Юлия Волкова

das Los

Начало

Владимир Безочин

20.07

Ах, как чудесна природа родной России! А как разнообразна! Словами не передать мой восторг, мою любовь к ней! И всегда она такова — и в день, и в ночь, и в непогоду. Солнце поднимется в зенит в ясный день, и восхищению и счастью моему уж не будет предела!

Помню детство в большом городе. За то время всего несколько раз вывозили меня на свободу. И то — не по собственному желанию. Не мог я видеть красу Земли — не так меня воспитывали. И если бы не мой свободолюбивый товарищ, Заревский Дмитрий, давно бы сгнил в дурном окружении.

Что — то увлёкся я. Однако же, именно такие думы и воспоминания приходили ко мне этим днем. Отыскал-таки я эту жалкую книжонку, да уж не пригодилась она мне — страшно глядеть на нее. В основном, записи были за прошлый год, да и не нашел я в них ничего примечательного. И все же не стал от нее избавляться: закинул в сумку, да и пусть себе там лежит, места почти не занимает.

После полудня решились мы с Дмитрием поглазеть на здешние красоты. Три дня лил дождь, да какой! Дороги размыл, а в доме теперь было сыро. Хозяйка посоветовала скакать прямиком через лес, а там свернуть на тропинку. В лесу они кое-как сохранились. Но то ли позабыла она родные места, то ли по неопытности нашей, тропинку эту мы долго искали. Я уже воротиться думал, а Дмитрий все смотрел, выискивал… уже и жеребцы наши недовольно фыркали, с нетерпением ударяя по сырой земле копытами.

Не знаю, сколько времени прошло, но отыскали мы ту тропинку. Точнее, отыскал мой приятель. «А ты все — давай воротимся!» — подначивал меня он.

Когда впереди показался проблеск света, Дмитрий крикнул: «Наперегонки!» — и, не дождавшись моего ответа, пустил коня в галоп. Мне ничего не оставалось, кроме как последовать за ним. Мой скакун был рад размять ноги, но все-таки не смог нагнать товарища.

Мы выбежали на просторную поляну, в центре которой мерцало озеро. Вода была чистая и прозрачная, а светлый песок на дне словно светился под солнечными лучами. Лес вдали плавно уходил вниз, открывая вид на несколько стоящих деревянных домиков. Они казались крошечными и будто не настоящими. Около них было что-то похожее на небольшой загон, но это «что-то» имело слишком маленькие размеры.

Эта поляна будто была вырвана из какого-то другого чудесного измерения и по ошибке перенесена на Землю. Солнце тут как-то иначе светило, краски были настолько яркими, что хотелось зажмуриться от восторга.

А вот и мой приятель: сидит на берегу и смотрит на меня, довольно ухмыляясь. Его светлые волосы приняли довольно забавный вид, издали он напомнил мне одуванчик.

— Чего ж ты, неужели заблудился? — ехидно произнес он, когда я слез с коня и уселся рядом.

Я не ответил, лишь улыбнулся. Мне сделалось радостно, ведь Дмитрий тогда был самым счастливым человеком на свете. Он любил природу больше, чем родной дом, чем что-либо другое. Я помню, как он часто говорил мне, что может говорить с небом, и небо ему отвечает по-своему, по-особенному. Что оно способно выслушать, что может поддержать, а может осудить за что-то или разозлиться. И оно всегда рядом, стоит лишь поднять голову. Еще помню его слова о том, что не встретят тебя нигде так, как встречает живой мир. И он будет любить тебя, если ты полюбишь его…

— Мой «Сонет Отчуждения» вновь отказались печатать, — обыкновенным, еще без сожаления голосом поделился Дмитрий. — Я долго думал над тем, почему люди не должны его увидеть. Не уж-то критический реализм вдруг стал чем-то запретным?

— Да, цензура уж слишком жестока. Везде ищут какой-то скрытый смысл даже там, где его быть не должно. — Я сделал паузу, собираясь с мыслями. — Быть может, цензоры считают, что правда откроет глаза людям и посеет раздор среди них. Их можно понять. Твоя поэма чудесна, но слишком «страшна» для настоящего. И многие стоящие внимания творения пропадают просто так. — Мои слова действительно имели значение, однако Дмитрий никогда не соглашался со мной. Меня огорчало, что наши мнения уж слишком разнятся в таких, казалось бы, самых простых вопросах.

