Заплатить за все

Мария Зайцева

Пролог

Новые родственники — это всегда стресс.

Учитывая, сколько в его жизни уже было стрессов, то еще один — фигня делов, как сказал бы сын Захар.

Сам Горелый, отличающийся еще меньшей разговорчивостью, чем его сын, никак не комментирует новую для себя ситуацию.

Очень новую и неожиданную.

То, что его парнишка решил жениться, он, конечно, знает. Еще сидел когда, получил информацию.

Захар сам написал, коротко, в одно предложение.

Горелый прочитал, задумчиво кивнул, отправил такой же лаконичный ответ. Знак вопроса.

Получил в смс дату. Прикинул.

Еще не скоро. Он успеет выйти и даже дела кое-какие поделать. Серьезные.

У него там, на воле, бизнес. Сейчас этот бизнес на плечах партнера, который регулярно перечисляет долю Горелого на офшорный счет, оставляя малую часть на жизнь Захару.

Но дело долго не может стоять, наступает стагнация. Так что, после выхода, будет море работы.

Горелый понимал это и изо всех сил настраивался на правильное распределение сил и эмоций.

Сначала — к сыну.

Посмотреть на него, вырос, наверно. Он фотки присылал, конечно, а вот приезжал последний раз еще год назад.

Горелый заценил разворот плеч и тяжелый дедовский взгляд. Вырос волчонок. Стал полноценным волчарой. Серьезным, еще не матерым, но таким, что сразу понятно: шутить тут никто не будет.

Горелый с легкой ноткой ностальгии вспомнил себя такого.

Он тогда взял первое место по России в своем весе и возрастной группе. Отец радовался. Не показывал, конечно, Гореловы вообще на эмоции скупы, но взгляд выдавал.

После он на него никогда так не смотрел. Повода не было.

Горелый не особенно любил вспоминать то, что было дальше… Потому что ощущение правильности, испытанное тогда, на России, больше не повторилось. Несмотря на все успехи в бизнесе, сначала нелегальном, но очень прибыльном. Были девяностые, новые возможности для умных людей. Горелый считал себя умным и возможности использовал. И даже с успехом.

Все было.

Первые бабки, шальные, проебанные за сутки в мареве бухла и шлюх. Первые покупки, серьезные такие, чтоб пацаны одобрили. Он привел в свою новую квартиру жену и сына. Отец не пошел. Он вообще не касался ничего из того, что зарабатывал Горелый.

Хорошо, что хоть потом поддержал, когда Лелька подставила, свалив с партнером…

Забрал Захара, позволив сыну самостоятельно выбираться из жопы.

И Горелый выбрался. И даже с прибытком. Вот только… Перешел кое-кому дорогу в процессе, не рассчитал свои силы. Думал, вытянет. Не вытянул.

Шесть лет прошли. Проползли. Медленно, сука, так медленно…

Ну ничего. Больше такого не повторится. Никогда не повторится.

У Горелого впереди счастливое, мать его, будущее.

Жаль, отец не увидит…

Горелый смотрит на новых родственников, приходя к выводу, что Захар весь в него. Если уж впираться в дерьмо, то по самую макушку, сразу, с головой ухнув на глубину.

И хорошо, что сейчас не девяностые.

Пацаны не поняли бы прокурорскую родню.

Предъявили.

А сейчас… Сейчас просто неудобно, учитывая, что именно планирует сделать Горелый в первую очередь.

— Вы так похожи, — пищит мелкая невеста сына, миленькая блондиночка с голубыми глазами.

Горелый кивает. Хороший вкус у Захара. Тоже в него. Хотя, мелковата, конечно, девка, едва из подмышки у него выглядывает. Но тут уж ничего не поделаешь… Остается только надеяться, что внук будет в его породу. Хотя… Сам прокурор и его сыновья-менты не мелкие совсем. Конечно, ни до Захара, и тем более до самого Горелого не дотягивают ростом, но все равно вполне серьезные звери. Младший, Захар обмолвился, пару раз его ронял даже, а это показатель.

— Беременная уже? — спрашивает Горелый у будущей невестки, она краснеет всем лицом и шеей сразу, как умеют только натуральные блондинки, и отрицательно мотает пушистой головой.

— Пап… — укоризненно басит Захар, машинально становясь так, чтоб чуть-чуть закрыть спиной свое мелкое сокровище. Ему не нравится ее смущение.

Горелый заценивает это собственническое движение, уважительно кивает.

Вырос сын. Вырос. Давно ли на плечах его таскал?

Сажал на шею и бежал вокруг парка на утренней ежедневной разминке… Сердце чуть-чуть колет.

Счастливое время. Он тогда не был богат, и даже не планировал. Они жили в съемной хате, перебивались на его зарплату и призовые. Но он был молод, рядом была любимая, как тогда казалось, женщина и маленький сын. И гордость в отцовском взгляде.

Горелый досадливо поморщился, поймал взгляд будущего свата, кивнул.

Да, поговорить надо.

В этом богатом доме куча народу. Помолвку празднуют.

И как раз Горелый к этому сроку удачно вышел.

Честно говоря, узнав о новой родне, думал, что не пригласят. Он и не стремился, зачем?

Сын выбор сделал самостоятельно, с ним не советуясь. Значит, его одобрение не требуется.

Да и прокурор… Вряд ли захочет его видеть в своем доме. Все же, в свое время имя Горелого гремело…

Но прокурор пригласил настойчиво.

И Горелый пришел. Почему нет?

Он идет через толпу, успокоительно кивнув на вопросительно-встревоженный взгляд сына, останавливается возле будущего родственника.

— Думаю, нам есть что обсудить, — говорит прокурор.

Его жена, красивая невысокая блондинка, глядя на которую, сразу становится понятно, в кого пошла будущая невестка, стоит рядом и немного обеспокоенно смотрит на мужа.

Словно предупреждает его взглядом.

Но прокурор гладит ее по плечу, кивает, типа, не волнуйся.

И первым идет к выходу из зала.

Горелый, кивком попрощавшись с будущей сватьей, движется в том же направлении.

В кабинете, классическом таком, с массивной темной мебелью, они садятся в глубокие кресла, прикуривают, прокурор разливает по низким бокалам коньяк…

Выпив, какое-то время смотрят друг на друга.

Изучают.

У прокурора спокойное лицо, видно, что мужик не злоупотребляет, занимается спортом, поддерживает форму. До Горелого ему, конечно, как до звезды, тем более, что в зоне заниматься особо нечем было в свободное время, и Горелый активно тренировался, не позволяя себе распускаться. И теперь явно в лучшей своей форме.

Но и прокурор — серьезный мужик. Горелый с ним не пересекался, повезло. Говорят, с ним не договориться насчет бабла.

Горелого пасла Москва, дела были там, суд был там… И все было бы на мази, если б не та сучка… Ну, ничего, ничего… Разберемся…

Насильно изгнав из головы образ гладкой дряни, из-за которой поломалась практически стопроцентная схема, когда его должны были освободить прямо в зале суда, Горелый отпивает еще коньяка для успокоения.

— Я думаю, что имею право узнать твои дальнейшие планы, Владимир Петрович, — без прелюдии начинает прокурор, сверля Горелого острым взглядом потомственного чекиста.

— Имеешь, — кивает Горелый, — у меня бизнес. Надо работать.

— Ты же понимаешь, что я буду вынужден… Присматривать? — спокойно предупреждает прокурор, — Алла — моя единственная дочь. Самый младший ребенок. Я не позволю даже малейшего дискомфорта для нее. Твой сын, насколько я сумел убедиться, похож на тебя только внешне. И слава богу.

“Не только, — хочется сказать Горелому, — ты даже не представляешь, насколько похож. Насколько он — Горелов”…

Но Горелый молчит. Кивает.

— И я тебя сразу предупреждаю, — продолжает прокурор, — если увижу, что ты… То приму меры. Пока ты сидел, было спокойно. Твой сын работает, вполне способен обеспечивать мою дочь. И я их без помощи не оставлю, конечно же… Но даже упоминания никакого криминала не позволю.

Горелый кивает.

Нормальная схема.

Он, собственно, и не планировал возврата. Он вообще в последние пять лет, перед тем, как влететь, был самым законопослушным чуваком, какого только можно было представить. И сидел не за свежие подвиги, а за давние. Те, что раскопала эта… Эта…

Горелый привычно стискивает зубы, перебарывая злобу.

Не сейчас. Не сейчас.

— Я хочу, чтоб между нами не было недопонимания, — завершает прокурор, — и обид. Я буду защищать свою семью всеми доступными способами. А твой сын теперь — это тоже моя семья.

“Мой сын — это МОЯ семья!”, — хочется рявкнуть Горелому, но он привычно молчит. И смотрит.

Прекрасно зная, что взгляд его прошибает и самых крепких мужиков, заставляя нервничать. Но или прокурор вообще безбашенный придурок, или нереально крепкий мужик, но в лице у него никаких изменений не происходит. И в фигуре тоже. Он не напрягается, не настораживается. Отвечает спокойным, уверенным взглядом.

И Горелый отступает, неожиданно для себя. Не то, чтоб сдался, но… Но он всегда уважал силу духа. У отца такая была.

Если что решил, хер сдвинешь.

Он ведь при смерти был, но сына видеть не захотел…

— Я рад, что мы достигли взаимопонимания, — спокойно комментирует ситуацию прокурор, — а теперь давай вернемся к гостям. Кстати, ты в городе остаешься? Или в столицу?

— Я пока отдохнуть хочу… — неопределенно отвечает Горелый, — в деревню поеду… Рыбалка, там, охота…

Прокурор смотрит на него испытующе, пытаясь понять, что тот задумал.

Но Горелый не палится, смотрит равнодушно.

И прокурор, помедлив, кивает.

В самом деле, логично же… После отсидки отдохнуть на природе…

В зале Горелый ловит внимательный взгляд сына, неопределенно дергает углом губ. Тоже мне, переживатель какой…

Совсем не доверяет, что ли? Или думает, что он, Горелый, вообще без башки и устроит тут разборки, сломав сыну отношения в будущей семье?

Горелый выходит на крыльцо, с удовольствием затягивается сигаретой, вдыхает летний вечер.

Завтра он уже будет на пути в деревню.

Потому что не соврал прокурору, всю правду сказал. Практически всю.

Он поедет отдыхать.

И еще кое за чем.

Например, глянуть на одну гладкую сучку, стоившую ему шести лет жизни. Она думала, что, свалив из столицы в глухомань, спряталась.

А вот нихера…

Плохо спряталась. Горелый идет искать.

И найдет.

Глава 1

— Карин, забирай свою оторву от моего Витальки! — голос соседки, визгливый, с уже формирующимися нотами грядущего скандала, заставляет оторваться от конспекта и выглянуть в окошко, — а то я ее прямо тут хворостиной перетяну!

— Не имеете права! — голос дочери, звонкий и нахальный, подстегивает ускориться, хотя и без того бегу, роняя тапки, уже через сени к входной двери, как обычно, с наступлением теплых деньков, всегда распахнутой и занавешенной только тюлем от насекомых, — вы мне не мама! Только троньте, позвоню в службу защиты детей!

Ох, блин!

Ну что сказать…

Моя пятилетняя дочь развита не по годам… И большая часть вины в этом — моя.

— Ах ты, засранка! — голос соседки взвивается в небо, словно сирена, пугая приблудших кур внизу и голубей сверху, — да я тебя!..

— Галя, что случилось? — кричу я с порога, еще толком не видя ни соседки, ни дочери, только слыша их из-за калитки.

— Да ты глянь, что твоя дрянь моему Витальку сделала! Глянь! И грозится еще! Да это я в службу эту… как ее… позвоню! Чтоб тебя, паразитку, забрали в детский дом!

— Не заберут! — так же звонко отвечает дочь, совершенно не напуганная ни голосом соседки, которого даже ее муж, здоровенный, к слову, мужик, опасается, ни словами, гадкими, на самом деле, — у меня мама есть!

— Да ты!.. Ай! Каринаа-а-а! Ай! Пнула меня! Ай! Убила! Обезножела!

Вот как, как скажите мне, это все может произойти за одну минуту, пока я бегу от двери дома до калитки?

Но может. С моей девочкой — все, что угодно, может…

Выбегаю, готовясь наблюдать катаклизм, потому что соседка орет так, будто ее реально убивают, и торможу в удивлении.

Моя девочка забралась с ногами на лавочку у дома и, сурово насупившись, держит в руках здоровенную палку, размером с нее саму, не меньше.

Напротив орет на всю улицу соседка Галина, причем, непонятно, чего орет, визуально никакого ущерба ей не нанесено.

А с другой стороны стоит и увлеченно ковыряется в носу сын Гали, Виталик, шестилетний оболтус, грязный до невозможности. И спокойный, как танк, словно материнский крик вообще к нему никакого отношения не имеет.

Я охватываю картину одним взглядом, выдыхаю, понимая, что ничего жуткого не произошло, и принимаюсь командовать:

— Яся, брось палку и иди во двор. Галя, прекрати орать, ты сына напугаешь, он палец сломает!

Галя тут же замолкает с открытым ртом, разворачивается сначала ко мне, затем к Виталику.

Тот, замерев с пальцем в носу, мгновенно ощущает смену диспозиции и принимается тоненько подвывать на одной ноте. Ковырять, что характерно, не прекращает, наоборот, даже усиливает вращательные движения.

Галя, изучив его внимательно, разворачивается опять ко мне:

— Видишь? Видишь, до чего парня моего довела твоя дрянь!

— Выбирай выражения, Галя, — повышаю я чуть-чуть голос, зная, что спокойный тон тут не прокатит, это деревня, здесь голосом брать привыкли, кто кого переорет, тот и прав. — Ничего такого не вижу.

Хочется добавить, что ее Виталик с рождения такой и влияние моей Яськи явно ему не вредит, а, может, и облагораживает даже, но это, все-таки, ребенок, а потому сдерживаюсь.

— Да как не видишь? — Галя кидается к своему сыну, и тот, дернувшись, то ли палец сильнее в нос втыкает, да так, что добирается, наконец, до мозга, хотя в наличии последнего большие сомнения у меня всегда были, то ли просто пугается зверского выражения матери, потому что принимается орать так громко, что где-то далеко вспархивают недопуганные Галей голуби. — Смотри! Весь исцарапанный! Чуть глаза не лишила ребенка!

— И это вовсе не я, — подает голос из-за моей спины Яся, и, клянусь, слышатся в нем ехидные ноты, — это он дурак. Говорила, не в шиповник надо, а в смородину…

— Так надо было пальцем показувать! — неожиданно прекращает орать Виталик, — я не разобрался!

— Потому что дурак! — голос Яси наполняется торжествующим ехидством, — и в лепеху коровью наступил еще!

— Я случа-а-айно-о-о-о… — опять заводит Виталик, а я решаю прекратить цирк, пока все соседи не приняли активное участие в представлении. Есть опыт да, и не особенно приятный…

— Галя, разбирайся сама со своим парнем, — подключаю я командный голос, — причем здесь моя Яся?

— А притом, что приваживает Виталю моего, таскает за собой! А потом он весь побитый приходит, да собаками покусанный!

— Галя, опомнись, — пытаюсь я вразумить соседку, — Яське едва пять лет исполнилось! Кого она может за собой таскать? Ну, запрети своему…

— Да как я его удержу?

— Сама себе злобный Буратино, значит, — бормочу я, пожав плечами.

— Че? — непонимающе открывает рот соседка, временно впав в ступор, но быстро приходит в себя, — ты запрети своей гулять с моим Виталей! А то точно в полицию сдам ее!

— Это вас надо в полицию! За то, что меня ударить пытались! — лезет под руку Яся, а я хмуро смотрю на соседку тяжелым взглядом, под которым она неожиданно тушуется:

— Да кому ты нужна, шмакодявка… Ничего такого…

— Галя… — начинаю я, добавляя жесткий прокурорский тон к командному голосу, — если узнаю…

— Да Карин, ну чего ты, чего ты… — тут же сдувается она, пятясь назад и по пути давая пинка своему замурзанному ребенку, — я ее только за руку привела…

— И хотела пнуть! — ябедничает Яська.

Я делаю шаг в сторону Гали, обшариваю взглядом землю в поисках той самой палки, что бросила дочь.

Если и правда хотела, я ее прямо тут в дорожную пыль вгоню.

Но Галя, видно, поняв по моим глазам, что сейчас будет больно, резво отпрыгивает от моего двора чуть ли не на два метра в сторону, подхватывает своего Витальку за шкирку и молча тащит по улице, начав верещать уже на серьезном удалении:

— Да пошла ты! Психованная! Такая же, как дочь! Две больные психички! Лечить вас надо! Как тебе детей доверяют!

Ее голос удаляется вдоль по улице, и траекторию движения можно с легкостью угадать по разбегающимся в разные стороны курам и лающим собакам. Очень, кстати, в тональность попадают, прямо группа поддержки…

Я выдыхаю, разворачиваюсь к дочери, оглядываю ее еще раз, думая, что, если хоть малейший синяк увижу, догоню Галю и покажу, что такое разъяренный сотрудник юстиции. Пусть и бывший.

Яся, чувствуя, что еще не все позади, и ей вполне может перепасть за проделки, торопливо отскакивает опять на лавочку, там становится в позу и выпячивает нижнюю губу:

— Только без рук!

Я пару секунд моргаю оторопело, пытаясь понять, откуда она могла этого нахвататься, а затем выдыхаю. Невозможно же ругать, когда она так смотрит… Злость уходит, тревога за дочь тоже, судя по всему, она сумела за себя постоять самостоятельно, хотя я в этой ее способности никогда и не сомневалась…

И теперь нужно подобрать слова, чтоб внушить, наконец, Яське, что Виталика этого лучше десятой дорогой обегать, раз уж он такой недалекий послушный телок… От таких одни беды…

Яська, видя мое переменившееся выражение лица, заранее делает тоскливую мордяху, типа “ну чего ты мне еще можешь нового сказать”, но затем смотрит куда-то мне за плечо и пищит:

— Машинка красивая!

Я поворачиваюсь, чтоб посмотреть, какую именно красивую машинку обнаружила моя дочь на сонной поселковой улице, и замираю, разглядывая хаммер последней модели, неуместный тут настолько же, насколько был бы неуместен, например, звездолет…

У черного монстра, остановившегося у соседнего дома, огромные колеса, чуть ли не в мой рост, тонированные стекла по всему салону и агрессивные, хищные линии корпуса. И вообще, очень он какой-то пугающий. Что он тут забыл, в нашей глуши, куда даже автобус из района лишь два раза в неделю приезжает?

Я приставляю руку козырьком ко лбу, пытаясь высмотреть водителя. Рядом на лавочке подпрыгивает и о чем-то тарахтит Яся. Кажется, спрашивает меня, что это за марка машины.

Я хочу ответить, даже рот раскрываю, но в следующее мгновение слова застывают в горле.

Потому что водительская дверь открывается, и на пыльную дорогу спрыгивает мужчина.

Огромный, невероятно массивный, одетый в темную футболку с длинным рукавом и джинсы.

Он смотрит прямо на меня, и глаза из-под низко надвинутой кепки блестят по-волчьи.

С удовлетворением и азартом.

Я не могу поверить тому, что вижу, это словно сон какой-то, жуткий, жуткий кошмар! Этого не может быть! Нет!

Сглатываю, моргаю, слышу сквозь нарастающий гул в ушах звонкий голос Яськи:

— Какой дядя большой!

Водитель не обращает внимания ни на кого, ни на соседей, изучающих его со своих дворов, ни на лающих на чужака собак, ни на писк Яськи…

Он смотрит только на меня.

Медленно убирает огромные кулаки в карманы джинсов, чуть подается вперед, поводит бугристыми плечами, словно… Словно угрожает…

А я все стою. Все поверить не могу своим глазам. В голове шум, глупые слова: “Не может быть, не может быть, не может быть…”

А затем он усмехается.

И эта жуткая, хищная усмешка, в сочетании с азартно и злобно блестящими глазами, смотрится настолько дико и пугающе, что я, наконец, прихожу в себя, бросаюсь к Яське, подхватываю ее на руки и, не обращая внимания на протестующий писк, несусь к дому.

Забегаю в сени, закрываю с размаху дверь, затем — через сени в дом, и тоже дверь запираю на замок и засов.

— Мама, мама, ты чего? — кричит испуганно Яська, но я не слышу сейчас.

Сердце бьется заполошно в горле, дыхания не хватает, я подбегаю к окну, выходящему на улицу, почему-то надеясь, что сейчас не увижу никого: ни здоровенной машины, ни ее пугающего водителя, призрака из моей прошлой жизни…

Пусть исчезнет! Пожалуйста, господи, я же так мало прошу! Пусть его не будет здесь!

Но мои молитвы не услышаны.

На улице по-прежнему стоит хаммер, а у его двери — огромный небритый мужчина в кепке.

Он смотрит в мое окно, словно знает, что я его вижу.

Уже не усмехается, но мне от этого не легче.

Впиваюсь пальцами в подоконник, кусая губы, чтоб не закричать.

Закрываю глаза, жмурюсь изо всех сил, открываю, неизвестно, на что надеясь…

Но чуда не происходит.

Он стоит. Смотрит.

А затем кивает мне. Медленно, со значением.

Я помню этот кивок. И взгляд этот помню.

Он так смотрел, когда мы виделись в последний раз. В зале суда, после приговора. Перед тем, как его вывели, он повернулся, нашел меня взглядом, усмехнулся и кивнул.

Я тогда поняла, что это было.

Обещание вернуться.

А он из тех, кто всегда выполняет свои обещания…

Глава 2

— Мама, мама, мама… — голос Яськи звучит уже напуганно, со слезой и только это меня выводит из ступора.

— Мама, вставай… Ну чего ты тут?..

Смотрю в огромные глаза своей дочери, удивленно моргаю, оглядываясь.

Я, оказывается, сижу на полу, прямо под окном, в котором только что увидела самый жуткий кошмар из моей прошлой жизни.

Видимо, в какой-то момент нервы сдали, может, как раз, когда он кивнул… Или усмехнулся… Или… Не знаю, как-то из памяти это выветрилось.

Я, судя по всему, так напугалась, что просто и по-детски спряталась под подоконник. А потом и на пол села.

Да так и сидела, в страхе и онемении, пока Яська своими слезами не вернула в реальность.

— Мам… Ты упала? — серьезно, с тревогой спрашивает дочь, и я успокаивающе глажу ее по голове, а затем, не выдержав, крепко обнимаю.

Яська не вырывается, хотя всех этих нежностей не любит. Но тут словно чувствует мою потребность, замирает, сопит взволнованно в плечо.

И я чувствую, как меня отпускает.

Мой маленький якорь прочно держит на поверхности. В который раз уже не позволяет опуститься на дно.

Вдыхаю сладкий запах детской макушки, глажу тонкую худую спинку… И неожиданно наполняюсь яростью и решимостью.

Сволочь, явившийся сюда явно с целью напугать, причинить вред… Не только мне! Но и моей девочке!

И если за себя бы я еще подумала, может, отступила бы, сбежала, то Яську не дам!

Перетопчется, скот!

Отстраняю аккуратно дочку, смотрю в глаза:

— Ясь, мама немного устала, вот и села… Но уже все хорошо. Сейчас я встану.

Она кивает, помогает подняться, заботливо придерживает под локоть, опора моя, самая-самая крепкая, нерушимая…

Первым делом, после того, как ощущаю нужную твердость в ногах и понимаю, что не упаду, смотрю в окно.

Огромное искушение трусливо спрятаться опять, отвернуться, сделать вид, что ничего не произошло…

Но я не могу себе этого позволить. Была бы одна… Но тут Яська.

Смотрю, внутренне готовясь к тому, что он все еще там. Стоит и смотрит…

И удивленно моргаю, никого на поселковой улице не обнаруживая.

Ощущение, что просто морок был, призрак из прошлого…

Облегчение наваливается настолько сильное, что приходится ухватиться опять за подоконник, чтоб не упасть.

— Мама! Ты опять устала? — вскрикивает Яська, и я выравниваюсь, злясь уже на себя.

Вот ведь дура впечатлительная! Ребенка напугала!

— Нет, просто оступилась… Ясь, кушать будешь?

— Да!

Беспроигрышный способ отвлечь моего ребенка… Есть она готова всегда, в любое время суток и все, что попадется под руку. Куда что девается, правда, учитывая ее вечную веселую худобу и мелкорослость, непонятно.

Я даже с врачами советовалась, помню, примерно год назад, опасаясь, что с Яськой что-то не так.

Оказалось, наоборот, очень все так.

Растущий организм, постоянно на свежем воздухе и в движении. Все отлично, кормите столько, сколько просит…

Я быстро накрываю на стол, сажаю Яську перекусывать, а сама, пользуясь временным затишьем, ползу в свою комнату и уже там, невольно подломив колени, валюсь на кровать.

Выдыхаю, успокаивая бешено колотящееся сердце и пытаясь сообразить, что же делать теперь…

То, что он здесь, и что реален, никаких сомнений. Уж чем-чем, а галлюцинациями я никогда не страдала… Да и во сне его не видела, не думала о нем ни разу с момента оглашения приговора. Как-то не до него мне было совсем.

Так что никаких навязчивых страхов и прочего бреда.

Если б тут бывший объявился, я бы еще, с маленьким процентом вероятности, могла прикинуть, что это легкая степень паранойи, потому что этот гад столько крови выпил, что именно его в кошмарах видела пару раз…

Но бывшему на меня глубоко фиолетово, и спасибо судьбе за это, конечно.

А этому уроду, как оказалось, нет… Не фиолетово…

Черт, говорила же мне мама, не становись прокурором! Есть крайне мстительные зэки! Подкараулят, по голове дадут… Ну, и так далее, по тексту. Она у меня мнительная была до невозможности.

Но в этом случае оказалась права…

В то, что этот гад оказался тут просто так, случайно, верить не приходится, хотя и очень заманчиво, конечно.

Но не до такой степени я наивная, чтоб реально думать, что бывший зэк и отнюдь не бывший бандит с криминальным прошлым, а, возможно, и настоящим, с кучей бабла на офшорах, до которых государство так и не добралось, просто так окажется в далекой, практически заброшенной российской глубинке… Что ему тут делать? Разваленную свиноферму покупать? Или конезавод, от которого рожки да ножки остались? Или, может, дом тут приобретать? Ага… Смешно… Отсюда до райцентра два часа ехать по разбитым дорогам, состоящим из пыли, коровьего дерьма и небольших вкраплений грунтовки.

Конечно, такой монстр, как последний хаммер, проедет легко. Но тоже нервы… И каждый раз так не наездишься.

Сюда не добирается скорая, доставка, любые службы.

Детского сада нет, есть школа, но до недавнего времени и ее не было…

Потому, несмотря на невероятно красивую природу и наличие чистейшей речки под боком, у нас и нет в деревне богатых людей, никому не хочется постоянно гонять в райцентр за предметами первой необходимости.

Так что проездом, случайно, тут никого быть не может…

Не надо питать глупых иллюзий.

Он здесь из-за меня.

И явно не с намерением просто поболтать.

А значит, надо принимать меры…

Но вот какие?

Я встаю и, заглянув в кухню, где Яська с увлечением лопает котлету с овощами, выхожу во двор.

Это стоит мне нервов и решимости, но, в конце концов, это мой дом и мой двор. И прятаться я не собираюсь!

Еще раз контрольно глянув на улицу, выдыхаю и спускаюсь с крыльца.

Иду за дом, туда, где чуть в стороне установлена деревянная беседка, из-за которой все жители нашей деревни называют меня “барыней”. Для них нахождение во дворе чего-то настолько не функционального — роскошь и неоправданное мотовство. Это они еще про качели, которые скоро привезут, не знают ничего!

В беседке на столе я насыпала пару дней назад яблоки, дозревать, и теперь хочу взять парочку Яське на десерт.

В какой момент понимаю, что за спиной кто-то есть?

Не знаю. Так же, как и не знаю, каким образом вообще что-то почувствовала.

Никаких предпосылок для этого не было.

Просто ощущение чужого присутствия, тяжелого, давящего взгляда…

Замираю, глупо и неловко, обливаясь мгновенно потом ужаса и не поворачиваясь.

Потому что знаю, кто там, за спиной…

Знаю…

— Привет, прокурорша, — хриплый тихий голос не оставляет никаких иллюзий.

А горячее дыхание на затылке — никаких шансов на побег…

Глава 3

Так… Так, только спокойно… Спокойно, Карина… В конце концов, ты же не думала, что он исчезнет? Нет, конечно, думала… Но понимала, что это просто пустая фантазия, не про реальность.

Вот и соберись, тряпка!

Вот она, реальность!

Вперед!

Выдыхаю, разворачиваюсь резко и запрокидываю голову, потому что Горелов, ко всем прочим недостаткам, еще и выше на полторы головы.

Смотрю в темные глаза, столбенея от неприкрытой злобы в них.

В голове проносится, что убивать не будет, точно. Слишком умный для этого, слишком прошаренный. Я с трудом доказательства нарыла на него тогда, шесть лет назад, хорошо прятал.

И сейчас, если со мной что-то произойдет, непременно будут копать в прошлой жизни, искать фигурантов… И его в первую очередь найдут.

Тем более, что не прятался же, и приметный очень. Свидетели… Показания… А он только после отсидки… Сразу обратно попадет.

Нет, не сделает ничего. Он тварь и скот, но не отморозок, очень продуманный и хитрый тип.

Убивать не будет. И физически что-то делать тоже. Я же сразу побегу в полицию.

Значит, просто пугает. Наслаждается, сука.

Все эти мысли в голове мгновенным калейдоскопом мелькают, пока смотрю в непроницаемые глаза, кажущиеся еще темнее из-за нависшего низко козырька кепки.

— Привет, — удивительно, как получается голос контролировать. Хочется заорать, ударить его чем-нибудь, убежать… Он, возможно, этого и ждет.

Думаю, здорово повеселился, когда я зайцем скакала до дома, забыв обо всем. И потом трусливо пряталась под подоконником. Позорница…

— Какого хера ты на моей территории? Пошел вон!

— Зачем так грубо, Карина Михайловна, — усмехается он, но глаза не лгут. Не понравилась ему моя грубость.

Не ожидал, что ли?

Ну да, раньше я тебе не грубила. Была подчеркнуто холодна, связана судебным процессом, законодательством…

А сейчас ситуация другая! Я — частное лицо, могу выгонять со своей территории тех, кто не нравится. Сюрприз тебе, скот!

— Это мое личное дело, как разговаривать на своей земле. Если прямо сейчас не свалишь, полицию вызову.

— Хочу на это посмотреть, — он скалится, показывая белые клыки, кажущиеся еще ярче на контрасте с темной бородой… Ужас какой, прямо, как у волка… Того и гляди, вцепится… Сглатываю, словно уже ощутила эти клыки на коже, и темный взгляд тут же прикипает к беззащитному горлу.

