешь мне объяснить, как это вышло?

Ангелина молчит, только смотрит, как ее брат сбрасывает с себя руки ее подруги раз, другой, третий, а потом снимает худи и надевает на Арину. Оставив рукава пустыми, он завязывает их вокруг ее тела, почти как смирительную рубашку.

Отдуваясь, он снова поворачивается к сестре:

— Ну?

— Нечего объяснять, — бесцветно отвечает она, — Илья принес нам коктейли. Арина свой разлила, а мой выпила.

— Твою мать, — вырывается у меня злое.

Дергаюсь в сторону злосчастного дома, но Богдан выставляет ладонь, чтобы меня затормозить.

Говорит:

— Вань, реально сейчас не время. Давай пока разберемся с тем, что есть.

Резко выдохнув, качаю головой, но сдаюсь. Понимаю, что он прав.

— Я не знаю, — тихо продолжает Геля, — может, у Арины тоже что-то было, а может нет. Он, когда узнал, что так вышло, предложил мне еще принести. Я попросила воды, а он вернулся с колой. Но я пить уже не стала. Вот и все.

Богдан почти стонет, запуская руку в свои светлые волосы, и дергает их.

Говорит:

— Ну тебе же не пять лет! Ты не знаешь, что на незнакомых вечеринках нельзя брать бокал из чужих рук?! Да и вообще, блин, нигде нельзя! Либо берешь у бармена, либо у официанта, либо наливаешь сама. Всегда следишь за своим бокалом! И не таскаешься где не нужно!

— Богдан, не перебарщивай, — говорю, нахмурившись.

Я понимаю, конечно, что он зол, но Геля этого не заслужила. А она наконец отмирает.

Выкрикивает с обидой:

— Да почему я-то?!

— Ты на Арину посмотри! Она вообще не в адеквате, с ней разговаривать в принципе бесполезно! Можешь представить, что было бы, если бы ты эту дрянь выпила? Хорошо, если бы жива осталась. И, может, сама была бы этому не рада.

Закрыв лицо ладонями, Ангелина срывается на громкие рыдания. Плачет так горько и искренне, что самому выть хочется. Я обнимаю ее и рявкаю:

— Богдан, тормози!

Он приглушенно матерится, отвернувшись от нас. Затем резко поворачивается, подходит и забирает у меня сестру. Крепко прижимает к себе, гладит по волосам, по вздрагивающим плечам, целует куда достает.

Говорит:

— Прости. Прости меня, Энж. Я сильно испугался. Если бы реально что-то случилось, я бы на месте умер. Ты, блин, это понимаешь?!

Геля, понемногу успокаиваясь, часто кивает. А я снова чувствую укол ревности. Интересно, так будет всегда? На первом месте брат, а я, при самых неплохих раскладах, на втором?

— Парни, — говорит Тарас, — Леха подъезжает уже. А девчонке вашей, по ходу, нехорошо.

Синхронно обернувшись, мы смотрим на Арину, которая так и стоит, в нелепо завязанной толстовке, склонив голову, и покачивается из стороны в сторону.

И сколько же в бокале было этой хрени?

— С ней все будет хорошо? — спрашивает Геля.

— Конечно, Котенок, — отвечаю машинально.

Замаячившие на дороге фары приносят облегчение. Ну наконец-то!

Черная тойота тормозит около нас, и из окна высовывается Тарасов старший. Весело говорит:

— Здарова, школьники! Что-то вас многовато.

— Потерпишь, — цедит Дима и усаживается на переднее сидение.

Мы вчетвером забиваемся назад. Гелю я сажаю себе на колени, а Арину в ее смирительной рубашке Богдан сажает около окна, отгораживая ее от нас собой. Но я все равно вижу, как она тянется к Субботину и трется лицом о его шею. Крепко же ее забрало.

— Куда едем? — спрашивает Леха.

— Пока просто — отсюда. И побыстрее, Леш.

Он кивает и резко трогается с места. Какое-то время мы едем молча. Я прислоняюсь лбом к Гелиному плечу и прикрываю глаза. Господи, какое счастье, что с ней все хорошо. Сжимаю ее покрепче и чувствую, как она целует меня в макушку.

— Ребят, — говорит Богдан встревоженно, — Арина вырубается, это нормально?

Леха смотрит на нас в зеркало заднего вида. Спрашивает:

— Перепила?

— Не совсем, — нехотя поясняет Дима брату, — девчонкам коктейль с сюрпризом принесли.

— Ей лучше не спать тогда. Тормошите.

Переглядываемся с Богданом, и я вижу, как его глаза стремительно наполняются паникой.

— Что нам делать? — дрожащим голосом спрашивает Геля.

— Энж, позвони Сорокину.

— Витале? Зачем?

— Его батя нарколог. Спроси адрес клиники и может ли он нас принять.

Геля открывает список контактов и нерешительно смотрит на брата.

Говорит:

— Уверен? Может, он только справки для автошколы выписывает, как он нам тогда поможет?

— Гель, — я хмыкаю, — у Сорокина своя клиника. Он футболистов столько прокапал, там шестизначное число.

— У нас в городе их столько нет… — отвечает она растерянно.

— Так не по одному разу, Котенок.

— Ладно. Бо, не давай ей спать, хорошо?

Субботин не отвечает, хлопает Арину по щекам и легонько встряхивает. Бормочет:

— Ари, Ари, открывай глазки, родная. Ну давай же, девочка.

Леха прибавляет скорость, а Геля нервно проговаривает в телефон:

— Виталя, не поздно? Очень нужна твоя помощь!

Я, извернувшись в тесноте салона, открываю бутылку с водой, набираю в ладонь и плещу Арине в лицо. Набираю снова и обтираю ей шею. Господи, дай сил пережить сегодняшний вечер. И еще немного удачи.

Глава 50

— Черт, — говорю глухо.

В пятый раз жму на кнопку напротив надписи «американо», но автомат не реагирует. Не то чтобы я так уж сильно хотел кофе, но мне нужно чем-то себя занять.

Оборачиваюсь через плечо. Туда, где на лавочке в больничном коридоре сидят Геля и Богдан, плечом к плечу. Она вертит в руках шоколадный батончик, он обнимает ее за шею и пялится в стену. Им понадобилось не так уж много времени, чтобы помириться. Хмыкаю. Пословица звучит иначе, но эти брат и сестра — точно одна сатана.

Вздыхаю и возвращаюсь к битве за кофе. Снова нажимаю кнопку и вдавливаю ее в идиотский автомат что есть сил. Может, хоть так он сообразит, что мне нужен американо? Экран наконец загорается и раздается тихое урчание. Я внутренне ликую. Давно так не радовался отвратительному кофе в пластиковом стаканчике.

Геле беру какао и наконец оставляю автомат в покое. Подхожу к Субботиным и говорю:

— Сори, Богдан, у меня только две руки. Если ты что-то хочешь, то…

Он смотрит на меня исподлобья. Почему-то именно в этот момент я хорошо понимаю, что Богдан, который всегда улыбается и которому «все по кайфу», очень сильно отличается от настоящего. Он дергает уголок губ вверх, еле заметно, но взгляд его смягчается. Хлопает себя по коленям и говорит:

— Да, пойду возьму себе что-нибудь. Тарас? Будешь?

Диман, который устроился на подоконнике, как птичка на жердочке, отвлекается от своего телефона и ловко соскакивает на ноги. Вдвоем они, тихо переговариваясь, отходят в конец коридора.

Я сажусь рядом с Гелей, протягиваю ей какао. Слежу за тем, как она кладет шоколадку себе на колени, берет стаканчик обеими руками поднимает на меня взгляд.

Тихо говорит:

— Спасибо.

— Как ты?

— Не знаю. Переживаю за Арину.

— Все будет хорошо, Гель. Нам даже врач об этом сказал.

Она кивает, пьет какао. Улыбается мне наконец:

— Сладко. То, что нужно. А перед папой Виталика сильно неловко, конечно. Что он теперь подумает?

— Адам Григорьевич всякого навидался, некогда ему думать еще и о нас.

— А вдруг он в школу сообщит?

Я обнимаю ее, касаюсь носом макушки. Тихонько тяну в себя сладкий запах.

Говорю:

— Придумаем что-нибудь.

Может, это несколько легкомысленно — обещать подобное, но я почти уверен, что все действительно будет в порядке. Отец Сорокина не выглядит как человек, который будет стучать в школу или родителям. Может, и стоило бы, конечно. Но он же нарколог, разве они не должны блюсти тайну клиента еще принципиальнее, чем юристы?

Он встретил нас прямо на пороге клиники, помог довести Арину до кабинета, сам ее осмотрел. Быстро опросил нас и так же скоро выпроводил за дверь. После вызвал медсестру и сам вышел, сказал нам ждать. Чем мы старательно и занимаемся уже, кажется, сто часов. Хотя на самом деле, конечно, всего сорок минут.

Я задумчиво перебираю Гелины волнистые пряди. Говорю:

— Ты сегодня волосы иначе уложила?

— Да, Аринка помогала. Правда, в начале вечера они выглядели лучше, — тут Геля невесело усмехается, — как и мы.

— Тебе идет. Зачем раньше выпрямляла?

Она пожимает плечами:

— Думала, так лучше.

Геля вздыхает, снова вертит в руках шоколадку, перебирая пальцами шуршащую обертку. А потом добавляет:

— У всех твоих девушек были прямые.

— И что?

Смотрю на Субботу в искреннем недоумении. При чем тут мои бывшие? В голове что-то ворочается, но поймать мысль я не успеваю. Из-за угла появляется Адам Григорьевич. Рослый, крупный, в медицинской форме с голубым камуфляжным принтом, он выглядит скорее как актер или спортсмен, точно не врач. Не глядя на нас, он заходит в палату к Арине.

Геля резко выпрямляется и замирает. От автомата с кофе к нам подтягиваются Богдан с Димой. Вчетвером мы таращимся на дверь, как будто это может чем-то помочь.

Я делаю глоток кофе и грызу бортик стакана. И то и другое на вкус отвратительно. Вытягиваю вперед левую ногу, которая неприятно ноет. Сегодня было немного не до того, чтобы ее беречь.

Когда дверь открывается, мы синхронно поднимаемся и выстраиваемся в шеренгу, как школьники на линейке. Адам Григорьевич упирается в противоположную стену лопатками и смотрит на нас цепким взглядом. Как будто щупает. Потом вздыхает и говорит:

— В порядке ваша девочка. Под капельницей полежала, готова ехать домой. Десять минут отдохнет, и можете забирать.

Я облегченно выдыхаю и роняю голову на грудь. Нервная дрожь морозцем прокатывается по телу. Я и не понимал, насколько был напряжен все это время. Смотрю на Гелю, и наконец вижу, как в ее глаза возвращается жизнь.

— Давайте еще раз, — прерывает серию наших эмоциональных выдохов Сорокин, — она принимала не по своей воле?

Ангелина отчаянно мотает головой и тараторит:

— Нет! Нам знакомый принес. То есть мы не знали его. И это вообще мой коктейль должен был быть. Арина случайно выпила.

В конце фразы ее голос срывается, и я крепко прижимаю Субботину к своему боку.

Адам Григорьевич устало растирает лицо, сжимает переносицу двумя пальцами, жмурится. Убрав руку и проморгавшись, он говорит:

— Знаете, я подросткам не доверяю. Но верю своему сыну, а он за вас поручился.

— Спасибо, — говорит Богдан тихо.

— Девочка худенькая, еще меньше, чем ты, — кивает Сорокин на Гелю, — коктейль замешивал какой-то долбоящер, дозировку плохо рассчитал. Поэтому хорошо, что промыли желудок и сюда приехали. Домой отвезете, пусть спать ложится сразу.

— Хорошо.

— Я хочу, чтобы вы запомнили, никогда нельзя брать напитки из чужих рук. Никогда. Я знаю, о чем говорю. Я много таких девочек видел в гораздо худшем состоянии и при худших раскладах. Поэтому делайте долбанные выводы.

Адам Григорьевич обводит нас указательным пальцем. Никто отвечать не решается, даже кивнуть ему как-то страшно, но я все же клюю носом воздух.

Складывая руки на груди, он продолжает:

— И еще кое-что. Вы можете написать заявление в полицию. Я должен рекомендовать вам это сделать, но должен и предупредить — скорее всего, выхлопа не будет. И пусть она будет готова к тому, что нужно будет пройти и неприятные процедуры, и неприятные разговоры. Это тоже надо понимать. Если есть видео, свидетели, все привлекайте, может его хоть на учет поставят.

— А если ничего нет?

— Тогда я надеюсь, что этого долбана хотя бы жизнь накажет. Такие, если не наказать, не понимают нихрена.

Я смотрю на него, а мне дышится с трудом, как будто грудь плитой придавило. А если бы это Геля была? Эта мысль покоя не дает. Это ведь просто случайность, что не она сейчас под капельницей лежала. А мы даже сделать ничего не можем?

— Спасибо вам большое, — говорит Тарас.

— Все, идите с глаз моих. Если я хоть одного из вас тут еще раз увижу, разговор будет другой. У сына спрошу, и если встрянете хоть разочек, ждите меня на пороге. Это ясно?

Дождавшись наших кивков и полностью проигнорировав благодарности, он уходит.

— Вот это мужик, — тянет Тарас.

Я хмыкаю, но не согласиться не могу. Отец у Виталика Сорокина просто мировой. Маскулинность, сдержанные ругательства и профдеформация. Ну что за гремучая смесь?

— Теперь понятно, почему Виталя…ну, такой, — говорит Геля, улыбаясь.

Не успевая подумать, я уточняю:

— Какой? Нравится тебе?

— Вань.

— Что?

— Гром, нервяк отпустил, ревнивца включил?

— Богдан, ухмылочку убери, ты сам, я смотрю, расслабился.

— Заткнитесь, а? — Тарас морщится и делает шаг, чтобы встать между нами. — Все на нервах, не нагнетайте.

— Подумайте лучше о том, куда мы поедем, — говорит Геля хмуро.

Я говорю:

— Я родакам сказал, что у Тараса до утра.

— И я у Тараса до утра, — улыбается Богдан.

— Я с Аринкиного телефона ее маме написала, что она у меня ночует, — говорит Геля растерянно, — а я тогда где?

— Я папе сказал, что мы вместе.

— Спасибо, Бо. Но ехать нам, получается, некуда?

Мы все поворачиваемся к Диме, и он выставляет вперед ладони:

— Сори, ребят, я к Лехе, а он с девушкой живет. Так что не вариант.

Я опускаю руку и сжимаю Гелины пальчики. Они холодные. Наверное, от стресса, потому что она до сих пор в моей куртке. Картина эта на самом деле так цепляет, что я ненадолго подвисаю, разглядывая ее. Останавливаюсь взглядом на подоле платья, который складками лежит над острыми коленками, когда Субботин тяжело кладет ладонь мне на плечо.

Я готовлюсь к претензии, но он спрашивает:

— Есть идеи?

Я машинально накрываю свободной рукой поясную сумку, которая застегнута у меня через плечо. Идея на самом деле есть. Может быть, не самая классная, но у нас, вроде бы, других нет. И я киваю.

Говорю:

— У меня есть ключи от одной квартиры. Но этот человек мне доверяет, и я не хочу его подвести.

Глава 51

Когда медсестра разрешает, мы забираем Арину. Она выглядит сильно подавленной, но хотя бы живой и трезвой. Щеки порозовели, а глаза, которые она старательно прячет, нездорово блестят. Может быть, из-за плохого самочувствия, может быть, из-за слез.

Так выходит, что с одной стороны быстрее всех под локоть ее подхватывает Тарас. Скоростной, не привыкший долго думать — он такой и на поле, и в жизни. С другой стороны руку ей протягивает Богдан, но Арина делает вид, что не видит, и тянется ко мне.

Чуть нахмурившись, я помогаю ей подняться. Не влезать бы, но у этих двоих еще будет возможность поговорить. Могу только представить, как ей стыдно. Жаль, Арина пока не понимает, что ее поведение — это не ее вина.