— Правда все равно рано или поздно станет явью, это неизбежно, — между тем ответил мой друг. — Вопрос только в том, как скоро. И чем дольше ее будут скрывать, тем хуже будет… для всех. Нет ничего страшнее обмана, каким бы он ни был.

— Ты писал об этом в своей поэме, — вспомнил я.

Дмитрий улыбнулся — он был рад, что я запомнил содержание его работы. Но улыбка быстро потухла:

— Думаешь, все так просто? Цензоры поняли, что мое творение может стать одной из причин какого-нибудь революционного взрыва, и они решили скрыть это? Спасибо хоть, что не отправили куда подальше, хотя, замени я слово «беспощадная» на «несправедливую» или каким-нибудь сатирическим выражением с подобным значением, тот час получил бы «любезное приглашение». Они так бесстрашно скрывают очевидное, надеясь, что люд незряч…

— Они лишь следуют своим указаниям, — мои слова прозвучали довольно многозначно, но тогда я придерживался своей позиции, а мой приятель мог подумать, что я поддержал его. Поэтому наш диалог завершился.

Спустя некоторое время хорошее расположение духа снова вернулось к нам. Я помню, как на смуглом лице Дмитрия вновь загорелась улыбка, как серые глаза его светились искрами настоящего счастья. И я тогда тоже был счастлив. То были славные мгновения неподдельной радости и детской беззаботности. Ах, как же хочется опять пережить этот день! И если бы мог я остановить время и переместиться в прошлое, навсегда бы остался около того чарующего озера…

— Глянь, как торжествует стихия! Не могу я вспоминать дрянь, когда небо так добро к нам! — Дмитрий глядел вдаль с неподдельной теплотой и любовью, на его глазах даже блеснули крупинки слез.

Погода действительно была чудесной. Я и сам пребывал в каком-то забвении, блаженстве, наблюдая, как на лазурном небе церемонно проплывают облака, как они превращались в самых разных существ, то обыденных, то похожих на мифологических, а то и вовсе ранее нам не знакомых.

— Посмотри на то облако! — Дмитрий указал пальцем на очередного белого гиганта. — Разрушенная башня и птица рядом! Напоминает силуэт ворона.

Я прищурился, но ничего из описанного товарищем разглядеть не мог. Скорее, эти облака напоминали далекие верхушки гор.

— Вон, рядом, большой змей летит! — восторженно продолжал Дмитрий. — Ах, как отчетливо видны его крылья! Чудеса! Ты видишь?

— Да где же? — Я бегло осматривал каждое облако, но подобие летящего змея так и не смог рассмотреть.

— Вот же! Около ворона и останков башни! Выше гляди!

Я перевел взгляд на «ворона и останки башни», которые все еще были для меня верхушками гор, и с изумлением засмеялся:

— Я вижу!

Действительно, крылатый змей с распахнутой пастью гордо возвышался над «горами», а его длинный острый хвост прогнулся под неестественным углом, либо же то было продолжение четвертой лапы…

Моему восторгу не было предела. Все это казалось волшебством, а Дмитрий — волшебником, который создавал эти невероятные образы. Я никогда не смотрел на небо с таким искренним восхищением и интересом.

— Я так счастлив, мой дорогой друг, так счастлив! — с трепетом произнес Дмитрий, укладывая голову на траву. — Я бы все отдал, лишь бы вновь и вновь выезжать так с тобою куда-либо и любоваться этими прекрасными явлениями, чувствовать себя на «своем» месте. Я не знаю, как мне благодарить того, кто наделил меня такой необъятною любовью к природе!

Будто бы отвечая на его слова, нежно запели птицы, вдали замычала корова, подул ветерок, приятно щекоча лицо. Все вокруг словно слышало и понимало Дмитрия, отвечало на его искреннюю любовь теми же чувствами. Я ощущал эту гармонию всем своим нутром, отчего мое сердце дрожало, искрилось и ликовало.

Это место, этот день — все это я буду хранить в своей памяти всю жизнь.

***

А вечером того же числа я почему-то вспомнил, как в К-городе, разбирая сумки, Дмитрий нашел у меня скрипку. Кроме того, я был счастливым обладателем рояля, а скрипку мне подарили в качестве сувенира, но я ни разу не играл на ней. Зато мой товарищ тут же взял в руки смычок, сыграл пару нот, а затем виртуозно исполнил сначала несколько композиций Маттейса и Моцарта, а после и свои собственные. И я вновь подивился: каким же талантливым был мой приятель!