— Слушай, что тебе надо? — спрашиваю я, стараясь не замечать, что он как-то еще ближе становится, нависает практически надо мной.

Это тоже психологический прием, давит массой, пугает. Не трогает, но показывает, что в любой момент все, что угодно, может сделать…

Господи, только бы Яська из дома не выбежала…

Мысль о дочери добавляет сил. В конце концов, у нее никого, кроме меня. И, если со мной хоть что-то… Она никому не нужна, вообще никому…

И потому я не отклоняюсь, не спешу скрыться в недрах беседки, хотя это кажется заманчивым: там есть стол, как-то отгородиться им от этого животного… Но это слабость. Опять слабость. А дикие звери ее чувствуют отлично.

— Ты мне должна, прокурорша, — отвечает он, еще сильнее нависая, и упирает огромную лапу в стойку беседки. Как раз над моей головой. Полное ощущение, что уже в его руках!

Страшно, до жути!

Но стою. Смотрю, взгляда не отвожу. Тяжело безумно, но деваться некуда. За мной сейчас никого. Только дочь.

— Какой еще долг? Что ты несешь? Тебя посадили по закону! Доказательства не сфабрикованы!

— Конечно, нет… — он медленно кивает, оглядывает меня с ног до головы и обратно, и этот взгляд кажется плотным, как касание, жесткое и совсем не дружелюбное… — Конечно… Но ты могла бы и не усердствовать так… Твоему начальнику за это отдельно доплачивали…

— Что ты несешь? — шиплю я, тоже невольно скалясь в ответ, зеркаля его угрожающее выражение лица, — Станислав бы никогда…

— Ну да, ну да… Это он тебе красиво пел… — кивает Горелов, — а квартирку в Питере для старшенького на прокурорские доходы купил…

— Да ты все, что угодно сейчас будешь нести! — отвечаю я, с досадой вспоминая, что именно эта квартира когда-то… А, впрочем, неважно, — в любом случае, это к делу не относится. Ты получил по заслугам. Ни больше, ни меньше. Так что ни о каком долге речи быть…

— Нет уж, прокурорша… — опять усмехается Горелов, — не-е-ет…

Это “не-е-ет” он тянет хрипло и жутковато, словно рычит, и меня опять пробивает первобытным каким-то страхом. Невольно сцепляю ладони перед собой, прекрасно понимая, что по полной подставляюсь, показывая свой испуг. Но никак не могу это контролировать…

— Ему было проплачено… И у меня были планы на эти шесть лет, знаешь… И в них не входили ежедневный спорт, дрочка и труд в столярном цехе на благо хозяина. Хотя, спорт я бы оставил…

— Еще раз, что тебе надо?

— Компенсация, прокурорша.

— Какая? Что за чушь?

— Обычная. Моральная. Знаешь… — он наклоняется еще ниже, по медвежьи наваливаясь на столбик беседки, и тот опасно скрипит у меня над головой, а Горелов понижает опять голос до пугающего хрипа, — знаешь… Все эти шесть лет… Я думал о том, как выйду… И найду тебя…

— Зачем? — перебиваю я его, не в силах уже терпеть этот напряг, невыносимо! Надо его не слушать, а гнать отсюда! — У меня нет денег, да даже если б и были…

— Да какие бабки, ты чего, Карина Михайловна? — клыкасто улыбается он, — мне бабки не нужны… Никакие бабки не покроют, не вернут мне мои шесть лет…

— Тогда чего тебе надо, Горелов?

— Все эти пять лет, Карина Михайловна, я думал о том, что выйду, найду тебя… — тут он делает паузу и наклоняется еще ниже, к уху практически, и каких трудов мне стоит не отшатнуться все же в этот момент, одному богу известно, — и выебу так, чтоб визжала…

Сердце замирает где-то в горле, ощущаю, как пот течет по спине, а сжатые пальцы холодеют. Что? Что он несет???

А Горелов, между тем, продолжает шептать хриплым, жутким голосом невероятные пошлости, гадости:

— Поставлю раком и буду драть, как шлюху, как тварь последнюю… И так много, много раз… Пока пощады не запросишь…

Я больше не могу терпеть и прерываю этот поток грязи.

Удар получается хлесткий, такой, что рука на мгновение отнимается, а ладонь горит.

Горелов моргает в изумлении, словно не ожидал ничего подобного! Неужели думал, что слушать буду?

Пользуясь его кратким замешательством, бью еще раз, с огромным наслаждением и полной отдачей припечатывая вторую ладонь!

И как-то даже на душе легче становится! Терапия, определенно! Надо еще раз повторить!

Но третьего раза не получается, потому что Горелов приходит в себя и перехватывает за запястье.

Не успеваю затормозить, потому что в удар всю душу, все тело вкладываю, и по инерции падаю на него!

А Горелов перехватывает за талию одной лапой, а второй как-то очень ловко цепляет сразу оба моих запястья, прижимает за спиной. И я оказываюсь в его руках полностью, словно в коконе замотанная, задыхаюсь от ярости, адреналина, бушующего в крови, дикости какой-то, какой от себя вообще не ожидала!

Дергаюсь, прекрасно понимая, что не смогу оказать достойного сопротивления, слишком сильный, сука, рычу:

— Пусти, тварь! Это нападение!

— Определенно, нападение… — кивает он серьезно, а затем впивается в мои губы жестким, кусающим поцелуем!

Глава 4

Это полный и окончательный пиздец, если Горелый что-то понимает в этой жизни.

Его слова, его действия, вообще все, что происходит конкретно в эту минуту.

Проклятая девка, забравшая у него шесть лет жизни, на мгновение замирает, явно не ожидая такого треша, а затем проявляет свою адскую суть, принимаясь рычать, кусаться и бить его по плечам кулаками, нехилыми такими, жесткими, и, одновременно, ногами, норовя засадить коленями по яйцам.

И хорошо, что мелкая такая, никуда не попадает, хотя очень старается.

А Горелый неожиданно получает не просто привет снизу, а, буквально, приветственный удар по морде!

Нет, не стоило, все же, на нее столько дрочить в камере!

Плохо сказалось на башке, не туда повело!

Горелый хотел только воспитательное мероприятие, длительное, насыщенное, разнообразное… И последовательное.

Он планировал сначала напугать стерву до нервной икоты, сделать так, чтоб тени своей шарахалась, чтоб жизнь ей настолько же не в кайф стала, как и ему все эти шесть лет!

Поиметь ее Горелый хотел, конечно, но не в основной программе, так сказать. Это реально было в планах в последнюю очередь, потому что тут без принуждения не обошлось бы, вряд ли девка прониклась бы к нему чем-то добрым и ноги раздвинула, слишком уж ядовитая тварь. Хотя, если раздвигала перед своим начальством, а она явно раздвигала, их переглядки в зале суда только слепой и тупой мог не заметить, так мысленно ему подмахивала, что все остальные словно в их игрульках постельных оказывались, причем, даже не зрителями…

Значит, она — та еще продажная сука, умеющая подстраиваться под любого мужика. Может, и под Горелого легла бы, если б больше предложил…

И ляжет.

Сама.

Принуждать бабу, даже такую суку, которую только и нужно ставить на колени и ебать в рот, пока не кончит, все же, западло.

И радости никакой.

Потому в камерных фантазиях Горелого не было крови и боли. Он не любитель такого, зачем себя переламывать?

А вот испуганные глаза проклятой сучки, когда доберется, наконец, поставит на колени и будет жестко, до криков, до диких стонов, драть, пока член не сотрет, пока испуг не переплавиться в похоть, чтоб сама тянулась, сама подмахивала, сама потом бегала за ним, выпрашивала… Вот эти глаза и эти фантазии в башке крутились постоянно. Можно сказать, были спасением все эти шесть лет, так бездарно проебанные.

А Горелый уже не в том возрасте, что запросто дарить какой-то хитровыделанной твари время своей жизни и не хотеть получить за это достойную компенсацию! Ну вот скажите, разве не прав? Прав!

Именно с такими мыслями, с такими намерениями и ехал он в этот богом забытый угол, которого даже на гугл-картах нет!

Три раза не в ту сторону сворачивал и лишнюю сотку мотал, пока не соображал, в чем дело и не возвращался, от души матеря русские просторы.

Только на нерве и бешеной целеустремленности и выехал.

Оказалось, что другим концом эта забытая деревня примыкала к трассе, по которой гоняли на бешеных парах фуры, но кто бы это указал в навигаторе?

Горелый чисто случайно узнал, уже после, когда приземлился на неосвоенной территории.

Тормознул у самого большого здания в центре села, и, как выяснилось, не прогадал. Именно там была школа, она же — что-то вроде правления, какие раньше в колхозах были. Колхоз давно отдал концы, а правление осталось.

Горелый познакомился с мрачным с перепоя мужиком, представившимся председателем, убедился, что советское прошлое тут помнят и любят. А еще любят бабки.

За совершенно смешные копейки ему подтвердили, что прокурорша тут, в селе, только теперь училкой работает в местной школе. А еще сказали, где живет.

Правда, очень интересовались, кто он ей и чего хочет, Горелый отговорился знакомством.

Мужик, явно что-то в уме прикинув, солидно кивнул и, прихватив бабки, шустро свалил с рабочего места, повесив на правление замок.

Горелый только сплюнул на нравы тружеников села, прыгнул в тачку и поехал по нужному адресу.

Встал прямо напротив, не скрываясь, и принялся наблюдать.

Сцена с орущей бабой и мелкой, но боевой, явно в мать, засранкой, насмешила.

А затем появилась прокурорша, и резко стало не смешно…

Горелый присматривался к объекту своей ненависти и мести и давил в себе удивление.

Почему-то он запомнил ее старше. И фигуристее, что ли… И… Другой. Вообще другой.

Там, в зале суда, была такая роскошная телка, в строгом костюме и каблуках, Горелый помнил, как интенсивно ее облизывали взглядами все без исключения мужики, явно у многих все по стойке смирно стояло, когда она, победоносно улыбаясь, вставала, чтоб зачитать вопрос или уточнение, или еще какую-нибудь еботень, призванную похоронить его, Горелова, надежды на свободу в ближайшие годы.

Тогда он ее ненавидел. И она была достойна его ненависти. Сучка.

Холодная, ядовитая стерва. Словно из порно-фильма про доминирующих самок вышла.

Ее было легко ненавидеть. И так же легко представлять себе самые развратные, самые дикие картинки секса с ее участием.

А то недоразумение, в задрипанной футболке и таких же шортах, всклокоченное, худое, остроносое, какое-то бледное, блеклое даже, словно моль выстиранная, хотелось прибить, чтоб не мучилась, а не трахать.

Да ее, блять, страшно за руку взять! Сломается, к херам!

Горелый даже оглянулся по сторонам, думая, что похмельный председатель ошибся и послал его не туда.

Но тут моль одним коротким словом намертво заткнула орущую на все село бабу, сверкнула знакомо глазами из-под спутанной блеклой челки… И все встало на свои места.

Она это, она, сучка!

Мимикрировала, тварь!

А нутро адское не спрячешь.

Горелый с мрачным удовлетворением отследил, как скандальную бабу унесло буквально в полсекунды на почтительное расстояние, и подумал, что явно у селянки есть чуйка. От таких ебанутых надо подальше держаться, а то не заметишь, как перо в бок словишь. Или, как в этой ситуации, палкой по башке.

Моль, между тем, осмотрев свою боевую девку, которая приплясывала с палкой на лавке, лишний раз подтверждая, что яблоко от яблони и от осинки не апельсинки, развернулась и прищурилась удивленно на его тачку.

И-и-и… Горелый понял, что наступил его выход!

И ох, как он вышел… Охуительно!

Эта часть спектакля получилась нереально крутой, именно такой, как он себе и представлял в камере, как режиссировал!

И выражение физиономии моли, ставшее еще более бледным, когда узнала его, поняла, по чью душу прибыл, было бесценным!

Сколько кайфа, это же охереть…

Горелый настолько воодушевился, настолько ему понравилась реакция сучки, тоже именно такая, как он представлял, что захотелось чуть-чуть форсировать события.

Например, поговорить.

Ну, а почему бы нет?

Конечно, по плану разговор у него был не сразу, а встрече на третьей-четвертой примерно, когда тварь накрутит себя по полной, до конца поймет, как она попала, и в каком ужасе она теперь будет жить…

Но она так вкусно убегала в дом, испуганно молотя пятками по пыльной земле, так клево выглядывала из окна, такие глаза у нее были здоровенные, словно у дурной гусеницы из старого, еще времен его, Горелого, детства мульта, что хотелось продлить себе этот кайф.

В конец концов, он заслужил! Он столько ждал!

Горелый, сполна насладившись первоначальным испугом своей жертвы, отогнал подальше тачку и вернулся.

Легко перемахнул через хлипкий забор и устроился у небольшого сарайчика, по виду — какой-то хоз постройки.

И принялся ждать, положившись на свою чуйку. Конечно, сучка сейчас вполне способна вызвать полицию, но это утопия. Кто сюда поедет? И, главное, за сколько доедет?

Смешно.

К тому же, он не собирался ничего такого делать. Только поговорить, напугать, может, рассказать, что ее ждет, неминуемо ждет…

И все шло по плану…

Верней, нет.

Не по плану.

Потому что моль вблизи оказалась совсем не молью. Конечно, до шикарной стервы, с наслаждением закопавшей его в зале суда, нынешней дряни было далеко, но почему-то ее близость взволновала Горелого. И совсем не так, как предполагалось.

Сучка стояла напротив, сжав кулаки, запрокинув подбородок, сжимала губы и не отводила взгляда. И Горелый чуток потерялся. Мало кто мог его взгляд выдерживать, особенно в такие моменты. А она держала. И даже, мать ее, давила в ответ! Дрянь бесстрашная!

От ее встрепанной макушки пахло яблоками, летними, сладкими, одуряющими, а хрупкие ключицы в вырезе майки смотрелись завораживающе. Горелый не мог взгляда отвести от них. Он отрабатывал программу, говорил всякую пугающую хуйню, которую репетировал столько лет, но все это сейчас почему-то слышалось тупой фальшивкой.

Он говорил, угрожал, а сам не мог остановиться, наклонялся все ниже и ниже, чтоб втянуть дрожащими ноздрями побольше этого яблочного, сладкого, до слюноотделения, запаха. Ее хотелось облизать. Всю. Укусить так, чтоб сок брызнул. Сожрать хотелось.

И Горелый не выдержал.

Столько лет ждать…

Как тут выдержать?

Она оказалась не такой, как он помнил. Она, блять, оказалась круче.

И Горелый захотел попробовать ее на вкус.

Кто его осудит?

В конце концов, она ему должна…

Глава 5

Никогда в жизни я не ощущала себя настолько беспомощной.

Даже, когда Стас, твердо глядя мне в глаза, заявил, что договорился об аборте… Тогда я испытывала… Да много чего испытывала, конечно. И даже что-то похожее на беспомощность…

Но только теперь, в лапах Горелого, приходит понимание, что это такое на самом деле: быть полностью во власти другого.

Ничего хорошего!

Вообще!

Я отбиваюсь, как могу, понимая, что даже заорать — не вариант, потому что Яська услышит, выбежит, а ее тут совсем не надо!

Горелый рычит зверем мне в губы, легко прерывает все нелепые попытки в самозащиту, просто сжимает так сильно, что дышать не получается, воздуха не хватает, да еще и целует! Если это, конечно, можно назвать поцелуем… Весь мой опыт говорит о том, что то, что происходит — как раз воплощение грязных планов этого урода в жизнь! Первый этап, так сказать.

Потому что это не поцелуй, это полноценный секс! Принуждение!

Ощущаю, как от недостатка кислорода в голове мутнеет, и на смену злобе и беспомощности приходит боевая ярость. От испуга, конечно же. Потому что, если в обморок тут свалюсь, то это животное явно не тормознет… И Яська, моя Яська!

В итоге, не придумав ничего лучше, просто со всей дури кусаю зверюгу за губу. Во рту сразу становится солоно, Горелый матерится и прекращает насиловать мой рот своим языком. Правда, не выпускает. Просто чуть-чуть отстраняется, смотрит в мое запрокинутое лицо, и глаза у него реально страшные: черные-черные, без проблеска разума. Одна похоть звериная.

Я по-животному скалюсь, шиплю злобно:

— Я тебе, сука, язык отгрызу, если еще раз попробуешь!

— Тварь кусачая, — он неожиданно усмехается, легко перехватывает меня одной рукой, все так же обездвиживая, а пальцами второй вытирает губы, смотрит на кровь, переводит взгляд на меня, — прощения просить будешь, сука. На коленях.

— В твоих фантазиях, — сквозь зубы выдаю я, дергаюсь еще, безуспешно, конечно же, и добавляю с вызовом, — отпускай! Или в рожу тебе твоей же кровищей плюну.

— Рискни, сука, — хрипит он и… Отпускает!

Это настолько неожиданно, что я не удерживаюсь на ногах, отшатываюсь и сажусь задницей на стол беседки. От этого движения яблоки, рассыпанные там, трогаются с места и падают на пол с негромким стуком.

Горелый переводит взгляд с меня на яблокопад за спиной, ноздри крупного носа подрагивают.

— Пошел отсюда! — шиплю я, вытирая рот и с омерзением сплевывая чужую кровь, — надеюсь, ты не заразный?

— Это мне у тебя спрашивать надо, — скалится он, — проверю обязательно. Перед тем, как трахать.

— Пошел! Или в полицию позвоню! Думаешь, не смогу тебя опять засадить?

— Не переоценивай себя, Карина Михайловна, — отвечает он тихо, — это раньше у тебя был ебарь в погонах, а теперь ты никто, училка стремная. Мать-одиночка. Никому нахуй не нужна.

— Проверим?

Самое жуткое, что он прав полностью, но я блефую. А что еще остается?

— Проверяй, прокурорша… Хотя, какая ты, к хуям, прокурорша? Училка сельская. Кстати, как тебя взяли вообще? Бывших проституток не берут же, вроде?

— Горелый, уходи, а? — я неожиданно выдыхаюсь. Ругаться с ним, оскорбляться на его высказывания… Да похрен мне. В свое время столько наслушалась от подследственных, что вообще не трогает. А вот желание убрать его отсюда подальше становится нестерпимым. — Тебе тут не светит. Я в любом случае заявление напишу, пусть разбираются. У тебя есть повод, мотив…

— Давай, я поржу, — кивает Горелый, — а, заодно, подкину в этот ваш… Как его там? Департамент? Министерство? Кто там вас, училок, надзирает, чтоб в купальниках не фоткались? Так вот, туда подкину парочку фактов о прошлом одной сельской училки…

— Давай, вперед, — мне даже разговаривать с ним сил не хватает, откат от пережитого стресса такой сильный, что едва стою, хватаюсь за деревянную столешницу, чтоб не упасть. Стараюсь делать это незаметно, не хочу давать повод твари зубоскалить еще и на эту тему.

Смотрю в темное, жесткое лицо, гадая, как пережить это время, до того момента, как он уйдет.

Он же уйдет? Не пропишется же здесь?

— Или, давай лучше тут парочку историй кину… Говорят, селяне жутко чужой личной жизнью интересуются…

— Горелый, я тебе сказала уже, вперед. Свали только нахуй, а?

— Сейчас, училка, сейчас… Посмотрю только на тебя. Хуево выглядишь, прям радует взгляд.

— Если такая хуевая, чего лезешь?

— Так мне после отсидки и лошадь — баба.

— Ну и вали в конюшню. Там полно твоих невест.

Он сжимает губы, делает шаг вперед, я подаюсь назад, но дальше некуда. Дальше только стол.

Если он сейчас опять… Я же и отбиться не смогу, сил уже нет, все высосал, сука лагерная…

Горелый протягивает здоровенную лапу, я собираю все силы для боя, но он неожиданно подхватывает со стола рядом со мной круглобокое, красное яблоко и с хрустом впивается в него клыками.

Я завороженно смотрю, как брызжет яблочный сок, перемешиваясь с остатком крови на губах.

Зубы у него, блин… Любой волчара позавидует…

Он стоит так близко, но не трогает. Смотрит, жрет яблоко, с явным удовольствием, а я на него пялюсь.

И думаю, что тоже хочется яблока… Эта мысль настолько тупая и кощунственная, что мгновенно приводит в чувство.

Щурюсь, вскидываю подбородок выше, поднимаю бровь.

— Дура ты, училка, — говорит он, вполне миролюбиво, словно и не было только что дикого нападения, перепалки нашей матерной, — могла бы сейчас кайфануть…

— С тобой? — еще сильнее выгибаю я бровь, — прости, я не зоофилка. Не люблю животных.

— Говорю же, дура, — почему-то не обижается он, доедая яблоко, — когда приползешь, я тебе эти слова про животного припомню. И трахать буду исключительно раком первые сутки. А потом, как себя покажешь.

— Заебешься ждать.

— Ну-ну… Яблоки у тебя — говно.

Он выбрасывает огрызок, разворачивается и как-то очень быстро покидает мою территорию.

А я остаюсь стоять, из последних сил цепляясь за столешницу и слепо глядя в удаляющуюся широченную спину.

Мыслей никаких нет, только невыразимое облегчение.

Ушел, боже мой, ушел…

Как я выкрутилась-то?

Как спаслась?

И, главное, что делать теперь?

Этот урод ясно дал понять, что настроен мне тут веселую жизнь наладить… И, в принципе, у него может получиться…

Деревня — это деревня…

Интересно, опустится до откровенной гадости? Бабской? Почему-то я не могу представить, как Горелый кому-то рассказывает о моем прошлом, распространяет пошлые слухи… Наверно, я просто слишком хорошо про него думаю. Ха-ха. Каламбур прямо.

Выдыхаю, нашариваю позади себя яблоко, кусаю задумчиво.

А затем, опомнившись, отбрасываю его в сторону.

Похоже, меня теперь от яблок тошнить будет.

Встаю со столешницы, иду в сторону дома. Яська уже должна поесть, но зловещая тишина подсказывает, что меня ждет сюрприз… Если моя дочь затихла, то это может означать только одно: придумала шалость и конкретно в эту минуту воплощает ее в жизнь. И, если не поторопиться, то потом разгребать последствия придется дольше.

Ускоряюсь, вспоминая, что на столе так и остались учебники и конспекты, и все в доступе пятилетней девочки… Ужас!

— Эй, Карина, — голос соседки тормозит у самого крыльца. Поворачиваюсь, смотрю на бабу Веру, стоящую у своего забора и внимательно изучающую меня, — а этот мужик, что к тебе приходил, кто?

Черт… Началось…

Глава 6

Горелый вылетает со двора мелкой сучки с такой скоростью, с какой даже зону не покидал. Нет, внешне он старается сохранить видимость привычного похуизма, не хватало еще, чтоб она порадовалась, глядя, как выбила его из колеи, но внутри все кипит, бурлит и выплескивается из берегов.

Дико хочется надрать кому-нибудь зад, просто до чесучих кулаков!

Горелый идет к своему хаммеру, вымещает небольшую часть злобы на безответной дверце, с ревом выруливает, распугивая истошно кудахчущих кур и поднимая пыль от рассохшейся на солнцепеке дороги.

И по пути не удерживается, лупит со всей дури несколько раз кулаком по рулю.

Каким образом он вообще умудрился так лажануть? Идиот, блять… Какой идиот… Мало того, что стреманулся и не закончил начатое, как планировал, так еще и повел себя тупо. Угрожать бабе слухами, это… Это даже не грань. Это за гранью.

А он и не заметил, как сходу перемахнул четко очерченную, казалось бы, навсегда, линию, отделяющую шваль от нормального, умеющего держать себя в руках и отвечать за базар мужика.

Горелый машинально выруливает на выезд из проклятой, богом забытой деревни, совершенно не думая, куда и зачем едет.

В глазах до сих пор темно от ярости, на губах — перемешанный вкус яблок и крови, а в штанах — совершенно не желающий принимать реальность член, как вставший с первого взгляда на эту мелкую пакость, так и не думающий падать. Последнее особенно бесит.

Через полчаса, на выезде, Горелый умудряется увернуться от прущей прямо на него фуры, хватает гравийку на обочине, хаммер ведет юзом по всей дороге, Горелый, матерясь, выруливает на с трассы, чудом не цепанув столб.

И пару минут тупо сидит, уставившись перед собой слепым взглядом, не соображая ничего.

Перед глазами мелькают перемешанные кадры несущейся на него на полной скорости фуры, визг тормозов, белая рожа водилы в кабине… И, почему-то, злые острые глаза прокурорской сучки.

Он ощущает, как по подбородку бежит кровь, проводит пальцами, смотрит… Похоже, куснул себя опять, прямо по тому месту, где пришлись ядовитые зубки этой твари…

Надо же… Чуть на тот свет не отправился… Так по-идиотски… Вот бы она обрадовалась…

Стук в окно прерывает судорожный мыслительный процесс, Горелый смотрит пару мгновений на злобное лицо водилы фуры, теперь уже не белое, а красное от натуги.

Опускает стекло.

— Ты-ы-ы… — похоже, у водилы от бешенства все слова пропали из башки, даже матерные, — ты-ы-ы… Ебанулся???

— Ебанулся, — кивает Горелый, — прости, мужик…

Водила охреневает от ответа и спокойного тона, рассматривает какое-то время окровавленную рожу Горелого, а затем выдает долгую матерную тираду. Но уже без злости, выдыхая.

Они разминулись чудом, еще чуть-чуть, и Горелый бы отправился к праотцам, а водила — на нары. Обоих сегодня Бог отвел…

— Второе рождение у меня, похоже, — делится впечатлениями Горелый, — отметим?

— Да иди ты… — машет водила, — больной совсем… Какого хера не смотришь по сторонам?

— Отвлекся…

— На что? — он осматривает салон, судя по всему, ища объект отвлечения и не находя.

— На мысли… — признается Горелый.

Водила опять длинно высказывается, что-то витиеватое насчет мыслителей тупых, из-за которых в блудняк влететь легко другим людям, выдыхается, прикуривает и неожиданно с интересном уточняет:

— О бабе думал, что ли?

— А ты откуда?.. — удивленно спрашивает Горелый.

Водила только философски пожимает плечами:

— Все зло от баб…

И Горелый кивает, не противореча. Потому что реально все зло от них. От нее, сучки… Чуть не убила его. Опять. Ну вот как так можно, а?

Он тоже прикуривает, и они еще пару минут с водилой мирно разговаривают, успокаивая нервы. А затем разъезжаются.

Фура, фыркнув напоследок выхлопными, бодро прет дальше, а хаммер делает крутой разворот в сторону деревни.

Потому что то, что нас не убивает, делает сильнее. Определенно.

Горелый рулит опять к центральному дому в деревне, прикидывая сценарий будущей беседы…

А то чего-то растерялся совсем, непорядок.

Но тут растеряешься, когда все идет не по плану.

Он вспоминает с усмешкой, как прикидывал в тюрьме, где именно может быть прокурорская дрянь, на какую должность взлетела за эти шесть лет. Старт-то отличный был, ноги раздвигала правильно… Специально не выяснял ничего про нее, пока сидел, чтоб лишний раз не пропалиться.

А то мало ли, узнают, что присматривает… Устроят ему еще пару лет отдыха. Зачем лишний свет?

Но он был уверен, что она явно не пропадет. Еще бы, с такими талантами…

И планировал сделать так, чтоб ее вообще поперли из прокуратуры, в идеале, устроить ей служебное расследование… Ну и трахнуть вдоль и поперек в финале, не без этого. Надо же хоть немного моральной компенсации за пять лет страданий?

Для полноценного нападения необходима была воля, потому что самому воскрешать старые связи, оценивать, насколько они за эти шесть лет провисли, кто заложит, в случае чего, кто нет… Не сделаешь такого через посредников, Горелый отдавал себе отчет, что не настолько мафиози. Так, обычный мужик, вовремя вылезший из задницы и сумевший закрепиться. За ним даже криминала особенного не водилось! Игровой бизнес — это не криминал, что бы на эту тему ни пела на суде мелкая тварь. Все игрой грешили! И, когда прикрыли это дело, мало кто сразу отказался, в основном постепенно сворачивались… И Горелый в этом плане не отличался от других. Хотя нет, отличался! Некачественно зачистил хвосты! Вот она и цапнула за голый зад, сучка…

А могла бы и не усердствовать… Но ладно, эта тема больная, каждый раз вызывает приступ ярости, а ярость — не очень хороший помощник…

Но какова дрянь, а?

Нет бы спокойно делать карьеру в столице, под крылом своего ебаря! Все ведь так хорошо у нее складывалось! И у него, у Горелого, тоже бы сложилось! Он бы все про нее выяснил, нашел зацепки, по которым ей можно было бы чего-нибудь впаять, а за эти шесть лет наверняка чего-то да нашлось, тут даже святые лажают… Ну и потом наблюдал бы, как сучка мечется, пытаясь спасти свою карьеру и свою жопу. Кайфанул бы, наверно. А если б удалось достать ее любовника, эту тварь Стасика, которому было заплачено за его, Горелого, свободу, то вообще именины сердца бы случились!

Но мелкая дрянь сделала финт ушами и тупо свалила с горизонта!

Горелый охренел, когда узнал.

И столько потратил времени и сил, да и бабок, чтоб ее отыскать. Это было нихера не просто! А результат удивил…

Деревня, Малое Хуево-Кукуево, блять, в жопе мира! И она там целину поднимает в гордом одиночестве! Подвижница херова!

Горелый настолько разозлился, когда потерял прокуроршу, а затем настолько обрадовался, когда нашел, что рванул в гости, не выработав сколько-нибудь приличного плана. Только по основным моментам, не детальным, а чисто эмоциональным. Решил, что на месте все прояснит.

И это была трагическая ошибка! Фатальная!

Потому что ничего он на месте не выяснил, кроме того, что стоит почему-то на эту тварь мертво, язык и мозги в ее присутствии отказывают, а еще у нее острые зубы и вкусный рот.

Охрененный коктейль.

В голову так дал, что чуть не помер от неожиданности.

Ну ничего-ничего…

Сейчас первый шок прошел, можно выдохнуть.

Никуда она от него не денется, сучка…

Глава 7

Неделю, после появления на моем участке Горелого, ничего не происходит. Верней, происходит, и много чего, да такого, что волосы дыбом становятся периодически, но обо всем я узнаю опосредованно, как говорится, слухами земля полнится.

А вот рожу Горелого я больше не наблюдаю.

И это, вместо того, чтоб успокоить, невероятно тревожит.

Потому что из деревни он не уехал.

Наоборот, согласно местным сплетням, прикупил здесь дом, огромный недострой, пустовавший с начала двухтысячных, когда братки на шальные деньги с размахом обустраивали свои будущие родовые поместья.