Идет он сама, может, только немного вяло. В остальном держится хорошо, а мы с Димой только чуть страхуем по бокам. Богдан, мрачно хмыкнув, устремляется вперед и придерживает перед нами двери.

Когда выходим, видим припаркованную тачку Лехи и его самого, который курит, прислонившись к капоту.

— Ну что, школьники, подлечились?

Мы с Гелей удивленно переглядываемся.

— Ты еще тут? — озвучивает Богдан.

— Сильно интересно было, чем кончится.

Старший из Тарасовых подмигивает и щелчком выкидывает сигарету в сторону. Она летит по дуге и, отбросив пару оранжевых искр, гаснет во тьме. Арина вцепляется мне в локоть, а потом, будто опомнившись, прячет руку в карман толстовки Богдана, которая теперь надета как положено, с рукавами.

Леха в это время становится серьезным и говорит:

— Расслабьтесь, я же не сволочь. Просто не хотел, чтоб вы ночью еще на такси катались. Садитесь.

Мы набиваемся в машину так же, как и в прошлый раз. Геля садится мне на колени и почти сразу засыпает. Тихо посапывает и только иногда вздрагивает. Я в эти моменты чуть сильнее прижимаю ее к себе и думаю, что это не только для того, чтобы ее успокоить. Это еще и для того, чтобы мне в очередной раз словить ощущение, что я дома. Именно так себя чувствую, когда обнимаю Гелю. В неудобной позе в чужой тачке после совершенно дикого вечера, но словно дома. Ее голова лежит у меня на плече, и я могу дышать ее запахом, сколько захочу. Наверное, это самые счастливые мгновения за весь день. За много дней.

Я начинаю перебирать в голове все, что случилось со мной после травмы, и оказывается, что все позитивное связано только с Гелей. Наши тренировки, работа в приюте, поцелуи, волнующие прикосновения. Ее внимание ко мне, то, как на нее реагируют мои друзья, то, что я чувствую сам. Все было новым. Удивительным.

Мне теперь не страшно испортить отношения с Богданом или выслушивать бесконечные шутки на наших семейных сборищах. У меня в руках большое сокровище и, кажется, я готов за него побороться.

Геля снова вздрагивает, и я кладу ладонь чуть выше ее колена. Собираю кончиками пальцев мурашки, покрывшие ее кожу, и сглатываю. Только тут улавливаю, что ее дыхание изменилось. Проснулась. Смотрю на нее и улыбаюсь, понимая, что пойман с поличным. Не отрывая глаз от ее лица, нащупываю подол платья и натягиваю на коленку. Похлопываю сверху и улыбаюсь еще шире.

Ангелина фыркает и прячет лицо у меня в изгибе шеи. Дышит туда. Щекотно и невероятно приятно. А потом я чувствую, как она целует меня в шею. Губы влажные и прохладные. Тем ярче на контрасте ощущается, как место поцелуя горит огнем. Знакомая дрожь катится от затылка вниз по спине. Я ежусь и приглушенно смеюсь от неожиданности. Вот это да. Вот это приход от простого поцелуя.

— Геля, — шепчу ей тихо и пытаюсь поймать ее взгляд, — капец меня от тебя ведет.

Тут же чувствую, как локоть Богдана врезается мне под ребра. Выругавшись, я поворачиваюсь к нему и натыкаюсь на обворожительную улыбку.

Он говорит:

— Ой, извини, я случайно.

Смотрю ему в глаза и не вижу там злости. Даже если он недоволен, то не сильно, и сейчас просто куражится.

— Ничего, — отвечаю с такой же широкой улыбкой, — бывает. У меня такое постоянно случается.

И толкаю его кулаком в плечо. Тут же извинительно поджимаю губы, мол, случайность, братан. И Богдан ржет себе в ладонь, стараясь не разбудить Арину, которая дремлет у него на плече.

— Приехали, школота, — говорит Леха, паркуясь у старенькой девятиэтажки. — До квартиры без приключений дойдете?

— Постараемся, — говорю я и протягиваю между сидений руку, которую он тут же пожимает.

— Спасибо, Лех.

— Да не за что.

— Парни, это вам спасибо, — откликается Диман.

— Да ладно, ерунда, Тарас.

— Нет, ну правда, это же вообще из-за меня все.

Леха смеется, откинув голову и достает из куртки пачку сигарет:

— Такие все вежливые, я хренею! Учитесь брать на себя ответственность за свои поступки, малышня. А еще учитесь не присваивать чужую. Валите давайте, спать хочу жестко.

Мы выбираемся из машины, и Тарас высовывает голову в окно:

— Напишите завтра, как ваша девчонка. Спасибо, что приехали, парни. С меня должок.

Богдан берет Арину на руки, а она так глубоко провалилась в сон, что даже не просыпается от этого. Я захлопываю за ними дверь и направляюсь к подъезду, когда понимаю, что Геля отстала. Оборачиваюсь и вижу, что она все еще стоит у тачки и наклоняется к Тарасу.

Быстро возвращаюсь и успеваю услышать конец фразы:

— …если, конечно, это не что-то супер личное.

— Да все банально, Гелик, — говорит Дима чуть смущенно, — у меня девчонку увели.

Леха, выпуская сигаретный дым в открытое окно, саркастично бормочет:

— Увели…Она же не корова, братик, чтоб за веревку в чужой двор отвести. Соображать должна была.

Тарас бросает на брата болезненный взгляд и возвращается к Геле:

— Пофиг на термины. Я поговорить хотел, но парень от меня шкерился. Девушка тоже. Я знал, что они на этой тусовке будут оба. Брата твоего и Ваню взял для подстраховки. Чужая территория, чужая команда, там все за него, понимаешь? Да и я не хотел ерунды натворить, у меня стоп-кран, бывает, срывает.

Леха фыркает и затягивается, но молчит, никак не комментирует. Младший у него и правда иногда без тормозов, наш рекордсмен по красным карточкам.

А Геля, уперевшись ладонью в дверь машины, подается вперед и целует Тараса в щеку. Потом выпрямляется, взъерошивает ему волосы и говорит:

— Если ушла, значит дура, Димочка. Тебе такая не нужна. Ты свою встретишь.

Я к своему стыду вдруг осознаю, что глаза наполняются слезами. Меня кроет от осознания того, какая она невероятная, а я шестнадцать лет этого не замечал. Игнорировал, отмахивался, не интересовался.

Тарасовы уезжают, а Геля подходит ко мне и берет за руку. Пару раз торопливо моргнув, я целую ее в висок и веду к подъезду. Там стоит Богдан со страдальческим выражением лица. Уперевшись одной ногой в лавку, он помогает себе коленом, поддерживая Арину.

— Черт! Прости, — я достаю из сумки ключи и открываю железную дверь.

Мы заходим в лифт, я нажимаю кнопку последнего этажа. Втроем смотрим на Абрикосову, которая крепко спит, приоткрыв рот. Выглядит умиротворенной и такой беззащитной. Глупо так вышло и неприятно, но хотя бы закончилось хорошо. Если можно считать хорошим исход, в котором молоденькой девочке два пальца в рот суют и везут знакомому наркологу на капельницу.

Только собираюсь открыть рот, чтобы спросить, зачем Геля с Ариной вообще поехали на эту дачу, как Суббота меня опережает.

Говорит:

— Как-то это неправильно все-таки. Виктор Евгеньевич, если узнает, будет в бешенстве.

— Давай подумаем об этом позже, Энж? Постараемся быть аккуратными, других вариантов у нас все равно нет.

— Да, — говорю, выходя из лифта, — только с Альбертом аккуратнее. Он гостей не любит.

Отпираю дверь, зажигаю люстру в прихожей, жестом показываю ребятам, чтобы заходили. Улыбаюсь, кивая на кота, который возлежит в огромной пушистой лежанке и недовольно щурится на свет, и говорю:

— А вот и Альберт.

Глава 52

Ангелина

— Может, не нужно ничего брать? — спрашиваю, поглаживая кота, который взгромоздился мне на колени и урчит, как трактор.

— Энж, я думаю, Евгенич не будет против, если мы украдем у него немного заварки.

— Даже не чайные пакетики, — улыбается Ваня и достает кружки.

Я их энтузиазма не разделяю. Мне сильно неловко, что мы воспользовались доверием нашего славного физрука, и только Альберт успокаивает меня своим урчанием. Как будто хотя бы он дает нам свое разрешение находиться тут.

— Котенок, расслабься, пожалуйста.

— Ага, — ворчу, — у меня вообще ощущение, что мы в этой квартире незаконно, и в любой момент может ворваться ОМОН и положить нас лицами в пол.

Богдан смеется, насыпая заварку по кружкам чайной ложечкой:

— Лицами! Обычно говорят «мордами».

— У тебя, может, и морда, а у меня личико, понял?

— Окей, тогда тебя положат личиком в пол.

Я награждаю брата мрачным взглядом, отвлекаясь от кота. И тот мгновенно реагирует. Поднимает пушистую голову и смотрит на меня примерно так же, как я на Бо. Спохватываюсь и продолжаю чесать его между ушей. Альберт отзывается утробным урчанием.

Ваня говорит:

— Представить не мог, что этой животине хоть кто-то понравится. А он, видимо, красивых девочек просто не видел.

Ничего не могу с собой поделать, чувствую, как щеки теплеют, а губы растягивает глупая улыбка. Я мечтала об этом парне, но никогда не думала, что он и правда посчитает меня красивой. И что будет говорить об этом так открыто. Наклоняюсь и целую кота в лоб. Он довольно щурится.

— Спелись — резюмирует Бо.

Электрический чайник закипает и громко щелкает. Богдан начинает разливать кипяток, а Ваня, огибая моего брата, достает из шкафчика крекеры. Я на секунду зависаю на том, как органично они двигаются. В голову приходит забавное сравнение с двумя хозяюшками на одной кухне, хотя я понимаю, что это скорее результат долгих лет игры в одной команде.

А потом запоздало возмущаюсь:

— Еще и печенье! Да вы воры!

— Гель, — Ваня целует меня в лоб, — Виктор Евгенич простит мне пару печенек.

— Да, если не узнает, что тут ночевала толпа подростков.

— Нашла тоже толпу. Нас тут четверо.

— Ари можно не считать, — говорит Бо, усаживаясь за стол, — она может и не вспомнит, что тут была.

Я качаю головой, поджав губы. Парней уже явно отпустило. Они снова выглядят беспечными и улыбчивыми, как всегда. Но мое внутреннее состояние все еще очень шаткое. Чувство вины во мне борется со злостью на ситуацию. Так я формулирую эту мысль в своей голове, хотя в глубине души знаю, что чувства эти гораздо более адресные.

Одной рукой продолжая чесать кота, другой берусь за кружку. Долго дую на горячий чай и делаю маленький глоточек, который приносит мне большое облегчение. Прикрываю глаза и запрокидываю голову. Боже, какое счастье. Быть живой, здоровой, невредимой. Сидеть на теплой уютной кухне, где все свободное пространство заставлено цветами в горшках. Смотреть на брата и на любимого парня. Удивительно прекрасно и удивительно противоречиво. Потому что то, что случилось с Ариной — полностью моя вина. Если бы не я, она бы не пережила сегодня самый ужасный вечер в своей жизни.

Ваня садится рядом и целует меня в плечо. Даже через ткань идиотского платья это касание меня обжигает. Чтобы скрыть свою реакцию, торопливо склоняюсь над кружкой и делаю большой глоток, но горячий чат обжигает небо и горло. Приоткрыв губы, судорожно хватаю ртом воздух и машу руками около лица. Ну что за дура!

Всю жизнь старалась быть для Вани идеальной и постоянно попадала в идиотские ситуации. Вот и сейчас…

Я не знаю, что именно происходит в этот момент, может быть, эмоции, которые я пыталась сдерживать весь вечер, наконец вырываются наружу, но я начинаю рыдать.

Закрываю лицо ладонями и плачу. Косметики на мне давно уже нет, это не первый раз за последние часы, когда я даю волю слезам. Но сейчас это идет от облегчения, не от горя.

Провокация не была моей целью, но парни сразу реагируют, и это очень меня греет.

Ваня крепко обнимает, Бо подается вперед через стол и берет меня за руку. Один гладит меня по спине, второй — по запястью.

Мне бы успокоиться, но чувство вины, с которым я и так живу, вдруг становится слишком огромным для моей души. Поэтому я просто позволяю себе плакать.

Какое-то время мы так и сидим. Я понемногу успокаиваюсь и греюсь от прикосновений моих любимых мальчиков.

— Все нормально, — говорю чуть позже, — извините, что-то я сорвалась.

Отстраняюсь, утираюсь слезы, улыбаюсь им, стараясь выглядеть стойкой. Отпиваю свой чай, который уже порядком остыл. Разве я так уж долго плакала?

— Энж, можно вопрос?

— Богдан, может, сейчас не время для вопросов? — обманчиво мягко спрашивает Ваня.

Я трясу головой, зажмурившись. Сама себе напоминаю мокрую собаку, которая пытается стряхнуть с тела все лишнее. Потом открываю глаза и снова берусь за кружку.

Говорю:

— Все в порядке, правда. Что за вопрос?

— Зачем вы вообще туда поехали?

Я криво улыбаюсь. Левый уголок губ саркастично ползет вверх, а правый упрямо остается на месте. Медлю с ответом.

Говорю, глядя на Ваню:

— У подружки своей спроси.

— У какой подружки?

— Честно, мне сначала очень хотелось поехать, но Аринка меня отговорила. А потом Зайцева отметила меня примерно на сотне своих видео.

— Каких? — озадаченно интересуется брат.

— Бо, ну ты же не тупой. Или тебе описать детально? Зайди лучше к ней в профиль и посмотри.

Они оба хватаются за телефоны, сосредоточенно изучая соц сети.

— Тут ничего нет.

— В смысле?

Я выхватываю телефон из рук брата и понимаю, что в профиле Алены действительно нет ничего. Ни одной фотографии, ни самого завалящего видео. Стараясь сдержать волну отвращения, я говорю:

— Класс. Напугалась, бедняжка. Или перестраховалась. Придется вам довольствоваться скринами.

Открываю в своем смартфоне нужные изображения и бросаю на стол.

Говорю:

— Я заскринила не все. Только то, что сильнее всего взбесило.

Ваня листает фотки, сокрушенно опускает голову вниз. Мотает ей из стороны в сторону, говорит:

— Какая же тупая провокация.

— А ты бы не повелся? Остался бы дома? — пока говорю, понимаю, что возмущение, которое я собиралась закопать, радостно вылезает наружу.

— Не знаю.

— О, здорово. А ты, Бо? Сидел бы дома под сериальчик?

— Энж, хорош.

— Нет, это не мне хорош. Это вы должны понимать, что мы с Ариной попали в замес из-за вас. То есть…Короче, я не хочу никого обвинять, но если бы вы рассказали изначально, в чем прикол, и зачем вы едете, то мы с большей вероятностью остались бы дома.

Подхватываю Альберта, зажав его подмышкой, и встаю из-за стола. Взмахиваю ладонью, разрезая воздух, и продолжаю:

— Знаете, что еще произошло, когда мы приехали? Алена подошла, любезно объяснила правила тусовки, а потом сказала, что ее туда пригласил Ваня. А потом поцеловала его на моих глазах. Может быть, я и поступила глупо, но у меня для этого были все условия.

Я разворачиваюсь и ухожу с кухни. По незнакомой квартире двигаюсь почти на ощупь, свет не включаю. Миную зал, где на диване крепко спит Арина, и захожу в спальню. Ложусь на бок, не откидывая покрывала, кота пристраиваю рядом с собой. Пусть эти мои любимые мужчины идут в одно известное место. Я виновата, я это принимаю. Но и они тут не самые классные!

Чешу Альберту шею и сама успокаиваюсь, чувствуя его мурчание животом. Можно забрать его домой? Этот кот слишком терапевтичный. Я слышу приглушенное бормотание с кухни, звяканье кружек. По привычке стараюсь вслушиваться, но слова от меня ускользают. Злость уступает место усталости, и я засыпаю. А потом резко возвращаюсь в реальность, когда слышу над собой родной голос:

— Геля, можно я лягу с тобой?