Однако в тот же миг опечалился: удача никогда не была на его стороне. Все таланты Дмитрия до сих пор оставались незамеченными. Мне искренне жаль таких людей. Я понимал и понимаю, что ничем помочь ему не могу, и все же, с воодушевлением когда-либо рассказывая о своих успехах, во мне часто просыпается странное чувство вины, а потом еще долго мучает совесть…

О, читатель, уж если постигнет тебя неудача, если злых людей окажется больше, знай, ты не одинок — с тобою тысячи таких же борцов за правду. Не забывай и Дмитрия, всегда помни его, как такого же несчастного путника в несправедливом и жестоком мире.

19.08

Ах, Дмитрий! Ненавижу я тебя за твое легкомыслие! Совесть теперь меня ежечасно гложет, ибо не смог отговорить тебя! Хитрец тот барин, а кроме того и умен, но недооценил он своего противника.

***

В тот вечер смог-таки Дмитрий насолить тому барину. По его рассказу, обыкновенно спокойный и немногословный господин в сердцах, в припадке безумного гнева кричал что-то о Боге, взывал к совести, а чуть успокоившись, заявил, что вызывает Дмитрия на поединок, так как тот самым бессовестным образом оскорбил его честь.

Я решительно перебил моего приятеля:

— Пиши письмо с извинениями! Сейчас же!

— Как можно! — возмутился Дмитрий. — Уж если так сложились обстоятельства, ни о каких письмах и речи быть не может!

— Ей богу, переступи же ты через свою гордость! — Я безуспешно пытался вразумить своего товарища. — Или не понимаешь, как все может закончиться?!

— О какой гордости может идти речь? Ты не был там, потому знать не знаешь, из-за чего именно встрял конфликт.

— Ну так просвети меня!

Поколебавшись мгновение, тот вкратце поведал о случившемся, избегая подробных деталей, однако и без того я сумел понять суть: агрессором выступал мой товарищ.

— Чем ты думал, когда позволил себе такую бессовестную наглость?! Позабыл, кто он таков? — набросился я на Дмитрия.

— Негодяй он, обманщик, вот кто! Рабочие его отзывались о нем именно так!

— Еще и с крестьянами успел пораспускать слухи?! Совсем страх потерял? Мы на чужой земле, тут иные правила!

— По вине этого паршивца страдали многие! Он подл, жесток и жаден! Он не достоин столь роскошной жизни.

— Уж не тебе судить, кто здесь чего достоин, а кто — нет, — довольно жестко произнес я. — Мы всего лишь гости, мы не должны вмешиваться в здешний порядок, а уж тем более — пытаться нарушить его!

— Разве столь бесчеловечное поведение можно назвать порядком?

— Везде разные порядки, уж ты-то должен понимать это!

— Но нормы морали для всех одни!

Я глубоко и порывисто вздохнул, понимая, что спорить с моим другом бесполезно, да и слишком поздно. Это уже произошло, теперь нужно понести заслуженное наказание за остроту языка своего приятеля. А если продолжу спор, то высока вероятность того, что мы и вовсе переругаемся, а уж этого-то сейчас как раз и не хватает. Как можно быть таким самоотверженным глупцом?!

— И что же ты планируешь делать дальше? — спокойно спросил я, пуская на Дмитрия уставший взгляд.

— Ну, на самом деле я хотел попросить тебя о помощи… — смущенно ответил мой товарищ, опуская голову.

Я удивленно вскинул брови, однако догадывался, к чему тот клонит.

— Конечно, я не стану молить его о прощении…

— А подумал ли ты, что будет с теми «бедными» крестьянами? Многие крепостные жалуются на своих хозяев. Ты будешь помогать всем им?

— Нет, конечно. Я не смогу помочь всем им.

— Но ведь таких «паршивцев» очень много! И все они портят жизнь своим крепостным…

— Полно же, слишком поздно о чем-либо думать.

— Никогда не поздно написать письмо и забрать свои слова назад, — мягко улыбнулся я.

— О, нет. Между прочим, я хотел просить тебя быть моим секундантом!

Я не мгновение задумался. Меня охватило странное предчувствие. Мне дважды доводилось выступать в роли секунданта для своего товарища. Тогда меня всегда охватывала тревога, но в этот раз все было несколько иначе.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — продолжал упрашивать Дмитрий, — но сейчас не то время, чтобы отступать.

— Почему?