Время было дикое, веселое, фантазия у людей, вырвавшихся с самых криминальных низов, богатая и нездоровая, вот и обосновался на окраине деревни здоровенный могильник из красного кирпича, так модного в те годы. У могильника были стены, крыша и двухметровый забор, с проведенной по верху колючей проволокой.

Размах у стройки был впечатляющий, больше тысячи квадратов жилой площади, говорили, да чуть ли не на двадцати сотках земли, четыре этажа, дополнительные хозпостройки и, по слухам, планировался еще и бассейн с вертолетной площадкой. Ну, а куда ж без нее?

Вот только к середине строительства все заглохло. Хозяина то ли посадили, то ли застрелили, то ли просто деньги кончились внезапно. Так тоже бывает. Дом законсервировали, повесили камеры по периметру, напугали деревенских вандалов байкой, что сигнализация идет чуть ли не в Москву, и, если полезут воровать стройматериалы для своих коровников, то их рожи однозначно будут на всех столбах вплоть до столицы.

И не факт, что в бумажном варианте…

Короче говоря, запугали местных папуасов так, что они гробину эту обходили десятой дорогой много лет, крестясь, если оказывались слишком близко.

И вот, буквально через день после явления Горелого в моем саду, по селу прошел слух, что барский дом выкупили. И, мало того, что выкупили, нагнали уже техники и вовсю достраивают! И такими темпами, глядишь, за пару месяцев и достроят! Там-то, по словам местных знатоков, пустяки оставались: отделка внутренняя, да во дворе бассейн с альпийской горкой. Почему именно альпийская горка так возбудила жителей села, понять у меня так и не получилось, да оно, собственно, и не важно.

Важно то, что нового хозяина дома описывали как мужика видного, огромного, бородатого… Короче говоря, знакомая до дрожи в коленях личина…

И какого, простите, хера эта личина творит, остается тайной, покрытой мраком.

Я слушаю разнообразные предположения и мучаюсь от самых дурных предчувствий.

Потому что явно Горелому не просто так захотелось домик в деревне себе прикупить. Чтоб на цветочки любоваться и козье молочко попивать на старости лет.

Имеется у него цель.

И цель эта вполне однозначна. И настолько привлекательная, что никакого бабла не жаль для достижения ее.

Конечно, кому другому это и польстило бы: такие усилия прилагает мужик, чтоб просто под юбку забраться, но я-то понимаю, что у желания Горелова поиметь меня мало общего с физикой.

Нет, ему другое надо.

Ему надо мое полноценное унижение.

Чтоб на коленях стояла, чтоб умоляла… И покупка дома — первый шаг на этом пути.

Правда, заведомо проигрышный, потому что плевать мне, что он тут собирается делать, пусть хоть половину деревни скупит!

Но почему-то кажется, что наведенный шорох — это только вершина айсберга, малая его часть…

Всю эту неделю я сижу тихо, как мышь под веником, выхожу за пределы двора только по великой нужде, благо, в деревне не требуется бегать в магазин закупать продукты. За свежим молоком и сливками каждое утро отправляется к соседке бабе Гале Яська.

А я сижу в доме, готовлюсь к будущему учебному году, занимаюсь двором и небольшой теплицей, где растет все, что нам с Яськой необходимо, и даже больше, потому что соленья и закрутки у меня еще с прошлого года в погребе стоят. Хлеб печет хлебопечка, вода подведена из колонки во дворе.

Да я могу вообще не выходить из дома, ха-ха! Вплоть до первого сентября! И отпуск у меня до двадцать восьмого августа…

Понятное дело, что просто так закрыться в доме и спрятать голову в песок — так себе идея, но на первое время, пока основной стресс не отошел, вполне себе рабочая.

Я за эти дни все обдумала, взвесила, прикинула, в какую сторону бежать и кого дергать, если Горелый повторит свой маневр или, не дай бог, решит его довести до финальной стадии, и пришла к неутешительным выводам.

Никому я, нафиг, не нужна. Никто за меня вступаться не будет.

А все потому, что в свое время сознательно разрубила все сколько-нибудь полезные связи…

Глава 8

Дело в том, что шесть лет назад я сделала одну серьезную ошибку, которую, впрочем, делают многие излишне уверенные в себе девушки.

Я влюбилась не в того мужика.

Так бывает.

И мало кто застрахован, на самом деле. Особенно плохо застрахованы те, кто считают, что им такая хрень уж точно не грозит.

Вот как раз мой вариант.

Тогда я только-только закончила универ, прошла практику в прокуратуре и туда же вернулась после получения диплома. Я была на редкость самоуверенной, стервозной, училась на отлично и почему-то думала, что этого старта хватит для быстрого взлета. Первые пара месяцев в прокуратуре слегка подредактировали мои взгляды.

Несмотря на красный диплом и успешно, а, главное, честно пройденную практику, я работала помощником следователя, и до следователя было, как до звезды.

Полноценно заменяя дежурного следователя, я моталась по всем злачным местам нашего района, а потом до синевы перед глазами ковырялась в документах.

Добавьте к этому постоянный нервяк из-за тупой, грязной, зачастую механической работы, повышенный интерес со стороны коллег-мужчин, вечный недосып и прочие прелести романтичной профессии следака, о которых почему-то ничего не говорится ни в универе студентам, ни с экранов телевизора, в многочисленных сериалах про ментов, и вы сможете понять мою обиду на ситуацию и усталость.

А еще то, что я как-то очень быстро перестала понимать, что я вообще делаю в этой профессии. И не лучше ли мне, с моим красным дипломом, пойти куда-то в другое место. Например, в юридическую фирму, консультировать людей.

Или, что еще лучше, в фирму, занимающуюся списанием кредитов. Сейчас это золотое дно, люди бешеные деньги поднимают же… Пока есть лазейка, надо пользоваться.

Это мне все подруга, однокурсница, предлагала. Она сама, кстати, после защиты диплома, который ей я написала больше, чем наполовину, как-то легко нашла работу в такой фирме, а к моменту нашего разговора уже вышла замуж за владельца этой фирмы и в декрете была. Вот умеют же люди…

Это я сейчас понимаю, что для меня было бы лучшим вариантом последовать ее совету. Как раз ее муж набирал юристов на консультации…

Но тогда, гордая, хоть и крайне заебанная жизнью, я почему-то еще отказывалась верить в то, что совершила ошибку. И каждый день подспудно ждала, что вот-вот… Что скоро уже… Ну не может же оно длиться постоянно?

Конечно, червячок внутри, отвечающий за логику и здравый смысл, настойчиво грыз, что может. Может длиться вечно. А уставшие коллеги всем своим видом мнение моего червячка подтверждали…

Но молодость глупа и амбициозна. И я верила в лучшее.

И через полгода, случайно столкнувшись в коридоре с высоким, красивым до одури мужиком в прокурорской форме, я почему-то решила, что вот оно, лучшее. Настало.

Лучше бы я в тот день вообще на работе не показывалась… И ведь был же шанс, как раз нас услали в жопу мира, описывать криминального утопленника…

Я возвращалась обратно в прокуратуру, потому что начальству срочно приспичило документы получить, а они у меня при себе оказались.

В итоге, страшно усталая, грязная, воняющая болотом и еще бог знает, чем, я тупо уронила папку с документами, а он, красивый, высокий, в форме, помог подобрать.

Да, как в мелодрамах. В сопливых сериалах…

Но это не отменяет того, насколько все произошедшее было в тему…

Мужик оказался заместителем прокурора, с отличными перспективами в карьере, но в тот момент мне на это было решительно плевать.

У него глаза были голубые. И улыбка такая, что все внутри переворачивалось…

Да, идиотка, но кто умный в двадцать два года?

У нас все быстро завертелось, я бы сказала, мгновенно. Стас ухаживал, был нереально харизматичен, а еще терпелив и умеренно настойчив. В трусы на первом свидании не полез, по-джентльменски дождался третьего.

И в постели не посрамил честь мундира.

Короче говоря, я влюбилась, как кошка.

Стас же, как-то мягко и плавно перетащил меня к себе в аппарат, заставил быстренько досдать экзамены на помощника прокурора…

И жизнь заиграла новыми красками. Самыми радужными.

У меня было все: работа, внезапно оказавшаяся интересной и любимой, потому что я с азартом готовилась к выступлениям в суде, Стас мне это позволял, снисходительно относясь к моей инициативе, налаженная, полноценная личная жизнь.

Стас снял мне квартиру ближе к центру, и я с удовольствием покупала в нее всякие приятные мелочи. А еще специально заказала большой шкаф, в расчете на то, что Стас предложит съехаться.

Я почему-то была уверена, что он обязательно это сделает, ведь все к тому шло. Занятая свалившимися на меня резкими переменами в жизни, я не особо общалась с коллегами, полностью поглощенная своим шикарным мужиком, и не задумывалась, почему он меня не знакомит с родителями, почему не ночует у меня чаще нескольких раз в неделю, короче говоря, пропускала все те признаки, которые любую бы нормальную девушку насторожили.

Но я не была нормальной, как оказалось.

Может, детство, довольно голодное и строгое, наложило отпечаток?

Я прожила до восемнадцати лет с мамой, она воспитывала меня одна, но тепла между нами особого не было никогда, все время казалось, что она словно выдавливает из себя лишнюю улыбку для меня, ласковое слово… А в восемнадцать она просто сообщила, что я — приемная, причем, удочерили меня родители только потому, что им посоветовал врач, как средство от бесплодия. Вроде как, есть такое, что, когда женщина начинает ухаживать за младенцем, то ее организм автоматически перенастраивается на нужный лад, и вскоре она может уже забеременеть сама.

Здесь чуда не случилось, мама не забеременела.

Отец, когда мне было пять лет, подал на развод и свалил из нашей жизни, никогда ничем не отмечаясь в ней, кроме алиментов. На них, да еще на полагающиеся матери выплаты на удочеренного ребенка, мы и жили. Ну, плюс еще и библиотекарская зарплата матери. Понятно, что детство было голодным, зато закалило и приучило идти к своей цели напролом.

Мать сказала, что все обязательства передо мной она выполнила, и теперь я могу идти на все четыре стороны. Подозреваю, что причиной откровенности было еще и прекращение выплат пособия, но уточнять не стала.

Развернулась и пошла, куда указали.

Одна из сторон вела в Москву. Мне это показалось перспективным…

Жизнь в общаге и вечная погоня за лучшими оценками, чтоб получать повышенную стипендию и не вылететь из универа, еще больше отточили мой характер. Но только в одну сторону.

Про эмоциональные моменты я не задумывалась, да и особо эмоциональной себя никогда не считала. До появления в моей жизни Стаса.

Он сумел пробудить что-то настолько яркое внутри, что потом, вспоминая то свое затмение, я не могла понять, каким образом умудрилась так обмануться? Ведь все было очевидно! Все! Просто раскрыть глаза и осмотреться!

Но я была влюблена, счастлива, летала в облаках…

Так смешно сейчас вспоминать.

И жалко немного ту себя, такую глупую.

Такую счастливую.

Глава 9

Все закончилось очень банально. Настолько банально, что даже смешно и до сих пор не верится: разве так бывает? Чтоб, как в сериалах? Примитивных до оскомины?

Но, оказывается, жизнь мало чем уступает сериалу. И ходы в ее сюжетных перипетиях заезжены до дыр.

Это я потом поняла, когда вывалилась из своего сладкого детского мирка в горький и взрослый, пообщалась с разными людьми, поразилась, насколько одинаковыми бывают истории, судьбы, сюжеты… И насколько все избито.

О том, что Стас женат, я узнала уже после того, как забеременела Яськой.

В тот момент как раз я вела дело Горелого, была полностью поглощена им, воодушевлена, ничего не боялась, презрительно фыркала на все озвучиваемые его адвокатами намеки, попытки договориться и прочее. Я почему-то вбила себе в голову, что именно после этого дела Стас сделает решительный шаг, поймет, наконец, что я не просто кукла красивая, а еще и надежный соратник, на плечо которого всегда можно опереться.

Клянусь, именно эти пафосные мысли и бродили в моей тупой голове, когда рыла, словно ненормальная, факты из прошлого Горелого!

Стаса в это время экстренно услали в командировку, отказаться он не мог, поручил мне разработку, пообещав вернуться как раз к моменту судебных заседаний.

Он мне сказал, чтоб я старалась, что он мне верит, как себе… Ну вот кто после этого не рыл бы землю клыками, словно матерый секач в поисках сладких корней?

Вот-вот…

Я рыла-рыла и нарыла… Такое, что, когда поняла, от радости чуть было не принялась танцевать, потому что с вновь открывшимися обстоятельствами Горелый, до этого вполне уверенно шедший на административку или условку на крайний случай, имел все шансы отхватить по максималке. Семерку.

Его адвокаты, судя по всему, поняв, насколько они просчитались, принимая меня за обычную слабую девочку, не способную логически мыслить, теперь изо всех сил отрабатывали деньги клиента.

Но впустую!

Стас задерживался, у него было что-то со связью все эти недели, но мне его помощь, собственно, и не нужна была. Я справлялась! Я справилась!

Горелый уехал в зону на шесть лет, чему, кажется, был безмерно удивлен. Наградил меня перед тем, как его вывели из зала суда, таким взглядом, что я его во сне потом несколько раз видела и каждый этот раз вскакивала в холодном поту… Но в тот момент я была в эйфории! Мое первое, полностью самостоятельное дело! И такая безусловная удача!

Стас удивится! И похвалит!

Стас удивился. И не похвалил.

Когда мы с ним встретились, через неделю после суда над Горелым, я, признаться, ждала восторгов. Радости. Предложения руки и сердца, в конце концов!

Но Стас был явно чем-то серьезно загружен, он выслушал мои впечатления от дела, покивал, чуть скривившись, а затем уехал, отговорившись срочным делом и оставив меня за столиком кафе одну.

С тестом в сумочке, который я так и не успела ему показать. Хотелось сделать это в финале, так сказать, вишенкой на торте…

А вишенку, в итоге, получила я, когда Стас на следующий день пригласил меня официально к себе в кабинет и равнодушно кинул через стол бумажку о том, что я не прошла испытательный срок и теперь меня увольняют.

Я смотрела на приказ, хлопала ресницами и абсолютно, вообще ничего не понимала!

— Стас… Но… Я же…

— Мне больше нечего вам сказать, Карина Михайловна. Кабинет освободите сегодня, в течение дня.

Я встала, полностью оглушенная случившимся, и молча вышла.

На немеющих и подгибающихся ногах доползла до туалета и там благополучно свалилась в обморок.

Очнулась в больнице уже, с угрозой выкидыша.

Стас пришел на следующий день, хмуро сел рядом с кроватью, кивнул на мою руку, инстинктивно прикрывающую живот:

— Почему не сказала?

— А когда? — горько прошептала я, — не успела… Сюрприз хотела…

— Сюрприз, блять… — мрачно пробормотал он, — охеренный сюрприз получился. Во всех смыслах.

— Стас… — я, хоть и была слаба, понимала, что это, возможно, последняя наша встреча, и надо расставить все точки над i, хотя бы для себя понять, что произошло, почему именно так все? Я же… Я же ничего не сделала плохого! И ему ничего плохого не сделала! Я же любила его! — Почему ты так со мной? За что?

Он посмотрел на меня холодно, и я поразилась тому, насколько чужой, мертвый у него взгляд! Сейчас рядом со мной сидел чужак, вообще не знакомый! Не тот мой первый мужчина, моя первая любовь, с которым я планировала всю жизнь прожить, о котором ночами думала!

— Завтра тебе сделают аборт, — сказал он, — я договорился.

Мне показалось в этот момент, что все происходящее — бред. И до этого-то был бред, а сейчас вообще — бредовей некуда… Сплю, что ли?

Но щипание себя за ногу ничего не дало: палата была на месте, жестокий человек, в которого переродился мой любимый, тоже. И слова его острые и тяжелые, никуда не делись.

И смысл их я уловила, осознала. И, сглотнув, ответила:

— Нет. Я не хочу.

— А тебя никто не спрашивает, — усмехнулся он, и я опять поразилась, насколько мне эта его усмешка была незнакома, чужда. Он притворялся, выходит? Все время? Да? Или это я была такой дурой, что не замечала очевидного? — Мне проблемы не нужны, тем более, теперь. — Продолжил он, — ты и без того мне кучу проблем принесла своей неуемной энергией.

— Ты о чем?

— Не важно. Главное, что ты избавишься от ребенка. И только на этих условиях я позволю тебе вернуться в мою жизнь.

Я закрыла глаза, пережидая бешеные эмоции внутри, а затем открыла и спокойно, так же холодно, как и он, ответила:

— Нет.

— Карин… — Стас неожиданно решил сменить тактику, придвинулся, взгляд его потеплел, а я пришла в ужас от этой метаморфозы. На меня смотрел мой любимый мужчина. Тот самый, который опора, поддержка и прочее… Боже… Я была такой непроходимой дурой? И он меня все время такой считал, да? — Слушай… Ты наворотила дел… Мне этого не разгрести без тестя… Понимаешь?

— Тестя… — эхом повторила я, еще больше прозревая.

— Ну да… Он же в Аппарате… Только он поможет.

— Ты женат, — я не спрашивала, просто констатировала факт. Не для него. Для себя, дуры беспросветной, слепой.

— Ну да, — Стас удивленно моргнул, — постой, а ты что… Не знала?

Я ничего не ответила, просто отвернулась, переживая свою дурость. И окончательное крушение всех иллюзий. Если до этого еще были какие-то мысли, что это все не так, что надо понять, надо выяснить, и так далее, то в тот момент все встало на свои места, сложилось в пазл.

Он женат. Ну, конечно! И тесть у него в Аппарате. А я чего-то не так сделала, и, скорее всего, именно в деле с Горелым, и теперь бедному Стасу это расхлебывать. Именно потому он на меня был так зол. Конечно, не ожидал, что я так вцеплюсь, так сработаю!

Скорее всего, все было нацелено на то, что я проиграю! И именно поэтому Стас пропал с радаров, отговаривался сложностями! А потом просто все так быстро завертелось, что он либо не успел вернуться и меня отстранить, либо… просто не смог этого сделать! Дело приобрело широкий резонанс, отслеживалось газетчиками и массовыми интернет-изданиями, вполне вероятно, что за ним пристально следили с самого верха… И влезать в такой ситуации, чтоб окоротить зарвавшуюся прокуроршу… Ну, такое… Своя шкура дороже… А меня потом можно и под зад ногой, если что. И свалить на меня все грехи перед… заказчиками? Проплатившими освобождение своего клиента? Ох…

Я повернулась, по-новому глянула на Стаса.

Он что-то бормотал про то, что мы будем вместе, что нам надо потерпеть, и как же так я не знала… Он же не скрывал… Ага, не скрывал, да. Просто не говорил. А я, дура, и не спрашивала, считая само собой разумеющимся, что он свободен! А как иначе-то? А оно вот как иначе-то…

Я перебила весь этот бред:

— Если ты не оставишь меня в покое, прямо сейчас, я сдам тебя внутрякам.

Стас, судя по всему, разогнавшись, не смог сразу затормозить, удивленно раскрыл рот. И виду него при этом был нереально глупый.

— Я уеду, не буду тебя больше беспокоить, — продолжила я, пользуясь паузой, — и никому ничего не скажу. Но и от тебя жду ответной услуги. Свали из моей жизни и никогда в ней не появляйся больше.

— Ты… — он отмер, наконец, — ты ничего не докажешь… Я вообще не понимаю, о чем ты…

— Не докажу, — покладисто кивнула я, — но слухи пойдут. Оно тебе надо? Ну вот… Уходи, Стас.

Он закрыл рот, помолчал, а затем поднялся и вышел, больше не оглянувшись на меня, не имеющую сил даже подняться с кровати.

Оставил, словно надоевшую игрушку.

А я провожала его взглядом и сама себе боялась признаться.

Что ждала, когда обернется.

Дура, чего уж там.

Глава 10

Утром двадцать седьмого августа я решаю прекратить добровольное затворничество. Все это время Горелый никак не проявляется, хотя слухи о новом хозяине барского дома ходят один другого интересней.

Кто-то судачит, что тут, у нас, будет скоро публичный дом, именно с этой целью и строится бассейн с альпийской (будь она неладна) горкой… Ну правильно, для каких еще нужд такое роскошество? Только проституток в бассейне купать и по альпийской горке валять…

Другие говорят, что дом этот сейчас отремонтируют и продадут иностранцам. И тогда всем в округе настанет кирдык. Почему и какая связь между иностранцами и русским кирдыком, тоже остается неясным, да я и не пытаюсь выяснять. Слухи мне упорно носят соседи, причем, каждый раз разные, в итоге, сами путаются в показаниях, а мне лень их сличать и выводить единую картину.

Слишком много чести этому зэчаре.

Двадцать восьмого августа заканчивается мой длительный, как и положено учительнице, отпуск, двадцать девятого планируется небольшое педсобрание, и затем ставшая привычной за пять лет работа.

Учителем мне трудиться неожиданно нравится, правда, первый год было тяжеловато, все же, не на то нацелена была во время учебы в универе, хотя преподавать право я могу. Для работы в школе, конечно, этого маловато, но учитывая, что сюда, в глухую провинциальную даль, никто особо ехать не желал, меня оторвали с руками и радостно навесили все, на что согласилась. История, география, обществознание… Была бы возможность, еще бы физику с химией сунули, ей-богу.

Кроме нагрузки в школе, еще и выдали бесплатно жилье: домик-развалюшку с земляными полами и туалетом на улице. Я, хоть и была в то время уже на пятом месяце, с энтузиазмом взялась за благоустройство и потратила на это дело все декретные и собственные накопления. В итоге, у меня теперь есть вполне жилой домик, с туалетом и душем внутри, милый огородик, газон и даже беседка, чтоб ей… Хотя, нет, беседка не виновата в том, что один дегенерат именно ее выбрал в качестве места… осуществления мести. Сволочь такая… Испохабил мне зону отдыха плохими эманациями. Выводи их теперь с экзорцистом…

Короче говоря, я устроилась неплохо, ни на что не жаловалась, Яська все время была под боком, и в школе, пока я вела уроки, она сначала лежала в коляске прямо в классе, а затем, когда начала выбираться из нее, бегала по классу и коридору со школьным двором. И никто мне никаких замечаний не делал, наоборот, местная завхоз, она же уборщица, она же учитель труда, Мария Захаровна, помогала, приучая Яську к труду, приглядывая за ней, пока та копалась с упоением в грядках и клумбах… Деревенские легкие нравы, такое благо, вот честно…

Так что мне, на удивление, после столицы, все тут нравилось, менять ничего не хотелось… И никакой бородатый урод не сможет сделать мне плохо! Не позволю!

Понятно, что настрой у меня с упаднического сменяется на боевой, и я планирую перестать прятаться. Смысла нет в этом, всю жизнь за забором не проведешь…

И первый решительный шаг я делаю утром двадцать седьмого числа, когда, проверив, как спит Яська, собираюсь возобновить привычный утренний моцион. То есть, сбегать на озеро, что совсем неподалеку, и искупаться.

Вода в озере чистейшая, со дна бьют холодные ключи, но по верху все время словно парное молоко. И мне ужасно нравится каждое утро ходить туда купаться и заряжаться таким образом энергией на целый день.

Закрываю калитку, мужественно не глядя по сторонам, бегу узкой тропкой вниз, к озеру, и там, на самом берегу, привычно замираю в восхищении.

Рассвет только-только занимается, раннее утро, тишина такая хрустальная, что кажется, тронь — и разобьется…

И гладь озера отражает это хрустальное утро, словно зеркало… Трогать кощунственно…

Я стягиваю с себя халатик вместе с бельем и, взволнованно выдохнув, медленно захожу в воду, стараясь лишний раз не потревожить ее всплеском.

Прохлада, такая приятная, бодрящая, обволакивает меня, окутывает, и сердце принимается стучать сильнее.

Ради таких моментов я и люблю жизнь здесь, в деревне. Помнится, на вторые или третьи сутки своего пребывания здесь, случайно нашла эту тропку, вышла… И замерла от восторга. До этого утра все было непросто: и мысли меня дурацкие одолевали, и дом этот, с полами земляными и множеством мышей, и работа будущая, совсем непростая и вообще не понятная… Постоянно было ощущение, что я совершила ошибку, бросив все и приехав сюда, в деревню. Что надо было мириться со Стасом или, если не мириться, то хотя бы искать возможность остаться в Москве… Заняться привычной деятельностью, найти жилье себе… А там, глядишь, все бы как-нибудь срослось…

Но в глубине души я понимала тогда, что Стас жизни в столице мне не даст. Это сначала он испугался и отступил, но я неплохо его успела выучить: он всегда добивался своего. Любыми путями. И мне, на тот момент беременной и по этому поводу дико гормональной, неожиданно пришло в голову, что он может попытаться воздействовать на меня через ребенка… Каким образом и что ему вообще от меня было бы нужно, придумывалось не то, чтоб плохо, но довольно фантастически… Но придумывалось, и варианты имелись, очень даже страшненькие.

А, кроме этого, я все же применила свои профессиональные навыки, и кое-что выяснила про Стаса… Например, что у него имеется несколько квартир, последняя куплена как раз перед судом Горелого, в Питере… И живет в ней старший сын Стаса, студент. Каким образом самому Стасу удавалось проходить все внутренние проверки, почему никто не задал вопросов, каким образом у обычного прокурора нарисовалась элитная жилплощадь в столице и в культурной столице, ответа не было. Да и не требовался ответ, потому что ан поверхности все: тесть, тот самый, который в Аппарате…

Я на мгновение представила, что было бы, если б я решила начать вопить на весь город о своей влюбленности и беременности, и как-то даже поплохело. Слишком серьезные вещи стояли на кону, чтоб позволить мне сделать это безнаказанно… И до сих пор я была этакой миной замедленного действия, опасной, непредсказуемой. Понятно, что Стасу проще было бы заставить меня сделать аборт, а затем… Думать о различных вариантах развития событий было страшно, и потому я включила не фантазию, а скорость реакции.

Именно поэтому я и сорвалась с места, сбежала, шифруясь, словно заправский преступник, и очень рассчитывая, что Стас, чуть-чуть порыскав, все же отступит, забудет про меня…

Так и вышло.

Стас больше в моей жизни не появлялся.

В отличие от Горелого, оказавшегося куда более настойчивым, чем отец моей дочери…

Тогда, в первый раз придя сюда, я задохнулась от восторга и просто села на берегу, сидела, наверно, не меньше часа, смотря на воду, небо, плакучие ивы, купающие косы в озере… И осознавала: вот оно, мое место. То самое. Тут мне будет хорошо. И Яська, обычно бурно реагировавшая на все перемены и пинавшаяся в животе так, словно готовилась к чемпионату по футболу, затихла, будто тоже впечатлилась моим умиротворением и спокойствием.

Я вспоминаю то свое самое первое знакомство с озером, плыву, погружаясь в воду полностью и выныривая, сладко ахаю и выдыхаю, до того это приятно.

И жить так хорошо!

В конце концов, чего я напряглась?

Все решаемо.

Ничего он мне не сделает… Не посмеет… Хотел бы, давно уже сделал. А так… Просто на нервы действует…

Я переворачиваюсь в воде и долго смотрю на занимающийся рассвет.

Насыщаюсь им, словно праноед — солнцепоклонник…

А затем, развернувшись, плыву обратно.

Когда ногу прошибает острой, невероятно сильной болью, от неожиданности теряю контроль и ухожу под воду. С раскрытым ртом! Вода мгновенно набивается в дыхательные пути, я начинаю паниковать и тупо барахтаться, словно глупая утка, разбивая руками гладь озера.

Паника настолько сильна, что даже крикнуть не могу! Да и кто услышит сейчас, ранним утром?

Боль не проходит, мутит сознание, воздуха нет, а перед глазами прозрачное стекло озера, на которое я почему-то смотрю снизу…

Как же так? Как же это может быть? Ведь это же мое озеро? Ведь оно же…

Глава 11

Дышать снова получается с болью.

Я задыхаюсь точно так же, как раньше захлебывалась водой, широко раскрываю рот, и, ослепнув, ничего не вижу и не слышу. Только гул в ушах неразборчивый, гудение какое-то, однозначно, живое, и это уже благо, потому что глухие подводные звуки я запомню, кажется, до конца своих дней… С дрожью буду вспоминать…

Под спиной — восхитительно твердая земля, и я ощущаю ее всей кожей, как нечто прекрасное. Каждую травинку чувствую, каждый камешек.

Дышу, широко раскрыв рот, и не могу надышаться, словно эликсир жизни глотаю…

А надо мной что-то темное, сквозь полусомкнутые ресницы заслоняющее мне солнечный свет, ограничивающее все вокруг…

И гудение неразборчивое трансформируется постепенно в вполне разборчивый низкий говор:

— Блять, глаза раскрывай, прокурорша… Давай, давай… Нахуя полезла? А если б я?.. Блять…

Не особо приятно, когда тебя ругают, но боже, какой кайф просто слышать голос не через толщу воды!

Какой кайф просто дышать, сжимать судорожно пальцы на мокрой ткани… Кажется, я своего спасителя до сих пор отпустить не могу, как вцепилась в него в отчаянном желании выжить, так и держу.

И сведенные судорогой пальцы вообще не хотят разжиматься, лишаться опоры, кажется, единственно сейчас верной, главной.

— Бледная такая… Воды наглоталась, что ли? Искусственное дыхание, а? Блять…

Грубые руки резко, но довольно аккуратно и без боли, ощупывают меня, давят на грудь посередине, но воды внутри нет, не успела много глотнуть, потому ничего не выходит.

А вот глаза раскрываются наконец-то.

Темная фигура надо мной становится четче, и в первое мгновение я едва сдерживаюсь, чтоб не заорать.

Потому что надо мной всей своей немалой массой нависает… Горелый! Горелый, мать его! Откуда он тут? Что он?.. Это он, что ли, спас? Правда? Спас? Меня?

Шире раскрываю глаза, не веря тому, что вижу. Может, галлюцинация? Может, морок? Может, я вообще уже утонула, и это такой своеобразный ад? С Горелым в роли главного демона?

Закрываю глаза, зажмуриваюсь изо всех сил. Потом несмело открываю, со страхом понимая, что ничего не поменялось. Картинка передо мной остается прежней.

Яркое небо, гладь озера, чуть не убившего меня, и мрачная физиономия Горелого, закрывающая все это практически полностью.

Осознаю, что лежу на пологом берегу, голая… Голая, мать его! И он надо мной нависает! Лапы свои не убрал с груди! И что-то уже вообще не похоже, что искусственное дыхание хочет делать, по крайней мере в рамках спасательной операции!