Глава 53

— А где Бо? — спрашиваю, приподнимаясь на локте.

Шарю рукой по покрывалу вокруг себя, как будто в действительности могу найти там брата. Натыкаюсь на кота и слышу его недовольный вздох.

Ваня говорит:

— Он с Ариной сидит. Позвать?

— Нет, все в порядке. Ложись.

Меня немного трясет, как бывает обычно, когда выныриваешь из глубокого сна. Лоб покрыт испариной, и снилось мне, кажется, что-то неприятное. Так что я даже рада, что Ваня меня разбудил. Укладываюсь обратно в постель и пару раз провожу рукой по шерсти Альберта от ушей до хвоста. Он тоже успокаивается и устраивается поудобнее. Громов отходит в сторону и, кажется, достает что-то из шкафа. Потом возвращается и накрывает меня каким-то мягким пледом. Сам ложится рядом, но не под одеяло, а сверху. Целует в плечо и кладет на него свою ладонь. Вроде бы почти объятия, но какие-то деревянные. Жест какой-то странный и непривычно целомудренный. Я успела привыкнуть к другому. Ваня очень честный в своих реакциях, и когда он хочет обнимать меня или целовать, то делает это с полной отдачей.

Я ворочаюсь, а потом все-таки спрашиваю:

— Что-то не так?

— Все нормально.

Но по тону понимаю, что это не правда. Чувствую, что Ваня о чем-то умалчивает, но пока не могу понять, в чем дело.

Прикрываю глаза в надежде на сон, но он не идет. Меня гнетет тревога. На ощупь чешу кота, треплю его за уши, трогаю за нос — он все терпит. И совсем он не похож на сволочь, как говорил Громов. Хотя, конечно, я заметила, какими высокомерными взглядами Альберт одаривал и моего брата, и Ваню.

По дыханию и по напряженной руке на моем плече я понимаю, что Громов тоже еще не спит. И я решаюсь уточнить.

Шепчу ему:

— Ты нервничаешь? Злишься?

Ваня глубоко вздыхает, и его теплое дыхание касается моей щеки. Приятно. Все еще сильно волнующе. И очень страшно, что в какой-то момент я могу этого лишиться.

Он говорит:

— Нет, ты была права. Скорее это ты должна злиться на меня. Все в порядке, Гель, спи.

Но мое упрямство уже тащит меня вперед, как локомотив.

— Неправда. В чем дело? — спрашиваю я.

Ваня за моей спиной снова вздыхает. Мышцы его грудной клетки и пресса напрягаются. Кажется, он вот-вот заговорит, и я не хочу спугнуть этот порыв. Замираю в ожидании, и внутри все тоже как-то затихает.

И он начинает говорить мягко и медленно, как будто подбирая слова:

— Котенок, ты тоже пила эту дрянь. Знаю, что не много, но все же было. Я очень хочу сейчас быть рядом с тобой, но не хочу провоцировать, что ли. Поэтому просто закрывай глазки, будем спать. Это был сложный день.

Этого я совсем не ожидала услышать. Он боится меня? Ему противно? Я молчу и пялюсь в темноту. Горячая слеза скатывается из правого глаза, бежит через переносицу, пересекает щеку и ныряет под мочку уха. Сосредотачиваюсь на этой траектории, чтобы не расплакаться в очередной раз. Мне снова становится иррационально стыдно за все, что происходило этим вечером.

Стараясь не шмыгать, аккуратно вытираю нос пальцами. Почему-то не хочу, чтобы Ваня понял, как я расстроена, но он все равно замечает. Тянет меня за плечо и заставляет повернуться на спину. Я отворачиваюсь и сердито вытираю мокрую щеку.

Ваня берет меня за подбородок и поворачивает голову обратно. Смотрю ему в глаза и думаю о том, что даже в темноте досконально помню их цвет.

— Почему ты плачешь?

— Нипочему, — говорю бесцветно, но обида все равно звенит в голосе.

— Геля, — одним только моим именем он и просит, и укоряет.

— Тебе противно?

— Чего?

— Противно от меня?

— Гель, ты дурочка? Ты что такое говоришь? Я, может, как-то не так объяснил, что имею ввиду.

— Ты сказал, что не хочешь провоцировать.

— Да. Ты Арину видела? Ее…ну, скажем, настойчивый флирт с Богданом?

Я киваю:

— Видела.

— Это действие такое у этой фигни. Снимает социальные блоки, раскрепощает. В том числе сексуально. Понимаешь?

В этот момент я безумно рада тому, что в комнате темно, потому что я чувствую, как ужасающе быстро краснею.

Бормочу невнятно:

— Я этого не знала.

Ваня наклоняется и целует меня в переносицу. Улыбается. Проводит костяшками пальцев по моей щеке и, я боюсь, чувствует, какая она горячая от смущения.

Он говорит:

— Мне Богдан напомнил о том, что ты тоже пила этот коктейль, просил вести себя правильно.

— Боюсь, у него были другие мотивы, — хмыкаю я.

— У него один мотив, Гель. Любовь к тебе.

Ваня, до этого нависавший надо мной, откидывается на спину. А у меня как будто все чувства обостряются, и я вдруг по тону последней фразы понимаю, что за чувства его мучают.

— Ты ревнуешь?

— Честно говоря, да, — с очередным вздохом отвечает он.

— Почему?

— Вы очень близки. Я всегда понимал, что брат для тебя мужчина номер один. В детстве я вам даже завидовал, тоже хотел сестру, с которой мне было бы так же классно. Но теперь это меня по-настоящему беспокоит. Не знаю, сможешь ли ты это понять.

Я нащупываю Ванину руку и крепко сжимаю. Не уверена, что поступаю правильно, поэтому начинаю говорить торопливо. Иначе передумаю.

— Вань, я сейчас кое-что скажу, только ты не пугайся, ладно? Я не хотела, чтобы ты это узнал, и в какой-то момент сделала это практически смыслом своей жизни. Чтобы ты думал, что я вообще тобой не интересуюсь. Хотя все было наоборот. Я…в общем, ты мне нравишься уже очень давно.

Замолкаю и вся внутренне напрягаюсь. Поверить не могу, что произнесла это вслух. Мне хотелось донести до Вани, что мои чувства к нему сильнее, чем ему кажется. Но боюсь, что все испортила. Разве не игнор — прямой путь к сердцу мужчины?

Но он вдруг поворачивается на бок и подгребает меня к себе, заключая в крепкие объятия. Беспорядочно целует в щеку, в висок, в скулу.

Спрашивает:

— Почему ты не сказала?

— С ума сошел? Ты на меня даже не смотрел.

Сжимая меня в объятиях еще сильнее, Ваня чуть приподнимается и целует меня в губы. Касается аккуратно и нежно, но по сбившемуся дыханию понимаю, что он все еще сдерживается.

Отстранившись, говорит со смешком:

— Сложно вести себя по-джентельменски. Давай спать, Котенок. У нас еще много времени.

Глава 54

Утром я просыпаюсь первая. Открыв глаза, понимаю, что мы так всю ночь и проспали — с одной стороны ко мне прижимается пушистым боком Альберт, с другой стороны Ваня тепло дышит мне в плечо. Несмотря на то, что у меня ломит виски и очень хочется пить, я улыбаюсь. Громов спит, как ребенок, подложив под щеку ладошку. Это так трогательно, что я ощущаю всепоглощающую щемящую нежность. Я рассматриваю его длинные ресницы, родинку над верхней губой, щетину на подбородке. Очень хочется поцеловать его, но я решаю все-таки не будить. Поэтому аккуратно вылезаю из постели и иду на кухню.

В зале чуть притормаживаю. В кресле в неудобной позе спит Бо. Наверное, он и правда сильно переживал за Арину, что решил караулить ее ночью. Хоть Адам Григорьевич и сказал, что с ней все будет в порядке и нужно просто поспать. Приблизившись к дивану, смотрю на Абрикосову. Кудрявые волосы собраны моей резинкой, она дышит размеренно и выглядит абсолютно здоровой. Я прикрываю глаза и запрокидываю голову — огромное счастье, что все обошлось.

Стараясь не шуметь, ухожу и прикрываю за собой дверь. Первым делом отыскиваю аптечку. Надеюсь, Виктор Евгеньевич не будет злиться на это воровство, потому что моя голова буквально пульсирует от боли. Запиваю водой из-под крана, осушив сразу целый стакан. Сразу же наполняю его заново. Пью уже медленнее, по глоточку. Обхожу маленькую кухоньку, аккуратно трогаю кончиками пальцев растения в горшках. Наш физрук и правда очень увлечен цветоводством. Почему-то это кажется логичным хобби для женщины, но необычным и даже трогательным для мужчины. Странно, что, даже если стараешься мыслить широко, стереотипы все равно пробираются в твою голову и занимают там прочные позиции.

Я подхожу к столу, где валяются все наши телефоны. Беру свой и радостно выдыхаю — там даже осталось десять процентов зарядки. Первым делом пишу папе, что мы с Бо в порядке. Потом проверяю мессенджер и просто офигеваю от того, что там вижу. Я бы употребила слово покрепче, но Бо еще в двенадцать лет отучил меня ругаться.

Изумленно приподняв брови, пялюсь в экран.

Акостин Сергей: Анж, я люблю тебя.

Акостин Сергей: Неужели ты не замечаешь? Я не понимаю, чем он лучше меня. Он просто тупой глянцевый мальчик футболист. Не думал, что ты можешь повестись на внешность.

Акостин Сергей: Ты совершаешьб болььшую ошибку.

Акостин Сергей: Повер мне. Он тебе не нужен.

Акостин Сергей: Тебе не противнообыть очередной телкой Громова??

Акостин Сергей: Я тебя люблл

Акостин Сергей: Будь со мной. Пожалуйста!!!!!

Между сообщениями большие временные промежутки, и каждое следующее не только несет с собой больше опечаток, но и больше какой-то злой исступленности. Последние вообще начисто лишены смысла, там посыл едва угадывается, но эмоциональный фон более чем ясен. Их я почти не читаю, мне противно.

Я тут же начинаю набирать ответ. От злости едва попадаю в нужные буквы и совсем не успеваю за своими мыслями. Да и, по правде говоря, нет у меня никаких мыслей. Только голые эмоции.

Субботина Ангелина: Сережа, ты мне не нравишься, и никогда не понравишься. Никогда. Особенно после того, как ты пишешь мне неадекватные сообщения и оскорбляешь близких мне людей. Хочешь знать, чем он лучше тебя? Всем, Коса.

Дописав, кидаю телефон обратно на стол. Но спохватываюсь, что сделала недостаточно. Блокирую контакт Косы и снова откладываю смартфон. Не хочу знать, что он мне ответит. Отхожу к окну и отупевшим взглядом пялюсь за окно. Потом зажмуриваюсь и глубоко дышу. Понимаю, что он, вероятнее всего, писал это под действием алкоголя, но разве это оправдание? И совсем не похоже на любовь, это уж точно. Скорее одержимость, от которой страшно.

Меня передергивает.

Снова глубоко дышу. Вспоминаю хорошее. Как ходили на рыбалку с папой, как запекали вместе со Стефаней ее фирменное мясо, как Бо мазал мне колени зеленкой после неудачного дворового футбола. Я чувствую, как намертво сжатая грудная клетка потихоньку расслабляется. Дыхание глубже, мысли спокойнее. И я вспоминаю, как Ваня целовал меня, как касался, обнимал, как мы смеялись на наших тренировках. Как обманули девушку в баре. Как он вышел из душевой в одном только полотенце. Как он смотрел на меня в этот момент.

Эти картинки такие же яркие, как и те, что связаны с моей семьей.

Я открываю глаза и снова смотрю в окно. Солнце встает с другой стороны дома, но мне видно, как оно освещает кусочек детской площадки во дворе. Для прогулок слишком рано, она пустует. Но мне все равно тепло, и я улыбаюсь.

Вообще, конечно, мне хочется есть, но я точно не стану трогать больше ничего на этой чужой кухне, и другим не позволю. Можно было бы заказать доставку, но это тоже кажется мне наглостью. Наверное, стоит разбудить остальных, прибрать за собой и зайти куда-то позавтракать.

— Доброе утро, — раздается с порога кухни.

Я, ойкнув, расплескиваю немного воды из стакана на цветы на подоконнике. Машинально протираю ладонью листья и только тогда оборачиваюсь, чтобы увидеть Аринку.

— Привет!

Я подбегаю к ней и порывисто обнимаю. Крепко сжимаю Абрикосову, так же отчаянно зажмуриваюсь. Она выглядит и даже пахнет привычно, как будто вчера не было ничего. Как будто я ей жизнь едва не сломала. К горлу подкатывает ком, который очень сложно проглотить.

— Ай, Геля, льешь на меня!

Только тут я понимаю, что действительно поливаю Арине спину водой из своего стакана.

— Прости! Садись. Хочешь воды? Или чаю? Я вчера парням запрещала брать его, но мы все равно пили чай, и это ерунда, конечно, мы же можем купить новую упаковку, почему нет.

— Суббота.

— А?

— Тормози, моя хорошая. Тараторишь так, что я ни черта не понимаю. Мы где?

— У Виктора Евгеньевича, — выговариваю, пожалуй, даже слишком старательно и медленно.

— Где?

— Виктор Евгеньевич, наш физрук. Это его квартира, — повторяю растерянно, — ты не помнишь? Ваня его кота кормит часто, а нам некуда было поехать.

— Геля, релакс. Кто такой Виктор Евгенич, я прекрасно помню, просто офигела от этой информации. Нальешь воды?

Арина садится за стол, пока я наполняю ее стакан. Ставлю перед ней и сажусь напротив, как нашкодивший щенок. Посмотреть на подругу боюсь. Мне так стыдно! Не представляю, как смогу искупить свою вину.

— Ну я и накосячила вчера, — проговаривает Арина глухо.

— В смысле?

— А в каком это может быть смысле?

Я двигаю к ней стакан с водой и наконец смотрю подруге в глаза. Там действительно нет ни капли обвинения, только собственное раскаяние.

— Арин, это же я притащила тебя на эту тупую вечеринку. И коктейль, который ты выпила, он ведь был мой…Мы уже не знаем, был ли твой нормальным. Но этот Илья вел себя так, будто хотел опоить именно меня. Понимаешь?

— Знаешь, что я понимаю? — она прерывается, чтобы попить, и продолжает, вытирая подбородок, — Что мы с тобой две дуры, вот и все. Никто не виноват. Или сразу все. Вот и все, выбирай, что тебе больше нравится.

Она улыбается, потом указывает на свой телефон на столе:

— Я надеюсь, ты догадалась?..

— Да, маме написала.

— Умничка. Я плохо помню вчерашний вечер, мне нужно что-то знать?

Замираю, глядя на подругу. Ну вот как ей сказать? Онеметь навсегда было бы проще. Подношу ко рту указательный палец и обкусываю кожу, пока судорожно придумываю ответ.

Арина же почему-то улыбается еще шире.

Говорит:

— Серьезно? Все было настолько плохо?

— С чего ты взяла?

— Гель, я не дура, и я тебя много лет знаю. Что я сделала?

— Ты, — я глубоко вдыхаю, — ты приставала к Бо.

— Капец.

— Арин, это ничего страшного!

— Капец.

— Ну ты чуть потрогала его под футболкой, как-то так ластилась, что ли.

— Капец.

И, понимая, что она все равно об этом узнает, я добиваю:

— И он завязал тебе рукава толстовки, чтобы спеленать руки.

Аринка роняет лицо в ладони, а у меня сердце разбивается. Понимаю, что ей сильно больно и очень стыдно.

Проговариваю быстро:

— Арин, это ничего страшного. Все все поняли, это вообще не твоя вина. Ты бы видела, как Бо на меня орал, вообще офигела бы. Что я дура и тебя не уберегла. А потом он всю ночь около тебя в кресле просидел. Арин, ну пожалуйста, посмотри на меня.

Она поднимает голову, и я натыкаюсь на отчаянный болезненный взгляд.