Повисла напряженная пауза. Я думал. Точнее, конечно, я не хотел, чтобы мой товарищ стрелялся, я скорее обдумывал и прикидывал все возможные варианты исхода событий.

— И что же будет, если я не стану помогать тебе?

Дмитрий в растерянности опустил голову, явно не ожидая такого поворота. Тогда он был, наверное, самым несчастным человеком на Земле.

— Ты ведь хотел возвратиться в К-город! Когда именины у Михаила? Он присылал тебе приглашение! — вдруг вспомнил Дмитрий. — Уж если окажешь мне эту услугу, после дуэли тот час едем в К-город!

— Ах, да как смеешь говорить такое! (исправлено) В своем ли ты, прости господи, уме?!..

Он в самом деле не осознавал всю серьезность сего «мероприятия». И, знаете, играть с судьбою с такой легкомысленностью, совсем не думая при этом о последствиях, не осмелится даже самый последний дурак.

***

Я согласился. Я действительно согласился. Мне трудно найти себе достойное оправдание. Я всегда выделял Дмитрия среди других людей, не смотря на то, что наши взгляды во многом расходились. Он искренний, добрый, с большим сердцем и с глубокой душой. Его, как и меня, волнуют не чины и все в этом роде, а то, каковы люди внутри. Он никогда не принимает решения спонтанно, хоть и нередко слушает сердце, а не разум. Удача никогда не была на его стороне, поэтому во всех своих занятиях он старался больше всех. Дмитрий терпел неудачу почти во всем, но никогда не расстраивался из-за этого, а принимал судьбу, как должное. Меня всегда удивляло это, потому что я никогда не встречал таких уникальных людей, чтобы и с характером, и с душой.

Когда мой приятель говорил о дуэли с такой безукоризненностью и простотою, мне становилось мерзко за свое разочарование. Как я могу так думать о своем лучшем друге? Но тогда я не видел в нем тех славных черт, которые делали его «настоящим» человеком. Он был типичным представителем бессердечного и аморального общества, где честь ставилась выше, чем дружба. Я никогда не понимал этого, никогда и не буду способен понять. Я вновь и вновь ощущал болезненное чувство одиночества, заполняющее меня целиком и полностью изнутри. Не могу я быть один! Но если и так, за что же оказался среди черствых, гниющих медленно и безобразно людей? Чем заслужил такую жалкую и жестокую участь? Я не в силах изменить общество, но и общество не способно изменить меня. Неужели мне остается просто беспомощно существовать, не имея ни малейшей возможности завоевать уважение «тех» людей? Да и нужно ли? Для них я ничтожный, глупый, ибо не понимаю их нравов, щенок, который не заслуживает ни единого даже самого обыкновенного взгляда, не говоря уж о сожалении или жалости…

Ну и к черту.

20.08

Большое бледно-желтого цвета поле, по которому мы шли, было как будто бы мертвым. Многочисленные следы от колес и копыт пересекали его безобразно, с какой-то дьявольской беспощадностью. Мокрый мерзкий ветер хлестал нас, словно стараясь прогнать с этих территорий. Он ломал колосья, подымал вверх пыль и грязь, заставляя постоянно прикрывать лицо руками. Серая дымка стремительно окутала и нас, и это поле. Из-за повышенной влажности становилось трудно дышать.

Так всегда бывает, когда вот-вот случится что-то плохое. Дождь, гром и все в этом роде.

— Смотри, стихия гневается! — сквозь порыв ветра крикнул я шествующему предо мной приятелю. — Погода портится. Воротимся!

Вдали вспыхнула витиеватая молния.

— Больше половины пути пройдено, куда уж воротиться! — отозвался Дмитрий. — Авось, успеем до шторма!

Почти одновременно с его словами мы услышали оглушительный раскат грома.

— Где-то поблизости ударила. Мы рискуем жизнями, друг мой!

— Все будет хорошо, — с непонятной уверенностью заверил Дмитрий. — Ускоримся же!..

(зачеркнуто)

***

…я помню, как мысленно бранил Дмитрия, по дороге к назначенному месту. Как не переставал ругать, когда прозвучала команда «сходитесь». Тогда я бессознательно задал сам себе вопрос: «А где же сейчас мои качества, которые выделяют меня среди других людей? Точнее говоря, которые с гордостью замечаю за собою я. Где сострадание и волнение за своего лучшего друга? (неразборчивый подчерк)»

Сказать по правде, мой страх был настолько сильным в тот момент, что я попросту перестал его как-либо ощущать.