Перевожу взгляд на свои судорожно сжатые на его мокрой футболке пальцы, пытаюсь разжать, но ничего не выходит.

А Горелый рассматривает меня, внимательно так, и интерес его очевиден даже такой напуганной до полуобморока истеричке, как я.

— Ну, ты как? Дышать можешь? — спрашивает он, но почему-то не отклоняется, давая мне больше воздуха, а, наоборот, еще ниже опускается.

Я в деталях могу рассмотреть его глаза, темные, черные практически, морщинки в уголках, но не от смеха, а от того, что много щурился… И губы, твердые даже на вид, спрятанные в мокрой бороде. У него уже борода выросла за то время, что мы не виделись, такая густая, окладистая, я бы сказала… И почему-то с этим девайсом на физиономии он не смотрится менее… пугающе. Даже, наверно, наоборот, диковато, жутковато… С всклокоченных волос на меня падает капля воды… Мокрый полностью же… Видно, в чем был, в том и кинулся в озеро… Спас меня… Надо же…

Он что-то спрашивает… Смотрит внимательно…

А на виске бьется венка. Темная… И пульсация ее завораживает. Я не слышу, о чем он спрашивает, просто смотрю на эту венку, считаю удары сердца… И, кажется, что слышу их. Чувствую. Он близко так, а у меня голова кружится. Это от переизбытка кислорода… На контрасте…

— Ты чего-то не в себе… — бормочет Горелый тихо-тихо, и с странным, словно сторонним каким-то удивлением осознаю, что прямо в губы мне говорит, дыханием обдает… Горячо… — Надо все же искусственное…

Я раскрываю рот, чтоб сказать, что не надо, что я вполне способна дышать самостоятельно…

И не успеваю.

Твердые, жесткие губы накрывают рот, настойчивый язык сходу проталкивается, моментально давая понять, что искусственное дыхание Горелый делать не умеет… А вот целовать умеет.

Это я, собственно, и с прошлый раз поняла, но тогда все мысли были только о борьбе, потому на технику поцелуя внимания не обратила.

А вот сейчас…

Он одновременно грубый, насильственный, жадный очень и какой-то… правильный, что ли? Правильно грубый, правильно насильственный, правильно жадный.

Так не бывает, я с таким не сталкивалась раньше… Хотя, что я видела-то? Только Стаса…

А тут совершенно другой уровень, прямо чувствуется.

Я не могу ничего сделать, сопротивляться не способна, пальцы до сих пор намертво сцеплены на груди Горелого, на его мокрой футболке, и он пользуется моей беспомощностью на полную катушку, рыча сквозь поцелуй и, словно медведь, подминая меня под себя.

Чувствую себя игрушкой в лапах зверя, и эта слабость, позорная, неправильная, почему-то приносит удовольствие. От меня ничего не зависит, а значит…

Значит, можно временно отключить голову, и без того находящуюся в полном беспорядке, судя по моему непротивлению и даже чему-то похожему на блаженство, наполняющему тело истомой, давно забытой, и от этого сладкой до опьянения…

Горелый жарко дышит, что-то бормочет, матерится, кажется, щедро пересыпая речь зоновскими оборотами, скользит раскрытым ртом по скуле, шее, спускается вниз, захватывает грудь, прикусывает чуть-чуть сосок… И меня бьет дрожью. Опять. Теперь уже не от страха, а от возбуждения.

Удивительно, как такой зверь может быть настолько горячим…

Я ведь ненавижу его!

Боюсь!

Понимаю, почему он все это делает!

И в то же время не могу не ответить… Не могу тормознуть его! И не хочу уже.

Потом я буду думать, что стресс требовал выхода, что организм, насмерть перепуганный возможной угрозой гибели, так жадно пожелал жить, что отключил напрочь мешающий ему мозг.

Потом.

А сейчас я не думаю.

Я раскрываюсь податливо, позволяя своему самому главному за последний месяц страху овладеть собой.

Полностью.

И, черт, это настолько хорошо, что, если б я знала, что так будет, то, возможно, и не отталкивала бы его там, в беседке…

Глава 12

У Горелого обычно на все случаи жизни имелся план. Ну, практически на все случаи… Иногда, конечно, планы эти феерически проебывались, потому что все предугадать невозможно, но в любом случае, хорошо, если они есть, чем если нет…

Вот только с мелкой прокурорской гадиной все планы четко полетели к ебеням.

Нет, домик очень в тему встал, Горелый не планировал его, но тут, как говорится, свезло. Он давно хотел чего-то такого, на самом деле.

Усадьбу на серьезные гектары где-нибудь в жопе мира, чтоб обустроить ее по своему вкусу, сделать там вертолетную площадку, бункер и прочие приблуды, которые отличают рачительного хозяина от лошары.

Тот, кто этот домик начал строить и не потянул по финансам, явно относился ко второй категории. Такие крутые загоны и так их проебать… Это уметь надо!

Короче говоря, Горелый даже в самом начале чуть-чуть переключился со стервы-прокурорши на строительство, неожиданно для себя ловя сладкий кайф от того, что все делается так, как ему хочется, как ему мечталось в четырех стенах с окнами — решетками.

Естественно, за дамочкой приглядывали в любом случае, он же не дурак, совсем контроль терять над ситуацией… Хватит с него уже, потерял один раз… Вспоминать стыдно, дурак дураком себя вел. Кто бы из мужиков узнал, поржали бы…

Девка вела себя тихо, видно, напугавшись все-таки до усрачки, и это Горелого очень даже устраивало. Пусть сидит, сучка говорливая. Наверняка ей передают информацию про него, деревня же, все друг про друга знают, а он и не скрывается.

От одной только мысли, какие в голове у прокурорши крутятся ужастики на тему его, Горелого, планов, становилось легче.

Пусть, пусть посидит в своей норке, мышка-норушка, бля, помаринуется… Дойдет до кондиции. А потом они опять поговорят. Уже в других реалиях…

Когда Горелому сообщили, что девка неожиданно с ранья рванула к озеру, он только глаза успел продрать да выматериться от души, глянув на часы.

Пять утра!

Да еб твою мать!

Чего тебе не спится, дура ты бешеная?

Можно, конечно, было бы оставить ситуацию на наблюдателя, но что-то подсказывало Горелому, что надо самому смотреть. Очень уж неожиданно прокурорша рванула в утреннюю рань. Куда, интересно? Сидела-сидела себе, и вот на… Она — баба неожиданная, мало ли чего могла удумать…

Не-е-е-е… Надо лично, нельзя никому такое доверить.

Через полчаса, вытаскивая кашляющую девку на берег, Горелый только мысленно хвалит себя за чуйку, безошибочно указавшую правильный путь.

Потому что даже представлять не хочется, что было бы, если б он, Горелый, на пару минут опоздал…

А так вдвойне прибыль: на голую прокуроршу насмотрелся, а там, кстати, очень даже есть, на что смотреть, прямо до слюней и стояка, особенно, если вспомнить, да наложить на сегодняшнее те впечатления от ее губ и сладкого трепыхания, когда в беседке зажал ее…

И спас ее от смерти глупой! Последнее особенно доставляет, потому что рано ей еще помирать! Должок за ней!

Горелый не собирается этот должок прямо сейчас с нее требовать, не зверь же совсем, но прокурорша вдруг распахивает глаза и смотрит так пристально и странно, что он теряется… И несет хуйню про искусственное дыхание… А сам не может убрать руки от нее, хотя надо бы… Баба чуть не померла, явно ей не до секса…

Но руки не убираются, а глаза ее, огромные, полные чего-то потустороннего, как бывает у людей, заглянувших за грань и чего-то там понявших о жизни и себе, завораживают…

И Горелый уже не думает, насколько это неправильно то, что он сейчас делает. И то, что собирается сделать.

Он просто падает в эти глаза, задыхается и ищет кислород в ее поцелуях. Странно, умирала она, а искусственное дыхание требуется ему…

Ее губы прохладные от воды и дрожат. А пальцы цепляются за его футболку, намертво фиксируются, словно она не может, не имеет сил отпустить его.

И Горелый теряет контроль полностью, наваливаясь, обхватывая ее, кажется, везде сразу, потому что ширины его лап хватает на все: на грудь, талию, и бедра раздвинуть, и щедро по промежности провести, поймать губами судорожный вздох, когда пальцами внутрь… И чуть не кончить от узости и влажности, такой горячей, такой манящей, что терпеть невозможно…

Мокрая резинка шорт, которые только и успел натянуть вместе с футболкой, выбегая из дома, оттягивается с трудом, и разорвать бы ее, нахер, но тогда домой они оба вернутся голыми…

Потому девчонку чуть выше, а сам чуть ниже, маленькая она такая, хоть и фигуристая, бедра такие крепкие, подрагивают, но не пытаются сомкнуться. И вообще она, кажется, приняла ситуацию, пальцы еще сжимает, а губы покорно раскрывает, позволяя себя иметь языком так, как Горелому хочется.

Что-то темное, страшное поднимается внутри, и хочется рычать, и держать сильнее, и метить свою добычу несдержанно губами и руками, чтоб вообще никто, чтоб только его!

Одно движение бедрами, тихий вскрик прямо в губы, испуганно расширенные зрачки… И теперь Горелый может с полной уверенностью сказать, что она — его. Полностью.

Внутри она совсем маленькая, словно не рожала, словно девочка, или он, Горелый, большой? И спасает только то, что влажная, горячая, протиснуться можно, хоть и с трудом.

И Горелый мягко, враскачку, продвигается вперед, напряженно и жадно ловя изменения на бледном потерянном лице прокурорши.

— Ты… — внезапно выдыхает она, и у Горелого все внутри обрывается, потому что кажется, что она сейчас поймет, что происходит, и заорет, запротестует… И Горячий спасительный трах превратится в насилие… Потому он наклоняется еще, пытаясь не дать ей закричать, поймать губами губы, но не успевает, Карина выгибается, обхватывает его за бедра ногами, сжимает и продолжает, — ты… Большой очень…

Уф!!! Такого облегчения Горелый, кажется, уже сто лет не испытывал! Большой, да… Большой, детка! Но тебе понравится!

Именно это он хочет сказать, но почему-то говорит совсем другое:

— Расслабься чуть-чуть… Потерпи, малыш…

Почему она вдруг из сучки и твари становится малышом, одному богу известно, но вот вырывается, назад не заберешь… Да и ложится хорошо сейчас на их ситуацию, прямо в тему.

Карина не протестует против такого прозвища, выдыхает и реально расслабляет внутренние мышцы, до этого явно пребывающие в стрессе от размеров вторженца.

И Горелый счастливо и долго целует ее раскрытый в стоне рот и двигается, двигается, двигается.

Сначала аккуратничая чуть-чуть, потому что страшно, мелкая такая… Но потом, поняв, что там, внутри, все уже давно готово и очень даже хочет полноценного секса, отпускает себя.

Карину мотает по траве, мокрые волосы волной полощутся вперед и назад, затем хлещут его по рукам, когда Горелый садится и тянет ее на себя, усаживая сверху, но контролируя каждое движение.

Ощущение кайфа непередаваемо. Это словно что-то заоблачное, что-то настолько нереальное, что невозможно описать, только чувствовать.

Ее тонкую талию в лапах, ломкую и гибкую, ее губы раскрытые, искусанные, красные, звуки, которые она издает, сладкие, мяукающие, нежные очень. Все это заводит до красных пятен перед глазами, заставляет ускоряться, все сильнее двигаться, полностью погружаясь в дозволенный, внезапно так полно и сладко обломившийся кайф.

Горелый не думает о том, что трахает сейчас тварь, лишившую его шести лет жизни, не испытывает ожидаемого триумфа по этому поводу, как должен был бы. Нет, он просто умирает от удовольствия и не хочет, чтоб это заканчивалось. Тянет кайф столько, сколько это возможно.

Карина кончает, изгибается, кусает его в плечо, стремясь спрятать крик, сжимает его внутри сладко-сладко, но Горелому мало! Мало!

Он чуть тормозит, пережидая ее оргазм, затем снимает с себя и ставит на колени. С этого ракурса зрелище вообще сбивающее с ног, но Горелый всегда был крепким мужиком, потому только облизывается и снова погружается в узкую влажность.

И в этой позе, похоже, ощущения куда как ярче, потому что сокращаться и кричать Карина принимается буквально через пару толчков, выгибается, поворачивается, чтоб посмотреть на дикого любовника, но затем полностью теряет себя, и только бьется под ним, словно пойманная рыба, выстанывая свое удовольствие в сжатый кулак.

Горелый смотрит на ее узкую спину, на влажные, разметавшиеся по плечам волосы, плавный переход от талии к бедрам, свой мокрый напряженный член, появляющийся и исчезающий в ней… И с наслаждением пару раз бьет по ягодицам, оставляя красные следы. На каждый удар Карина вскрикивает и сжимает его внутри, доводя Горелого до пика.

А затем снова выгибается, когда он тянет ее за волосы вверх, перехватывает под грудью и, рыча, принимается бешено вбиваться, стремясь к своему кайфу. И кончает одновременно с ним. Опять.

Вот сучка, даже тут поимела его!

Больше кайфа словила!

Глава 13

Горелый совершенно дикий, бешеный, оказывается! Он берет меня до такой степени жестко и жадно, что ощущение, будто оказываюсь в водовороте, неостановимом и жутком. Задыхаюсь, хватаясь за его плечи, пытаюсь хоть немного поучаствовать в происходящем не в качестве игрушки для секса, а в роли полноценного партнера, но это невозможно!

Он полностью доминирует, и чувствуется, что такое положение вещей для него самое естественное, правильное.

Как при всей своей гребаной маскулинности и непроходимой самцовости он умудряется еще и кайф мне доставить, непонятно. Наверно, тут дело даже не в нем, а в том, что секса у меня не было с отъезда из столицы. То есть пиздец, как давно.

Руки и садовый шланг — это, конечно, неплохо, но хорошего мужского члена не заменят. Потому что к члену прилагаются еще и тестостерон, и заражающая меня похоть, и, несмотря на грубость и пошлость, непередаваемое ощущение того, что тебя хотят безумно, бешено, до звезд перед глазами. Сюда еще добавить то, что совсем недавно едва не умерла, и теперь неистово хочется жить, во всех смыслах этого слова — и вуаля! Готов коктейль, который мне голову напрочь снес.

А Горелый, гад такой, этим с наслаждением воспользовался. И продолжает пользоваться!

Коленно-локтевая, чувствуется, заводит даже больше, чем все остальные позы, он рычит еще громче, матерится, да так, что обиды нет, потому что в этом мате сплошное восхищение, выражение эмоций от непередаваемого кайфа, а руки такие жесткие и опытные, что одно удовольствие им подчиняться.

Черт, как, оказывается, приятно иногда побыть просто визжащей от наслаждения сучкой в лапах опытного самца… Так от этого кроет… Да, все дико, тупо и неправильно… Но так хорошо, боже мой!

Я кончаю опять, да так, как вообще никогда со Стасом не кончала. Я с ним вообще даже не сразу научилась понимать кайф от секса, но это нормально же… Или нет?

Интересно, что было бы, если б моим первым парнем был не спокойный и методичный Стас, вот такой вот бешеный зверюга, как Горелый?

Мысль интересная, и я ее думаю, лежа обессиленно на траве и водя пальцем по заросшей густым волосом груди своего спасителя и нечаянного любовника. Однократного, само собой, потому что повторять этот эксперимент я не собираюсь, не совсем рехнулась же. Но и жалеть тоже не буду. Вот еще!

— А ты охереть, какая горячая, прокурорша… — басит Горелый, ласково тиская меня за голый зад, — и не скажешь с виду…

— Так себе комплимент, конечно, — вполне миролюбиво отвечаю я, с тайным удовольствием вдыхая тяжелый мужской запах и лениво провожу пальцем по груди выше, к бороде, мягко почесываю, словно кота под подбородком. И, судя по реакции, Горелый сейчас не сильно от кота отличается, потому что так же подставляется с готовностью под ласку, чуть ли не урчит, басовито и нежно. Это урчание опять во мне пробуждает сладкую дрожь, и о том, что эксперимент решено не повторять, думается с легким сожалением.

— Какого хера полезла-то в такую рань в воду? — спрашивает Горелый, не глядя на меня, прижмуриваясь от кайфа, а лапа его путешествует по телу, то сжимая, очень даже определенно и властно, то, наоборот, скользя и едва касаясь. Надо же, как умеет… Мур-мур-мур…

Так и тянет выгнуться кошечкой, поставиться, но время для игр прошло. Я — снова самостоятельная и стервозная Карина, а он — по-прежнему редкостный мерзавец и уголовник Горелый. И нам категорически не по пути. Хотя секс офигенный, не поспоришь…

Потому прерываю свои недостойные человека животные порывы и просто лежу, отдыхаю… После такого надо отдохнуть, это же нормально? Нормально. Потом встану и пойду. Отряхнусь и пойду. Вот.

— Я люблю тут купаться… — почему-то поясняю свое поведение.

— Странно… А раньше че не купалась? — удивляется Горелый, и мне даже не требуется применять дедуктивный метод, чтоб понять суть вопроса.

— Ты следил за мной, что ли? — вскидываюсь я, но низ живота чуть побаливает, потому вскидывание получается неубедительным, поморщившись, падаю обратно на траву, выдыхаю с презрением, — изврат, оказывается, какой…

— Ну, а чего ты хотела? — нисколько не обижается Горелый, затем переворачивается, упирает локоть у моей головы, смотрит внимательно, — чего такое? Сильно я тебя… помял?

В голосе у него ни грамма раскаяния, потому отвечаю грубо, не собираясь его щадить, рожей не вышел, чтоб деликатничать с ним, гадом:

— Конечно! Дубина такая… Как вообще поместился… Теперь болит все…

— О как… — он нисколько не расстраивается, смотрит внимательно, с усмешкой, а затем легко раздвигает ноги, с интересном глядя мне в промежность и легко пресекая все мои попытки вырваться, — да не дергайся! Я посмотрю… Н-да… В самом деле перестарался…

— Пусти… — пыхчу я, возясь под ним, и с легким шоком понимая, что организм, несмотря на полученные только что в массовом порядке эндорфины, опять очень даже не против… Ласковые, аккуратные пальцы скользят по промежности, Горелый, прищурившись, вскидывает на меня взгляд, демонстрирует влажные пальцы.

— Глянь, че это?

— Пусти… — не собираюсь сдаваться я, но вырваться нереально, потому, выдохшись, опрокидываюсь обратно на спину, бессильно скриплю зубами, — не то, что ты думаешь!

— А откуда тебе знать, чего я думаю, а, прокурорша? — язвительно хрипит Горелый и, в противовес своим же словам, ласково потирает клитор. От каждого его движения меня прошибает током, говорить становится сложно, а в глазах опять плывут сладкие предоргазменные круги. Ох, не зря говорят, что воздержание — страшная вещь… Вон, что делается!

— Тоже мне, бином Ньютона… — выстанываю я из последних сил, позорно подрагивая бедрами. Моя реакция не укрывается от Горелого, и он, довольно кряхтя, устраивается опять между моих ног, становится на колени и поддергивает мою безвольную тушку выше, еще шире разводя ноги и смотря вниз. Взгляд его при этом теряет ироничность и приобретает звериную, безумную глубину, которая завораживает…

— Чего сказала? Много умных слов для тупого меня… — бурчит он, медленно, аккуратно входя, и я ощущаю себя трепещущей бабочкой, которую нанизывают на раскаленную иглу… Больно, горячо, невозможно остро… Не могу ничего сделать, только смотрю беспомощно на его лицо, его глаза хищные, грудь волосатую… Боже, какой огромный все же мужик! Везде огромный… Реально, не понять, как помещается. Но, на удивление, помещается. Полностью. Натяжение таково, что, кажется, лопну сейчас, как резиновая кукла.

Но Горелый умело перехватывает под бедра, чуть-чуть выходит и заходит опять… Мягко-мягко, враскачку. Чувствуется, что первый стресс уже снят, и теперь все будет неспешно и долго… И я выдыхаю, расслабляясь и покоряясь…

Член, огромный и влажный, легко двигается во мне, мышцы на руках и груди моего дикого любовника напрягаются так красиво, рельефно, глаза горят жадным похотливым огнем… И меня уносит от этих волнообразных, неспешных движений, от смеси наших запахов, от самого примитивного животного кайфа…

В конце концов, чисто технически, это же тоже можно считать за один раз?

Определенно, можно…

Глава 14

— Ко мне пошли, — говорит Горелый, когда мы, потратив примерно полчаса на окончательное снятие стресса, лежим все на той же, порядком примятой траве. Солнце еще довольно низко, раннее утро, примерно шесть часов, что в деревне, в принципе, уже не раннее, а вполне себе нормальное утро.

Коровы давно ушли пастись, наверно, скоро народ потянется по улице кто куда.

А значит, и мне пора приходить в себя.

Секс, особенно такой животный и горячий, это, конечно, хорошо, но хорошего помаленьку…

Потому я уже минут десять собираюсь с силами, чтоб подняться, сказать своему случайному любовнику: “Спасибо за доставленное удовольствие и спасение моей жизни” и свалить в рассвет. У меня Яська скоро проснется, молока потребует с теплым хлебом…

От одной мысли, что сегодня дочка могла бы меня и не дождаться, продирает дрожью, я невольно жмусь сильнее к теплому, такому надежному боку Горелого, и он не упускает случая показать себя во всей красе.

Потому что предложение его звучит, как приказ, и я на мгновение даже всерьез раздумываю над вариантами. Потом, правда, спохватываюсь и торопливо отползаю в сторону.

— Нет, спасибо… Э-э-э… Мне пора.

— Куда? — голос Горелого полон неподдельного изумления, и взгляд тоже соответствует.

Собственно, как и мой.

Я смотрю на севшего на берегу мужчину удивленно, не догоняя: он что, всерьез сейчас?

— Домой, — пожимаю плечами, — у меня Яська проснулась, наверно…

— Рано еще… — судя по немного виноватому виду, что само по себе невероятно, Горелый напрочь забыл о моей дочери, и теперь судорожно придумывает, что бы такого сказать. Пауза длится, пока он, смирившись с тем, что нормальных аргументов не находится, не выдыхает, — останься.

Это его “останься” звучит неожиданно искренне, и я с еще большим изумлением рассматриваю мрачную бородатую морду, тоже немного потерявшись, как на такое реагировать.

Понятное дело, что остаться я не смогу, да и не хочу, если честно.

Спонтанный секс хорош именно своей спонтанностью… И тем, что продолжения не требуется.

Это я такая умная, если что, не по своей практике. У меня только Стас был, у которого из спонтанности лишь серые носки по пятницам вместо черных…

Просто сейчас мне кажется такое решение единственно верным.

А продолжение нашего секс-марафона в более комфортных условиях на территории Горелого — опасным и глупым.

— Нет, мне пора, — я решительно встаю, подхватываю валяющееся неподалеку ситцевое платье на пуговках, застегиваю. Белье, лежащее тут же, просто засовываю в карман, решив не тратить время на одевание.

Горелый наблюдает за мной, мрачнея с каждой секундой все сильней и сильней.

Затем молча поднимается, поправляет одежду, придерживает меня за локоть:

— Днем что делаешь? Я приду.

Ну да.

И опять не просьба…

Черт, сил нет выяснять отношения, но надо. Лучше здесь, прямо на берегу… Во всех смыслах.

— Горелый… — я ловлю себя на том, что вообще не помню его имени, только кличку, но не напрягаюсь, пытаясь вспомнить, смотрю на его здоровенные пальцы на своем предплечье, не дергаюсь, инстинктивно понимая, что, начни отбиваться, и Горелый просто перейдет в фазу завоевателя и утащит меня, чего доброго, прямо на плече к себе в логово. Вот в деревне-то обрадуются эксклюзивному зрелищу! Никакого канала “Россия” не надо! — Слушай, я тебе благодарна за помощь… И утешение… — глаза Горелого становятся совсем темными, а пальцы каменными… Блин, а если реально не выпустит? У меня там Яська скоро проснется… Мысли о дочери придают сил, и я продолжаю, — но думаю, на этом мы закончим. Если ты рассчитываешь… на повторение представления… или даже абонемент… То зря. Это была разовая акция. Считай, я тебя отблагодарила.

Последнее явно было лишним, потому что Горелый усмехается неожиданно жестко, а затем молча тянет меня на себя и, не давая возможности воспротивиться, грубо закрывает рот поцелуем.

Совсем не ласковым, но, собственно, он и до этого не в романтику со мной играл.

Его настойчивые губы опытны и умелы, и у меня подкашиваются ноги, а внутри все ноет и побаливает: то ли тело вспоминает, как ему хорошо было совсем недавно, то ли добавки просит.

Упираюсь ладонями в широченные плечи, с каким-то затаенным восторженным ужасом понимая, что Горелый реально сейчас меня просто утащит… Или прямо тут еще один раунд благодарности запросит… И почему я не нахожу в этом ничего жуткого? Извращенка…

Но мысли эти глупые в голове оформиться не успевают до конца, когда Горелый отпускает меня.

От неожиданности пошатываюсь, и он медлит убрать лапы полностью, придерживает. Но уже без того дикого напора, агрессии, что были совсем недавно.

Хватаю губами воздух, ощущая, как все внутри пульсирует, словно… мало мне! Словно еще хочу!

А Горелый неожиданно мягко ведет по распухшим губам пальцем и басит спокойно:

— Я нихера не театрал, прокурорша, так что абонемент мне нахер не нужен…

Я толком не понимаю, о чем он сейчас, не связываю наговороенный ему минутой ранее бред с этими словами. Да и в голове шумит изрядно.

Просто смотрю удивленно на него, поражаясь прежде всего своей дикой реакции на происходящее.

А Горелый, сполна насладившись моим смятением, продолжает:

— Я тупо куплю театр, поняла?

Моргаю непонимающе, палец с губ скользит вниз, по горлу, машинально сглатываю… И взгляд Горелого становится темным и насыщенным:

— И все спектакли в нем будут мои…

После этого он внезапно отпускает меня и быстро уходит в сторону подлеска неподалеку. А я, пошатавшись на подламывающихся ногах, неловко оседаю обратно на траву.

Сердце колотится, губы сохнут и болят, все внутри сжимается… А в голове его слова про театр, спектакли и куплю…

Бред какой, боже мой…

И я…

Как я вообще во всем этом очутилась?

И что делать дальше?

Глава 15

— Карина Михайловна, я понимаю, что изначальной договоренности не было…

— Вот именно!

— Но вы должны учитывать изменившиеся условия…

— Не должна!

— Должны! В конце концов, что вам не нравится? В кои-то веки до нашей школы есть кому-то дело…

Тут я изо всех сил пытаюсь сдерживаться и не начать матерно комментировать, до чего, верней, до кого именно в школе есть дело внезапно объявившемуся спонсору, сейчас ударными темпами строящему спортивную площадку и расчищающему (не в одно лицо, само собой, а с помощью нехилой такой бригады квалифицированных, нагнанных из столицы рабочих) место под открытый и крытый бассейны…

Такой протест внутри зреет, такой матерный, жуткий протест!

И с одной стороны, вроде, все отлично, и дело благое, и, судя по масштабу и скорости, Горелый явно планирует не останавливаться на полпути, а с другой… Вот ведь гад! Гад просто!

Чувствую, его слова про покупку театра — вообще не шутка ни разу!

И это пугает…

— Я не могу оставить дочь.

— Почему, я не понимаю? Ваша Ярослава вполне самостоятельный ребенок, она спокойно сможет два дня провести без вас! Да я сам за ней присмотрю, если уж на то пошло! И с моей Варварой они подружки…

— Нет.

— Да что ты кобенишься? — предсказуемо выходит из себя директор школы Виктор Дмитриевич, переходя на ты, — чего тебе не так? Полностью оплаченная поездка в Питер! Шикарные условия! И детей только двадцать человек! Сказка, а не условия!

— Вот сам и едь, Дмитрич, — тоже перехожу я на более личное общение, — а я не могу. В конце концов, думаю, много кто есть желающий…

— Но хочет он именно тебя! — уже рычит мой начальник, краснея щеками и глазами.

— Вот именно! Не стыдно тебе?

— Нет! У меня школа такими темпами скоро превратится в лучшую в области! И дети в Питер съездят! Не стыдно! И тебе не должно быть стыдно! И вообще, Карина… Пора бы уже замуж тебе… Тем более, такой человек предлагает…

— Дмитрич… Ушам не верю…

— И не верь! Дурой только не будь. Мужик вокруг тебя уже месяц прыгает, а ты все нос воротишь…

— Да с чего ты взял?

— А ты думала, в деревне живешь, никто ничего не знает? Все без глаз?

— Черт…

— Вот-вот!

— Все равно… Я не поеду. Не поеду!

— Ну хорошо, Карина Михайловна, — опять переходит на официальный тон директор школы, — но учти, детям уже про поездку сказали. Они, блять, готовятся! — да уж… Ненадолго его официальщины хватило… — И, если не поедут, — угрожающе уже продолжает Дмитрич, — то я молчать не собираюсь… Скажу, кому они за это спасибо должны будут…

— Нечего меня шантажировать! Я не шлюха!

— Так никто и не говорит… — тут же опять меняет пластинку хитрый лис, — наоборот… Все радуются за тебя… Бабы завидуют… Ты бы знала, какие весь этот месяц вокруг твоего бородача хороводы водят…

— Он не мой!

— А вот это зря. Не знаю, чего он в тебе нашел, характер у тебя откровенно поганый, нрав вздорный, глаз дурной… Но мало ли, вкусы разные бывают. А ты бы не кочевряжилась, а радовалась, что любитель на такую ведьму нашелся!

— Дмитрич! Вали отсюда!

— Я-то пойду… А ты подумай, Карина, подумай…

Я смотрю в удаляющуюся спину директора школы и в бессильной злобе кусаю губы.

Поминаю незлым тихим словом Горелого, разумеется.

Вот ведь сволочь бородатая!

И настырная, к тому же!

Ну вот казалось бы, получил же свое! Добился! Поимел меня не только в своих влажных зековских фантазиях, а в реале! Да еще и не один раз! Да еще и с удовольствием обоюдным, как и обещал! Я ведь реально под ним текла и стонала!

Все, мечта исполнилась, план мести сработал! Вали отсюда! Дай мне спокойно пережить свой позор!

Так нет же!

Горелому после нашего спонтанного секса на травке у озера, основательно сорвало башню, судя по дальнейшим его действиям.

Ну вот какой нормальный, деловой человек, ни разу не альтруист, будет кидать столько денег не на свое дело, и не на бизнес, а на какую-то полуразрушенную деревенскую школу?

И, главное, не просто так чуть-чуть помог, стены, там подновил, мебель купил и прочее, а прямо-таки основательно взялся за дело!