Продолжаю говорить, потому что больше мне ничего не остается, и она все равно должна это узнать:

— Адам Григорьевич сказал, что мы можем подать заявление в полицию. Что будет неприятно и, скорее всего, без всякого результата. Но такая возможность есть. И что этого…этого Илью надо наказать. Что ты думаешь?

Арина усмехается. Берет свой телефон, бездумно открывает какие-то приложения. Потом говорит:

— Гель, я не так много рассказываю, но ты знаешь мою семью. Если я подам заявление, мне жизни не будет, понимаешь? Я даже школу эту не закончу, потому что это ужасный позор.

Конец фразы она говорит с такой горечью, что мне дурно становится. Но я и правда ее понимаю. Тем не менее говорю через силу:

— Я хочу, чтобы ты понимала. Если не будет последствий, он сделает так еще раз. И для другой девочки история может закончиться куда хуже.

Абрикосова всхлипывает. Потом медленно качает головой:

— Не могу. Я правда не могу.

Я вздыхаю, беру ее за руку, крепко сжимаю и говорю:

— Хорошо. Главное, чтобы ты восстановилась и морально в том числе. Твои ни о чем не узнают, я обещаю.

Она кивает куда-то в стол. И мне больно от того, как обреченно она это делает. Огонек злости, тлевший во мне до этого, вдруг разгорается, опаляя грудную клетку.

Я поднимаю руку, глажу Арину по голове и говорю:

— Мы его все равно накажем.

Она, конечно, хмыкает, потому что это звучит наивно, и потому что она не верит мне. Но я-то знаю, что это не просто слова, нужно только немного времени, и подумать.

Глава 55

Мы еще какое-то время разговариваем с Ариной на кухне. Про Акостина я ей не рассказываю, кажется, и так слишком много информации для одного утра. Когда подруга окончательно приходит в себя и уходит умываться, я иду будить Бо. Есть такое ощущение, что Аринка собирается сбежать из этой квартиры, а я прекрасно представляю, насколько Богдан может быть недоволен, что я отпустила ее одну.

Присев около него, глажу по голове и говорю тихо:

— Бо…Братик, просыпайся. Арина уже встала, она домой собирается, давай ее проводим?

Он открывает глаза, смотрит на меня непонимающе. Морщится и растирает шею. Я мягко повторяю:

— Абрикосова сейчас убежит. Поднимайся, Бо.

Захожу за спинку кресла, аккуратно массирую ему шею и плечи. В качестве завершения треплю по волосам и иду в спальню.

Ваня встречает меня проснувшимся и бодрым. Он уже убрал плед и поправил покрывало с подушками так, что теперь даже я не верю, что мы тут спали. Громов улыбается и кивает на кота:

— Видела бы ты его морду, когда он понял, что ты ушла, а рядом лежу только я.

— Мне кажется, ты к нему несправедлив.

— Однажды он нассал мне в кроссовки.

Рассмеявшись, я поднимаю вверх ладони:

— Тогда вопросов нет. Покормим его?

— Конечно. Хоть он и не заслужил.

— Не ворчи, он теперь мой друг.

Громов говорит:

— Котенок и кот подружились, ничего удивительного.

И, на ходу погладив меня по запястью, направляется на кухню. Альберт резво соскакивает с постели и семенит за ним. Я качаю головой — голод сбил с этого животного всю спесь. Стараясь не вслушиваться в то, как в коридоре спорят о чем-то Бо и Арина, я проветриваю комнаты и убираю немногочисленные следы нашего пребывания.

Пройдясь по квартире, остаюсь довольна. Кажется, все действительно в порядке. Когда возвращаюсь, подруга и брат уже стоят на пороге обутые. Она с красными щеками и скрещенными на груди руками, а он с упрямо поджатыми губами.

Бо целует меня в лоб и говорит:

— Провожу Арину. Встретимся дома?

— Да, конечно.

Затем он смотрит на Ваню, протягивает ему руку:

— Пока, Гром. Жду ее дома максимум через полчаса.

Ваня хмыкает и молча пожимает его ладонь.

— Бо, не разгоняйся, пожалуйста. Для комендантского часа и временных рамок у нас папа есть.

— Да? А мне что можно делать?

— Можно быть мне братом, — я улыбаюсь и тянусь за своими кроссами, — не переживай, мы тоже сейчас пойдем.

Пока я обуваюсь, ребята уже уходят. Я даже не успеваю толком попрощаться с Абрикосовой. Но я совсем не против, пусть побудут вдвоем, может быть, они смогут поговорить в более спокойном тоне. Теперь я уверена, что между ними что-то есть, какая-то искра, энергия, взаимное притяжение. Но по какой-то причине они сейчас как те полюса магнита, что отталкивают друг друга.

— Вань, а ты закрывал?.. — обернувшись, спрашиваю я.

Но договорить не успеваю. Он налетает на меня, как какое-то внезапное природное явление. Сильный ливень, смерч, лесной пожар. Или гром. Что-то такое — мощное, разрушительное, но очень естественное. Он прижимает меня к двери своим телом, обхватив за лицо двумя руками. Целует напористо, но все же трепетно. Одной рукой скользит на талию и сжимает пальцы, так что кожа горит даже через платье. Я плавлюсь, принимаю эту внезапную ласку с готовностью и большим удовольствием. Вот она, та честность, которой я ждала. Теперь я точно знаю, как он ко мне относится.

Когда Ваня отстраняется, у меня вырывается короткий выдох и жалобный вдох. Я открываю глаза и смотрю на него, даже не пытаясь навести фокус.

Он подмигивает и улыбается мне:

— Захотелось похулиганить. Да, я закрыл окна. Идем?

Сглотнув, киваю и выхожу в коридор, едва не запнувшись о порог. Ноги ватные, а на лице глупая улыбка. У меня самый классный парень в мире.

В ближайшем супермаркете мы покупаем по сендвичу, просим разогреть и едим по пути домой. Такси не вызываем и на автобус не садимся, сегодня такое теплое весеннее утро, хочется просто прогуляться. Держимся за руки, много смеемся, флиртуем. Обсуждаем футбол, конечно.

— Я медиафутбол посмотрела.

— Зачем? — удивляется Ваня. — Считаешь, недостаточно футбола в твоей жизни?

Я пожимаю плечами:

— Упражнения интересные искала, на следующую треню принесу. Чтобы тебе не было скучно.

— Мне всегда интересно тренироваться. Особенно с тобой, — он подносит к губам мою руку и целует костяшки.

— Ваня-я-а, — рассмеявшись, грожу ему пальцем, — за лесть — желтая карточка.

— Обожаю желтые карточки!

Я смотрю на его озорную улыбку и понимаю, что не чувствую себя, как девочка, которая добилась предмета своего обожания. Мы сейчас как будто на равных и в эмоциях, и в общении.

Когда прощаемся у моего подъезда, я спрашиваю:

— Сегодня тренируемся?

— Да, приноси свои упражнения.

— Так и быть, захвачу свою тетрадку.

— Тетрадку?

— Шучу. У меня все тут, — я постукиваю указательным пальцем по виску.

— Геля! — окликает он меня, когда я почти захожу в подъезд.

— А?

Он смотрит серьезно, чуть прищурившись. Говорит:

— Люблю тетрадки с упражнениями. А ты?

— И я. Очень люблю.

Глава 56

Дома, как оказывается, меня никто не ждет. Папы нет, а Бо еще не пришел. Главное, придумал какие-то сроки, и сам их нарушил. Но я не злюсь, настроение у меня прекрасное. Я иду в ванную и долго там отмокаю. Вчера у Виктора Евгенича я только умылась и обтерла грязные колени, так что сейчас моюсь с большим наслаждением. Укладываю волосы так, как мне показала Арина, надеваю домашний костюм и только тогда выхожу. В спальне на кровати лежит Богдан и смотрит какой-то фильм с телефона. Не поднимая глаз, интересуется:

— В ванной опять парилка?

— А ты опять шмотки разбросал? — указываю на его вещи на полу.

— Окей, один — один.

— Да, считай, вышли в ноль.

Я укладываюсь на свою постель и сворачиваюсь клубочком. Хорошо дома. Я обнимаю край подушки и кошусь на брата.

Говорю:

— Проводил Арину?

— Проводил.

— Как она?

— Вы же подруги. Напиши ей, спроси.

— Бо, не рычи на меня.

Он вздыхает и отрывается от телефона:

— Извини. Я последнее время на взводе.

— Ты на меня злишься?

— Нет, Энж. Я злюсь, что так вышло. Злюсь на говнюка этого. Ты не виновата, и мне правда стыдно, что я на тебя сорвался.

— Так всегда, — я киваю, и подушка шуршит мне в ухо, — обижаем важных людей, потому что они ближе. До них легче дотянуться. Она тебе нравится?

— Кто? — Бо хмурится, отложив телефон.

— Арина.

— Все как-то сложно, Энж.

— И все-таки? Нравится?

— Да, — сдается брат, помедлив.

Я переворачиваюсь на спину и говорю уверенно:

— Тогда все должно быть просто.

— Это говорит мне девчонка, которая годами изображала равнодушие к парню, которого любит?

— Бо! — я кидаю в него плюшевой собакой.

Поймав игрушку на лету, он смеется:

— Только факты, сестренка. Я понимаю, что ты пытаешься мне сказать, но ты уж эксперта из себя не строй.

— Ладно, зануда. Сам разбирайся.

— Я разберусь. Кстати, я вчера кое-что видел. Выходил ночью попить, твой телефон дергался, как жук в конвульсиях, и я хотел отключить. Честно, не шарился, но пару сообщений во всплывающих окнах прочел. Поговорить с ним?

— Наверное, пока не нужно. Я его заблокировала и написала, чтобы отстал. Если не поймет, тогда попрошу тебя. Ну, думаю, завтра в школе мы и так с тобой это увидим.

— Хорошо.

Бо возвращается к просмотру фильма, я ставлю свой телефон на зарядку и включаю любимый сериал, который всегда меня успокаивает. Когда я хихикаю над очередной шуткой, Бо вдруг говорит:

— Энж, ты знала, что родители Арины нас не любят?

От неожиданности я роняю телефон на грудь, и улыбка буквально сползает с моего лица.

Ошарашенно переспрашиваю:

— Что?

— То.

— В смысле ее бабушка и мама?

— Ну да, а кто еще?

Я сажусь и смотрю на Бо, пытаясь осмыслить то, что он только что сказал.

Недоверчиво спрашиваю:

— Она тебе сказала?

— Да. Был не самый простой диалог. Пришлось чуть надавить, — он разводит руками, — теперь сам не знаю, рад ли этому. Что ты вообще знаешь о ее семье?

Я рассеянно перечисляю:

— Мама много работает, я ее видела всего пару раз. Она учитель и репетиторством много занимается. Арину по сути бабушка вырастила. Она сильно верит в Бога, много ходит в церковь, — замолкаю и сдавленно добавляю, — а сейчас сходит с ума. И я теперь чувствую себя мерзко. Наверняка не стоило тебе об этом говорить.

— Не грузись. Я тоже это знал. Ну, почти все. И добавь к этому новую инфу — мы с тобой два демона, которые тянут Ари на дно.

— На какое дно?

— Они считают, что из-за нас она хуже учится, и мы склоняем ее к тусовкам.

Я изумленно развожу руками:

— Каким тусовкам? Мы никуда не ходим с ней. И при чем тут ты? Вроде я же ее подруга?

— Ага, — Богдан хмыкает, — а я твой брат, и мы живем во грехе.

Я закрываю лицо ладонями. Хочется рассмеяться от того, как глупо это все звучит. Я думала, что Абрикосова не зовет меня домой, потому что ее бабушка болеет. А оказалось, что это не единственная причина.

Едва слышно говорю себе в руки:

— Каком, нахрен, грехе?

— Ну, однажды Ари проговорилась, что мы с тобой живем в одной комнате, и бабушка слетела с петель.

— А мама?

— Ну, с мамой попроще, конечно. Она все-таки в своем уме, но тоже…на приколе. Она в целом нормально к тебе относится, но думает, что ты не очень хорошая компания.

Я ковыряю покрывало на постели и бормочу:

— После вчерашнего вечера я тоже так думаю. А что насчет тебя?

— Да там как-то тупо вышло, она была на паре собраний, где меня распинали. Так что я, вроде как, прогульщик и балагур.

Я улыбаюсь:

— Очень точный портрет. Поэтому все сложно?

— Ну как-то непросто в любом случае. Не уверен, что отношения… — он сбивается, — или просто симпатия должна начинаться вот так.

— И что ты будешь делать?

— Не знаю, — отвечает Богдан, насильно приподнимая один уголок губ, — скорее всего, ничего.

Я встаю и, как обычно, забираюсь к нему в постель. Крепко обнимаю и жду, когда он расслабится, уткнувшись лицом мне в плечо. Я медленно глажу брата по спине, стараясь собрать всю боль, что он сейчас испытывает. Некстати вспоминаю физику, из которой знаю, что излучение — передача энергии в форме волн или частиц через пространство или материальную среду. Бо сейчас совершенно точно излучает страдание.

— У тебя телефон звонит. Наверное, Громов, — говорит брат, поднимая голову.

— Я не заметила.

— Энж, ты не беспокойся. Ладно? Со мной все будет в порядке. А ты все-таки ответь.

Я беру его за плечи, отодвигаю от себя, пытливо смотрю ему в глаза. Потом глажу ладонью по щеке и поднимаюсь.

— Энж?

— Да? — я зажимаю смартфон в руке и все еще не принимаю звонок.

— Я не против. Ну, вас с Ваней. Я вижу, что он искренне к тебе относится. Просто мне немного сложно, это пройдет.

— Хорошо. Я люблю тебя, Бо.

— И я тебя. Отвечай уже. Я должен привыкать, что больше не номер один в твоем сердце.

Я качаю головой и улыбаюсь:

— Ты не номер один. Ты и есть мое сердце, идиот.

Глава 57

Через два часа мы встречаемся с Ваней на поле. Здороваемся с родным уже Пашей, который, как и всегда, говорит:

— Привет, спортсмены!

Идем переодеваться, и, сложив свои вещи, я ненадолго задерживаюсь у шкафчика. Мне очень нравится атмосфера пустой раздевалки. Можно представить, что я в какой-нибудь женской сборной и готовлюсь выйти на поле. Честно говоря, никогда всерьез об этом не мечтала, просто росла в мире футбола. Где женщинам, разумеется, не место. Вдруг я что-то упустила?

А потом захлопываю дверцу и беспечно улыбаюсь. Вряд ли я по-настоящему этого хотела. Ведь, когда по-настоящему хочешь, то хотя бы стараешься это заполучить.

Я выхожу на поле, предвкушая классные полтора часа, и точно знаю, что не дам Громову и лишней минуты. Совсем скоро у него важная игра, а мы и так слишком нагрузили его ногу. Если, конечно, тренер согласится выпустить его на поле.

— Три круга? — спрашивает он.

— Три круга, — подтверждаю я с улыбкой.

Пока он бегает, раскладываю фишки, заглядываю в телефон, чтобы вспомнить новые упражнения. Сама немного разминаюсь.

Завершая последний круг, Ваня тормозит рядом и чмокает меня в губы.

— Громов! Субординация! — выдаю со смехом.

— О, простите, тренер.

— Давай по беговым пройдемся, будет весело.

Он страдальчески закатывает глаза:

— О да, я уже веселюсь из последних сил!

Но новые упражнения и правда ему нравятся, а я горжусь собой и тем, что смогла его удивить. Это вообще, наверное, наша лучшая тренировка. Мы хорошо работаем, когда нужно — сосредотачиваемся, когда можно — смеемся и бегло целуемся. Когда у меня срабатывает таймер, я сама разочарована тем, что нужно заканчивать. Громов, как будто поддерживая наш ритуал, спорит, старается выбить дополнительное время. Я по обыкновению строго сдвигаю брови и забираю мяч.

Говорю:

— Можешь тренить с воображаемым, если так хочется.

И деловито иду в направлении раздевалки. Сначала Ваня затихает, потом я слышу, как он собирает фишки и догоняет меня. Только собираюсь самодовольно улыбнуться и выдать какую-нибудь дурацкую шутку про подкаблучников, как чувствую, что он шлепает меня по ягодице и бежит дальше.