Когда господа начали сходиться, стало вдруг очень тихо. Я думал, что у меня заложило уши, но тот час услышал странный стук.

С неба начали срываться капли. Стук становился все громче и быстрее, он заполнял все вокруг. Казалось, я и сам вздрагиваю, вместе с этим монотонным звуком.

Как странно, ведь земля под ногами размокла. Тут, скорее, будет тихое хлюпанье. Но что же это тогда? (следующие слова закрашены чернилами)

То был стук моего сердца. Я до сих пор удивляюсь, как мог не догадаться об этом сразу. Наверное, волнение так сильно затуманило мне голову, что я перестал понимать что-либо вообще.

Два черных пятня на земле — плащи, служившие барьерами — медленно приближались к ногам стрелков. Все происходило уж слишком медленно. Я несколько раз усомнился, не ошибся ли в подсчете шагов.

Внезапная вспышка озарила поле. Я зажмурился на мгновение, но за этот крошечный промежуток времени кто-то успел нажать на курок. Раздался выстрел, сопровождающийся гневным рычанием и криком, полным боли и отчаяния.

Я в ужасе распахнул глаза. Из-за чертовой вспышки все вокруг превратилось в темно-синее пятно.

Холодная паника охватила меня, когда я увидел бьющегося с приступами боли приятеля.

— Дмитрий! — Я подбежал к нему со спины. Рука моего товарища окрасилась в бордово-черный оттенок. Ладонью бедняга давил на ногу, на колено, которое — ах, боже мой! — было полностью раздроблено! Зрелище было уж слишком безобразным, я не стану в подробностях описывать это, ибо не хочу вновь вспоминать то, что часто виделось мне в кошмарах.

Неистовый грохот оглушил нас. Дмитрий сильнее сжал руку на колене. Я хотел было снять с себя плащ и перевязать ему артерию, но он вдруг потянулся за пистолетом свободной рукой, который ранее выронил.

Я поднял голову, придерживая Дмитрия за спину: барин в ожидании и, наверняка, с затаенной надеждою стоял перед барьером и молча наблюдал за нами. Его пистолет в правой руке дрожал, а копна мокрых волос почти полностью закрывала лицо, я не мог понять, что оно выражает. «Случайный выстрел? Не может быть!», — подумалось мне.

— В сторону! — простонал Дмитрий, его тело дрожало необычайно, дыхание стало тяжелым и судорожным. — В сторону!!!..

Я не посмел ослушаться. Меня самого трясло, будто в припадке эпилепсии. Сердце стучало так бешено, что, казалось, сломает мне грудную клетку.

Обессиленными пальцами Дмитрий поднял пистолет. Я видел, как под ним чернела лужа его собственной крови, я умолял его не тянуть, умолял найти в себе силы. «Пожалуйста, пожалуйста…»

— Meurs! Meurs, escroc! — хрипло кричал Дмитрий, дуло сильно шатало.

«Ну же!»

БАХ!

Пуля со свистом рассекла воздух. Стоящий до того барин беззвучно повалился наземь. Он лежал, не содрогаясь, не издавая никаких звуков, будто тряпичная кукла. Секундант рывком оказался рядом, замер над его лицом, а затем беспомощно обернулся к нам.

Пистолет выпал из рук Дмитрия. Он вновь застонал, схватившись за ногу двумя руками.

Я подбежал к приятелю. Руки не слушались меня, я с усилием стал оборачивать и стягивать ногу Дмитрия плащом, чтобы остановить кровотечение. Дмитрий бормотал что-то несвязанное, ему не хватало воздуха, он вот-вот потеряет сознание из-за болевого шока, из глаз его текли слезы. Окровавленные пальцы моего друга почему-то пытались убрать мои, но попытки эти были, конечно, напрасными.

— La justice… a triomphé… — слабым шепотом произнес он, а затем, лишившись чувств, медленно опустился на мои вовремя подставленные руки…

06.09

(перечеркнуто наискось):

«Мой милый друг, что сделалось с тобою?

И дни твои угасли, как свеча,

И жизнь твоя уж ничего не стоит –

Как говорил когда-то ты, шутя.

И мира нет в глазах твоих несчастных.

Небесный свод темнеет пред тобой.

Дуэль убила душу безобразно,

Но сохранила мертвенный покой.