За сентябрь в здании школы сделали ремонт, полностью обновили классы, закупили такое оборудование, что наши учителя, привыкшие к мелку и природным наглядным материалам, сделанным из навоза и палок, только изумлялись. Параллельно строился стадион со специальным покрытием и тренажерами, и вот теперь бассейн… Доделать его должны были на днях, на торжественное открытие нового спортивного комплекса для детей был приглашен губернатор и первые лица области. Я представляю выражения на этих лицах, особенно при подсчете средств, не ушедших в нужные карманы, а направленных на такое благое дело, и невольно улыбаюсь.

Да уж, встряхнул Горелый нашу деревню…

Все только про нового мецената и говорят.

Но вот каким образом меня с ним связали, учитывая, что за этот месяц он ни разу даже не объявился рядом? Как вообще ниточка от меня к нему в головах деревенских пролегла? Вот уж точно, как в песне: на деревне на нашей не спрятаться, не уйти от внимательных глаз…

Слишком внимательных! Слишком!

Весь этот месяц я работала, привычно впрягаясь в ярмо и отказываясь даже по ночам вспоминать случившееся на озере, опять же не отсвечивала лишний раз нигде…

И все ждала, что Горелый как-то проявит себя. С оторопью наблюдала развертывание строительства, прекрасно понимая, в чем причина такого спонсорского интереса к обычной деревенской школе, придумывала слова, самые обидные, самые доходчивые, с которыми буду его отправлять в пешее эротическое, потому что не планировала вообще продолжения…

А Горелый, словно понимая мой настрой, тупо ходил кругами, общаясь со всеми, кроме меня. Директор, завхоз, председатель местного колхоза, владелец небольшого фермерского хозяйства, руководитель клуба, местной самодеятельности… Короче говоря, все более-менее значимые люди в деревне уже его знали при встрече почтительно тормозили поговорить за жизнь.

Горелый, словно акула, наворачивал все сужающиеся круги, в центре которых едва держалась на плаву глупая я.

И вот теперь акула кинулась в атаку.

Поезда в Питер для детей была сказкой. Большинство из них никуда дальше области не выезжали, про Питер только слышали, да по интернету смотрели, так что понятно, с каким воодушевлением все ждали осенних каникул…

А Горелый сделал ход конем, судя по всему, запросив у Дмитрича моего участия в поездке.

Причем, был крайне убедителен, раз директор пришел лично, поймал меня после уроков и разговаривал довольно жестко.

И сейчас у меня прекрасный выбор: пойти в отказ и заслужить негатив всех без исключения: и детей, и их родителей, и всего села, потому что тут родня все через одного. Или согласиться и добровольно шагнуть в пасть акулы… Сомнений, что Горелый обязательно воспользуется ситуацией, у меня не возникает.

Беспринципная дрянь, ловко играющий на самых светлых чувствах и самых незащищенных слоях населения!

И, главное, что никто реально не поймет моего отказа!

Я представляю глаза баб, когда я начну упираться, слухи по деревне… Нет, не будет мне тут жизни в этом случае…

С тоской вспоминаю свой милый домик, свою беседку и качели…

И злость наполняет и переполняет! Гад, какой же гад!

Скриплю зубами, разворачиваясь к классу.

Ученики уже ушли, а я осталась проверять домашние задания, но сейчас понимаю, что сил на это нет категорически, и надо идти домой. Там Яська под присмотром соседки уже скучает, наверно… Она чуть-чуть сопливила с утра, и я не стала ее таскать с собой.

Захожу в класс, собираю учебники и методические пособия, а через пару мгновений понимаю, что не одна.

Замираю, прижимая к себе учебники, разворачиваюсь и смотрю в темные, жесткие глаза гада, так искусно выполняющего свои обещания превратить мою жизнь в ад.

Вот только сердце, слишком сильно бьющееся в грудную клетку, и подрагивание ног входят в диссонанс с поднимающейся изнутри яростью.

Горелый стоит, шарит по мне плотоядным, очень пошлым взглядом, и ярость перебарывает все неуместные реакции тела.

Гад. Я его разорву сейчас!

Глава 16

Горелый отстраненно думает, что роль строгой училки идет девчонке ничуть не меньше, чем роль стервозной прокурорши, и с треском захлопывает дверь кабинета.

Карина чуть вздрагивает, на мгновение переведя яростный уничтожающий взгляд от его лица за спину, на деревянное хлипкое полотно, сжимает злобно губы, выпрямляется еще сильнее, буквально в струнку вытягиваясь.

У Горелого тут же пролетает огненная пульсация по всему телу, особенно в одном его месте, от вида этой шикарной неуступчивости, и буквально слюни капают.

Прямо сейчас.

Подойти.

Поставить раком.

Хлопнуть по заднице.

И…

Такая реакция немного удивляет, хотя все можно списать на банальный спермотоксикоз… Последний раз трахался-то именно с ней, с прокуроршей… И было это давненько…

Хоть и зачетный был секс, запоминающийся, но однократный же… По зрелому размышлению, его бы повторить, планировал же, но…

Но прокурорша невероятно выбесила его последними словами своими, какой-то вообще не бабской неуступчивостью, совершенно не характерной для только что многократно и качественно кончившей женщины.

Горелый после секса ждал мягкости, податливости, думал, что вот теперь-то коза прокурорская распознает, что такое — настоящий мужик, перестанет кобенится и спокойно раздвинет ноги на такую ширину, какая ему необходима.

А нифига…

Мелкая дрянь, которой он жизнь, вообще-то, спас, похоже, нисколько не страдала чувством благодарности, да и совести у нее отродясь не водилось. Последнее было давно понятно, еще с того знаменательного судебного дела, где она, не скрывая наслаждения, раскатала его надежды на счастливую жизнь в блин. Но вот о том, что сучка даже нормально “спасибо” сказать не захочет за то, что он ее задницу из воды вытащил, Горелый как-то не предполагал… Валяние на песке и три кинутых палки Горелый за полноценную благодарность справедливо не посчитал, потому как смешно же… Даже несравнимо! Но, оказывается, прокурорша думала по-другому. Про театр загнула и прочий бред, разозлив неимоверно.

Горелый даже пару минут, пока она ему про благодарность и разовую акцию заливала, на полном серьезе думал, что сейчас ее можно просто заткнуть, взвалить на плечо и утащить к себе. Тупо. По-животному. По-правильному.

Огромный был соблазн. Нереальный. Он даже в голове себе картинку эту прикинул, и ему дико понравилось…

И то, что он с ней бы делал у себя в доме, закрывшись на все замки, тоже будоражило и толкало на необдуманные поступки… Но это, опять же, говоря словами прокурорши, “разовая акция”…

А Горелый любил мыслить масштабно. Потому и дело такое масштабное раскрутить удалось в свое время. Мелкие цели — для слабаков. А у него — другие категории желаний.

Потому месяц назад он, сжав в кулак волю и яйца, рванул прочь от такого привлекательного берега с такой привлекательной добычей, и даже умудрился ничего по пути не сломать и не снести.

Дома чуть-чуть побегал, конечно, давая волю гневу, покрушил только что созданный интерьер, затем бухнулся в бассейн, проплыл сорок раз туда и обратно, выскочил, тяпнул для гладкости мыслей… Выдохнул.

И принялся методично реализовывать уже давно созданный в голове план.

До эпической встречи на берегу он был только в легких набросках, потому что Горелый на полном серьезе раздумывал, что именно будет делать после того, как прокурорша ему даст. В том, что она ему даст, сомнений не возникало, просто прикидывал по срокам, по реализации, как обычно. Короче, мыслил стратегически.

По всему выходило, что после получения желаемого ему и дом-то тут, в деревне, не особо будет нужен, хотя место хорошее, можно оставить за собой… И кайф, опять же, от того, что делает свою берлогу, несоизмеримый…

И даже прокуроршу можно больше не прессовать, для нее тот факт, что ее поимеет мужик, которого она сама лично засадила за решетку, уже должен был быть дико неприятным и травмирующим. А, учитывая, что Горелый не планировал продолжать с ней трахаться, тем более…

Но после секса на берегу Горелый пересмотрел свои приоритеты.

И теперь в них значился не просто одноразовый карательный секс с прокуроршей, это уже пройденный этап, а секс на постоянной основе с ней же. Потому что понравилось. Очень понравилось. Так понравилось, как никогда и ни с кем до этого.

И Горелый вообще не хотел прекращать. Что бы по этому поводу ни думала актриса погорелого театра… Тем более, что играла-то она хуево. Кончала натурально, врала после секса на редкость фальшиво.

“Разовая акция” ей… Ага! Посмотрим еще, кто будет больше в спектаклях заинтересован…

Горелый дал добро уже снаряженным людям, попутно встретился в директором школы и поселковым главой, поделился своими планами. В той части, что их касалась, естественно.

Надо было видеть, как у мужиков глаза загорелись! И это при том, что Горелый дал понять, что ни копейки его денег не уйдет налево, и никаких новых домиков, машин и прочих признаков внезапно свалившегося на голову спонсорского бабла никому не светит.

Оказалось, директор школы, очень даже правильный мужик, уже двадцать лет бессменно руководящий вверенным ему объектом, уже весь лоб раздолбал о каменные стены департамента образования, у которого на бумаге много чего значилось для поднятия образования в деревнях, а вот в реале… Пару раз очередной кандидат в губернаторы привозил старые списанные компьютеры, а вот интернет по оптоволокну от ближайшей вышки провести никто не догадался. Мячи баскетбольные для школы закупили, а кольцами и благоустройством площадки не озаботились. Так и валяются мячи, потому что по пустырю с ними не побегать, и о траву не побить. Методические рекомендации по новым программам прислали с учебниками, а вот рабочие тетради к этим учебникам только за деньги… Ну, и прочее, похожих мелочей вагонище, и самое главное, что правды не найдешь. В таких условиях кто угодно запьет, удивительно, что директор еще человеческое лицо и способность нормально мыслить не утратил. И даже делился с Горелым планами о благоустройстве школьной столовой за деньги родителей!

Этот неиссякаемый энтузиазм в какой-то мере тоже послужил толчком для реализации плана Горелого.

Он вперся в работу, по привычке на всю катушку, и как-то даже сам не осознавая в некоторые моменты: для чего он так старается? Для чего лично контролирует работу строителей, закупку материалов и пособий для школы? Для чего пригласил лучшее дизайн-бюро, специализирующееся именно на спортивных площадках? И бассейн, вообще затратная и крайне тягомотная вещь, но нужная школе… В пруде-то зимой не наплаваешься… И летом тоже… Вон, одна поплавала уже, коза…

Кстати, за всеми этими делами мысли о козе отходили на второй план. Нет, Горелый, конечно, вспоминал и их жаркий трах на берегу озера, и ее глаза, широко распахнутые, омутные, и ее стоны сладкие. И слова злые потом тоже вспоминал… Но как-то без огонька, что ли… Настолько его новое дело увлекло.

Горелому неожиданно понравилось, как общаются с ним умудренные, много чего повидавшие поселковые уважаемые мужики. Эти люди не знали ничего о нем, они не ценили его за прошлые заслуги в спорте, за умелое ведение бизнеса, за не особо правильную славу бешеного придурка, у которого лучше не вставать на пути… Солидные деревенские мужики видели в нем того, кем он был сейчас: серьезного бизнесмена, рачительного хозяина, умеющего грамотно распоряжаться деньгами и в то же время совестливого и правильного человека, способного потратиться на нужды детей и общества. Таких людей тут ценили куда сильнее просто богатеев, привыкших трясти мошной, чтоб все вокруг завидовали.

И Горелому эта новая роль безумно понравилась.

Партнер, оставшийся в столице и по-прежнему управлявший всеми делами их компании, периодически звонил и удивлялся, сколько еще Горелый будет отдыхать и рыбу ловить? Пора бы вернуться…

Сын, которому Горелый звонил сам, ничего не спрашивал, но посматривал с экрана смартфона удивленно. У него через пару месяцев должна была состояться свадьба, и Горелый раздумывал насчет подарка, раз уж от финансового участия в празднике Захар наотрез отказался. Гордый, весь в деда…

Дела не ждали, но Горелый все никак не мог вырвать день, чтоб сгонять в столицу, хотя бы первоочередные задачи разгрести. Почему-то казалось, стоит свалить, и тут же все мгновенно рухнет здесь, в деревне.

И все больше посещали мысли: а на кой ему вообще этот бизнес? Продать свою долю партнеру, он будет не против… И остаться здесь, в глуши… Тем более, что за школой досмотр требовался, а еще занятно с местным фермером, Егором, поговорили… Тут есть возможность для агрохолдинга, главное логистику наладить… Конечно, не зря говорят, если хочешь разориться с гарантией, вложи бабки в сельское хозяйство, но… Но перспективы были. И интересные.

Ну, и еще один интерес все никак не желал оформляться, его тоже надо было форсировать.

Идея насчет поездки в Питер для мелкоты появилась даже не у него. Архитектор, который курировал строительство бассейна, поделился, что его дочь вот так вот с классом ездила. Она, правда, из Москвы, на сапсане, но все же можно решить! Если есть такие программы…

Горелый поставил задачу помощнику, и в тот же вечер уже радовал директора школы интересным предложением… Настолько интересным, что он был уверен: если прокурорша заартачится, то ее родители детишек силком приволокут к самолету…

И вот сейчас, глядя в злые, острые глаза Карины, Горелый понимает: не все так просто…

Но это не мешает ему наслаждаться происходящим, потому что… Да нафига ему простота? Оказывается, в сложностях есть свой кайф. Особенно, когда их преодолеваешь…

Глава 17

— Какого черта ты тут забыл? — шиплю я, не сумев удержать оскал ярости и сжимая крепче книгу перед грудью. Вот сейчас прямо в его рожу похотливую и запущу!

Горелый осматривает меня еще раз, основательно тормозя взгляд в районе груди, как раз там, где у меня щитом выставлена Большая географическая энциклопедия, первый том, и усмехается по-разбойничьи:

— Невежливо, прокурорша! После всего, что между нами было…

Он лицемерно вздыхает, а глаза-то злые, жесткие такие. Царапучие.

Чувствую опасность задницей, потому лишь крепче стискиваю книгу, машинально примериваясь, как лучше бить. В том, что придется это делать, практически не сомневаюсь.

Это отвратительно, конечно, в стенах школы и так далее, но, с другой стороны, вопрос с поездкой в Питер для меня будет закрыт. Надеюсь.

— Я уже не помню ничего! — надменно вскидываю подбородок, встречая черный взгляд без страха. Внешнего, по крайней мере.

— Вот как? — он напоказ огорчается, — наверно, надо было напомнить пораньше, но я как-то закрутился…

А сам двигается по кабинету, как-то малозаметно, вроде, и не делает резких действий, а на месте не стоит.

— Нечего напоминать…

Отслеживаю его микроперемещения с чуткостью мыши, на которую охотится кот, книгу из рук не выпускаю.

— Все так плохо было? А мне показалось…

— Креститься надо!

— Не могу, прокурорша, — скалится Горелый, — безбожник я. Хотя… Если ты настаиваешь и после этого мне будешь спокойно давать…

Я задыхаюсь от злости:

— Вали отсюда! И про Питер забудь!

— Детишек не жаль? Они уже, наверно, глобусы пакуют… — Горелый с притворным сожалением качает головой. А сам все перемещается по кабинету, будто невзначай трогает то одно, то другое…

Я слежу, не ослабляя внимания. И бешусь еще больше от его слов.

— Совести нет совсем, Горелый? Зачем детей приплетать? И вообще… Зря прыгаешь. И бабки зря тратишь, понял? — распаляюсь сильнее, желая уязвить, донести свою непримиримую точку зрения до этого гада, — можешь больше не трудиться, а…

И, наверно, в какой-то момент теряю контроль над ситуацией, потому что Горелый оказывается неожиданно близко!

Да так резво, что не успеваю воспользоваться своим оружием, потому что меня прижимают к каменной груди вместе с ним!

— Горелый! Пусти! Не смей! — гневно барахтаюсь в его лапах, с ужасом понимая, что сама себя в ловушку загнала. Руки мои сжаты на книге и притиснуты к груди, Горелый легко обхватывает меня, кажется, одновременно везде, и на заднице его ладони чувствую, и на спине! И держит! Вообще не напрягаясь!

Пробую ударить по ноге его, но бесполезно.

Горелый скалится еще шире и легко приподнимает над полом! Вместе с Большой географической энциклопедией, которая прибавляет к моему весу добрых пять кило!

— Не дергайся, прокурорша… — хрипит он, усмехаясь мне в лицо разбойно и безумно, — а то прибежит кто-нибудь… Неудобно получится: училка с задранной юбкой на парте…

— У меня не… — начинаю я, но по обещающему взгляду Горелого понимаю, что за задранной юбкой дело не станет, — отпусти-и-и-и…

Последнее слово получается с выдохом, жалким каким-то, просящим. И мне стыдно за это, но куда как более стыдно будет, если нас реально тут застукают. Двери-то не закрываются на замок! Слухи пойдут! Они уже идут, судя по словам директора! А будет вообще ужас!

И, одновременно со стыдом, осознаю, что дрожу уже далеко не от страха или негодования. Предательские мурашки расползаются по коже, все нервные окончания кажутся напряженными… Проклятое тело, судя по всему, очень нехило изголодавшееся по мужской ласке и прекрасно запомнившее, как хорошо сделал этот гад в прошлый раз, теперь принимается бунтовать от его непрошеной близости и требовать своего.

Я, конечно, не дама из мыльных опер, меня ничего не предает никогда, но… Но что-то внутри дрожит, не соглашаясь с моей самоуверенностью.

Дышать и без того тяжело, а становится совершенно невыносимо, потому что Горелый обволакивает собой. И пахнет от него свежим деревом, немного сваркой, а еще почему-то улавливается тонкая нота озерной воды… Той самой, из которой он меня выловил месяц назад… Хотя, наверно, последнее, просто мой горячечный бред.

— Я хочу тебя, прокурорша, — хрипит Горелый, наклоняясь и тяжело дыша прямо в губы. У меня от этой провокационной близости все внутри замирает, забываю, что хотела сказать, даже трепыхаться прекращаю. Только в глаза его черные смотрю… — На постоянку. Давай? Ты, конечно, сучка редкая, но что-то цепляет в тебе… Давай, соглашайся. Тебе же понравилось, пиздишь, что не так… Вся горишь же… И мокрая, наверняка…

Я вздрагиваю от дополнительной порции стыда, потому что он прав, черт! Прав! И это хуже всего! Страшнее всего — осознавать, что я — просто похотливая кошка и на полном серьезе целую микросекунду рассматриваю вариант… согласиться…

— Давай, Карина Михайловна, — шепчет уже Горелый, мягко лаская своими губами мои, не целуя, только потираясь, трогая с намеком на продолжение, — соглашайся… Ко мне переедешь, с девчонкой своей… Все будет у тебя, что захочешь… Я могу дать больше, чем твой прокурор…

И-и-и-и — раз!

Упоминание о Стасе мгновенно ставит все на свои места! Отрезвляет так, что даже холодно становится. И тошнит, словно при похмелье.

Я тут же перестаю дрожать от возбуждения и холодно смотрю в лицо Горелого:

— Не бедствую. На место поставил, а то заору на всю школу, соберу свидетелей и заяву на тебя накатаю за попытку изнасилования. Доказывай потом, что не козел. В деревне люди памятливые.

Горелый смотрит в мое изменившееся лицо, в глазах — понимание, что явно лажанул, и досада… Но не отпускает. Любитель оставить последнее слово за собой.

— Знаешь… — говорит он, уже без всякого сексуального хрипа, просто и сухо, — я мог бы тебя нагнуть и выебать раком прямо сейчас. Прямо тут. И никакие твои крики не помешали бы. И никто из тех, кто прибежал бы, тоже не помешал… Ты же понимаешь это? Но я не собираюсь этого делать. Много чести для одной суки.

Он ставит меня на место и делает шаг назад, достает сигарету, сует в рот, затем вынимает, сминает в кулаке.

И смотрит на меня, с издевкой, холодной такой, по которой сразу становится понятно, что он — вообще не прост и явно не тот, за кого себя привык выдавать. Бешеный зверь, способный мгновенно становиться холодным рептилоидом… Страшное сочетание.

И мне страшно. Куда как страшнее, чем было до этого, когда тискал в своих каменных лапах.

— И если ты думаешь, что я тут бабки трачу, чтоб до твоей кровати добраться, — продолжает он спокойно, — то слишком много о себе думаешь. Ты вообще не при чем тут. Деловые интересы, вот и все. Буду агрохолдинг у вас тут строить, хочу земли колхозные. И чтоб местные не бунтовали. Ясно? И в Питер мелкие летят, потому что я это смогу как благотворительность провести. Сама понимаешь, какие преференции будут. Так что не все вокруг твоей золотой пизды крутится. Сам я в Питер не собираюсь, а тебя попросил сопровождать, потому что ты в столице жила, опыт есть, не растеряешься, если что.

— Что-то ты себе противоречишь, — нахожу, что ответить, я, — только что жить вместе предлагал…

— Ну, а вдруг продавил бы? — пожал он плечами равнодушно, — ты, так-то, баба сладкая… Поиграть можно. Но не за такие бабки, которые я сюда вливаю, не воображай лишнего.

— Тогда зачем пришел?

— Я вообще не к тебе. Дмитрича искал. А ты так, подвернулась.

— Ну и иди дальше, ищи.

— Сам разберусь, прокурорша, чем мне заниматься. А ты езжай в Питер, из всех училок ты — реально можешь там быть полезна. Хотя, если не хочешь, не езди, мне, честно говоря, похер. Все проплачено давно, дети в любом случае поедут.

Он разворачивается, чтоб выйти из кабинета и уже на пороге тормозит и смотрит на меня, застывшую соляным столбом у стола:

— А насчет предложения подумай… Пока оно в силе.

— Пошел нахрен.

— Ну-ну…

Горелый усмехается и выходит.

А я остаюсь. Стою, дура дурой, прижимаю к груди энциклопедию, не замечая, что пальцы уже сводит от напряжения, и пытаюсь понять, что это вообще было сейчас?

И почему мне обидно? Самую малость?

Глава 18

— Горелый, долго еще играться будешь?

Гоша Чистый, в миру — Игорь Дмитриевич Чистяков, партнер по бизнесу и, без преувеличения, один из двух самых близких людей, оставшихся у Горелого в этом гребаном мире, прикуривает, щурится на крейсер Аврора, прекрасно видный с террасы модной едальни, где друзья приобщаются к популярной гастрономии Питера, вздыхает.

Горелый изучает друга, привычно подмечая изменения. А они есть. Гоша осунулся, стал бледным и каким-то жестким. А, учитывая, что он и без того мягкостью никогда не отличался, понятно, что чего-то в его жизни происходит. Из разряда неприятных. На эту тему Горелому очень хочется поговорить, но чуть позже. Может, когда они в этом заведении привычно нарежутся до синих свиней и пойдут пугать культурную столицу своими некультурными рожами. Но не сегодня, сегодня у него другие планы.

— У нас дела, вообще-то, — продолжает Гоша, все так же не глядя на Горелого, — китайцы на нас вышли… А это рынок, понимаешь? Особенно с учетом того, что они сами хотят. Сам знаешь, если хотят, то и двигаться будут…

Горелый кивает, соглашаясь. Китай — это интересно, хоть и геморно. Обычно, если на них выходишь самостоятельно, то они с истинно восточной неторопливостью тянут, изучают, кивают и улыбаются… И принимают решения только тогда, когда реально удастся заинтересовать. А вот если сами пришли, то тут уже можно играть…

— И вообще… Заебался я, — Гоша переводит на Горелого взгляд, мрачный такой, тяжелый, — сначала ты сидел, но тут ладно, тут без вопросов… Но ты вышел! И вместо того, чтоб меня чуток разгрузить, играешь в ебенях каких-то в фермера. Дичаешь там хлеще, чем на зоне. Борода, блять, лопатой уже, как у купца дореволюционного!

— А если это не игра? — перебивает его Горелый, по новообретенной привычке оглаживая бороду. А что? Приятно… Не колючая, такая густая, трогать — одно удовольствие. Он, между прочим, перед встречей с Гошей еще и постригся, зашел в парикмахерскую для мужиков, и бороду там подровнял… Ее даже чем-то пытался намазать парень, сильно смахивающий на напомаженного норвежского лесоруба, но Горелый не позволил. И без того, приглаженный и постриженный, казался себе зашкварно выглядящим, пока не привык немного к своему отражению.

— Не игра? — Гоша щурится, теперь уже на Горелого, злобно так, — решил там остаться? А мне что делать? А? Горелый, это подстава!

Вот за что Горелый всегда любил и уважал Гошу, так это за то, что он нихера с девяностых не поменялся. При волнении переходит на феню, и приобретенный лоск крутого бизнесмена, владельца заводов, газет, пароходов, слетает, словно луковая шелуха.

— Я отдохнуть хочу, Гош, — примирительно отвечает Горелый, — воздухом свободы подышать…

— Так приезжай обратно в Москву! — рявкает Гоша, пугая утренних официанток, — надышишься по самые гланды!

— Нее-е-е… Там не то…

— Знаю я, что у тебя там, в деревне, — дергает углом рта Гоша, — медовая кукла? Прокурорша? Вот знаешь, когда пробивал тебе ее место жительства, думал, выебешь и успокоишься… Если б знал, что тебя эта дырка засосет с головой, то даже не дернулся бы помогать!

— Глотку не рви, — прерывает его Горелый, крайне недовольный тоном беседы. Про прокуроршу так говорить может только он и никто больше! — Это мое дело.

— Нет! — горячится Гоша, — нет, Горелый! Это — мое дело! Потому что пока ты там играешь, я тут света белого не вижу! И вообще… Может, я бы тоже был не против вот так, отдохнуть?

— Ну вали, — пожимает плечами Горелый, — на острова, там… Или на яхте с девочками…

— Не хочу, — огрызается Гоша, откидываясь на спинку стула и снова переводя взгляд на символ русской революции, — надоело.

— А чего хочешь?

— Если б я знал…

— Чистый, Питер на тебя плохо влияет, — ржет Горелый так громко, что официантка, подошедшая поменять им пепельницу, пугливо уносится прочь, — вон, уже и тоска характерная… как это правильно? Экзистенциальная, вот! Смотри, а то и сам не заметишь, как начнешь с топором за бабками гоняться… Тут, говорят, опять кого-то расчленили недавно, да в канал сбросили.

— Похер, — прерывает Гоша попытки Горелого перевести разговор на местные достопримечательности и развлечения, — я тут все равно наездами. Я вообще хочу в Италию уехать, виллу там присмотрел. На Комо…

— А не боишься, что шустрые итальяшки ее реквизируют? — подначивает Горелый, но Гоша только пренебрежительно плечом жмет, давая понять, что он — не русский олигарх, а русский бывший зек. И отобрать свое у него можно только через кровь.

— Ну вот бери тогда эту виллу и езжай, — говорит Горелый, — а бизнес на этого… как его там? Веренина…

— Чтоб он последнее проебал? — с досадой хмурится Гоша, — нет уж.

— Ну, тогда не ной.

— Я не ною. Я спрашиваю у тебя, когда вернешься.

— Не знаю пока. Отъебись с этим вопросом. А, если устал, умей делегировать полномочия. Как я, например.

— Ах, ты, сучара!

— Ну все, потише давай, опять официантку напугал, она там так никогда пепельницу не сменит…

— Слушай, — Гоша смотрит на Горелого изучающе, затягивается горьким сигаретным дымом, — а ты ведь вперся, похоже, а?

— Это ты о чем? — ласково спрашивает Горелый, чувствуя, как внутри предательски екает что-то от вопроса друга. Странного и слишком личного.

— О том, что нехило тебя так прокурорша присосала…

— Херню несешь, — сурово обрывает Горелый, — сказал же, просто отдохнуть хочу.

— А сюда приперся только для того, чтоб со мной встретиться, да?

— Да.

— А я вот думаю, что, если б прокурорша твоя не рванула наседкой при своих цыплятах красоты Петергофа изучать, хер бы ты тут нарисовался…

— А ты откуда?..

— Ну ты совсем меня не уважаешь…

Горелый хмуро рассматривает довольную физиономию друга, потом отворачивается, машет официантке.

Гоша смотрит, как на столе меняют пепельницу и обновляют приборы, затем поднимает взгляд на бледную, совсем молодую девчонку-официантку.

— Слушай… Кристина, — читает он имя на бейдже, — а ты давно здесь работаешь?

— Первый день, — едва слышно говорит девчонка.

Гоша кивает, больше ничего не говоря, улыбается многозначительно, провожает задницу Кристины плотоядным взглядом.

Горелый только вздыхает, щурится на Аврору. К манерам друга он давно привык и в курсе, что больше всего на свете Гоша уважает свежее мясо.

И чем свежее, тем лучше.

— Ты хотя бы в офисе проявись, в Москве, когда китайцы приедут, — продолжает гнуть свою линию Гоша, отвлекаясь от вечерних своих планов, — ты же в курсе, они любят церемонии…

Горелый кивает, прикидывая, сколько времени он сможет, и, главное, захочет выделить на это мероприятие.

Недовольство приятеля он прекрасно понимает и даже где-то разделяет, но пока что даже физически оторваться от деревни и одной занозистой прокурорши не в состоянии.

Хорошо, что он это уже осознает. Осознание проблемы — первый шаг к ее решению, так ведь? А решить можно по-разному…

— Ну вот и лады, — оживляется Гоша, — а чего ты, кстати, такой спокойный? Где твоя сладкая приманка?

— А вон там, — кивает на Аврору Горелый, — курятник свой на экскурсию вывела… А потом Эрмитаж по плану…

— Ого! А вечером ты ей покажешь ночной Питер, а? — ржет Гоша и подмигивает испуганно пялящейся на них Кристине, — бабы любят романтику…

— Не эта… — бормочет Горелый, не сводя взгляда с Авроры, прячущей в своих недрах неуступчивый объект их беседы.

— Вот тебе скоро под сраку лет будет, Горелый, — нравоучительно говорит Гоша, — а ты все с бабами, как булыжник неподъемный… Не удивлюсь, что она тебе еще не дала до сих пор, ты ж, наверно, только угрожаешь и давишь…

— Чистый, завали, — рычит Горелый с досадой.

— О! Дала, значит! — делает выводы Гоша, — а чего ж ты ее пасешь? Плохо выебал? Не понравилось?

— Чистый…

Но Гоша, видно, чуть-чуть отвыкший от нюансов рычания друга, только продолжает глумиться:

— Вот уж не ожидал, брат, не ожидал…

— Чистый!

— Ну все, все… Понял… Закрыли тему. Ну чего, погнали по конине?

— Нет, я сегодня пас.

— Не узнаю я тебя, все же, Горелый! Совсем тебя деревня испортила.