Кричит мне:

— Чисто футбольный жест, Суббота!

И хохочет так заразительно, что я, фыркнув, тут же проваливаю задачу сдержать смех. Зайдя в свою раздевалку, все еще смеюсь, и слышу, как Громов через коридор делает то же самое.

Я чувствую себя такой счастливой, какой никогда еще не была. Странно, да? За последние дни вылезло столько проблем, сколько у меня за всю жизнь не было. Разве не должна я сейчас сидеть где-то в углу в слезах?

Но я чувствую какую-то непривычную внутреннюю силу. У меня есть любимый человек. У меня есть лучший в мире брат. У меня очень сильная близкая подруга. Конечно же, классный папа и эпатажная любящая бабушка Стефа. С таким тылом я все смогу. И, надеюсь, сумею стать такой же надежной опорой для них.

— Субботина, ты была на грани, — со смешком говорит Ваня, когда я выхожу, — еще минута, и я ворвался бы в раздевалку, чтобы проверить, жива ли ты.

— Исключительно по этой причине, да?

— Да. Ты же тогда в школе только поэтому пришла ко мне в душевую? Потому что беспокоилась за мое здоровье?

Смотрю в его смеющиеся глаза и мгновенно заливаюсь краской. Выхожу на улицу и бормочу:

— Вообще-то я и правда беспокоилась.

— И только?

— И еще хотела тебя увидеть лишний раз. Ну что ты за человек, Громов! Не издевайся надо мной, не видишь, что я смущаюсь? И ни в какую душевую я не заходила! — возмущенно выговариваю ему, торопясь к КПП, чтобы только он не видел моего пунцового лица.

Ваня хватает меня за куртку и тянет на себя, заставляя повернуться. Обнимая за талию, прижимает к себе и говорит тихо:

— Я тоже был рад тебя тогда увидеть.

— Спортсмены! — кричит нам Паша, затягиваясь сигаретой. — Давайте на выход, моя любимая парочка. Хочу закрыть все и завалиться отдыхать.

Ваня отпускает меня и идет на выход. Жмет руку охраннику и переспрашивает:

— Твоя любимая парочка?

— Да я вас как сериал смотрю. Игнор, споры и обидки, любовь! Обожаю, когда приходите.

Наверное, я могла бы смутиться или обидеться, но Паша говорит об этом так искренне и бесхитростно, что я только улыбаюсь и машу ему на прощание.

— Слышал? — смеюсь, обращаясь к Ване. — Мы похожи на сериал.

Он молчит, хмурится в свой телефон. Поднимает рассеянный взгляд и говорит:

— А? Да, это забавно.

— Что-то случилось?

Громов убирает телефон в карман и задумчиво кусает губы:

— Отец несколько раз писал, хочет о чем-то поговорить.

— Есть догадки, о чем он?

— Есть, — говорит Ваня, глядя куда-то в сторону, — надеюсь, это просто очередная лекция про универ.

Я подаюсь вперед и касаюсь его руки, слегка сжимая пальцы. Стараюсь поймать его взгляд. Говорю:

— Тогда не будем пока переживать?

— Да, ты права. Я, в принципе, так и думаю. Ну, при худших раскладах он узнал, что я не хожу к репетиторам. Разберусь.

Ваня светло улыбается и наклоняется, чтобы поцеловать меня.

Я зеркалю его улыбку:

— Все будет в порядке. Поехали?

— Да, я тебя провожу, и потом домой.

— Вань, давай не так? Я к Стефане хочу зайти, раз свободный вечер. А ты езжай к папе.

— Тогда я провожу тебя к Стефане, — он упрямо ведет меня к дороге.

— Нет, слушай, я сама прекрасно поеду. Шестнадцать лет до этого справлялась же с ориентированием на местности? Мне будет спокойнее, если ты быстрее узнаешь, в чем дело. Хорошо? Пожалуйста.

— Ладно, — сдается он, — но я вызову тебе такси.

— Договорились.

Пока ждем машину, обнимаемся, переплетаем пальцы, целуемся, как будто пытаемся напитаться этой близостью впрок.

Потом Ваня сажает меня в такси, чмокает в губы на прощание и захлопывает дверь. Мы отъезжаем, и я, обернувшись в окно, вижу, что Громов смотрит мне вслед. Сердце бьется неровно. То бегло, то через паузу. Тревога и бескрайняя нежность борются за мой пульс.

Я буквально насильно заставляю себя успокоиться. Достаю телефон, чтобы отвлечься на музыку или дурацкие видео, когда Ваня присылает мне песню. Шальная улыбка растягивает мои губы. Вдеваю наушники и включаю трек.

Представлял, что любовь

Мне знакома на вкус и на цвет.

Ты ушла — я узнал,

Что в представлениях смысла нет.

Субботина Ангелина: Не дипхаус? Я удивлена, Громов.

Громов Иван: Да, это ты меня испортила.

Субботина Ангелина: Большая честь для меня.

Громов Иван: Смотрю по карте приложения, как ты едешь, и уже очень скучаю.

Субботина Ангелина: Сложно поверить, что ты мне это пишешь. Я тоже скучаю, Вань.

Громов Иван: Я правда давно тебе нравлюсь? Скажешь, когда?

Субботина Ангелина: Не испугаешься?

Громов Иван: Я не из пугливых.

Субботина Ангелина: Кажется, что всегда. С детства. Мне еще трех не было, когда я притащила тебе все свои игрушки, чтобы впечатлить.

Громов Иван: Прости меня, Ангелин.

Субботина Ангелина: За что?

Громов Иван: За то, что так долго понимал.

Я так увлекаюсь перепиской, что водителю приходится дважды меня окликнуть, чтобы я сообразила, что пора выходить. Извинившись, выскакиваю из машины и, прижав к груди телефон, забегаю в подъезд. Я счастлива! Бескрайне, удивительно, до одури счастлива! Несусь по лестнице на второй этаж, с энтузиазмом жму на дверной звонок. Нетерпеливо приплясываю, пока жду, когда Стефаня откроет.

А когда дверь распахивается, я кричу, вскидывая руки:

— Стефа! Мы победили!

— Я же говорила, — отвечает она степенно, — а о чем ты?

Я заливисто смеюсь. Захожу в квартиру и морщусь от дыма, который сегодня пахнет ананасом. Закрываю дверь и говорю:

— Мы с Ваней вместе.

— Моя ты девочка! — Стефаня крепко обнимает меня и давит в спину своим огромным вейпом. — Иди мой руки, сейчас будем отмечать.

Я разуваюсь, послушно захожу в ванную, там еще и умываюсь, чтобы чуть успокоить пунцовые щеки. Смотрю на себя в зеркало, отмечая почти безумный взгляд. Мокрыми руками собираю волосы в высокий пучок, делаю пару глубоких вдохов. И, немного успокоившись, иду на кухню, где Стефаня уже умудрилась накрыть стол. В центре стоит нарядный графин с вином.

Говорю:

— Папа был бы в ужасе.

— Как будто ему кто-то расскажет!

— Точно не я.

— И не я. Садись, накладывай. Пирог с мясом сегодняшний, пробуй.

— Ты так много готовишь, — говорю, набирая полную тарелку, — неужели ты все это ешь?

Стефа улыбается:

— Хочу быть готова, если кто-то придет в гости.

Я, уже набив рот пирогом, говорю невнятно:

— Извини. Нам нужно чаще приезжать.

— Не переживай, Ангелок, — она отмахивается, — мне есть, кого угощать. Я общительная. Расскажи лучше про вас. Как вы дружить начали? Как поцеловались? Он уже говорил, что любит?

Стефаня в черном кимоно с цветами азартно блестит глазами. Подается ко мне через стол, подпирает голову натруженной рукой. И я, конечно, рассказываю. Во мне так много радости, что я хочу раздавать ее всем вокруг.

Когда мой телефон звонит, я все еще не жду ничего плохого, но все-таки настораживаюсь. На экране Ванино имя, а мы с ним обычно только переписываемся, не созваниваемся.

— Алло? — говорю в трубку недоверчиво.

Судя по звуку, Ваня на улице. Его голос звучит глухо и как-то отчаянно:

— Гель, ты где? У Стефани?

— Да. Все в порядке?

— Можно я приеду? Хотя бы на пять минут. Просто поговорить.

— Конечно, — смотрю на Стефаню и точно знаю, что она не будет против, — адрес помнишь?

— Да.

Он отключается, и я растерянно смотрю на телефон в своей руке.

— У нас будут гости? — интересуется Стефа, откинувшись на спинку стула и выпуская в потолок ананасовый дым.

— Похоже на то.

Глава 58

Ваня

Домой захожу с ощущением, что я нашкодивший щенок. Разгрыз тапок, спрятал под диван и теперь гадаю, нашли его или еще нет. Скидываю кроссы и иду сразу к отцу на кухню. Откладывать разговор смысла нет. Он сидит за столом в тишине, устремив взгляд за окно.

Я занимаю стул напротив, бросаю рюкзак с вещами на пол. Папа наконец переводит взгляд на меня. Я вопросительно приподнимаю брови, но он молчит. Снимает очки, трет глаза пальцами. Потом несколько раз часто моргает и снова смотрит на меня, как-то устало сощурившись.

— Объяснишь? — спрашивает коротко и двигает ко мне свой телефон.

Там фотографии. Сделаны издалека, но на них прекрасно видно и меня в форме, и Гелю с блондинистым хвостом. Судя по всему, сделаны они сегодня. Кто-то старательно отфоткал начало нашей тренировки, не забыв скинуть отцу и момент поцелуя за каким-то хреном. В груди все резко обрывается, я дышу глубоко и часто, пролистывая кадры. Неужели Зайцева настолько перекрытая, что решила мне так отомстить?

— В рюкзаке форма? — интересуется отец спокойно.

— Да.

— Ты у репетиторов месяц не был. И все ради тренировок с больной ногой?

— Верно.

— Я правильно понимаю, что тебе насрать на собственное будущее?

Я морщусь от непривычного грубого слова. Дома он обычно разговаривает иначе.

— Нет, пап. Ты неправильно понимаешь. Ты вообще меня не понимаешь. Я хочу играть в футбол. Я, блин, знаю, что могу!

— Что ты можешь? — в ответ он тоже повышает голос. — Быть звездой в задрипанной команде? Ты понятия не имеешь, что такое настоящий футбол! Ты не знаешь, с чем тебе придется столкнуться! Я последний раз тебе говорю по-хорошему — забудь нахрен этот спорт. Поступи в университет и стань человеком. А не заносчивым зависимым кретином!

— Почему ты решил, что в футболе только такие?

— Ваня, я только такими и занимаюсь. Ты сам пацанов вокруг себя не видишь?

— А ты меня не видишь? — указываю пальцем себе в грудь и смотрю ему в глаза. — Я же твой сын.

— Поэтому я и хочу для тебя нормального будущего.

— Ты меня вообще не слышишь. Для меня футбол — единственный возможный и желанный путь.

— А Геля?

Сжимаю зубы и перевожу дыхание, прежде чем спросить:

— Она тут при чем?

— Думаешь, очень классно быть девчонкой футболиста? Женой?

— У тебя только нечестные ходы остались? — я хмыкаю. — Можешь давить или манипулировать, сколько тебе угодно. Я все равно выйду на следующую игру и сделаю так, что меня подпишут. Просто прими это.

Отец с размаха опускает кулак на столешницу и рявкает:

— Никто тебя не подпишет!

— Вадик, — раздается с порога кухни.

Повернувшись, вижу маму. В голосе ее странные интонации, лицо напряжено. Она недоверчиво качает головой. Я настолько на взводе, что совсем не могу понять, что это значит.

Я возвращаюсь взглядом к отцу, который запускает руки в волосы.

Говорю:

— Ты этого не знаешь.

Его губы трогает какая-то холодная неприятная улыбка. И вместе с тем я вижу, что отец сильно злится. В таком состоянии я давно его не видел. Сначала дергается его верхняя губа, затем ноздри.

Он говорит:

— Знаю, Вань. Я это прекрасно знаю. Не было догадок, почему тебя никуда не берут? Почему более посредственные игроки из твоей команды разлетаются кто куда? А ты сидишь. Ты и Богдан Субботин, которому вообще ничего не нужно.

С ответом не нахожусь. Губы как будто склеиваются между собой, произнести что-то в ответ становится физически невозможно. Осознание настигает меня, но пока как-то смутно, мне нужно услышать от него конкретные вещи.

И папа продолжает, указательным пальцем давит в столешницу, акцентируя каждое слово:

— Тебя ни один приличный клуб не возьмет. Потому что никто не хочет последствий для своих игроков. И для своих будущих игроков. Знаешь, что такое влияние?

Разлепляю губы и спрашиваю:

— В смысле?

— Если не дурак, то поймешь.

Я поднимаюсь на ноги, отодвигая стул. Язык едва ворочается, но я все же говорю:

— Сними свое вето.

Он качает головой:

— Сдохну скорее.

Бешенство накрывает меня с головой, по одному отключая все органы чувств. Я глохну, слепну и теряю ориентацию в пространстве.

Кричу, срываясь на неприятный тембр:

— Отмени свой долбанный запрет!

— Я сказал, нет!

— Вадик! — звенит голос мамы.

И я поворачиваюсь к ней:

— Ты знала?!

— Ванюш.

— То, что он мне жизнь ломает, ты знала?!

Мама, прижав руки к груди, отчаянно качает головой. Но я не в состоянии понять, врет она или говорит правду. Внутри все крошится, награждая меня острой болью. Пошатываюсь, потому что в это мгновение теряю все свои опоры.

Отталкиваясь от стола, я выхожу из кухни. Иду к выходу, хватаю кроссы и в носках выхожу за дверь.

Слышу, как папа кричит:

— Иван! Вернись, твою мать!

Иван. Смешно, честное слово. Как будто мое полное имя обладает какой-то особенной магией, как в восемь лет. Когда я слышал от отца «Иван» и тут же поджимал хвост. Нет. Не будет больше такого.

Оборачиваясь, говорю:

— Ты мою мать не поминай. Она рядом с тобой стоит.

От души хлопая дверью, я бегу на лестницу. Но не вниз, я поднимаюсь на несколько этажей вверх. Там присаживаюсь прямо на бетонный пол и натягиваю ворот футболки на нос, стараясь сдержать тяжелое дыхание. Слышу, как отец с мамой выбегают в коридор, как ругаются. Как она кричит «это даже не манипуляция, это край!». Как отец орет что-то и лупит кулаком в дверь лифта. Потом он бежит вниз по лестнице, а она поднимается наверх. Но, на мою удачу, останавливается этажом ниже. Я так и сижу, с футболкой на носу, с кроссовками в руках. К счастью, незамеченный.

Когда все стихает и, судя по звукам, родители возвращаются в квартиру, я обуваюсь и вызываю лифт. А на улице набираю единственный контакт в телефоне, которому я сейчас доверяю.

Как только слышу ответ, сразу спрашиваю:

— Гель, ты где? У Стефани?

— Да. Все в порядке? — она звучит обеспокоенно.

— Можно я приеду? Хотя бы на пять минут. Просто поговорить.

— Конечно, адрес помнишь?

— Да.

Нажимаю на отбой и убираю телефон в карман, сворачивая за угол дома. Почему-то мне кажется, что будет легче, если все время двигаться. Поэтому я сначала даже не вызываю такси. Просто иду, выбирая непривычные маршруты в привычном районе. Дворы, дворы, дворы. Где-то присаживаюсь на качели и залипаю ненадолго. Эта детская площадка похожа на ту, куда мы ходили с папой. Странно то, что я всегда его очень любил. И от него чувствовал то же самое. В какой момент все сломалось, я не понимаю.

Потом я вдруг вспоминаю, что звонил Геле. Надеюсь, прошло не очень много времени. Открываю приложение и заказываю тачку. По памяти вбиваю адрес и надеюсь на то, что моя голова все еще работает, хотя бы фоново. Было бы глупо уехать сейчас по другому адресу.