Отраду повидал ты лишь на воле:

Средь гор высоких, или у реки,

У сосен томных, на просторном поле,

А нынче — издыхаешь от тоски.

Ты честен был, ты смел, великодушен!

Таким одно лишь место — небеса.

Но злобный мир порочностью осушен –

Изгнать пытался ангела, глася,

Что в свете справедливости не стало.

Исчез баланс среди добра и зла.

Я наблюдал, как мягко угасала

Твоя слепая, жалкая судьба…»

***

Три дня Дмитрий провел в постели. Еще два боролся с сильнейшим жаром. Я никогда не забуду обратную дорогу в избу: погода окончательно испортилась, дождь лил с неописуемой силой. Я думал, что оставлю здесь концы, если бы случайно не заметил бричку в несколько сотен метров.

Мужик до того был удивлен нашему незавидному положению, что на несколько минут потерял дар речи. Еще бы: двое разодетых молодых людей посреди поля в ливень, один из которых потерял сознание и окровавлен.

К счастью, лишних вопросов он не задавал, лишь поинтересовался, в какой стороне живет наша хозяйка. Я буду вечно ему благодарен.

Местным врачам удалось извлечь пулю из ноги приятеля, однако больше ничем помочь не смогли, рекомендуя немедленно езжать в город. Я бы и рад был в тот же день последовать их рекомендации, но Дмитрий все никак не мог прийти в сознание. Во второй день он начал бредить, а в третий замолчал, но зато пришел в себя. На мои вопросы о самочувствии отвечал кратко: «да», «неплохо» и проч., вид имел при том прескверный.

В ночь со второго на третий день мой приятель разбудил меня около трех ночи, настойчиво и жестко тряся за плечо и бормоча, что хочет сообщить мне нечто до смерти важное в обязательном порядке. Я в ужасе сел в постели, гадая, что такого страшного я должен услышать. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы до конца убедиться в том, что понял Дмитрия правильно: с неподдельной злостью и на чистом французском друг ругал меня за то, что я когда-то «бессовестно разделался с его новенькой удочкой», а после своей тирады с грустным выражением лица заявил, что ни за что в жизни не будет говорить на этом «демоническом языке».

Хозяйка пыталась расспросить меня, с кем же именно была дуэль Заревского. Конечно, я не назвал конкретного лица, ссылаясь на давнего знакомого, с которым довелось встретиться на этих землях. Как я и думал, здесь подобные явления случались очень редко: за последний десяток лет не более четырех-пяти раз. Многие жители и вовсе не верили, что конфликты можно решать подобным способом. Они были далеки от мира сего, имели свои предрассудки и традиции, некоторые из которых многим горожанам могли показаться сумасшествием. Как и случилось с Дмитрием.

За эти несколько дней я почти не выходил на улицу, сидел в одной комнате с Дмитрием, писал, точнее, пытался — муза меня оставила, а вдохновения я не находил. Все дни напролет лил дождь, я не видел солнца уже более недели.

Кстати говоря, на счет Дмитрия. Прибывая в сознании, он все время лежал в одной позе, скрестив руки в замок и разглядывая уродливую трещину на потолке. Бледность не сходила с лица его, болезненно-темные круги пролегли под серыми глазами. Казалось, он вообще не спал, однако, просыпаясь ночью от ударов грома, я видел его закрытые веки. Днем я читал ему сочинения Бельфоре, занимал и своей собственной поэзией, которую написал еще в К-городе до нашего странствования. Тогда его мертвенный взор на мгновение оказывался на мне, губы растягивались в какой-то умиротворенной улыбке, шепча медленно, но четко: «Спасибо, Владимир Безочин».

К нам несколько раз приезжали другие лекари с Омутовки, Ясненского, Застеновки и других близких сел, но все они с сожалением мотали головами, повторяя совет самых первых наших «гостей»: возвращаться в город.

Наша бричка сильно задерживалась. Кучер свернул не туда и ошибся аж на несколько десятков верст. За это время я и сам думал, что сойду с ума, сидя в темной коморке, будто в темнице.

Хозяйка видела мое расположение духа, старалась развлечь беседами, спрашивая о городской жизни, о культуре и обычаях. Я старался рассказывать все в красках, описывал кухню, будни и прочее, но все же с большей охотою слушал свою собеседницу.