— А тебя столица.

— Не, брат, столица меня облагородила. Слегка. До первой бутылки. А вот дальше сил у нее не хватило… Ладно, пиздуй свою прокуроршу пасти. Только в этот раз уж старайся качественней, брат. Чтоб у нее сил на Петергоф уже не осталось…

Глава 19

Я закрываю дверь в комнату и наконец-то выдыхаю.

Без сил сажусь на пуф возле двери, вытягиваю гудящие от напряжения ноги.

Сил на то, чтоб просто подняться и хотя бы скинуть обувь, нет совершенно. Программа пребывания в Питере оказалась до такой степени насыщенной, словно организаторы решили не дать нам насладиться красотами города, а просто изощренно убить. Изящно, по-питерски.

Слава богу, завтра мы уже домой!

И только это ожидание дает мне силы. Ну, и еще то, что все прошло спокойно, без напрягов, хотя подспудно ожидалось другого.

И, главное, Горелый не проявился, хотя я вообще не надеялась на то, что слово сдержит! Слишком уж все произошедшее белыми нитками было шито. И, хоть Горелый уходил тогда из школы, после нашего тяжелого разговора, с видом крайне злым и решительным, да и словами бросался гордыми, но я ему ни на грош не верила.

И ждала, честно скажу, ждала подставы.

В первый день и, особенно, вечер.

Во второй.

И в третий даже, уже успокоившись, на дверь периодически все же поглядывала…

Но Горелый, похоже, оказался человеком слова, и никак себя за эти дни не проявил… Ну и хорошо… Хорошо же? Да отлично просто!

Завтра домой, дети довольны, трое родителей, поехавших с нами в качестве сопровождающих, тоже счастливы.

Ну, и я, само собой…

Яська звонила каждый день по видеосвязи, довольная, перепачканная малиной и смородиной, исцарапанная крыжовником и счастливая.

У моего непосредственного начальства, которому я все же оставила дочь на время поездки, решив не таскать ребенка по длинным экскурсионным маршрутам, трое детей, младший как раз ее возраста, так что дочь все эти дни вообще не скучала.

А вот я скучала, и дико, потому что это первый раз, когда мы так надолго разлучались, и ощущение постоянной, ничем не заполняемой пустоты тревожило и бесило.

Хорошо, что рефлексировать на эту тему времени не было, постоянно в делах, в беготне, в заботах. Дети же, ни на мгновение не расслабишься. Чуть зазевалась, а они уже в кунсткамере экспонаты трогают… Или в Эрмитаже за ограждение пролезут и пальчиком рамочку потрут… Глаз да глаз, короче говоря. И это хорошо, это спасало. А то бы от тоски по дочери на стену полезла.

Но все закачивается, закончилась и моя экскурсия… Завтра домой. Спасибо Горелому, устроил детям праздник… И даже, получается, без особых целей. Молодец какой… Конечно, на самом деле, благодарить его я за это не планирую, но сама суть…

Вообще, Горелый как-то с другой стороны для меня открылся. И это не потому, что мы с ним трахнулись разок на лоне природы.

Нет, просто за время что он находился в деревне, я наслушалась много всего про нового владельца “дома олигарха”, как звали тот недострой, что он купил.

И говорили о Горелом исключительно в почтительном тоне, с уважением и без этого обычного пренебрежительного отношения наших деревенских людей к приблудившимся толстосумам, пытающимся впечатлить лапотников бабками.

У нас народ много говорит, многому верит на слово, а уж теории различных заговоров и слухи умеет растить просто в геометрической прогрессии. Но, при всем этом, глаза имеет ясные и видит, когда человек просто болтает, а когда реально делает. Горелый делал.

И это видели все.

И я тоже, кстати.

Это вообще не значило, что я посмотрю на него более…м-м-м… лояльно и, быть может, еще раз позволю то, что позволила, но… Вдруг, он не так уж и плох?

Коровник, вон, помог достроить и, говорят, чисто как спонсор. И новый асфальт в на въезд и выезд тоже проплатил. А еще этот агрохолдинг, о котором вся деревня гудит… Это же новые места рабочие, движение, жизнь… Если он все это делает, только чтоб забраться в мою кровать, но надо на всякий случай дома ее осмотреть с пристрастием. Вдруг, там ножки из чистого золота, блин?

Потому что никаких других причин, чтоб с такой яростью добиваться моего внимания, когда уже поимел так, как только хотел, как обещал, кстати, в первый же день нашей встречи, я не вижу. Это уже никакая не месть, блин. Это чистой воды помешательство.

В принципе, я бы не удивилась, узнав, что Горелый слегка не в себе, и, может, даже не слегка, хотя впечатления полностью умалишенного он не производит.

Маньяка — это да.

Но не свихнувшегося.

Поймав себя на том, что как-то слишком много думаю про этого придурка, я прихожу в себя и даже отважно пытаюсь стянуть в ног обувь.

Салатовые кроссы испачканы сбоку чем-то черным. Это на второе, что ли, во что-то впечаталась?

Изучаю задумчиво непонятного происхождения черный мазок сбоку, и не замечаю, что дверь, оставленная мною полуоткрытой исключительно по причине невероятной заебанности, распахивается.

— Ну, привет, прокурорша… — хриплый голос раздается над головой, заставляя подпрыгнуть на месте и выронить кроссовку.

Я оторопело смотрю на возвышающегося надо мной Горелого, пару мгновений изучаю его разбойную бородатую рожу, и в первое мгновение почему-то кажется, что он — плод моих фантазий. Не может же такого быть, чтоб реально он тут был? Вот тебе и визуализация чувственных идей, как в том фильме про Калиостро…

Но Горелый, усмехнувшись моему ошеломлению, захлопывает дверь и тут же доказывает, что он — не призрак.

Потому что призраки целовать не умеют.

Глава 20

Когда Горелый шел в номер прокурорши, вообще не думал, что именно будет делать там, о чем говорить, как оправдывать свое появление. Особенно после тех слов, которые так четко и даже красиво (аж самому понравилось) выдал при их последней встрече в школе.

Он просто как-то даже сам не заметил произошедшего. Не понял, каким образом оказался возле ее номера.

Словно время схлопнулось.

Вот только-только разговаривал с Чистым, уже порешав все дела и перейдя на совсем уж личное. Буквально секунду назад убеждал друга, некстати вляпавшегося в извечную ловушку всех сильных мужиков — женщину, не дурить и, если сильно хочется, просто брать свое, потому как возраст, сука, не позволяет растанцовываться. Сегодня ты тут и весь такой герой, а через минуту — оп, и все, финал, полтора метра под землей… Причем, почему-то сейчас эта конечность жизни ощущается куда как острее, чем в их лихую, бесшабашную молодость, когда вариант попасть под могильную плиту был гораздо вероятней по процентам… И их многочисленные друзья, смотрящие с зачетных, строгих могильных памятников, это подтверждали…

Но тогда жилось и не думалось почему-то ни о чем таком. Впереди, казалось, что-то такое будет крутое, что-то офигенное, невероятное. Надо только чуть-чуть подождать и поделать для этого всякие разные дела.

Из-за этого предвкушения будущей счастливой жизни, драйва от того, что все перло, все получалось так, как надо, стелилось, можно сказать, перед ним широкой дорогой, как-то легко прошла ссора с отцом, не принявшим его новой деятельности, предательство жены, отдаление сына…

Казалось, все будет, вот-вот!

Все наладится!

Жизнь шла, наверно, даже хорошо, успешно, Горелый зарывался в делах, деньгах и планах, иногда выныривал, чтоб встретиться с уже повзрослевшим и невыносимо похожим на своего деда сыном. У них даже взгляды были одинаковые. Холодные. Словно он, Горелый, своими поступками разочаровал их обоих.

Обычно после встреч таких у Горелого внутри подрывало все, что до этого тщательно зажималось, и в упорядоченную деловую жизнь врывались ночные клубы, шальные бабы и непонятные знакомые с их странными прожектами.

Правда, длилось это все обычно недолго: Чистый, как никогда соответствуя своему погонялу, вытаскивал из всех передряг, отмывал, откапывал, выкидывал из хаты Горелого всех приблудившихся баб и нахлебников на дармовую выпивку и бабки, и через пару дней все возвращалось на круги своя.

Горелый превращался в привычный всем окружающим бешеный локомотив, тараном прущий напролом и не видящий перед собой препятствий, а Чистый так же привычно вставал в кильватере и подчищал все, что наворотил его бешеный друг. Вместе они составляли идеальный тандем из всех возможных, и остановить их было нереально.

Правда, одной особо внимательной прокурорше это все же удалось…

Хотя, Горелый и за решеткой умудрялся делать дела, руководить процессом, радуясь развитию интернета и тому, что когда-то давно, еще в сопливом детстве, заступился за мелкого, смешного мальчишку, которого пиздили трое отморозков-третьеклассников.

Он тогда как раз возвращался с тренировки по боксу, задумчиво потирая саднящую скулу и радуясь весеннему деньку…

А мальчишка, мелкий, светловолосый, дрался один против троих. Отчаянно, по-волчьи скалясь. Он понимал, что проиграет, этот мальчишка, третьеклассники были теми еще конями. Но жесткий неуступчивый блеск в глазах говорил о том, что ляжет он, только если положат силой.

Горелый оценил это все и без размышлений вперся в драку, хотя отец запрещал такое, проводил длительные беседы о том, что он, первоклашка, которого уже тогда все звали Горелым, имеет преимущество перед другими, оружие, которое постоянно с ним. И потому не может им пользоваться против безоружных людей.

Горелый отчаянно вписался за мальчишку, которого до этого только пару раз видел в параллельном классе, раскидал всех нападавших, получил дополнительно по уже пострадавшей скуле…

Нападавшие с воем и матом убежали, а Горелый наклонился над все-таки упавшим мальчишкой и подал ему уважительно руку, помогая подняться…

Реально, это был самый правильный и самый судбоносный из всех поступков! Конечно, потом Горелый получил по полной программе сначала от отца за сбитую скулу, затем от классной руководительницы и завуча, когда к ним прибежали жаловаться родители этих придурков, потом еще раз от отца, когда его вызвали в школу на разборки…

Но ни одной секунды о своем решении не пожалел.

Чистый был самым преданным, самым близким его другом, не оставившим в самые тяжкие жизненные моменты, поддерживающим всегда, во всем, прав или не прав был Горелый, готовым безотчетно бросаться за него в самую темную и глубокую задницу…

Именно благодаря ему в основном, Горелый не просто не потерял бизнес за время отсидки, а сумел его преумножить, развить, и даже откусить новые интересные направления.

Сейчас друг захандрил, но это бывает.

Бабы, они такие твари, умеют сбить с ног нормального человека в самый неподходящий момент. Хотя, какой момент тут может быть подходящим-то?

Короче говоря, Горелый изо всех сил пытался взбодрить друга и даже переговорил с той официанточкой, которая понравилась Чистому, на предмет продолжения вечера. И денег дал смущающейся и краснеющей девочке.

А потом выпил еще чуть-чуть и…

И оказался перед дверью в гостиничный номер!

Чудеса, блять, на виражах!

Реально перемещение во времени и пространстве!

Он толкает дверное полотно, чисто наудачу, не думая, просто почему-то совершенно уверяясь, что она открыта.

Она не может быть закрыта!

Дверь послушно распахивается.

И Горелый делает шаг за порог, не отводя шального, безумного взгляда от сидящей на пуфе прокурорши, что-то внимательно изучающей на подошве кроссовка.

— Ну привет, прокурорша, — хрипит он разбойно, не думая совершенно ни о чем, не имея никакого плана действий.

Она поднимает на него изумленный взгляд, и Горелого сносит ураганом эмоций.

Он обещал, конечно, обещал…

Но, с другой стороны, прокурорша его в преступники давно определила, а преступники — те еще скоты, совести не имеющие и слов не сдерживающие…

Глава 21

Кроссовок выпадает из моих некстати ослабевших пальцев, хотя еще полсекунды до этого я была вполне настроена применить его в качестве орудия защиты.

Но Горелый умеет сходу разоружить…

Я немею перед его напором и почему-то послушно и даже с готовностью открываю рот, позволяя иметь себя в губы, полноценно практически.

От Горелого пахнет коньяком, сигаретами, осенним Питером и мокрым вечером, а еще у него какой-то совершенно особый, мучительно-сладкий напор, которому сложно противостоять.

И я, трепыхнувшись пару раз, малодушно сдаюсь.

В голове мелькает что-то оправдательное, пока он несет меня от двери к кровати, прямо вот так, как есть, в одном кроссовке и полностью одетой.

В конце концов, я — слабая женщина… А он — такой сильный… И такой напористый… И у меня так давно не было секса… А он умеет делать так хорошо… И я — такая дура…

И фиг с ним!

Кровать мягко пружинит под спиной, Горелый наваливается сверху, не тормозя, ни на мгновение не давая мне возможность одуматься, опять целует, обезоруживающе, глубоко и жадно, а руки его ловко и крайне шустро сдирают с меня одежду. Да так умело, что опомниться не успеваю, как уже свечу голой грудью, а Горелый, наклонившись, с упоением обхватывает острые соски губами, щекочет живот бородой, урчит, словно огромный кот. Ладони его, огромные, тяжелые, припечатывают мои руки к кровати, чтоб не дергалась и не мешала ему играть с собой так, как хочется сейчас.

И эта скованность заводит, я извиваюсь под ним, выгибаюсь в пояснице, бесстыдно подставляя грудь, потому что так горячо, так остро, так чувствительно все!

И рот, вроде, свободен, говорить могу, протестовать могу!

Но почему-то вместо протеста с губ только всхлипы срываются, а затем, когда Горелый спускается ниже, вызывая мышечные сладкие сокращения в животе своей бородой, я и вовсе выстанываю:

— Да, да, да-а-а-а…

И замолкаю удивленно, понимая, что это я… Реально, это я сейчас! Стыд какой… Ужас… Ка-а-а-айф…

Джинсы мои улетают куда-то так быстро, я не успеваю осознать их отсутствие, а губы Горелого жадно накрывают лобок прямо через нижнее белье.

Он прикусывает, очень даже чувствительно и вообще не нежно, и я бессильно раздвигаю шире ноги, умирая от потребности. Хочу его. Хочу! Этого грубого, опасного, конченого ублюдка, не чурающегося никаких средств для достижения своих целей! Вот как так возможно?

Я его ненавижу! И сейчас тоже ненавижу! Но сил нет, как хочу!

В себя хочу! И член его хочу, большой, горячий такой. И губы его хочу! Опять! И вообще… Вообще…

Чего он там медлит?

— Хочу-у-у… — выстанываю я, чуть ли не со слезами, прекрасно понимая, насколько униженно звучу, и что потом так жалеть буду… Но не сейчас! Не сейчас!

— Чего хочешь, прокурорша, а? — хрипит он, отрываясь от промежности и жарко прикусывая кожу живота над кромкой нижнего белья, — говори, чего? Член мой хочешь? Да?

— Да-а-а-а…

— Какая плохая прокурорша… — смеется Горелый, — а как же твои слова про театр? А?

— Так же, как и твои…

— Сучка…

— Сволочь…

— Дрянь…

— Гад…

— Сладкая до охерения, отрава… Хочу тебя… Сейчас…

Это последние слова от него, который я слышу, потому что Горелый резко скользит по моему телу вверх и, оказывается, что он каким-то непонятным образом уже расстегнул ширинку!

И я получаю, наконец, то, чего хочу!

Он заполняет меня до упора, сразу грубо, сразу сильно, больно даже!

До искр из глаз!

Я выгибаюсь и несдержанно визжу, эмоции хлещут через край, в голове словно фейерверки взрываются, петарды, сразу по несколько штук!

Я не знаю, что это такое: оргазм такой или я просто с ума наконец-то сошла от напряжения и ожидания, но кайф невероятный! Чудовищный какой-то, нечеловеческий!

Горелый спешно закрывает мне рот железной лапой, наваливается сильнее, хрипит:

— Потише, прокурорша, а то пионеры твои прибегут… Неудобняк получится…

Я не воспринимаю его слова, я уже несколько долгих, невероятно счастливых минут — не человек, а какая-то непонятная, но очень чувствительная субстанция, биомасса.

Горелый на пробу выходит и скользит обратно, и я снова взвизгиваю.

— Громкая какая… А на озере тогда чего молчала? — удивляется он, не убирая руку и начиная двигаться все сильнее и размашистей, отчего меня буквально размазывает по кровати.

Каждое движение его члена что-то цепляет внутри меня, до сих пор нетронутое, но явно крайне чувствительное, до сладкой, мучительной, томной боли, которая накатывает волнами, и с каждой волной все сильнее и сильнее.

Я беспорядочно трогаю Горелого, навалившегося на меня всей своей немаленькой массой и продолжающего прочно запечатывать мне рот, глажу по плечам, предплечьям, скольжу пальцами по затылку, пока он, наконец, не перехватывает оба моих запястья одной ладонью и не припечатывает над головой, жестко и крайне доминантно.

— Не дергайся, прокурорша, — рычит он, уже срываясь на бешеный, безумный ритм, который мое тело радостно, с огромной готовностью приветствует, — потом поиграешь… Вся ночь впереди…

Вся ночь… Боже, вся ночь… Кайф какой…

Я подчиняюсь ему, умирая от удовольствия и от того, насколько это, оказывается, сладко, подчиняться такому мужчине…

И полностью растворяюсь в диком, первобытном ритме, самом правильном сейчас, самом нужном.

И кончаю, мне кажется, даже не один раз, потому что тело выгибает, меня трясет и трясет без остановки, а наслаждение такое, что в какой-то момент отключаюсь даже.

Горелый матерится, ему мало, выходит из меня, переворачивает на живот и опять берет.

И в этой позе я кончаю еще раз…

Он опять матерится, делая последние, финальные рывки такой силы, что у меня там, внизу, сто процентов синяки будут, и падает, в последний момент умудрившись завалиться на бок и не придавить меня с разбега всей своей огромной массой.

Но мне хватает и тяжеленной, словно бревно, лапы, безапелляционно, очень по-хозяйски подгребающей к горячему, как печка, боку.

Я лежу, оглушенно пялясь в темноту и пытаясь осознать себя в новом, изменившемся навсегда пространстве…

В мире, где я — уже не серьезная, очень расчетливая, холодная даже Карина, а просто нечто аморфное, текучее, мягкое… То, что можно мять, трогать, делать всякие непристойные вещи… И не хочу думать, почему мне это вдруг нравится…

И вообще, что это такое было?

— Что это было? — вопрос глупый, но искренний. Ответа не жду, разве что насмешки, больше для себя задаю, и потому чуть-чуть удивляюсь, когда Горелый говорит:

— А это, прокурорша, называется: не верь зэку на слово… Странно, что ты до сих пор этого правила не знаешь…

Глава 22

— Всем остальным словам твоим тоже не верить? — уточняю я лениво, нисколько не удивившись. Гад и сволочь, что с него возьмешь? Трахается, конечно, как бог, но от этого быть тварью не перестает.

Вот почему все мужики, которые хоть что-то в моей душе умудрились задеть, по итогу оказываются проходимцами и сволочами?

Горелый даже меньший гад, чем Стасик, он хотя бы не прикидывается положительным героем…

— Ну… Смотря каким… — усмехается Горелый, а затем внезапно проводит языком по моей шее. Кожа мгновенно реагирует россыпью сладких мурашек, и я не могу сдержать судорожного вдоха, ежусь, ощущая, как волоски по всему телу дыбом встают, а низ живота принимается ритмично сокращаться.

— Вот уж точно сортировать их не собираюсь… — хриплю я, старательно делая вид, что вообще ничего сейчас не произошло, и я не попыталась кончить от одного только его прикосновения. — Проще уж вообще ничему не верить…

— Твое право, прокурорша… — от его теплого смешка в шею, как раз в то место, которое до этого лизнул, опять ежусь, проклиная себя за излишнюю чувствительность.

Это все просто потому, что он трахается, как бог.

Это чистая физиология, тело реагирует… И ничего больше.

— Ты мне лучше скажи, прокурорша, какого хера из столицы уехала? — а он умеет быть неожиданным!

Хотя, учитывая обстоятельства, это давно бы стоило понять.

— У тебя ж там все на мази было, вроде, — продолжает Горелый, внезапно переворачивая меня на спину и нависая сверху.

Это ощущается пугающе: огромный мужик, весь состоящий из мускулов, тестостерона и наглости, лежит на мне, смотрит серьезно, и, судя по настрою, вообще отпускать не планирует. Сглатываю нервно, он перемещается взглядом на горло, затем обратно к лицу, и опять вниз…

И с хриплым рычанием припадает губами прямо к шее!

Как хищник прихватывает меня в самом беззащитном, уязвимом месте. Сейчас придушит!

Замираю, в легком ужасе и невозможно сильном возбуждении, хотя вот вообще не думала, что подобные вещи могут меня заводить, опять сглатываю невольно.

Горелый ловит движение моего горла и снова рычит, а на коже я чувствую клыкастый прикус… Бо-о-о-оже… Это что такое вообще?

Растерянно сжимаю пальцы на его предплечьях, заросших темным волосом, то ли остановить хочу, то ли просто выразить свой… протест? Страх? Покорность?

В постели с ним так нервно, так опасно, словно зверь дикий рядом, совершенно непредсказуемый…

И меня трясет от переизбытка возбуждения и ужаса. Дикая смесь, такая неправильная, такая острая… Черт, мне этого не хватало, что ли, в жизни? Именно таких эмоций? И давно ли я стала извращенкой, ловящей дикие адреналиновые приходы от опасности?

Горелый отрывается от моего горла, длинно лижет место прикуса, дышит в губы, глаза совершенно безумные, черные-черные:

— Охереть ты какая… Все слова из башки вылетают… Ты не делай так больше, я же с тебя не слезу, затрахаю до отключки… Хотя… — тут он усмехается, медленно, дьявольски, продирая меня этой эмоцией дрожью до кончиков пальцев на ногах, — я и так тебя затрахаю… Если б знала, сколько литров на тебя надрочил за этот шестерик… Если б ты только знала, сучка ты сладкая…

Он ругается, но тон, с которым он выдает эти слова, настолько мучительно-восхищенный, что мне и в голову не приходит обижаться. И даже больше того: внезапно я вместо страха и священного ужаса перед тем, что будет, тем, что он со мной намерен сделать, испытываю что-то вроде… Удовлетворения. Потому что отчетливо понимаю, что управляю этим животным. Этим бешеным, безумным в своей ярости и страсти зверем.

И именно я — причина его безумия. Его бешенства. Его страсти.

Я.

Понимание кроет до красного марева в глазах, и я тянусь сама к нему, впервые, наверно, за все время нашего… скажем так, взаимодействия.

Тянусь и кусаю, сильно и сладко, за горло! Практически в то же самое место, куда и он меня до этого!

Конечно, мои губы не обхватывают его шею сколько-нибудь опасно, но он замирает, похоже, до глубины души удивленный произошедшим.

Я пользуюсь его удивлением и жадно, по-вампирски присасываюсь к дубленой коже, кайфуя от терпкого вкуса и своей смелости.

А, когда отрываюсь, он смотрит на меня уже по-другому, с веселым и горячим восхищением и изумлением.

С пару секунд мы изучаем друг на друга, меряемся взглядами, а затем он чуть отклоняется и смеется, громко, взахлеб, блестя в полумраке белыми клыками и белками глаз.

— Ах, ты, мелкая вампирша! — отсмеявшись, хрипит он, — с острыми зубками! Мне нравится! А если так?

Он неожиданно переворачивается на спину вместе со мной и в одно мгновение усаживает сверху на себя!

Я немного неуверенно сжимаю бедрами его торс, упираюсь ладонями в заросшую темным волосом грудь, смотрю, приоткрыв рот от удивления.

А Горелый, надо сказать, невозможно брутально смотрящийся даже в этой позиции, поощрительно прихлопывает меня по бедрам:

— Погнали, вампирша! Хочешь кусать, кусай! Хочешь быть сверху, вперед!

И, не успеваю я даже слово сказать, чуть приподнимает меня и насаживает на себя!

Мне только взвизгнуть от неожиданности удается!

Он огромный в этом положении! Ощущение, что на толстую гладкую палку села!

Не больно, но прямо до предела все натянуто!

— Ну, чего глаза вытаращила? — смеется Горелый, и его лапы мягко скользят по бедрам, а сам он начинает чуть-чуть раскачивать себя подо мной, легко, спокойно пока что… Но ощущается, что это — лишь прелюдия, затишье перед бурей. Его дикий, опять становящийся черным взгляд предупреждает об этом. — Думаешь, если ты сверху, то ты — сверху? А, прокурорша? Думаешь, взяла меня? Нихера-а-а… Это я тебя взял. И буду брать еще, понятно?

Он все ощутимей толкает меня снизу, насаживая еще глубже, уже до практически недопустимого предела, и я растерянно хватаюсь за живот, твердый, жесткий такой, ладони скользят вниз, не давая мне опоры!

А Горелый держит, не позволяя заваливаться на бок и жестко фиксируя на себе, в той позе, которая ему интересна сейчас.

Смотрит на меня жадно, словно взглядом тоже трахает, да еще и куда горячее, чем членом!

И я послушно замираю, позволяя ему это делать. Все мои ощущения сосредоточены внизу, там, где мы соединяемся, там, где он едва-едва выходит из меня, чтоб рывком загнать себя обратно, там, где он все сильнее и сильнее наращивает темп…

— Красивая такая сучка… — хрипит Горелый, ускоряясь все больше, — ведьма… Ядовитая… Совсем меня отравила… Попробуй только свалить теперь, поняла? Поняла? Моя теперь будешь, поняла? Со мной, со мной! Да? Да?

Он бормочет и бормочет эти горячие слова, и я сама не понимаю, как начинаю соглашаться, кивать, постанывать утвердительно, а затем, когда он совсем отпускает себя, своего внутреннего зверя, тараня меня снизу быстро и жестко, еще и жалобно шепчу что-то, умоляю о чем-то…

О чем?

Не знаю.

Не смогу никогда в жизни повторить и вообще вспомнить, что именно шептала всю ночь, выгибаясь в послушных лапах самого опасного, самого страшного человека в своей жизни.

Все же, страх и похоть идут рядом.

Я в такое не верила никогда, но эта ночь убедила в обратном. Очень убедительно… убедила.

Так же, как и утро убедило в том, что все может поменяться в одну короткую секунду…

Глава 23

— Мама, привет!

Что может разбудить похлеще любого будильника, заставить подскочить на месте, да еще и потом холодным покрыться?

Только голос твоего пятилетнего ребенка, весело звучащий из телефона, с совершенно незнакомого номера.

— Привет, моя хорошая… — я сажусь на кровати, вся сжавшись в комок от напряжения, и изо всех сил контролирую голос. Чтоб спокойно звучал. Почему-то в груди поднимается что-то настолько жуткое, настолько чудовищно острое, что дышать не могу! А надо. Надо дышать. Дыши, Карина, слышишь, блять? Дыши. — А ты откуда звонишь?

— Со двора дяди Вити…

Уф… Она у Дмитрича. Уже хорошо.

— А почему номер незнакомый? — уже спокойней спрашиваю я, предполагая, что Дмитрич, возможно, поменял номер или телефон, или еще что-то такое же невинное, а я уже испугалась, дурочка… Завелась…

— А это дядя Стас мне дал позвонить…

В глазах темнеет.

Рядом со мной начинает шевелиться огромная туша Горелого, он сонно тянется ко мне, пытаясь подмять под себя с явным намерением качественно пристроить утренний стояк, но я этого не осознаю.

И лапу, горячую, настойчивую, на своей заднице не ощущаю, хотя буквально пять минут назад бы…

Но жизнь может поменяться за секунду. Это странно, но иногда так работает.

И все твои хотелки, все твои планы мгновенно летят к чертям и забываются.

А в реале остается только то, что тебе эта гребаная жизнь преподносит именно в эту секунду.

Мне она преподнесла имя бывшего, озвученное по телефону моим ребенком. Бывшего, который настаивал на аборте, который практически вынудил меня бросить все, сбежав, куда глаза глядят, только чтоб сохранить беременность. Сохранить себя и сберечь дочь.

И вот сейчас моя дочь радостно, спокойно рассказывает, что звонит с телефона своего отца, твари, которую надо десятой дорогой обходить! И именно это я и планировала делать всю оставшуюся жизнь!!!

— Какой дядя Стас? — спрашиваю я, непонятно, на что рассчитывая. Может, на то, что жизнь все же не настолько сука? Может, хватит уже? Может, это просто какой-то левый дядя Стас… Уже по одним этим глупым мыслям, этому прятанию морды в песок можно понять, до какой степени я не соображаю сейчас. До какой степени выбита.

Горелый рядом напрягается, становясь каменным.

Он тоже слышит знакомое имя. И явно мгновенно все понимает. Наверно, в отличие от меня, без ненужных иллюзий.

Но я слышу только то, что происходит на том конце телефонной связи. А там глуховатый мужской голос, явно что-то говорящий Яське.

— Твой начальник, — послушно повторяет дочь, — бывший…

— А дай ему трубочку, милая, — спокойно прошу я. И никогда никто не узнает, чего мне это спокойствие стоит…

Горелый садится, смотрит на меня внимательно, выжидающе.

А я отворачиваюсь, не в силах реагировать еще и на него в этот момент. В трубке звучит знакомый ненавистный голос:

— Привет, малыш.

— Что ты там делаешь? — рычу я, уже не сдерживаясь. Внутри словно струны натягиваются. И лопаются. Со звоном. По одной.

— Ты все такая же нежная, да? — голос Стаса глумливый, продирает меня до самого нутра болью.

— Что. Ты. Там. Делаешь? — у меня не хватает душевных сил играть, отвечать ему по его правилам, хотя именно это было бы логично, верно в такой жуткой ситуации. Притвориться, что слушаешь, что прогибаешься… Тянуть время, лихорадочно выискивая наиболее правильный вариант…

Но сейчас ужас, первобытный, глубинный, атавистический какой-то, настолько силен, что мозг отключается, и я могу только рычать, словно самка, защищающая своего детеныша…

— В гости приехал, малыш… — улыбается в трубку Стас, — не рада мне?

— Прекрати, — хриплю я, — говори, что тебе надо.

Горелый хмурится, делает движение, чтоб забрать у меня трубку, но я уворачиваюсь и выскальзываю из измочаленной за ночь кровати.

Мне не до его патриархальных замашек, он мешает! Мешает мне сейчас! Отвлекает!

С мысли сбивает!

— Да вот, знаешь… — лениво продолжает Стас, явно наслаждаясь моим ужасом, который, несмотря на рычание и агрессию, не получилось скрыть, — решил вспомнить о своей девочке… Посмотреть, как она живет… А она, оказывается, по разным экскурсиям ездит… Пока ее дочь, — тут его голос неожиданно обретает жесткость, — моя дочь у чужих людей живет. Как считаешь, хорошая мать так поступит?