Доезжаю до дома бабушки Гели чисто на автомате. Этаж, кажется, был второй. Я начинаю подниматься, но в середине пути замираю, свесив голову на грудь. Затем присаживаюсь на ступени и смотрю себе под ноги. Сколько, интересно, папа влиял на мою карьеру? Всю жизнь? Серьезно? Смотрел на то, как я стараюсь, жилу рву? И знал, что это зря. В грудной клетке так сильно ноет, и это так непривычно, что я даже не знаю, что с этим делать.

Заставляю себя подняться и дотащиться до нужной квартиры. Вдавливаю кнопку звонка, потому что помню, что, вроде как, иначе она не работает.

Дверь распахивается, и на пороге стоит Геля. Вижу ее участливые глаза, приоткрытые в изумлении губы, выбившуюся светлую прядь. Горло пережимает, и я молчу. Не могу улыбнуться или хотя бы поздороваться. Мне так тяжело морально, что даже сдвинуться с места я не могу.

Хорошо, что Ангелина делает это за меня. Шагает навстречу и обхватывает меня тонкими руками за талию. Я как-то резко ломаюсь и обмякаю, утыкаясь носом ей в макушку. Вот я и дома.

Глава 59

— Ванечка, здравствуй! — говорит Стефаня, и я отпускаю Гелю.

Киваю ей и стараюсь хоть немного приподнять уголки губ. Говорю:

— Здравствуйте. Чудесно выглядите! Извините, что так ворвался.

— Не говори глупости. Раздевайся и проходи.

— Стефаня, — я откашливаюсь и рассеянно веду взглядом по ее прихожей, — мне правда очень неловко.

Она фыркает и разворачивается, взметнув подолом черного кимоно. Говорит через плечо:

— В шестнадцать лет не бывает неловко. Разувайся.

Я смотрю на Гелю, и она мне улыбается. Светло, ободряюще. Потом приподнимается на носочки, кладет ладони мне на грудь и тянется губами. Я хмыкаю и поднимаю подбородок. Из-за разницы в росте до губ она не дотягивается. Но мой прикол поддерживает, обхватывает мою шею ладонями и виснет, заставляя меня наклониться.

Наконец целует и говорит:

— Пойдем, Громов, кажется, тебе нужно выдохнуть.

Она хватает меня за запястье и тянет за собой. Я подчиняюсь и иду за ней на кухню, где она подводит меня к раковине:

— Мой руки прям тут. Я тебя пока одного оставлять не планирую.

— Жидкостью для мытья посуды?

— Ну, раз оно посуду отмывает, то и тебя отмыть сможет.

Геля включает воду и подмигивает. Старается выглядеть веселой, но волнение во взгляде слишком хорошо заметно.

Когда сажусь за стол, моя тарелка уже полна разнообразной домашней едой, а в хрустальном бокале рядом что-то красное. Заметив мой взгляд, Стефаня поясняет:

— У соседки внучка вино делает. Очень достойное! Не сивуха.

Шумно выдохнув, я смеюсь, запрокидывая голову. Эта старушка — ну просто комикс. Я таких в своей жизни больше не знаю, честное слово.

— А что ты хохочешь? Если уж поить детей вином, то только натуральным.

— Стефа, ты хулиганка, знаешь? — смеясь, замечает Геля.

— Только по версии твоего отца. Давай, Ваня, кушай, не сиди порожняком.

Снова разразившись смехом, который наконец перестает быть нервным, я слушаюсь и принимаюсь за еду. Пирог ложится в желудок приятной тяжестью, а домашнее вино растекается теплом по венам. Стефаня снова говорит об астрологии, а мы с Гелей только рады. Подкидываем ей вопросы, переплетаем пальцы под столом, обмениваемся взглядами. В ее глазах тревога, в моих, боюсь, какое-то смутное страдание. Но каждый такой контакт меня лечит. Я уже чувствую себя человеком, а не поломанной игрушкой.

— Ой, — говорит Стефаня через какое-то время, как худшая актриса в мире, — я тут вспомнила, что у меня сериал по телеку начинается. Вы тут сидите, а я пойду полежу.

— Ба, — начинает Геля, но осекается, когда бабушка медленно оборачивается к ней, будто услышала какое-то ужасное оскорбление.

Стефаня разводит руки в стороны и говорит:

— Сделаю вид, что не заметила. Сидите. Потом позовите, я уберусь. Сами не трогайте, я люблю наводить порядок.

Она встает и уходит, прихватив свой вейп.

Пару минут сижу, глядя только в тарелку. Я давно уже наелся, но все равно заталкиваю в рот кусок мяса.

— Вань?

— М?

Геля кладет руку мне на плечо, скользит выше, зарываясь в волосы. Машинально я склоняю голову, чтобы ей было удобнее, и жмурюсь. Она мягко массирует мне голову и делает это так ловко, что я почти готов мурчать.

— Котенок, — бормочу с улыбкой.

— Да, мой хороший?

Ее ответ немного выбивает меня. Никогда не слышал ласковых обращений от Ангелины. Я и свое придумал сначала, исходя из шутки. Но мое тело реагирует быстрее головы. Внутри приятно теплеет, а кончики пальцев покалывает. К н и г о е д . н е т

Я открываю глаза, подаюсь к ней и целую в губы. Они мягкие, чуть влажные, идеальные. Своим языком я касаюсь ее языка, и вздрагиваю от остроты ощущений. Но Геля упирается ладонью мне в грудь и говорит:

— Вань. Подожди, пожалуйста.

Я моргаю и отворачиваюсь. Она права, что тормозит. Просто мне хотелось заглушить душевную боль, переключившись на что-то физическое.

— Я могу спросить, что случилось?

Я пожимаю плечами:

— Ничего особенного.

Смотрю в сторону, но понимаю, что Геля не сводит с меня глаз. Мы молчим. Заговорить почему-то очень сложно, я не привык, чтобы девушки так интересовались моей жизнью. Отношения с Гелей вообще во многом для меня непривычны, но тем не менее я здесь? Я ведь хотел видеть именно ее?

И, пересилив себя, я говорю:

— Если коротко, то у меня нет будущего в футболе, потому что отец об этом позаботился.

— М-м-м, — тянет она, шаря взглядом по моему лицу, — что это значит?

Я вожу указательным пальцем по своему бокалу:

— Так тупо об этом говорить. Но ни один приличный клуб меня не возьмет, это прямая цитата.

— У него правда есть столько влияния?

— Выходит, что есть.

Геля, положив руку мне на плечо, гладит большим пальцем по шее. Говорит:

— Что мы можем сделать?

— Не знаю. Мне кажется, что ничего

Я вздыхаю и хмурюсь, глядя куда-то в сторону. Давлю в себе вспышку гнева. Пересиливая себя, рассказываю Геле все, что произошло. Она слушает внимательно. и постоянно меня касается, будто старается показать, что она рядом. Закончив, я откашливаюсь и говорю:

— Ну, вот. Как-то так.

Какое-то время мы сидим молча. Геля гладит меня успокаивающе, как будто я какой-то взбесившийся зверь. Но, если бы моя шерсть и встала дыбом на загривке, от этих движений она бы точно уже улеглась.

— Вань.

— А?

— Ты уже думал, где будешь ночевать?

— Если честно, нет. Просто ушел. Что-нибудь придумаю, напишу парням. Просто хотел увидеть тебя. Не знаю. Казалось, что это может меня успокоить.

— Успокоило?

— Конечно.

По тому, как звук телевизора становится громче, мы понимаем, что Стефаня выходит из комнаты. Она метет черным кимоно по полу и отставляет руку в вейпом в сторону. На ходу выдыхает ароматный дым. Повадки у нее, конечно, королевские.

На кухне она демонстративно медленно берет кружку, наливает в нее воду. И говорит, прислонившись к кухонному шкафу:

— Поздно уже, да, ребятки?

Я, с упавшим сердцем, обреченно киваю. Сейчас действительно придется писать парням. У Зуя и Бавы лояльные родители, скорее всего, они не будут против, если я у них переночую. Но там меня будут искать в первую очередь. Не хочется подставляться. Кого из них я могу уговорить не рассказывать моим родителям о том, что я у них? Скорее всего, мне нужно просить Зуя.

И тут вдруг Стефаня говорит:

— Может быть, Ванечка, останешься здесь?

Подавившись собственной слюной, я закашливаюсь:

— Что?

— Переночуешь? — она затягивается и выпускает дым в сторону.

— Мне очень неудобно.

— К этому я уже привыкла. Ужинать тебе тоже было неудобно. Итак?

— Стефань, — говорит Геля, — ну у тебя и напор, конечно…

Я фыркаю:

— Как у бульдога?

Суббота, едва срезавшись со мной взглядом, тихо смеется. Мы оба прекрасно помним, как я всю жизнь ее называл.

Я говорю:

— Стефаня, это…очень здорово, спасибо. С удовольствием останусь. Но я хотел бы попросить вас не говорить об этом моим родителям. Им я скажу, что буду у друга. Хорошо?

Легенда, конечно, откровенно плохонькая. Но от неожиданности я не смог придумать ничего лучше. Скользнув по мне проницательным взглядом, она безразлично отвечает:

— Ну, раз ты просишь, конечно, не стану. Договор. Постелю тебе в зале на диване, годится?

Я киваю:

— Да хоть на полу.

Стефаня ставит кружку в раковину и идет в коридор.

И Геля вдруг выпаливает:

— А можно я тоже останусь?

Ее бабушка тормозит в коридоре, очень медленно поворачивается, видимо, выдерживая паузу для раздумий.

А потом говорит:

— Конечно. Только будешь спать со мной. И отцу сама скажешь об этом.

Глава 60

Я открываю глаза и сначала впадаю в панику. Резко сажусь на постели и оглядываюсь, пока меня трясет крупной дрожью. Стены незнакомы, диван, потолок со старой люстрой. Из груди вырывается громкий стон, а дыхание срывается.

— Тихо-тихо, Ванечка, — бормочет Геля где-то рядом, обнимая меня за шею.

Я подаюсь телом на звук, пытаясь унять тремор. Суббота крепко держит, гладит меня ладонями по спине, то одной, то другой.

С каждым ее движением я успокаиваюсь. Она шепчет что-то, тон мягкий, слова ласковые, ее руки нежные.

Я бормочу:

— Геля?

— Это я. Я тут, рядом, Вань.

Перестаю наконец трястись и понимаю, что сижу на диване в объятиях хрупкой девочки. Мне сразу же становится стыдно за эту слабость. Но Геля транслирует такое безграничное принятие, что меня скоро отпускает. Я чуть подаюсь назад и говорю хрипло:

— Извини, сон плохой приснился.

Вру, конечно. Мне вообще ничего не снилось. Но я не могу признаться в том, что как ребенок испугался того, что проснулся в незнакомом месте.

Она улыбается:

— Ничего. Все хорошо.

Я смотрю на нее чуть внимательнее. Геля сидит в какой-то нелепой пижаме в полоску, которая велика ей минимум на два размера. Светлые волосы взлохмачены, на лице ни грамма косметики, и поэтому я отчетливо вижу синяки под глазами. У нее ведь тоже были не самые классные дни. Поджав ноги под себя, она сидит на пятках и выглядит как маленькая птичка.

— Стефаня уже встала, жарит блинчики. Еще рано, но она всегда так поднимается.

Едва дождавшись окончания фразы, я обхватываю Гелю руками и валю к себе на постель. Она смеется, возится, сопротивляется. Я помогаю себе ногами, обездвиживая ее, и говорю:

— Попалась! Девочка моя любимая.

С последними словами мы оба замираем. Я в шоке от того, что сказал, она в шоке от того, что услышала. Вернул бы это признание назад, но мы не в кино.

Откашливаюсь и делаю самое простое, что мне доступно. Притворяюсь, что ничего не было.

Говорю:

— Тогда умоюсь и пойду есть блинчики. Да?

Геля отвечает быстро:

— Да.

И вместо того, чтобы поговорить, я трусливо сбегаю. Сам сказал и сам напугался. Идиотская ситуация. Иду в ванную, прихватив свои вещи. Быстро принимаю душ, чищу зубы пальцем, одеваясь во вчерашнее. Ощущение все равно какое-то…несвежее. Но здесь мне хотя бы спокойно.

Вчера мы долго сидели с Гелей на кухне, в деталях разбирали мой разговор с отцом. Вспоминали мою футбольную карьеру, все трансферные движения в нашей команде, пытались понять, говорил ли он искренне или наврал, просто чтобы задеть.

Мы с ней ни к чему не пришли, потому что Суббота слишком хорошая и никак не могла принять то, что мой отец говнюк. А сам я уверен в том, что это правда. Он действительно мог такое сделать.

Мокрыми пальцами я укладываю волосы, имитируя легкий беспорядок надо лбом. Выхожу и уступаю ванную Геле, избегая ее взгляда. Кажется, она делает то же самое. Глупо. Мы же вместе. Разве не логично признаться в любви?

Когда сажусь за стол, Стефаня приземляет передо мной тарелку с блинчиками. На столе уже стоит варенье, сметана и сгущенка.

Я улыбаюсь:

— Выбор, как в ресторане.

— Это меня муж научил. Он любил, чтобы стол ломился. А я, как одна осталась, так и не смогла перестроиться.

Я замираю на полпути с блином ко рту. Она говорит об этом легко, но от ее тона так тонко веет болью, что я ощущаю ее как свою. В этот момент мне даже становится неловко за то, как я воспринял свои проблемы. У меня-то все живы.

Стефаня, конечно, замечает мою реакцию.

Говорит:

— Это было давно, Ванечка. Люди уходят, когда настает их время. Это естественное течение жизни.

— Но это не значит, что душа не может болеть, — отвечаю.

Стефаня кивает и отходит к окну. Смотрит на улицу, молча курит. А потом поворачивается и говорит в своей беспечной манере:

— Геля сказала, у тебя скоро важная игра?

— Надеюсь, что так.

— Я посмотрела твои транзиты.

— Мои что?

Она закатывает глаза:

— Твои транзиты, дорогой.

— Вы про астрологию? — допираю наконец. — И что там?

— Все очень хорошо! Марс соединение марс, марс соединение солнце. Знаешь, что это значит?

Стараясь, чтобы моя улыбка оставалась сдержанной, я качаю головой:

— Понятия не имею.

— Марс — планета соревнования и битвы. В соединении с солнцем дает осознание собственной силы, напористость, невероятный подъем сил и энергии. Будь аккуратен с агрессией, но в целом у тебя очень хорошие шансы.

— Звучит неплохо, — говорю я.

И тут звонит дверной звонок. Я мгновенно настораживаюсь. Откладываю блинчик и смотрю на Стефаню. Она с непроницаемым лицом идет в прихожую.

Геля выскакивает из ванной с мокрой головой и шипит:

— Кто это? Стефаня? Скажи, что просто соседка!

Но она молчит, и я уже понимаю, что пришли по мою душу. Обычно эта старушка не из молчаливых.

Перевожу взгляд на тарелку и беру блинчик. Какая уже разница. И я с удовольствием жую, пододвигая к себе сметану. Стану жирным футболистом. А что? Тоже выход. Тогда у меня будет хотя бы какое-то оправдание.

К голосам в коридоре я даже не прислушиваюсь. Я и так понимаю, кто тот единственный человек, который мог за мной прийти.

— Доброе утро, — говорит мама, присаживаясь напротив меня.

Геля стоит в коридоре, опустив руки вдоль тела. С ее мокрых волос на полосатую пижаму капает вода. Суббота говорит с полным разочарованием в голосе:

— Стефань, ты же обещала!

Ее бабушка чуть медлит, но говорит:

— Я тоже мать, Ангелок. И прекрасно помню, что самое ужасное — это потерять своего ребенка. Даже на пару часов.

Что она имеет в виду, мы все понимаем. И, кажется, все вместе испытываем стыд. Мы с Гелей, судя по ее блестящим глазам, так точно.

— Я очень вам признательна, — говорит мама, — это действительно очень больно. Ты злишься, Ваня, но, прошу заметить, что я дождалась утра. Мы можем сейчас поговорить?

Она сидит напротив с прямой спиной. Блестящие волосы лежат, как всегда, идеально. Она тепло улыбается Геле и говорит:

— Родная моя, оставите нас вдвоем?

— Ваня? — спрашивает Геля, и я киваю.

Тогда они уходят и прикрывают за собой дверь. Мама кладет сумочку на соседний стул, откидывает волосы на спину и оглядывает кухню. Улыбается и говорит:

— Тут очень уютно.

Я молчу. Макаю следующий блин в варенье и заталкиваю в рот. Разговаривать смысла не вижу.

— Вань. Я попробую коротко, а ты постарайся понять, хорошо? Твой отец, он непростой. Если бы ты знал, как он себя вел, когда мы встречались, был бы в шоке, честное слово. Сейчас для этого, наверное, есть какой-то особый термин, но тогда мои подружки его маньяком считали. Он помешан на контроле, но это все из любви. Сложно для понимания, возможно, но как есть. Когда ты был маленьким, он на тебя по два маяка вешал, чтобы знать твое местоположение. Вадик с ума сходил, когда ты в школу шел или на занятия.

Я хмыкаю и отвожу взгляд. Класс. Офигенное оправдание для неадекватного поведения.

Мама откашливается, сбиваясь. Говорит:

— Ты не помнишь Игоря Ломова?

Все еще глядя в сторону, я хмурюсь и киваю. Помню только, как дядя Игорь к нам в гости приходил пару раз и за какой клуб играл.

Мама продолжает:

— Это был первый серьезный контракт твоего папы. Там нервов было…Не ел, не спал, все по классике. Игоря родители еще не хотели отпускать из родного города. В общем, сложностей было много, но в итоге все сложилось. А когда он попал в большой футбол, то не справился. На него резко свалились деньги, слава, алкоголь и тусовки. Игорь хороший был мальчик, но простой слишком. Как-то его это закрутило. Его Вадик на капельницы возил миллион раз. Иногда наоборот врача к нему. Обещаний было — не счесть.

Сам того не замечая, я смотрю на маму во все глаза. Тонкими длинными пальцами она рвет бумажную салфетку. Глазами летает то к моему лицу, то к светлому пятну на полу кухни. Там, видимо, чаще всего стоит Стефаня, когда готовит у плиты.

— Игорь самородок был. Сколько бы ни пил, по полю бегал как подстреленный. А потом упал прямо на тренировке, сердце не выдержало. Никто бы помочь не успел, — она вздыхает и складывает руки на стол, — в общем, папа твой до сих пор считает, что это его вина. Если бы он тогда оставил его в покое, Игорек, может, поиграл немного, да и работал где-то, не знаю, физруком или тренером. Считает, что без денег и этой сомнительной славы Игорь бы справился.

— Я не знал, — говорю тихо.

— Мы дома перестали это обсуждать. У Вадика много игроков, ты знаешь. Но за Игоря он как за младшего брата переживал. И очень тяжело воспринял его уход. Тем более, что родители Игорька приезжали потом к нам домой и…ну, винили сильно в случившемся. Твоя папа в работу больше никогда так эмоционально не вовлекался, но видел он много всякого. Все хотят быть Месси, но…

— Это не значит, что я такой же, — говорю упрямо.

— Я знаю, Котенок. Он просто хотел тебя сберечь.

— Ты знала? Что он так сделал.

— Нет. Я не сторонница подобных мер.

— Он мог хотя бы поговорить со мной. Попытаться объяснить.

Мама тепло улыбается:

— Ты бы послушал?

— Нет. Но, может быть, понял его.

— В разговорах твой папа тоже не силен.

— А в чем он силен, мам? В манипуляциях и тотальном контроле?

— В любви, Вань.

Она встает, одергивает удлиненный кремовый пиджак. Гладит меня по голове и говорит:

— Ну что, я поеду тогда? В школу сегодня собираешься?

— Не знаю. В клуб может быть поеду, надо с тренером поговорить.

— Вечером будешь дома? У Стефани очень уютно, но вряд ли ты можешь сюда переехать.

— Посмотрим, — бурчу я.

— Ну, поершись немного, ты имеешь полное право. Кстати, твоему отцу я не сказала, где ты. Поверь, для него это большой стресс.

— Он отменит свой запрет? Или все же «сдохнет скорее»?

— Ну, умирать ему еще рано. Можешь рассчитывать на эту игру.

Мама идет в коридор, обувает лодочки на небольшом каблуке. Достает телефон из сумки и указывает им на меня:

— И вот еще. Вадику не показалось это достаточно важным, но я узнала, на кого зарегистрирован номер, с которого отправили фотографии. Перешлю тебе.

— Ты что, компьютерный гений? — фыркаю недоверчиво.

— Нет, но я тоже могу использовать нечестные ходы. Особенно когда кто-то играет грязно против моего ребенка, — мама целует меня в щеку и кричит вглубь квартиры, — Стефаня, Геля! Я поехала!

Я отхожу в сторону, чтобы пропустить их и позволить всем попрощаться. И слышу, что, перед тем как уйти, мама ласково говорит Субботиной:

— Геля, я очень рада. За вас, за Ваню, а больше всех за себя. Я так этого ждала.

Глава 61

Ангелина

Мы с Ваней заезжаем ко мне домой, чтобы я взяла учебники и переоделась. Он в школу не собирается, но сказал, что хочет проводить меня. После того, как уехала его мама, он выглядит угрюмым и задумчивым, а я с расспросами не лезу. Потом все расскажет, если захочет.

Я собираюсь максимально быстро, едва подкрашиваясь. Волосы, которые кое-как высушила у Стефани, я собираю в высокий пучок, одеваюсь просто и привычно. Темно-серые брюки карго, укороченная футболка. И все равно я почему-то кажусь себе более привлекательной, чем раньше.

Подмигнув себе в зеркало, беру толстовку на молнии, потому что моя джинсовка безвозвратно утеряна. Наверное, это минимальная плата за то, что мы с Ариной избежали неприятностей, но мне ее все-таки жалко, хоть это и просто вещь.

— Бо, там внизу Ваня ждет, выйдешь с нами?

Брат сидит за кухонным столом, сложив длинные ноги на соседний стул. Оборачивается на меня и широко улыбается:

— А голубки не против?

— Только за. Может, у тебя получится его отвлечь немного.

Брат наигранно оскорбляется:

— Я тебе что, клоун?

— Нет, — отвечаю так, словно он спросил полнейшую глупость, — цирковой артист.

— Ай, хорошо-о-о! Молодец. Ну, пойдем, будем веселить твоего парня.

Я возвращаюсь в спальню, там кидаю нужные учебники в рюкзак, а когда выхожу, Богдан уже стоит на пороге полностью собранный. Вздыхает и говорит:

— Вечно тебя ждать приходится.

— Читер!

Я смеюсь и швыряю в него свой портфель. Бо уворачивается и встает в классическую стойку каратиста, намекая на свою ловкость. Идиот. Но я очень рада тому, что между нами с братом все по-прежнему. Так я чувствую, что на многое способна.

Мы спускаемся и на улице застаем на лавочке Ваню, который выглядит еще мрачнее, чем пятнадцать минут назад. Пялится в телефон и задумчиво обкусывает губы.

— Гром! — радостно кричит Богдан. — Ну сегодня ты просто идеальная иллюстрация к своей фамилии.

— Отвали, — беззлобно отмахивается Ваня и встает.

Они жмут друг другу руки, Громов рассеянно меня обнимает, потом наклоняется к волосам и тянет носом воздух.

Я смотрю на него вопросительно, а он качает головой, мол, не обращай внимания.

Мы идем к школе втроем, и у Бо действительно получается нас всех расслабить. Хотя он даже не старается, просто болтает и шутит, как обычно. Кажется, природное обаяние между нами при рождении распределили неравномерно.

Ваня посмеивается, держит меня за руку. Спрашивает у Бо:

— Будешь на тренировке сегодня?

— Конечно. А ты?

— Надеюсь, — Громов пожимает плечами, — так-то от тренера зависит. Сейчас поеду доказывать, что я здоров и в отличной форме.

— Значит, к Паше больше не пойдем? — спрашиваю с легкой грустью.

Я буду так рада, если у него все получится! Но мне нравились наши тренировки. Наверное, я не была готова к тому, все так резко закончится.

Ваня сжимает мои пальцы и говорит:

— Я тоже к нему привык. Но…

— Да я все понимаю, Вань, — прерываю с улыбкой.

Мне, конечно, грустно, но я не дурочка. Не хочу заставлять его объяснять мне очевидные вещи.

Когда мы подходим к школе, с другой стороны липовой аллеи я вижу Акостина. Внутренне напрягаюсь и закусываю губу. Внутри свербит чувство вины. Мне неловко от того, что я так грубо отреагировала на его признания. Он, конечно, писал неприятные вещи, но и мне было необязательно опускаться до его уровня.

Тут я чувствую, как Ваня отпускает мою руку и ускоряет шаг. Недоумевая, я смотрю, как он стремительно приближается к Сереге и с размаха бьет его кулаком в лицо.

Судорожно вдыхая с тихим «ах!», я зажимаю рот ладонью.

Смотрю, как Коса пошатывается и плюхается на асфальт. Как Бо подбегает и берет Громова за локоть, но сдерживать его не нужно, бить он больше не собирается. А Коса, сидя на земле, кажется, не планирует ему отвечать.

Я подхожу в тот момент, когда Ваня говорит моему брату, встряхивая руку:

— Смотри, чтоб этот придурок к Геле не подходил. Он за ней следит и фоткает.

— Что? — в полном шоке я смотрю на Акостина.

Тот молчит, но его затравленный злой взгляд отвечает исключительно красноречиво. Лучше всяких слов. Ну что ж. Зато я теперь точно могу избавиться от чувства стыда.

— Так, шпана, в чем дело?! — кричит со школьного крыльца охранник.

Он изучает нас внимательно, приставив ладонь козырьком ко лбу, как будто это может помочь навести резкость. Но подходить тем не менее не спешит.

Богдан жизнерадостно улыбается:

— Дядь Сереж, доброе утро! А у нас вот друг упал, подняться помогаем. Кстати, ваш тезка!

На последней фразе брат хватает Акостина за плечо и рывком ставит на ноги. Тот выдергивает у Бо свою руку и угрюмо подтверждает:

— Все в порядке. Я упал.

— Так, давайте-ка в школу все, звонок через пять минут. Боксеры, етить твою…

Пока толпа, которую мы успели вокруг себя собрать, медленно тянется ко входу, Ваня заставляет меня повернуться к нему. Кладет руки мне на шею, заглядывает в глаза:

— Не испугалась?

— Немного.

— Извини. Можешь передать Стефане, что ее астрология была права, мне нужно быть аккуратнее с агрессией, — улыбается Громов.

Наклоняется и целует меня в губы. Кто-то из школьников одобрительно свистит, и я слышу, как Богдан резко его осаживает.

Ваня, отстранившись, прислоняется своим лбом к моему.

Шепчет:

— Я пойду, ладно? Нужно в себя прийти. Скажи, если этот тип хотя бы постарается с тобой заговорить. Мне или Богдану, окей? Даже если будет просто смотреть так, что тебе не понравится, все равно скажи.

Я киваю.

Он еще раз касается моих губ, очень коротко на этот раз, и уходит.

А я поднимаюсь на крыльцо и попадаю в объятия любимой подруги.

— Это еще что такое? — спрашиваю, дергая ее за ярко-малиновую прядь волос.

— О, небольшой бунт, не обращай внимания. Ты мне расскажи, что случилось? Я только в туалет отошла, возвращаюсь, а тут Коса с разбитым носом.

— Это очень интересная история.

— Боже, ну скорее! — она подпрыгивает на месте. — До звонка пара минут, придется тебе говорить максимально быстро.

— Ты сама-то как, болтушка?

— Все хорошо, — ее тон становится чуть серьезнее и заметно грустнее, — мне все еще сильно неловко перед Богданом, но я в порядке. А буду еще лучше, когда услышу последние сплетни!

Глава 62

Всю следующую неделю Ваня пропадает на тренировках. Мы видимся только в школе, а потом они с Бо едут на стадион, периодически забивая на последние уроки. Тренер согласился выпустить Громова на игру, если он хорошо покажет себя в эти несколько дней, и если командный врач даст добро.

В итоге Ваня так занят, а после настолько устает, что у нас и переписываться толком не выходит. Так что свободное время мы проводим с Ариной. Гуляем, ходим в кино или смотрим сериалы у меня дома. Много разговариваем. И хоть я скучаю по Ване и брату, все равно мне нравится этот спокойный период. Абрикосова все еще старается избегать Бо и каждый раз удирает из нашей квартиры до его прихода. Я пока ее не мучаю. Наивно верю, что, если это любовь, то они все равно будут вместе. И я только тихонько выжидаю момент, когда смогу подтолкнуть кого-то из них. Посмотрим, я стараюсь не загадывать.

Коса оказался то ли хорошо понимающим с первого раза, то ли трусливым. Я разблокировала его, но он больше не пытался мне писать. По крайней мере пока. В школе я по привычке периодически прибиваюсь к Витале Сорокину, но в этом нет особой необходимости, Коса делает вид, что меня не существует.

Виталика, кстати, иначе как бро, мы не называем. Такой же мрачный, как обычно, он, тем не менее, как будто стал более понятным после знакомства с Адамом Григорьевичем. Об этом Сорокин, спасибо ему, не напоминает нам ни словом, ни взглядом. Но мы с Ариной нашли прикольный магазин с медицинской формой и выбрали стильный комплект для его отца. Передали с благодарностями, и никому от этого не стало неловко. Это было, это прошло, выводы мы сделали.

В пятницу после итоговой контрольной мы с Аринкой идем в приют, приносим пару пакетов корма, помогаем Кисе. Она восторгается новым цветом волос Абрикосовой и в конце, как всегда, передает «привет Даньке». Обратно мы идем под руку, очень медленно, как сказала бы Стефаня — нога за ногу. Обсуждаем прохожих, хихикаем, глубоко вдыхаем теплый весенний воздух.

— Весна всегда пахнет каким-то обещанием, замечала? — говорю я.

— Обещанием тройбана по русскому?

— Дурочка! Обещанием новой жизни какой-то. Впечатлений.

— Путешествий, — подхватывает Арина.

— Свиданий.

— Увлечений.

— Эмоций.

— Фотографий.

— Каких еще фотографий? — фыркаю я.

— Да хоть таких, — и она сует мне в лицо телефон со вспышкой.

Я вскрикиваю, отбиваюсь, пытаюсь развернуть объектив на нее. Мы с ней боремся, ржем на всю улицу, зарабатываем несколько недовольных замечаний от прохожих. Потом Арина заскакивает в автобус, открывает ближайшую форточку и орет мне:

— Ай лав ю!

Я смеюсь и кричу в ответ:

— И я тебя, психованная!

Дожидаюсь свой автобус и еду домой. А когда поднимаюсь на пятый этаж, вижу Ваню, который сидит около лифта.

— Громов, ты с ума сошел? Почему не зашел в квартиру?

— Хотел наедине поговорить.

Внутри все как-то неприятно холодеет. Он что, пришел расстаться? Может, поэтому мы последнее время так мало общаемся? Он понял, что ошибся?

Но Ваня начинает подниматься, и я вижу, что у него за спортивной сумкой лежит большой подсолнух с белой ленточкой и какой-то бумажный сверток.

Он протягивает мне цветок и улыбается:

— Из всех цветов мне понравился только этот. Обещаю, в следующий раз попробую что-то более классическое.

Я облегченно выдыхаю. Вот это я быстро разогналась до паники! На расставание это точно не похоже.

Беру подсолнух и говорю:

— Мне очень нравится. А там что?

— Это кое-что для игры завтра. Ты ведь придешь?

— Что за вопросы, Вань?

— Да я просто нервничаю что-то, — он ерошит свои волосы, переминается и все-таки протягивает мне сверток.

— Сейчас открыть?

— Ну, да. Да, давай сейчас.

Я вскрываю крафтовую бумагу и достаю футболку. Она в цветах команды Вани и Бо. Развернув ее к себе спиной, я вижу десятый номер, а выше фамилию — Громова.