— Кто бы говорил! — хриплю я, — ты, помнится, на аборт меня записывал…

Позади меня слышится шуршание, наверно, Горелый одевается, и я отхожу подальше к окну, чтоб не отвлекал. То, что он слышит все, вообще не имеет никакого значения. Мне сейчас плевать на окружающий мир, лишь бы не отвлекали. Мыслями, душой я не здесь, и то, что происходило этой ночью со мной, то, что буквально пять минут назад казалось важным, значительным, сейчас теряется, становясь невероятно далеким и ненужным.

Моя девочка там, одна, рядом с тварью, который хотел ее убить когда-то. И никакой защиты! Никакой! И я здесь! Какого хера я здесь?

— Дела прошлые, — отмахивается от моей претензии Стас, — чего вспоминать… А вот то, что у тебя ребенок без надзора бегает, грязная вся, как поросенок…

— Я по лужам бегала! — с обидой врывается в наш разговор Яська, — мне мама разрешает! И дядя Витя тоже!

— Не сомневаюсь, малышка, — мурлычет Стас, — твоей маме лишь бы от тебя отмахнуться и чужим людям сплавить…

— А ну не смей так про маму! — голос Яськи набирает громкость и гнев, и я перестаю дышать, замираю от ужаса, зная, что еще немного — и дочь перейдет в боевой режим, и тормознуть ее будет сложно. А этот урод же может что угодно…

— Твоя мама — безответственная женщина, — начинает наставительно говорить Стас и тут же охает, — ах ты, мелкая дрянь! А ну, иди сюда!

— Не смей трогать моего ребенка! — ору я, мгновенно обезумев от ужаса, — не смей, тварь! Я тебя на куски рвать буду!

Горелый возникает передо мной, опять тянет руку к телефону, желая отобрать, и в глазах у него решимость и чернота.

А мне не нужен он сейчас! Мне страшно! Страшно! Страшно до ужаса! Там ребенок мой! В беде! В опасности! А я здесь! Здесь! И ничего не могу сделать! Настолько беспомощной я себя не чувствовала никогда в жизни!

На том конце трубки Стас матерится, затем коротко кому-то приказывает поймать “эту дрянь”, слышны еще голоса, и я окончательно теряю голову от беспредельного ужаса, кричу, уворачиваясь от Горелого и отбегая в сторону:

— Стой! Стой! Что тебе?.. Я все, что хочешь!.. Не трогай ее! Не трогай!

— Ты, Карина, дура, — с досадой рычит Стас, — и дочь мою испортила. Но ничего, я исправлю. Я ее сейчас заберу. Захочешь увидеть, найдешь меня.

— Нет! — ору я в трубку, уже не контролируя себя совершенно и не замечая, как из глаз текут слезы, — нет! Не смей! Не смей, сука!

Но там уже длинные гудки.

Я не верю, набираю снова, снова, снова, но абонент недоступен.

А затем трубку и вовсе вырывают у меня из рук.

Тянусь, ничего не соображая от ужаса, за ней, почему-то кажется, что вот сейчас, сейчас позвоню, и все прекратится! И моя дочь… Моя Яська…

В этот момент меня жестко встряхивают, немного приводя в сознание.

Перевожу взгляд на Горелого, который мало того, что встряхнул, так еще и по лицу шлепнул, очень эффективно прекращая истерику.

Осознаю, что мы стоим посреди номера.

Горелый держит меня за плечи, смотрит серьезно и яростно:

— Успокойся, поняла? Говори, что? Бывший твой? Там? С Яськой?

— Да… Да… — я смотрю в его лицо, но не вижу ничего из-за слез, полностью закрывающих мир, делающих его размытым и жутким, — он… увез… Он… Боже… Что мне? Боже…

— Спокойно, — Горелый прижимает меня к себе, — решим. Все, приходи в себя. Поняла? Поняла?

— Да… — я в полном неадеквате, ступоре, толком не понимаю, что делать сейчас, куда бежать. Ехать в деревню? Стас наверняка Яську уже оттуда увезет к этому времени, опоздаю! Да и если б не опоздала… Что я сделаю? Что? Я одна… Совсем одна, боже… Никто не поможет… Никто…

И тут внезапно до воспаленного мозга доходят слова Горелого.

И осеняет!

Вот оно! Вот!

Он же… Он же может многое! По крайней мере, может противостоять этой твари! Пусть убьет его! Пусть вернет мне мою Яську! Я за это все сделаю! Все! Все!

Смотрю в тревожные темные глаза своего врага злейшего, своего любовника, кровника, можно сказать… И вспоминаю его предложение. Его обещания. Его угрозы…

— Горелый… — почему-то он опять Горелый для меня, никак иначе, не Владимир и уж точно не Володя, как этой ночью называла, — помоги мне. Помоги. Я все… Я все сделаю. Что ты хочешь? Приходить к тебе, когда ты хочешь? Делать все, что ты хочешь? Да? Я все сделаю. Только помоги мне. Помоги. Забери у него Яську. Я все сделаю. Я буду очень, очень послушной, Горелый… Очень.

Слезы закрывают от меня весь мир. И его глаза тоже. И его лицо, становящееся лишь размытым пятном…

Мне кажется, что он медлит…

Что он раздумывает над моим предложением. И дрожь продирает тело от понимания: он откажет! Зачем ему это? Он же… Он же уже все получил… Ему не интересно мое предложение больше! И теперь мне нечем его заинтересовать!

Я настолько холодею, что слезы высыхают.

Вытираю мокрые щеки пальцами, ощущая, что ладони Горелого больше не держат за плечи, не успокаивают… Значит, я права. Значит, не заинтересован… Надо заинтересовать!

— Я понимаю, что у меня ничего нет, — слышу свой голос со стороны и сама мертвею еще больше от мертвых интонаций в нем, — но я обещаю, что ты не пожалеешь. Я буду очень послушной. Столько, сколько тебе надо. Так, как тебе надо. Помоги мне, Горелый. Пожалуйста.

Он стоит напротив меня, и почему-то контраст темной бороды и неожиданно светлой кожи становится пугающим. И взгляд жутким, черным, куда страшнее, чем даже в ту первую нашу встречу после его отсидки. Сама смерть передо мной сейчас.

Мне больше нечего сказать, потому просто жду.

И надеюсь. Так надеюсь.

А Горелый смотрит, смотрит… Словно тоже ждет от меня чего-то. Чего? Продолжения? Еще каких-то слов? Предложений? Или… Он утром ко мне тянулся… Секса? Прямо сейчас? Но я не способна… Хотя, нет. Способна. Главное, чтоб Яське помог.

Я делаю шаг к нему, а Горелый, синхронно, отступает на то же расстояние, не позволяя мне приблизиться. И взгляд его становится холодным и презрительным. Жутким в своем ледяном равнодушии.

Ему плевать на меня. На Яську. На то, что сейчас происходит с нами. Плевать. И дура я была, если думала по-другому.

Но, может, все же получится переубедить…

Облизываю губы, говорю:

— Горелый, я…

— Пошла нахуй, сучка, — холодно отвечает он и, развернувшись, выходит из номера.

Пару секунд смотрю на закрытую дверь, затем растерянно оглядываю разворошенную кровать, свидетельницу моего ночного счастья и падения, номер, порядком разгромленный, телефон, брошенный на пол…

И осознаю, что все. Это все.

Совсем все.

Колени подгибаются, и я валюсь на ковер, бездумно глядя перед собой на мертвый телефон.

И я тоже мертвая. Совсем.

Глава 24

Осознание случившегося долго не позволяет подняться, я раздавлена, разбита, мертва.

Головой понимаю, что нужно двигаться, нужно что-то делать. Вяло крутятся мысли про полицию (смешно), прокуратуру (еще смешнее), билеты назад… Они есть. На сегодня, буквально через три часа… Быстрее не будет… Потом еще доехать до деревни… Пустой деревни. Яськи там уже не будет.

Я более чем уверена, что Стас вообще не шутил, не в его это привычках. Ему зачем-то понадобилась моя дочь. И он ее забрал.

Если все будет делать по закону, а он все будет делать по закону, то далее будет тест ДНК, а затем процедура удочерения.

И, скорее всего, если к тому времени я не появлюсь, то процедура лишения меня родительских прав.

Он все сделает по закону, подлая тварь!

Обезопасит себя!

Но зачем? Зачем ему Яська? Зачем ему моя дочь? Не только же для того, чтоб мне насолить! Да он забыл уже давно обо мне! А тут вспомнил неожиданно…

Причины его действий сейчас, безусловно, важны, но не первостепенны.

Первостепенно другое: что мне делать? Что?

Выдыхаю, промаргиваюсь от остатков слез.

Сажусь на полу, тянусь к телефону чисто машинально, прекрасно понимая, что даже позвонить некому. Вся моя жизнь в одно мгновение превратилась в пыль… Так бывает, да… Я видела такое. Но никогда не думала, что меня коснется…

Опять смотрю на кровать, выдыхаю…

Тварь какая… Мог бы и помочь…

Но Горелый и его предательство, которое не предательство, а закономерный итог наших недо-отношений, завязанных только на ненависти и сексе, уже не бьют так больно, как десять минут назад, когда весь мир обрушился мне на голову.

И Горелый добил своим “Пошла нахуй!”.

Сейчас мне глубоко плевать на него, его слова и то, что сегодня ночью я задыхалась в его лапах от счастья.

Встаю, отшвыриваю телефон на кровать, избегая смотреть туда, потому что брезгливо, и даже вспоминать мерзко себя такую, тупую самку. Правильно он меня послал… Хотя, все равно плохо. Мог бы помочь.

Он — единственный, кто хотя бы мог попытаться… Но ничего. Ничего! Справлюсь и без него!

Главное, успеть раньше, не дать Стасу инициировать процедуру установления отцовства! И, если не успею, не дать ему забрать у меня Яську! Будем плясать уже от того, что есть, к чему успею…

Надо в Москву. Надо билеты… А еще предупредить родителей, с которыми вместе сопровождаю детей, что они полетят обратно одни…

План намечается в голове, привычно структурируется по пунктам, и я принимаюсь его осуществлять.

И прячу, старательно прячу подальше вглубь сердца боль. Ужас, смертный, остро-ледяной.

Моя Яська сейчас среди незнакомых, чужих людей. Испуганная. Меня ждет. Зовет, может…

На глаза опять слезы наворачиваются, но я их смаргиваю, с остервенением вытираю щеки.

Все, Карина! Все! Все, блять! Это не поможет! И без того время потеряла, пока Горелого уговаривала и на полу валялась. Дура слабовольная. Кисель гребаный.

Все.

Надо собраться, надо отключить эмоции. Потом повою на луну. Когда дочь будет со мной.

Телефон звонит как раз, когда я пытаюсь заказать билеты онлайн в столицу.

Смотрю на номер Дмитрича, сжимаю губы, думая, отвечать или нет. Что он мне скажет? Что приехал папаша и забрал Яську?

Злоба душит, опять мешая мыслить здраво.

Я понимаю прекрасно, что Дмитрич один явно ничего не мог сделать против людей Стаса, но все равно злюсь.

Иррационально, просто потому, что надо на кого-то злиться, надо куда-то спустить эмоции. Понимаю это и выдыхаю.

Все. Все. Может, что-то скажет нужное. Морально готовясь услышать извинения, описания того, какие злые люди приехали и что ничего он не мог поделать, жму на зеленую кнопку на экране.

— Карин, ты это… — голос Дмитрича реально виноватый, и я сжимаю злобно зубы, чтоб не сорваться, не заорать на него матерно, собираю себя в комок и слушаю, — ты не волнуйся… — продолжает Дмитрич, и я чувствую, как все внутри гореть начинает, а трубка под пальцами — хрустеть от того, что слишком сильно жму. Не волноваться? Мне не волноваться, старый ты мудак? Ты ребенка отдал! Моего ребенка! — все в порядке, — говорит Дмитрич, не подозревая, как сильно и далеко сейчас будет послан. И не подозревая, что нет у него больше готовой на все училки Карины Михайловны. Или он думает, что я после такого работать буду там спокойно? — Яська… Она… — сучара косноязычный! — дома. С нами, я имею в виду…

До меня его слова доходят постепенно, порциями, и даже в голове не сразу оседают.

Яська. Дома. С нами.

С ними???

В деревне???

Как???

— Как? — у меня не получается сказать, только хрипло, натужно каркнуть в трубку. Голова кружится, и я, сделав шаг, обессиленно сажусь на кровать, неистово сжимая телефон в руке и боясь, что показалось мне. Или что Дмитрич, внезапно сделавшись косноязычным и тупым, просто неправильно что-то сказал. Или я неправильно поняла. Или…

— Да тут война была, Карин… — начинает говорить Дмитрич, и я чувствую, как сердце в который раз за это гребаное утро, начинает сбоить. Стараюсь даже не дышать в трубку, жадно вслушиваясь и не пропуская ни единого слова, хотя хочется прервать и прямо сейчас попросить позвать Яську к телефону, просто чтоб убедиться, что с ней все в порядке, что она рядом. Но Дмитрич порядком возбужден и не дает даже угукнуть в перерыве между предложениями, пауз не делает.

И я слышу совершенно потрясающую историю.

Сегодня утром во двор к моему руководителю заехал здоровенный черный мерседес, откуда вышли четверо людей в костюмах. Один из них, сходу определив среди возящихся во дворе детей Яську, подозвал ее к себе и принялся разговаривать. Дочь Дмитрича, Варька, тут же рванула в дом за отцом, он всполошился и побежал к приезжим, но выйти ему не дали.

На пороге возник один из людей в штатском и вежливо попросил посидеть в помещении.

Дмитрич, само собой, послушно вернулся в дом.

Но только затем, чтоб выйти обратно с ружьем.

К сожалению, выстрелить не удалось, потому что людей оказалось несколько, они его просто блокировали, отобрали ружье, сломали приклад и вообще вели себя очень нагло.

Правда, к этому времени вокруг двора собрались соседи, громко требуя ответа, кто эти люди и что им надо от Дмитрича и Яськи.

Один из мужиков, “очень представительный, явно начальник”, по словам Дмитрича, достал удостоверение, представился прокурором из Москвы, а еще отцом Яськи.

Наверно, он рассчитывал, что народ рассосется, но в деревне люди немного другого формата, чем в городе.

Никто никуда не ушел, только чуть утихли, но стояли за пределами забора мертво, и толпа постепенно все увеличивалась, заставляя нервничать приезжих.

Дмитрич, услышав, как Яська разговаривает по телефону, немного успокоился, решив, что я сейчас со всем разберусь.

У него самого телефон забрали, и у жены его тоже, потому ни позвонить в полицию, ни меня предупредить возможности не было.

Стас говорил со мной как раз, когда Яська неожиданно закричала гневно, отбежала в сторону и кинула в него куском сухого коровьего дерьма. Очень удачно, прямо в физиономию, заставив отплевываться и рычать от бешенства.

Стас резко закончил разговор со мной, а затем отдал приказ своим людям ловить Яську. Она на месте не стала стоять, естественно, и мужики сильно напряглись.

Я в этот момент чуть не седею от ужаса, представив, как испугалась моя девочка! Твари, какие твари!

— Она рядом? Дай мне ее! — наконец-то вклинившись в поток сознания начальства, перебиваю я Дмитрича, потому что чувствую, если ее сейчас же не услышу, реально с ума сойду! Мне просто необходимо осознать, что все, что говорит начальник, правда, и Яська в безопасности. Каким образом это случилось, как Дмитричу удалось отбить ее, потом выясню, а пока…

— Мама! — голос Яськи спокойный, веселый даже, — ты когда домой?

— Скоро, моя хорошая, — я сглатываю ком в горле, из всех сил стараясь не разрыдаться от облегчения. С ней все хорошо! Хорошо! Боже, спасибо тебе! — Сегодня вечером приеду уже.

— Давай, а то я скучаю! И вообще… Тот дядька врал, что он мой папа? Я не хочу, чтоб он был моим папой! Он плохой! Он дурак!

— Он не твой папа, милая, даже не думай… Он плохой человек…

— Вот, значит, правильно, ему нос расквасили! Так ему и надо! А я ему коровью какашку кинула в голову! Ты меня не ругай!

— И не подумаю! Я так люблю тебя, моя девочка, я так люблю…

— Я тоже, мам! Я пошла, там Варька ждет!

Я не успеваю больше ничего сказать, в трубке уже звучит голос Дмитрича:

— Вот ведь егоза какая!

— Она… Сильно испугалась? — в дрожью в горле спрашиваю я.

— Кто? Яська твоя? Ага, конечно! — смеется Дмитрич, — она вообще ничего не боится! За ней по всему двору носились, а она бегала и еще язык показывала! Ох и вырастет у тебя чудо, Карина… Глаз да глаз…

— Каким образом вы смогли ее отбить? — перебиваю я Дмитрича, по опыту зная, что начальник запросто способен углубиться в воспитательские дебри, и он простодушно отвечает:

— Так это не я.

— Что???

И дальше я узнаю феерическое окончание истории.

Оказывается, жители деревни, увидев, как двое взрослых мужиков гоняют по двору маленькую девочку, решили, что никакая это не полиция, а воры и мошенники, и принялись возмущаться. Кое-кто из мужиков побежал за оружием, которое тут в каждой избе имелось, а Петька-тракторист, как раз удачно возвращавшийся откуда-то на своем железном коне, перегородил дорогу джипу, не позволяя выехать.

Гвалт стоял дикий: бабы ругались, старики возмущались, дети свистели, сидя на заборах, трактор тарахтел, приезжие матерились, Яська визжала, Дмитрич в доме ругался и пытался прорваться через сторожащего его мужика, Стас отплевывался от коровьего дерьма. Длилось это действо не менее пятнадцати минут точно.

В конце концов, Стас пришел в себя и произнес прочувствованную речь перед селянами о том, что я, тварь такая и безответственная мать, украла у него дочь, увезла, бросила здесь. И что он просто хочет забрать дочь погостить.

На резонные вопросы жителей деревни, какого черта дочь от него шарахается, как от прокаженного, Стас что-то понес про то, что ребенок, ничего не понимает и так далее. И что он не нарушает закон, а вот они, жители, нарушают. И что штраф придет и им, и трактористу, если сейчас не освободит проезд, и прочее, прочее, прочее…

Тряс корочками, давил словами… И додавил бы, наверно, потому что язык подвешенный, а аргументировать умеет очень даже профессионально…

Но в этот момент на арене появились новые артисты цирка.

Команда ребят Горелого, которых в деревне уже хорошо знали и здоровались за руки.

Они не стали вступать в переговоры с непрошенными гостями, а просто молча прошли во двор, так же молча блокировали всех приезжих, возмущающемуся Стасу саданули по лицу, чтоб кровью захлебнулся и не открывал попусту пасть, а затем всех погрузили в их же тачку и увезли в неизвестном направлении.

Все это делалось быстро, красиво, под сдавленный мат грубовато заломанных мужиков в костюмах и аплодисменты благодарной сельской публики.

Как только приезжие покинули захваченную территорию, Дмитрич тут же отзвонился мне по вежливо возвращенному телефону.

Яська, спрыгнув с крыши курятника, куда забралась от погони, и отряхнувшись, принялась играть с Варькой, словно ничего особенного и не случилось.

Жена Дмитрича, приняв на грудь настоечки от нервов, принялась стряпать им завтрак.

Жители деревни разошлись по своим делам.

Так что все хорошо.

Можно не волноваться.

Ага.

Отлично просто.

Я сдерживаю себя от того, чтоб не попросить Дмитрича еще раз дать Яське трубку, настолько сильно хочется опять услышать ее голос и убедиться, что все хорошо, все в порядке.

Прощаюсь, обещая приехать уже вечером сегодня.

Роняю трубку на пол. Откидываюсь на мятое покрывало, невольно подрагивая ноздрями, потому что пахнет кровать нашей с Горелым ночью, нашей страстью…

И сейчас от этого не тошнит…

Лежу, глядя в потолок и пытаясь опять приучить себя нормально дышать, а сердце — работать без сбоев.

И мысли бешеными белками в голове прыгают, никак не желая успокаиваться.

Что.

Это.

Было???

Глава 25

— Ты понимаешь, что у тебя будут серьезные проблемы, Горелый?

Стас, несмотря на разбитый нос, сейчас занимающий очень внушительное место на физиономии, полон величия, серьезен, словно прокурор, пойманный на взятке и старательно делающий вид, что это все не его. Подбросили, суки.

По привычке давит голосом, авторитетом, корочками, пользуясь тем, что Горелый молчит и даже не смотрит на него.

— Действия твоих людей… — тут Горелый поворачивается, наконец, и Стас мгновенно замолкает, словно воздухом подавившись, прочищает горло, затем пробует еще раз, но уже не с таким наездом, — ну… Ты понимаешь… Я, в конце концов, представитель закона… И был там на законных основаниях…

Горелый молчит, сверлит взглядом бывшего мужика сладкой прокурорши и думает, что они в чем-то похожи. Оба твари продажные.

Но ее хотя бы можно понять. Она за дочь перепугалась. И повела себя, как дура.

И он, Горелый, вообще не лучше. Такой же дурак…

Он прикрывает глаза, отворачивается, и со стороны Стаса доносится вздох облегчения.

Ссытся прокурорчик под взглядом-то… Кишка тонкая оказалась. Того и гляди, прорвется, расплескает содержимое…

А какой борзый был тогда, шесть лет назад… Когда бабки брал за развал дела. Неужели, уже тогда знал, что прокинет?

Горелый долго размышлял на эту тему, еще за решеткой, вертел ситуацию и так, и эдак, прикидывая, где проебался.

Злился на прокуроршу, считая ее виновницей всех своих бед…

Как ловко тогда Стасик в сторону отошел!

Чистый же его хорошо поспрашивал после суда, душевно. Чистый, он такой, умеет спрашивать правильно.

И по всему выходило, что тут реально недосмотр Стасика и чрезмерная активность девки. Горелый был настолько зол, что принял эту версию.

И очень она ему помогала все годы за решеткой.

Сладкая, вкусная месть гладкой дряни, забравшей шесть лет его жизни…

Он помнил ее совсем другой…

Он охренел, когда узнал ее поближе.

И все больше и больше охреневал.

Не карьеристка, а мать-одиночка, почему-то не пожелавшая давить на горе-папашу своей мелкой, как сделала бы любая порядочная сучка, а наоборот, умотавшая в ебеня без возможности возврата к прибыльной, вкусной профессии…

Не расчетливая дрянь, получавшая кайф от того, что засадила его когда-то, а просто прокурорша, честно выполнившая свой долг. Не ее вина, что он так подставился по-тупому, понадеявшись на бабки.

И бабки-то она не взяла, походу, иначе не жила бы в такой жопе.

А она жила.

И домик такой стремный, хоть и видно было, что старается, уют делает.

И начальство о ней только с восторгом в глазах. И совсем не потому, что она этому начальству под столом отсасывала, тут, в деревне, все вообще по-другому…

И мужики, водившие к ней в класс своих мелких, тоже только уважительно… Ни разу не была замечена за шашнями с кем-то из деревенских, не пыталась пристроить свою жопу получше.

И девка у нее боевая такая…

Горелый пару раз встречался с ней на поселковой улице, усмехался на независимый, очень похожий на материнский, задранный нос и постоянный командирский тон, с которым она ватагу мелких пацанов гоняла. Та еще засранка вырастет. Почему-то ему хотелось, чтоб у него по двору тоже такая же бегала…

Захарка вырос, да так быстро… И после того, как жена смотала за границу, Горелый его толком и не видел, отец забрал внука и выдавал строго два раза в месяц…

И потому, глядя на светловолосую, нахальную до беспредела мелочь прокурорши, Горелый ловил себя на том, что в груди чего-то тянет, да так непонятно, по-особому…

Анализировать свои внутренние ощущения Горелому было не то, чтоб влом, просто банально некогда.

Но признаться самому себе, что боевая засранка прокурорши ему нравится именно своей наглостью беспредельной, обещавшей, что в будущем мелкая даст жару не только матери, но и тому придурку, который на нее позарится, Горелый вполне был способен.

С утра, когда Карина получила привет от бывшего, Горелый не стал забирать трубку, просто признавая за ней право первой выяснить ситуацию.

Ситуацию, которая и без того была яснее ясного.

Пидорок вспомнил про бывшую и дочку. И нарисовался, не сотрешь.

Правда, насчет последнего Горелый был другого мнения. Сотрешь, еще как.

Карина бегала по номеру, ловко уворачиваясь от рук Горелого, пыталась что-то выяснить, надавить, потом принялась упрашивать.

А Горелый, одеваясь, параллельно набивал в телефоне приказ своим ребятам, оставшимся в деревне, собираться и ехать к дому прокурорши.

Дополнительный приказ о том, что именно им там нужно будет делать, он планировал дать, когда выяснит у испуганной Карины подробности ситуации.

И уж никак не ожидал, что она, вместо того, чтоб просто рассказать ему про все, даже не упрашивая, просто уведомляя и позволяя своему мужчине решить проблему, начнет молить о помощи.

Помощи, которую он и без того оказал бы.

И даже если б они не спали!

И даже если б они были малознакомыми людьми, например, просто соседями по деревне!

Потому что это ребенок.

Какие тут могут быть мольбы? Какой торг?

Но Карина, похоже, совершенно искренне считала его тварью. Редкой мразотой, способным в такой момент торговаться, выбивая себе бонусы от ситуации.

После всего, что они делали вместе. После того, как он, словно дебил, приперся к ней, практически, порушив свои собственные слова! Признав, что да, за ней он ехал. К ней. Что из-за нее вся эта еботня с экскурсией. Короче, выставив себя каблуком и лохом!

Она же должна была понять, что он давно уже относится к ней по-другому! Она не же дура!

Но Карина плакала, унижалась, обещала сделать все, если он поможет…

А он смотрел на нее, и такая злоба поднималась изнутри!

Она своими словами, своим отношением к нему рушила сейчас все то хрупкое, что по непонятной для самого Горелого причине возникло в последнее время.

И он берег его, это хрупкое, складывал бережно в дальний угол сознания, словно пазл собирал из крошечных деталей: ее внимательный взгляд на собрании в школе, где его представляли, как спонсора, мецената. Щербатую хулиганскую улыбку мелкой засранки на улице. Тонкие пальцы Карины на его груди, не отталкивающие, изучающие. Глаза ее, светлые, широко распахнутые в удивлении и ожидании, снизу, совсем недавно, когда на пуфике сидела, а он пришел… И шепот, тихий, горячий, долгой, сладкой ночью. Бьющаяся на виске синяя жилка. Долгий выдох и дрожь худенького, нежного тела…

И вот все это, такое необычное, такое почему-то ставшее невозможно дорогим, с хрустом разламывалось в ту минуту, когда она предлагала себя. Словно он тварь. Словно он сука.

И Горелый, не в силах вынести этот хруст в башке, сделал все, чтоб прекратить его.

Послал прокуроршу нахуй.

И ушел.

Потому что очень сильно испугался в этот момент. Себя испугался. Что не выдержит…

Он шел по коридору гостиницы, а в ушах все хрустело и хрустело. Доламывался его мир, совсем молоденький, новорожденный, можно сказать. Умирал.

И Горелый вместе с ним умирал, становясь прежним.

На ходу он он набрал ребятам из деревни и отдал четкий приказ по поводу гостей прокурорши.

Потому что даже прежний Горелый никогда в жизни не позволил бы издеваться над ребенком и забирать его у матери. Тут прокурорша просчиталась насчет него.

— Горелый, я понимаю, что у нас были некоторые… Недопонимания… — голос Стасика-пидарасика врывается в голову Горелого, заставляя отвлечься от тяжелых воспоминания, смять всколыхнувшуюся было опять обиду на прокуроршу, не понявшую о нем нихера, вернуться в реальность. Поганую, надо сказать, реальность, но уж что имеем, как говорится…

— Шесть лет на зоне, Стасик, это не недопонимания, — голос Горелого глухой, мертвый. Как и он сам. Странно так: совсем недавно был живым, а теперь мертвый… — Это проеб.

— Я же объяснял твоему партнеру… — Стас прочищает гордо, хлюпает разбитым носом, и Горелый делает себе пометку кинуть премию парню, что почесал кулак о прокурорскую рожу. Одно удовольствие теперь смотреть и слушать. — Это банальный недосмотр… Меня вызвали… Я должен был быть в командировке, отдал дело неопытной сотруднице… Я думал, что все пройдет штатно, но она…

— Круто, наверно, чувствовать себя мужиком, подставляя свою бабу под поезд, да? — Горелый поворачивается к Стасу, режет его взглядом, и тот затыкается, — вот только слегка проебался ты, прокурор… Я, пока сидел, не мог нормально выяснять, и мой приятель на воле был сильно занят отбиванием нашей компании от неожиданно нарисовавшихся конкурентов, как вовремя они появились, да? А вот недавно, буквально сегодня с утра мне кое-что скинули… Например, что ты, Стасик, в тот год, когда я сел, резко разбогател… Не по-прокурорски прямо… Правда, все на твоей жене было, чтоб без палева, да?

— Это… Не понимаю, о чем ты… Да, Оксана получила наследство…

— Угу… Наследство… Тетя умерла, наверно, да? Ай-ай… И с Рыжим ты в Копенгагене не отвисал в этот месяц, да?

— Не понимаю…

— Вот и я не понимаю, прокурор… Ты ведь знал, что я с тебя спрошу. Знал ведь? Ты получил бабло… И просто тупо слил меня… На что рассчитывал? На то, что я поведусь на сказку о неожиданно охреневшей девочке, сделавшей все по-своему?

— Но она в самом деле!

— Это да. Не спорю. Но бабло ты от Рыжего за мой срок получил… Вот знал я, что вы, прокурорские, твари продажные, но не думал, что настолько с башкой не дружите… Хорошо, хоть не все. Есть нормальные люди. Кстати, а чего это Рыжий тебя потом прокинул? А? Плохо сосал?

— Горелый, ты тоже не перегибай…

— Да я еще и не начинал. Ладно, я сегодня добрый, потому просто вернешь мне назад то, что я тебе кинул за условку. В процентами за шесть лет, само собой. Чистый с тобой свяжется, скажет окончательную сумму.

— Но Горелый! Это реально не я! Это она! Почему ты только с меня спрашиваешь? И я не понимаю, я никаких дел с Рыжим… Мы просто встретились тогда… И все! Все!

Стас волнуется, повышает голос, его разбитый нос синеет от натуги, а Горелый смотрит на него и охреневает в очередной раз, думая, что бабы, все-таки, дуры. Ничем другим не объяснить то, что Карина, мать ее, Михайловна, в свое время так увлеклась этим прыщом, что даже девку от него родила. Хорошо, хоть мелкая засранка вообще не в папашу, это прям счастье… Для нее.

Горелый даже не считает нужным реагировать на очередное доказательство того, что яйца у этого мудака только для украшения, вскидывает на него взгляд, и Стас послушно умолкает.

Какой покладистый. И чем, интересно, Рыжему не угодил? Тот любит, когда ему лижут…

— Про девчонку забудь, — спокойно продолжает Горелый, меняя тему, — про ее мамашу — тоже.

— Горелый, это мое право, как отца…

— Услышал? Признание электората как-нибудь по-другому будешь покупать. Если вообще будешь. А то я записи с места событий, как два мужика гоняют по двору маленькую девочку, уже в топе ютуба видел…

— Что-о-о???

— Ну а ты как думал? Двадцать первый век. Даже в деревне есть сотовые. И кто-то, похоже, побеспокоился выложить в сеть твои художества… Неаккуратно ты, Стасик… Это ладно, еще мои люди вовремя появились, от позора тебя спасли. И от статьи за киднепинг… Ох, хуевая статья… В зоне не любят, когда детишек обижают…

— А ты чего так переживаешь за Карину? — щурится неожиданно Стас, хотя слова про зону явно находят отклик в его душе, судя по стремительно бледнеющей роже, — спишь с ней? Вот сучка!

— Не твое дело, гнида, — почему-то Горелому, несмотря на смертельную обиду на прокуроршу и отчетливых хруст подошв по рухнувшему новорожденному миру, не хочется, чтоб этот урод полоскал ее своим грязным языком. — Надеюсь, повторять не надо? Про мелкую забудь. И про ее мать — тоже. Я за тобой посмотрю, чтоб не ошибся. А теперь бери своих покемонов и пиздуй отсюда по холодку. А то потом заморозки будут, расшибетесь на местных дорогах. Они ухабистые.

Стасик-пидарасик сваливает, булькнув напоследок разбитым носом, а Горелый садится в кресло и еще раз перечитывает присланную утром информацию от Чистого, нашедшего неплохого хакера, умеющего ломать зарубежные базы, и пытается правильно воспринять реальность. В которой прокурорша вообще, оказывается, не в связке со своим бывшим ебарем, а просто дурочка, которую подставили. И грамотно подставили, рассчитывая, что Горелый достанет ее из зоны и на этом успокоится.

Двойной гнида Стасик продал не только его, Горелого, причем задорого, не постеснялся, но и еще свою бабу, беременную от него в тот момент. Это какой же тварью надо быть?

Горелый только головой качает, удивляясь в очередной раз людской подлости.

Вроде, столько всего видел, а все охреневает…

— Горелый, там к тебе училка пришла, — стучится в дверь один из его парней, — пускать?

Горелый, успокаивая некстати ворохнувшееся сердце, хмурится, прикидывая, надо ли ему это все?

Да, она оказалась не сучка. Просто баба. Обычная баба, видевшая в нем только тварь, зэка, животное, которому нельзя доверять. Которого надо опасаться. И умасливать, если тебе что-то от него надо…

Разочарование, которое испытал Горелый в это утро, настолько яркое, что затмевает все на свете.

И его мысли, его желания насчет нее кажутся тупыми и смешными. Недостойными нормального мужика.

Она, наверно, благодарить пришла…

— Нахуй ее, — коротко приказывает он молчаливо ждущему парню, и тот исчезает за дверью.

А Горелый смотрит в окно и думает о том, что сейчас все правильно сделал.

Нахуй ее, с ее благодарностью.

Просто нахуй.

Глава 26

Когда Горелый общался со Стасиком-пидарасиком и говорил про нормальных прокурорских, не гнид, он определенно знал, кого конкретно имел в виду.

Его будущий сват, прокурор Федотов Виктор Михайлович, щурится на огонь камина сквозь пузатый коньячный бокал, улыбается едва заметно чему-то своему. А сам Горелый, никогда особо не понимавший тонкостей коньячных букетов, вкусно дымит сигарой и тоже смотрит на огонь.

Такое, чисто мужское времяпрепровождение. Спокойное, молчаливое.

Разговор идет ленивый, не особенно серьезный. Поверхностный даже.

О семье, потому что теперь их родственные узы связывают.

Кто бы сказал Горелому еще пару лет назад, что у него прокурор будет в родне ходить… Интересно, Андрюха, братишка двоюродный, которого старший сын этого Федотова упаковал на пожизненное, чтоб об этом подумает, когда узнает?

Хотя на мнение брата, редкостного даже по меркам не особо праведной семьи Гореловых дегенерата, самому Горелому было глубоко похер.

Андрюха на свободе бывал чисто эпизодически и до своего фатального финального залета, так что они не особо общались. И отец Горелого тоже своего братишку, папашу Андрюхи, не уважал, всегда считая отморозком и гнидой. Когда-то этот урод умудрился воспользоваться тем, что брат был в армии, и продать все имущество родителей. И проебать его, естественно. Каким образом он это провернул, так никто и не выяснил, да и не стал выяснять. Старики к тому времени уже умерли, а брат служил в горячей точке как раз… И вернулся к разбитому корыту, имея из недвижимого имущества только могилы родителей. Брательник к тому времени уже на зоне загорал.

Вот такое охуенное семейное древо, да…

Интересно, прокурор, который все это в подробностях знает, счастлив, что они теперь родня?

Горелый в этом сильно сомневается, но молчит.

В конце концов, сын за отца не отвечает, а его Захарка — на редкость упертый парень вырос, сам, своими силами пробивающий себе путь.

Горелый не раз предлагал помощь, бабло подкинуть на открытие бизнеса и так далее, но единственное, что воспитанный правильным дедом парень принял от него, и то временно, так это видовую квартиру в новом доме, на пятом этаже.

Сейчас Захарка развивал свой бизнес, небольшую фирму, занимающуюся монтажом кондиционеров на промышленных предприятиях.

И успешно развивал.

Бизнес прямо пер, сын радовался, ходил гордый, что может обеспечить свою принцесску всем необходимым и без помощи предков.

Горелый тоже за него радовался.

А вот о том, что последний крупный контракт на установку системы кондиционирования на строящемся в промзоне заводе, фирма сына получила после нужного звонка кое-кому, знающему самого Горелого и ходящему у него в должниках, Захарке знать не обязательно…

В конце концов, прокурор тоже связями трясет, чтоб молодым помочь, и тоже молчит об этом…

И вообще… Должны же родители помогать детям?

— Мишка посмотрел этого Беленко… — начинает Федотов, и, видя, что Горелый не сразу понимает, о ком речь, добавляет, — Станислава Григорьевича…

Горелый кивает. Стасик-пидарасик, как же…

Целый месяц о говне не вспоминал.

— Он сейчас пробует баллотироваться в Москве, по южному округу… — продолжает Федотов, — не пройдет. По баллам.

— Не повезло, — нейтрально отвечает Горелый.

— Это точно… После того, как его тестя сняли с должности, у него вообще все как-то повалилось…

Горелый кивает.

Он в курсе этой истории. И в курсе того, почему Стасик неожиданно решил сменить род деятельности. После того, как тестя убрали, прикрывать его стало некому. А, учитывая, скольким людям он успел наступить на больную мозоль, понятно, что долго Стасик в прокуратуре не проработал после этого.

И затем на мужика стали валиться неприятности одна за одной.

Например, скандальный развод из-за того, что выяснилось, что оба сына не от него. Забавное такое совпадение.

И способное даже самого стрессоустойчивого человека в депрессию ввести. Шутка ли, воспитывать, воспитывать детей, бабло, силы в них вкидывать, а потом выяснить, что они — чужие…

Кошмар каждого мужика, да…

И плюсом завершение карьеры в прокуратуре, бесславное.

Тут кто угодно приуныл бы.

Но Стасик, проявив недюжинное упорство и настойчивость, тряхнул связями и баблом, которое у него имелось, и решил оттоптаться на ниве политики. Ну а чего нет? Депутатская неприкосновенность и все такое…

Завел себе кабинет, стал добрые дела делать…

А потом ему кто-то из набранных с улицы пиарщиков нашептал, что одинокий мужик — это не айс для депутата. И что надо бабу. И ребенка. И в этот раз желательно своего, чтоб уже без фиаско. И тогда можно красивую историю состряпать, жалостливую. А еще вариант, что бабы и не надо. А вот ребенок пусть будет. Одинокий красивый мужик с героическим прошлым и ребенком… Все бабы будут за него голосовать. Идея откровенно херовая, но Стасик отчего-то повелся.

И вспомнил, что у него в деревне дочурка прозябает…

И приехал ее осчастливить. Ну, и Карину заодно, почему бы и нет?

А тут удача неожиданная: Карины нет, дочь бегает беззащитная. Хватай и вези, куда надо.

Короче протупил Стасик, неправильно шансы свои рассчитал.

Он-то думал, что Карина или согласится с ним жить, или, что еще лучше, сольется куда-нибудь. Ну, а почему нет? Всемогущее бабло… И кто против него мать-одиночка? Даже нормально вой в соцсетях не поднимет, ее сразу сделают наркоманкой и тварью. А Стасику лишние голоса и пиарчик…

И все вполне могло бы выгореть, если б не Горелый…

Стасик свалил несолоно хлебавши, озадаченный не только висящим на нем нехилым таким долгом, но и перспективкой стать звездой ютуба, если не подсуетится и не вычистит все ролики о том, как лично руководил поимкой маленькой девочки, одновременно отплевываясь от коровьего дерьма.

А Горелый, решив, что некоторая предусмотрительность лишней не будет, светанул Стасика будущему свату.

Просто, чтоб присмотрели. Вдруг, он очень шустрый?

У свата, кроме целого моря подчиненных, имелись для личных целей и личные ищейки — сыновья, Мишка-следак и Вовка-опер. Их-то он на Стасика и натравил, тонко прочувствовав момент, что это родственное дело.

Горелый же, глядя на здоровенных парней, слушающихся отца, как псы своего хозяина, иногда думал, что родственные узы — это очень хорошо… Его сын все еще относился к нему настороженно, постоянно ожидая подвоха.

А Горелому хотелось другого.

И вот сейчас сват упоминает своего старшенького сына, и Горелого это царапает.

Легкой завистью.

И почему-то хочется быть частью этого всего. Частью семьи, такой большой, такой мощной, где все друг за друга.

Его сын умнее его, однозначно. Он правильно выбрал себе жену. И друзей тоже.

Даже тот веселый дегенерат, сын Сомова, владельца местного аммиачного завода, нормальный парень оказался. Сват говорил, что парень пошел на землю работать, обычным участковым. И хорошо работает… А мог бы развлекаться. И он, и девчонка его, дочка Игоря Солнечного, руководителя департамента строительства по области. На удивление правильные люди выросли.

И колет Горелого, что выросли они, сын его вырос, без его участия. Не на его примере.

— Думаю, в ближайшее время ему будет не до детей, — продолжает разговор Федотов, — но Мишка присмотрит.

— Спасибо, — сдержанно благодарит Горелый, — а второй твой как?

— А что с ним будет? — тепло улыбается Федотов, — работает… Недавно капитана получил…

Горелый припоминает, сколько лет младшему, кивает уважительно. Молодец, парень.

— Ты сам-то, Владимир Петрович, долго в деревне сидеть планируешь? — интересуется сват, и Горелый пожимает плечами.

— Пока не собираюсь уезжать. Интересное дело — сельское хозяйство…

— Это да… Агрокомплекс, говорят, планируешь?

— Да, уже землю прикупил у колхоза…

— То есть, я так понимаю, решил там обосноваться?

— Думаю над этим.

— Ну думай, Владимир Петрович, думай… Только не очень долго. Женщины, они, знаешь, не любят, когда долго думают…

— Это ты о чем, Виктор Михайлович? — щурится Горелый.

— Да так… Вовка говорил, там школа хорошая… Учителя квалифицированные…

— Это так, — кивает Горелый, досадуя, что для свата не тайна его особый интерес в деревне. Хотя, он же профессионал, чего удивляться?

Правда, учитывая, что для самого Горелого это пока что непонятный вариант, то явно Вовка-опер перегибает палку.

— Ты — хороший мужик, Владимир Петрович, — продолжает Федотов, — я даже не думал никогда, что мы с тобой можем породниться… И что я могу такое сказать… Но признаю свои ошибки, я неправильно думал насчет тебя. То, что ты вкладываешь деньги в развитие школы и деревни в целом, достойно уважения. Не ожидал от тебя, честно говоря. Ты всегда мне казался более… холодным человеком, скажем так. И теперь я вижу, что это не так.

— Ну… Я не стал бы так…

— Ты просто сам не понимаешь, Владимир Петрович, что ты делаешь для этих людей… Это не Беленко в депутаты надо, а тебя.

Горелый на мгновение представляет себя в роли депутата… И не может сдержать смеха. Долгого, со слез из глаз… Да, у прокурора фантазия — закачаешься…

Федотов смотрит на него и тоже улыбается.

— Пойдем на улицу, Владимир Петрович, подышим.

Они выходят на веранду, прислушиваются к голосам, доносящимся из гостиной. Там празднуют день рождения будущей невестки Горелого, мелкой и на редкость симпатичной Альки, вся семья собралась. И Горелого пригласили. Через месяц у Захарки свадьба.

Совсем взрослый стал. Деловой такой.

Горелый вспоминает себя в его возрасте. Он уже был отцом.

Может, и Захар скоро будет?

Горелый представляет, что держит на руках внука, мелкого, серьезного парня, похожего на Захара в детстве, и неожиданно горло спирает.

А ведь мог бы и сына еще одного подержать так…

Почему-то в голове сразу же возникает видение маленького, темноволосого пацана, неуловимо похожего улыбкой и хитрющей рожицей на мелкую засранку Яську… И в груди встает ком.

Все могло бы быть…

Вот только не с его фартом.

За этот месяц, прошедший с момента, когда люди Горелого спасли Яську из лап ее папаши, а сам Горелый отправил нахуй ее мамашу, он прокуроршу не видел ни разу.

Просто потому, что и не искал, не старался попасться на пути, как раньше.

Наоборот, вперся в работу, благо, ее было до гланд. Сельское хозяйство, мать его… Как там? Хочешь качественно разориться, вложись в сельское хозяйство?

Очень верная поговорка.

Горелый вкидывал и вкидывал бабло, а поток расходов не прекращался.

Хорошо, что было, откуда брать.

Чистый, матерно поорав по телефону в очередной раз, тем не менее, исправно переводил долю Горелого на его счета. А там хватало не на одно такое хозяйство.

Так что Горелый мог позволить себе меценатничать, чем и занимался с неожиданным удовольствием.

И старательно не пытался копаться в себе, выяснять, почему его намертво приколотило к этой деревне.

Что ему тут надо?

И сколько это все будет продолжаться.

За Кариной по прежнему смотрели его люди, регулярно предоставляя ему отчеты, фото и видео. И Горелый их просматривал, уверяя себя, что делает это исключительно из-за обеспечения безопасности мелкой засранке. Типа, мы в ответе за тех, кого приручили и так далее.

А на ее мамашу он вообще не смотрит. Да.

Да и было бы, что разглядывать, в самом деле!

Ну не на то же, как она у ворот стоит? Урок ведет. В школу идет. В огороде торчит. Засранку свою ругает, а потом целует. Вечером перед окном сидит. За занавеской раздевается, и силуэт такой, очень четкий…

Короче, вообще не интересовался Горелый жизнью прокурорши. Нахер она ему сдалась?

— Владимир Петрович, о чем задумался? — голос свата вырывает Горелого из раздумий, и заставляет с досадой затянуться и выдохнуть сигарный дым.

— Да так… О перспективах… — туманно отвечает Горелый.

— Перспективы — это хорошо… — Кивает Федотов, — Вовка, ты куда?

Уже добежавший до ворот младший сын возвращается обратно, останавливается перед верандой:

— На вызов.

— Дежурный, что ли?

— Нет… Но надо… Помочь…

— Владимир Викторович, — появляется в воротах девушка, невысокая, очень фигуристая блондинка, с наивно распахнутыми глазами в пол-лица, этакая кукла для взрослых утех, настолько няшная, что Горелый с Федотовым невольно окидывают ее по-мужски оценивающими, очень внимательными взглядами, — ой… Простите…

Девушка краснеет, становясь еще привлекательней, резко подается назад и исчезает за воротами.

А взгляды мужчин обращаются на досадливо хмурящегося Вовку.

— Слушай, я все понимаю… И даже очень понимаю, сын, — спокойно отмечает Федотов, — но твои… вызовы могли бы подождать. Все же, день рождения сестры…

— Да это вообще не то, — раздражается Вовка, — вы чего?

— Да мы-то ничего, — усмехается Горелый, — хорошая девочка…

— Да она вообще не то! — Вовка с досадой оглядывается на ворота, — это просто…

— Ну да, ну да… — кивает его отец, — ладно, иди…

— Это, в самом деле, не то, что вы… — пытается пояснить Вовка, но заметив на лицах старших откровенно насмешливые ухмылки, только зло дергает плечом и выметается за забор.

Горелый и Федотов провожают его добрыми, чуть завистливыми взглядами.

— Знаешь, Владимир Петрович, — задумчиво говорит Федотов, — я иногда думаю, что очень хочется вернуться во времена своей молодости… Так жаль каких-то упущенных возможностей… Но затем смотрю на жену, детей… И понимаю, что нет, не хочу я никуда возвращаться. И все мои возможности здесь, рядом… А у тебя такое бывает?

Горелый пожимает плечами, не комментируя.

И думая, что он бы тоже не хотел вернуться.

Потому что, даже вернувшись, некоторые возможности не используешь. Не всегда это от тебя зависит…

Глава 27

Озеро встречает меня легким обиженным плеском.

— Ну, это мне обижаться надо, — укоряюще шепчу я, — кто меня чуть не убил?

Озеро независимо сверкает утренними холодными бликами на волнах, как бы намекая, что оно ни при чем, что самой думать надо и не лезть туда, где ледяные ключи бьют.

Я вздыхаю, бросаю на землю плотное покрывало-пенку, сажусь на берегу.

Вдыхаю морозный ноябрьский воздух.

В этом году зима поздняя, наверно, будет. Осень прошла без дождей, с длительным, теплым бабьим летом, и снега до сих пор не выпадало.

А здесь, у озера, даже не все деревья еще облетели, и берега нарядные такие, разноцветные, смотреть приятно.

Я не была тут с того самого дня, как чуть не утонула.

Не могла себя заставить прийти.

И вот сегодня утром что-то словно под локоть толкнуло.

Посмотрела на мирно спящую Яську, уютно морщащую расцарапанный носик, это она котенка притащила, светленького, мастью прямо в нее. И такого же бедового. Сейчас этот мелкий шкодник, успевший за один день перевернуть мне пол дома вверх тормашками, тихонько примостился на подушке у дочки и мурчал, словно мини-трактор.

Представила, что у меня не одна такая девчонка, а две… Ох…

Вздохнула и тихонько вышла на крыльцо, замерев на мгновение от прохладного воздуха, щедро забравшегося за ворот кофты.

Прихватила с вешалки старый и страшный, как вся моя прошлая жизнь, пуховик, нацепила, всунула ноги в здоровенные резиновые сапоги, накинула капюшон, взяла пенку, на тот случай, если вздумаю посидеть где-нибудь, и пошла тихонько по знакомой тропинке.

Не то, чтоб я прямо на озеро планировала, но как-то само так получилось. Вывелось.

И вот теперь я сижу, смотрю на гладь воды, серую, но не мрачную, скорее, спокойную такую…

И так на душе легко становится.

Словно озеро, простив мне долгое отсутствие, привычно делится своей природной энергией, заряжает ею до самой макушки, как батарейку.

Мысли текут ленивые, легкие такие.

А взгляд невольно возвращается сначала к тому месту, где тонула, и продирает легкой дрожью от воспоминаний… Навсегда это со мной останется, похоже: боль, страх, гладь воды, сомкнувшаяся надо мной, мутное пятно равнодушного солнца сверху…

И грубые руки, тянущие меня к свету. К жизни. Делающие больно. Но эта боль нужна, чтобы жить…

Старательно обхожу взглядом место на берегу, где мы с Горелым… Ох…

Взглядом-то обхожу, а все равно вспоминаю… И от воспоминаний этих горячо делается. Жарко даже.

И на минуточку жалко.

Что все вот так…

Нет, я объективно понимаю, что все к лучшему… В конце концов, у нас никакого будущего изначально не было.

И то, как он себя потом повел, лишний раз это доказывает.

Но все же…

Меня иногда преследуют эти воспоминания. Горячие губы его, руки грубые, властность и опытность в постели. Рычание, сдержанное, хриплое. Пошлые слова на ухо, жаркое дыхание в шею. Ощущение его в себе, то, как сжималась на нем, кончая…

Невероятная была у меня осень, чего уж говорить…

Наверно, хорошо, что так спокойно заканчивается…

Хотя, на самом деле, все только начинается. У меня, по крайней мере. Невероятная осень, давшая невероятные плоды…

Мне хочется запрокинуть голову, лечь навзничь, смотреть в небо серое, осеннее.

Но если сидеть мне еще нормально, потому что пенка и пуховик под задницей, то лежать точно не стоит.

И без того слишком уж вольно себя веду. Словно и нет ничего. Словно жизнь идет и меняться не планирует. А ведь это не так…

Все же, надо бы с ним встретиться.

Сказать…

Пусть не спасибо, он четко дал понять, что никакой благодарности ему от меня не нужно, но поговорить-то надо. Нельзя вот так все заканчивать…

Солнце поднимается все выше, холодные лучи ласкают меня по щекам, и кажется, что это не лучи, а пальцы его, шершавые, прохладные… Прикрываю глаза, представив, что было бы, если бы мы тогда… Поняли друг друга. Или если бы он захотел потом меня услышать.

Наверно, что-то было бы…

Мы с ним отлично находили общий язык в кровати. Это, конечно, далеко не все, но много. А еще он, несмотря на свое демонстративное нежелание со мной общаться после всего случившегося, каким-то странным образом дал понять, что я теперь в полной безопасности.

Стас пропал, словно его и не было, с концами. Словно это просто сон дурной был.

Я поначалу очень сильно хотела возмездия. За мою испуганную дочь, за мои седые волосы, да и вообще, хотелось просто понять, чего дальше ждать? Может, это временное затишье?

Горелый разговаривать со мной отказался, я и не настаивала. Помолчала в закрытую дверь. И ушла.

И в тот же день позвонила знакомому с прежнего места работы. Мы не то, чтоб были друзьями, но немного общались. В любой другой ситуации я бы ни за что не стала ворошить старые связи, как говорится, умерла, значит, умерла. Но после произошедшего меня мучил дикий страх, что все повторится. Что Стас, несмотря на такой серьезный отпор, вернется.

Знакомый мне обрадовался, на вопрос про Стаса усмехнулся и сказал, что Беленко в прокуратуре уже год как не работает. И что там был скандал дикий, когда он зачем-то сделал тест ДНК и выяснил, что оба сына не от него. Потом был развод, тоже ударивший по репутации, а где-то между этими событиями сняли с должности его тестя… Короче, черная полоса у моего бывшего случилась.

— А недавние ролики видела с его участием? — продолжил коллега, — он там пытается ребенка похитить… Прикинь? Нет, конечно, все быстро замяли. С утра еще были эти ролики, а сейчас уже нет. Но, говорят, он кому-то очень серьезному наступил на мозоль…

Ага. И я даже знала, кому.

Поблагодарив коллегу, я отключилась, вышла во двор, доползла до беседки и повалилась на скамью.

В голове вертелись странные мысли, что Горелый одним своим действием полностью прикрыл меня и Яську от опасности. Не факт, что он сделал это из добрых побуждений, так-то, у него тоже счеты были к Стасу, но разве это важно?

Важно, что Стасу, скорее всего, насовали полную панамку пиздюлин, и ему теперь решительно не до нас. И это счастье такое!

Я почему-то в тот момент именно ощутила себя на удивление спокойной, защищенной, и подумала, что в нахождении рядом с такими мужчинами, как Горелый, определенно, что-то есть. Ты, по крайней мере, можешь быть полностью уверена в том, что тебя прикроют от любой беды. Вне зависимости, как к тебе относятся. Просто потому, что женщина. И что ребенок.

Это… Это как-то подкупало.

Я настолько всегда и во всем привыкла полагаться лишь на себя, что подобное ощущение было новым и странным.

И приятным, чего уж там.

Насколько острую боль и неуверенность я испытывала, когда одна пыталась все вытянуть, настолько сейчас я ощущала себя за каменной стеной.

Это было тем более странным, учитывая, что Горелый вообще, кажется, забыл о моем существовании.

Нет, он никуда не уехал, по-прежнему гудела деревня, обсуждая очередную его инициативу: строительство нормальной дороги, обновление почтового отделения, открытие детского сада, а уж про будущий агро-холдинг и говорить нечего! Все мужики были в возбуждении, потому что перспективы работы открывались сказочные.

И я, бесконечно слыша вокруг, что Владимир Петрович то, Владимир Петрович это, Владимир Петрович туда, Владимир Петрович сюда, ощущала себя словно в коконе. Горелый, не приближаясь, не желая меня знать, тем не менее, окутывал собой, словно заматывал в пупырчатую пленку безопасности, даря спокойствие.

Это тоже было странно.

И тоже приятно.

То, что спокойствие мне сейчас приоритетно, я поняла сегодня утром.

И вот теперь набираюсь его, спокойствия этого, дышу морозным воздухом, улыбаюсь, ощущая ласку солнца…

— И какого хера ты тут опять сидишь?

Грубый голос разбивает мое морозное настроение, заставляет вздрогнуть, открыть глаза.

И упереться взглядом прямо в бородатое, смурное до невозможности лицо.

Горелый сидит передо мной на корточках, серьезный, злой даже, в одной футболке и спортивных штанах, на ногах резиновые шлепки. И пятна красные на щеках. Словно не шел, а бежал по утреннему ноябрьскому морозцу…

— Я… — Я как-то теряюсь даже, не знаю, что сказать, как среагировать на его появление. С одной стороны, так много хочется говорить, а с другой… Смотреть на него хочется. Я, оказывается, скучала. Это так странно… Почему я по нему скучала? Он же… Он хам редкостный… Нахуй меня послал, подарив несколько самых жутких минут в жизни, когда я реально думала о том, что умру. Именно в то мгновение. Просто дышать перестану.

И пусть он потом сделал все, что должен сделать любой нормальный мужчина, имеющий возможность помочь в безвыходной, опасной ситуации… Зато после не захотел меня видеть и слышать, поблагодарить не позволил… Мы оба хороши, чего уж там… Умеем причинять боль…

— Дура ты, Карина Михайловна, — хрипит он неожиданно низко, и изменение тональности бьет по самому низу живота, так сладко там становится, так трепетно… Ох, прав он, дура ты, Карина… Трепет какой-то, блин… Глупость…

И я хочу сказать ему, что не надо меня обзывать опять, что с меня довольно, и, наверно, еще кое-что хочу ему сказать… Но не успеваю.

Широченная ладонь тянется ко мне, мягко, но совершенно неотвратимо скользит по шее, ложится на затылок, Горелый становится передо мной на колени… И целует. Не грубо, но очень властно, обстоятельно, давая понять, что это вообще не порыв, а осознанное действие. Заявление своих прав.

И я соглашаюсь на это заявление. Открываю рот, позволяя себя целовать, отвечая. И улетая от старых-новых ощущений, горячих до дрожи во всем теле.

Горелый, похоже, чувствует что-то такое же, потому что обхватывает меня уже обеими руками, да так крепко прижимает к себе, что дышать становится тяжело.

— Дура ты, какая дура… — хрипит он, — и я дурак… Ты прости меня… За то…

— И ты меня прости, — шепчу я в ответ, — я просто… Я не знала, что делать… Прости… Мне показалось, что ты этого ждешь…

— Дура…

— Дура. Прости.

Он прижимает меня, дышит тяжело и взволнованно, я чувствую, как его твердая грудь ходит ходуном от волнения, и тянусь губами к дубленой коже на шее, желая успокоить, чисто по-женски, на инстинктах.

От касания моих губ он вздрагивает, словно норовистый жеребец, всем телом. На миг сжимает еще крепче, а затем, выругавшись, легко поднимается с колен.

Вместе со мной на руках.

Только охнуть и успеваю.

— Ты что? — бормочу, растерянно цепляясь за каменные плечи и тревожно глядя в спокойное, суровое лицо, — отпусти…

— Нет уж, — Горелый улыбается, показывая белоснежный оскал зубов, лихой и слегка безумный, — я хочу тебя выебать. Со вкусом, долго и грязно. А для этого нам нужна постель.

— Но Яська…

— За ней зайдут, приведут ее в мой дом и займут игрой.

— Но соседи…

— Похер. Все равно ты ко мне переедешь…

Тут он тормозит, чуть подбрасывает меня на руках, заставляя взвизгнуть и сильнее вцепиться в плечи, заглядывает в лицо тревожно и слегка неуверенно:

— Переедешь же?

Мне так приятна его неуверенность, настолько она отличается от того, что он делал до этого, от того, что, говорил, как покупал меня… Сейчас он не покупает. Он предлагает. И ждет моего ответа. И почему-то мне кажется, что, откажи я, он примет. Правда, тут же примется убеждать всеми доступными ему методами, но силой не потащит…

И мне не хочется отказывать.

Потому я говорю:

— Я подумаю.

Он на мгновение хмурится, не нравится ему мой ответ, но затем опять сверкает улыбкой, такой контрастной по сравнению с темнотой бороды.

— Я приведу железные… аргумент.

— Аргументы? — поправляю я, но он отрицательно машет головой:

— Он будет один. Но тебе понравится.

Горелый возобновляет движение, я больше не спрашиваю ни о чем, хотя могла бы.

Но к чему сейчас расшатывать ему нервы. дополнительно?

Ему еще постигать новость, что скоро во второй раз отцом станет…

Не стоит раньше времени напрягать человека.

Пусть сначала мне аргумент свой продемонстрирует во всей красе и объеме… А потом уж…

Я всесторонне обдумываю эту свежую мысль, пока Горелый, вообще не скрываясь и не стесняясь, наоборот, с триумфом первобытного человека, заполучившего к себе в постель сладкую самочку, тащит меня в свой дом прямо по центральной деревенской улице.

И думаю о том, что жизнь — странная такая штука.

Горелый приехал сюда, гонимый местью и желанием, чтоб я заплатила за шесть лет его жизни.

А, в итоге, мы оба заплатили сполна. За все.

И теперь никаких долгов.

Только аргументы.

Железный.

Конец

Content

Заплатить за все
Мария Зайцева

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27