Разглядываю несколько секунд. Потом медленно опускаю и смотрю на Ваню.

Он трет шею и говорит охрипшим голосом:

— Тут…ну, как бы такой смысл…что ты девушка Громова. Чтобы все знали. Ну, если ты не против. И, конечно, фамилия тебе бы тоже пошла. Но это мы потом…Господи, чувствую себя дебилом.

— Я подумала, ты расстаться пришел, — бормочу растерянно.

— Геля, я люблю тебя.

— Что?

Ваня засовывает руки в карманы джинсов и склоняет голову, заглядывая мне в глаза:

— Не заставляй меня повторять, пожалуйста, может получиться еще хуже, чем в первый раз.

Я счастливо смеюсь. Обнимаю его за шею, зажав в одной руке подсолнух, в другой — свою футболку. Говорю:

— Я настолько не ожидала признания, что для меня это, ну, как Гром среди ясного неба.

— Дурочка.

— Я тоже люблю тебя, Вань. Так давно, что это даже нечестно.

Он кладет одну руку мне на затылок, другую останавливает на пояснице, и крепко прижимает к себе. Лицом утыкается мне в шею и ласково трется носом о мою кожу.

— Я почему-то сильно нервничал. Наденешь завтра футболку?

Я прищуриваюсь и бодаю его в лоб, чтобы заглянуть в глаза:

— А много ты таких раздал?

— Геля, не говори ерунды.

— Ну правда? — я чуть хмурюсь.

— Такая только одна.

— А другие? Просто с фамилией?

Он вздыхает и смотрит укоризненно. Я трясу головой:

— Извини. Мне неважно. Такая всего одна, и я этому рада.

— Я люблю тебя. Видишь? Уже лучше получается. Да, Котенок, такая футболка первая и единственная. Прикинь, если последняя?

Утыкаясь ему в грудь лицом и говорю:

— Пообещай.

— Что?

— Пусть будет последняя. Если мы потом расстанемся, и ты женишься на другой, не дари ей таких подарков.

— Обещаю.

Глава 63

В субботу мы с Ариной сидим на стадионе. Ну, как сидим. Больше ерзаем на неудобном пластике сидений, периодически вскакиваем, а я еще вечно привстаю и выглядываю у кромки поля мужчину в легком бежевом бомбере, пытаясь распознать выражение его лица.

Рядом со мной Сорокин, который смотрит матч, уперев локти в свои колени. На контрасте с его спокойствием я сама себе кажусь какой-то беспокойной маленькой собачкой, которая крутится и трясется.

Громов уже забил один гол на пятой минуте игры, но во втором тайме счет сравнялся. Осталось не так много, всего три минуты основного времени, но я твердо решила верить в победу до финального свистка. Конечно, счет по факту не так уж важен скауту, который оценивает другие вещи, но знаю, что он важен для команды.

Я в футболке, которую Ваня мне подарил. Хочу, чтобы все знали, что я — Громова. И надеюсь на то, что она принесет удачу.

В очередной раз подрываясь на ноги, я ору:

— Горишь, Ваня! Горишь!!!

Защитник другой команды отстает всего на полшага, но идет вплотную с Ваней. Перестаю дышать и смотрю, как соперник выбрасывает вперед ногу и носком бутсы отправляет мяч за боковую линию. Я успеваю разочарованно застонать, но Громов бежит за ним и тут же вбрасывает в игру. Всего две молниеносные передачи, и Тарас, вылетая вперед ровно под мяч, бьет по воротам. Сетка натягивается, а я, пародируя Роналдо, подпрыгиваю и опускаюсь в его фирменной позе с воплем:

— Си-и-и!

Арина обхватывает меня за талию и поднимает от земли.

Вторит мне:

— Красавчики!

Мы визжим, кажется, громче всех на этом заполненном солнечном стадионе. Радуемся так, как будто это финал чемпионата мира.

Восторг быстро сменяется напряжением, когда мяч снова оказывается в игре. Присесть я даже не пытаюсь. Только сосредоточенно слежу за происходящим и надеюсь, что счет не сравняется. Игра, как на зло, смещается на нашу сторону поля. Такое ощущение, что в моем организме нервничает каждая клетка. Зачарованно смотрю, как Бо отбирает мяч, отдает длинную передачу на Тараса. Но он, не справившись с двумя защитниками, сбрасывает мяч на Ваню. Громов сразу же бьет по воротам. Мяч летит парашютом, чиркает штангу и оказывается в сетке ворот.

— Дубль! — воплю я, вне себя от счастья. — Громов! Я хочу от тебя детей!

Честно говоря, не рассчитывала, что он услышит, но Ваня на поле смеется, обернувшись, и показывает мне сердечко, сложенное из пальцев. Я улыбаюсь и прикладываю ладони к пылающим щекам. Слышу финальный свисток и вторю ему громким визгом.

— Суббота! Ты меня оглушила! — орет рядом со мной Арина.

— Мне пофиг!

Мы с ней снова обнимаемся, и я понимаю, что готова расплакаться. Ваня сегодня играл идеально. Это заметил бы даже слепой.

Я заставляю Сорокина подняться и обнимаю его тоже. Трясу за плечи, заставляя наконец рассмеяться.

— Виталя! Выиграли!

— Вижу, Гель, — посмеиваясь, он поднимает руки над головой и аплодирует команде.

— Ну давай, беги, — говорит мне подруга.

— Куда?

— К Ване, дурында. Теперь тебе можно. Ты же Громова.

— Не хочешь со мной? Поздравить Бо и Тараса?

Арина мнется, и я пользуюсь этой заминкой, утягивая ее за собой. Бежим по проходу между сидений и выходим на поле. Держась за руки, идем к ребятам. Я чувствую, что Абрикосова сильнее вцепляется в мою ладонь, и отрываю ее почти насильно. Подталкиваю к Богдану, стараясь не думать о том, что это похоже на маленькое предательство. Будем считать, что это хитрость во имя любви. Сама я бегу к Ване и запрыгиваю на него, сцепив ноги за его спиной.

Он подхватывает меня под ягодицы и смеется:

— Что там насчет детей, Субботина?

— Я думала, ты не слышал.

— О, поверь, именно это ты прокричала очень громко!

Ваня опускает меня на землю и чмокает в губы. Говорит:

— Геля, я весь мокрый.

— Ничего. Просто пахнешь как мокрая собака, а так окей.

Он щипает меня за бок:

— Мы обнимались, так что теперь ты пахнешь так же.

— И мне это о-о-очень нравится.

Мы снова целуемся, и к нам подходит Ванин отец. С ним рядом мужчина в светлом бомбере.

Вадим Антонович откашливается и говорит с напряжением в каждом звуке, как будто пересиливает себя:

— Вань, на пару минут можно? Мы с Русланом пообщались уже немного, думаю, тебя может заинтересовать его предложение.

Скаут протягивает руку и иронично замечает:

— Да, Руслан — это я. Очень приятно, Ваня Громов.

— Взаимно. Давайте поговорим.

— Кстати, — говорит Руслан, — чтобы вы знали, Ваня, я готов был побороться за вас и до беседы с вашим отцом. Обсудим?

— С удовольствием.

Я показываю Ване два сжатых кулачка, и он кивает. Отходит в сторону со скаутом, а я остаюсь с его отцом вдвоем.

Спрашиваю:

— Как вам игра?

— Отличная, — отвечает он со вздохом.

— Вы давно последний раз видели, как он играет?

— Пару лет назад.

— Не жалеете?

— О том, что не приходил на игры? Или о том, что пытался ему помешать? — прищуривается Вадим Антонович.

Я совершенно не смущаюсь. Если он говорит об этом открыто, то и я могу.

Задорно улыбаюсь:

— Нет, о том, что наверняка напели этому Руслану, какой Ваня классный.

Он хмыкает, смотрит на меня сначала молча, потом разводит руки в стороны:

— Время покажет.

— Ваня замечательный. Он еще не раз вас приятно удивит, — говорю запальчиво.

Он пару раз медленно кивает, глядя на своего сына. Потом тихо спрашивает:

— Он злится на меня?

— Конечно. Вы бы тоже злились.

— Есть идеи, как я могу все исправить?

— Вы же старше, — я улыбаюсь, — вы должны понимать, что в одну секунду все не исправить. Но знаете, одна идея все-таки есть.

Вадим Антонович скрещивает руки на груди и пытается сдержать уголки губ, которые ползут вверх:

— Что-то мне подсказывает, что вот об этом я точно пожалею. Ну, рассказывай.

— Как вы относитесь к большим косматым дворнягам? И трехлапым котам?

Эпилог

Ваня

Глядя на то, как «дворники» сметают крупные хлопья снега с лобовухи, я отстраненно думаю о том, что, наверное, впервые в своей жизни так рад межсезонью.

— Ванюш, а мы хотя бы больше сорока едем?

Убираю одну руку с руля, чтобы погладить круглый Гелин животик. Всего на секунду, потому что за дорогой я слежу маниакально внимательно.

Говорю:

— Не волнуйся, Котенок, если что, я оплачу штраф.

— Штраф за самую медленную езду. Про тебя во всех пабликах напишут. «Новость-шок! Футболист сборной Иван Громов нарушает закон».

Она хихикает над своей шуткой и открывает окно.

— С ума сошла? — нажимаю кнопку, чтобы поднять стекло с ее стороны. — Тебя продует.

— Господи, Громов, мне уже не терпится родить, чтобы ты от меня отстал.

— У нас еще четыре недели, придется потерпеть.

— Слышала? — Геля наклоняется к животу. — Четыре недели тотального контроля.

Я смеюсь:

— Да ладно тебе. Я разве настолько невыносим?

— Нет, конечно, я просто прикалываюсь. Потом уедешь на сборы, и я, когда заскучаю, буду с нежностью вспоминать, как ты не давал мне открыть окно и купил ужасно колючую шапку.

— Она с шерстью.

Геля смеется:

— Да я знаю! — и, вздохнув, добавляет, — Скорей бы уже доехать. Аринка там мясо запекла, салатиков наделала.

Я улыбаюсь. Думаю — ну что за чудо, девочка моя любимая. Так мечтательно говорит о еде, что хочется накормить ее всем, что она только захочет. Хорошо, что я подготовился.

Говорю:

— Если откроешь бардачок, то найдешь шоколадку.

— С воздушным рисом?

— Других не держим.

— Ваня, ты лучший муж на свете!

— Да, говори, говори, мне очень нравится.

Геля строит мне умильную рожицу и шуршит упаковкой шоколадки.

Удовлетворенно вздыхает, устраиваясь на сидении поудобнее:

— Ладно, теперь я готова дотерпеть до конца.

Мы спокойно доезжаем до нужного дома, паркуемся, я помогаю Геле выйти из машины. Пока идем к подъезду, она шутит, что хожу я еще медленнее, чем веду машину. Я улыбаюсь, с большим удовольствием позволяю ей подтрунивать над собой.

Наверное, сейчас я чуть лучше понимаю своего отца, потому что двух моих девочек хочется опекать и даже, о ужас, контролировать. И уже начал прикидывать, какие часы с GPS куплю дочери. До этого, правда, еще далеко. Пока моя задача — пережить Гелины роды и не сойти с ума от волнения.

Дверь нам открывает Бо в новогодней шапочке Деда Мороза. Широко улыбается:

— Вы пешком шли?

— Там снег идет, — ворчу я, — Новый год уже прошел, ты же в курсе?

— Ты с меня это не снимешь. Я уснул в двенадцать ноль пять, так что сегодня планирую оторваться.

— Громовы! — кричит Арина с кухни. — Заходите скорее, раздевайтесь, я сейчас!

Геля садится на мягкую банкетку, а я присаживаюсь, чтобы снять с нее угги. Она поглаживает круглый живот и говорит:

— Как вкусно у вас пахнет, с ума сойти.

Потом скидывает куртку, обнимается с братом и говорит:

— Пойду Аринке помогу, хорошо?

Подставляет губы для поцелуя, а потом очень бодро для своего положения направляется на кухню.

Богдан смотрит ей вслед, а потом показывает, чтобы я шел за ним. Разуваюсь и иду по коридору в спальню и оттуда на балкон, украшенный фонариками.

Субботин прикрывает дверь и говорит:

— Есть две новости.

Облокачиваюсь о подоконник и смотрю на заснеженный двор. Снегопад усилился, так что доехали мы вовремя, конечно.

Уточняю:

— Одна хорошая, другая плохая?

— Ну-у, да. Короче, прикинь, кого я в аэропорту встретил? Илью.

И смотрит на меня так с таким значением, будто эта информация должна для меня что-то значить.

— Кого?

— Ну Илья! Центрфорвард, вечная кепка козырьком назад, взгляд, как будто ему все должны. Не припоминаешь? — и он продолжает перечислять, взмахивая ладонью в такт словам. — Коктейль с сюрпризом для Гели с Ариной. Наша подстава с чек-апом, дисквалификация.

Теперь я, конечно, вспоминаю. Киваю и снова смотрю в окно на то, как снег кружится за окном и летит как будто наверх. Не то чтобы это была подстава. Просто через моего отца сделали так, что анализ на содержание в моче препаратов провели немного в другое время, чем предполагалось. Илюха не успел подготовиться, вот и все.

Спрашиваю:

— Надеюсь, ты с ним не разговаривал?

— Рейс задержали, мы кофе вместе выпили.

— Ну нахрена, Богдан? — мои брови взлетают наверх.

— Да не бесись. Мы вообще нормально посидели. Он как-то притих, повзрослел, стал гораздо приятнее. Ты же знаешь, что меня мучал один вопрос.

— Зачем он это сделал? — спрашиваю скептически. — Не все ли равно?

— Его Зайцева подбила. Тогда, на вечеринке.

Я оборачиваюсь, смотрю через стекло балконной двери, чтобы убедиться, что Геля с Ариной все еще на кухне.

Говорю:

— Зайцева? Алена? Вот же мразь!

— Ага, теперь тебе интересно стало? — фыркает Богдан.

— Девчонкам не вздумай сказать.

— Ну я не тупой же. Оставим это между нами. Теперь просто как-то все сложилось. Он, конечно, не лапушка в этой ситуации, но все же.

— Надеюсь, ее жизнь наказала, — говорю зло.

— Конечно, наказала. Думаешь, легко ей в Дубае работается? — он подмигивает и смеется.

Я невесело улыбаюсь. Я за ней не слежу, но в социальных сетях иногда попадается ее страница, где она светит искусственной грудью на фоне очередного пляжа.

Говорю:

— Да пошли они. Главное, что у нас все хорошо. Надеюсь, это была плохая новость?

Субботин интенсивно кивает, от чего помпон на его шапке раскачивается из стороны в сторону. Лезет в карман и достает изящную деревянную коробочку. Подрагивающими пальцами открывает и смотрит на меня, вмиг превращаясь в школьника.

Спрашивает:

— Как думаешь? Норм?

— Арина долго ждала, — я улыбаюсь, — уверен, что ей понравится. Даже если оно на три размера больше, чем нужно.

— Я по ее кольцу мерил.

— Так, либо вы перестаете шептаться и идете за стол, либо я съем кого-то из вас! — возмущенно выговаривает Геля, распахивая дверь.

Видит кольцо и тут же шипит:

— Бо! А ну спрячь! А если бы она увидела!

Субботин захлопывает коробочку и убирает обратно в карман. Обаятельно улыбается и толкает пальцем помпон на шапке.

Говорит:

— Не хочу быть съеденным. Пойдем, Гром, накормим Энж и мою племяшку.

Я пропускаю их вперед, закрываю балконную дверь и, вполуха слушая перепалку Гели с братом, задерживаюсь, чтобы еще раз посмотреть на гирлянду огоньков, на крупные снежинки и на свое отражение в стекле.

Там очень счастливый человек. Который сегодня нарушит спортивный режим и проведет отличный вечер с близкими. А потом проживет свою лучшую жизнь, потому что у него есть все, о чем только можно мечтать.

И, показав самому себе рокерский жест, я иду к своим.

Больше книг на сайте — Knigoed.net

Content

Юля Артеева
Фол последней надежды

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Эпилог