Она все детство провела в деревне, помогала матери с хозяйством, проживала дни беспечно и счастливо. Слушая ее, я не мог не отметить большое сходство с судьбой Дмитрия. Сам же я рос в строгости, мой отец — богатый дворянин и мать — мещанка — обеспечили мне достойное воспитание. Григорий Васильевич — наш с Дмитрием педагог, сейчас, вероятнее всего, живет в К-городе, был моим самым любимым преподавателем. Это чудесный человек. Он помогал Дмитрию с жильем, потому что тот не хотел жить в приюте, заботился о нем, как о родном сыне. Мать его погибла при родах, отец был пьяницей, его совсем не заботил ребенок. Поэтому воспитанием юного Дмитрия до двенадцати лет занимались его бабушка и дед. Дед — казак, от него внуку, должно быть, и передалась любовь к природе. Но недолго им оставалось жить на свете — не обратились вовремя за помощью к лекарям и так и померли от внезапно обострившейся бронхиальной астмы.

В гимназии Дмитрий был самым проблемным учеником — учителя вечно отчитывали его за ужасное поведение, «неподобающий вид», за нежелание учиться, да и за все, в общем-то, что придет в голову. Несколько раз Дмитрий чуть не был исключен. Трудно предположить, как бы дальше развивалась его судьба, если бы не Григорий Васильевич, который всегда заступался за проказника. Удивительно, что при всем своем безобразном поведении и открыто выраженной неприязни к гимназии, к учителям, ученикам, к учебе, на уроках Григория Васильевича он сидел смирнехонько, глядел до того покорными и умными глазами! А, бывало, задаст педагог вопрос, так Дмитрий тот час тянет ручку, отвечая с таким нежным трепетом и радостию, что я диву давался. Любовь вечна у тех, кто любить умеет!

***

Вечером того же дня отыскал я в сумке письмо Суворова Михаила — бывшего нашего гимназиста. Он писал ко мне в официальности, однако меж строк замечал я проблески слабого радушия и дружелюбия. В гимназии был он тих, пуглив, как русак среди волков. Острого ума я в нем не замечал, но и глупцом его не назовешь. Присуща ему была болезненная худоба, которая особенно выражалась в походке: ноги как будто не держали его, потому совсем скоро он стал ходить с тростью, а позднее — с костылями. Кожа Суворова также имела нездоровую бледность, а взгляд больших голубых глазищ выражал постоянную тревогу.

Несколько абзацев Суворов писал о себе, вспоминал будни в гимназии, затем спросил меня о здоровье и прочих общепринятых любезностях, которые на деле людей обыкновенно вовсе не интересуют, а в конце пригласил меня и Дмитрия на свои именины. Возвращаясь к любезностям, Суворов никогда не был в ладу с Дмитрием (из-за характера или каких-либо других неизвестных даже мне причин), потому наверняка пригласил его из уважения ко мне, ибо прямого приглашения моему товарищу не присылал.

Так или иначе, я был безмерно рад, что наше с Дмитрием приключение наконец-то подарит нам отдых. На некоторое время, быть может.

08.09

В седьмом часу утра хозяйка разбудила нас с радостной новостью: наша заблудившаяся бричка уже подъехала. Сон тот час покинул меня — пора! В этот день случилось еще кое-что: Дмитрий вдруг подпер спину подушкою и сел в кровати.

— Друг мой, как ты? — с самой искренней улыбкой поинтересовался я, откладывая в сторону сумку.

— Неважно, — признался он после короткого молчания уже давно привычным для меня голосом. Я засиял еще пуще прежнего:

— Смотри же, какое чудесное утро! Наша бричка прибыла! Мы едем домой! Что может быть лучше?

— Ах, быть может, если бы я мог ходить! — насмешливо предположил Дмитрий, сохраняя спокойное выражение лица. Я прикрыл глаза и тихо рассмеялся, ничего не ответив.

Мы отзавтракали. Хозяйка позаботилась о ноге моего друга, даже подарила перемотанные тканью костыли — «отыскала в чулане». Этот дар был очень даже кстати, потому я был безмерно ей благодарен.

На самом деле, нога Дмитрия за эти несколько дней начала срастаться, конечно, неправильно. Хоть она и находилась в состоянии покоя, колено было полностью раздроблено, поэтому это неправильное срастание конечно сопровождалось невыносимой болью. По словам Дмитрия, он часто не мог заснуть из-за этого, но «не смел просить о помощи, ибо заслужил это наказание и понесет его достойно, если это достоинство вообще осталось».

Распрощавшись с хозяйкой, мы закинули вещи и сели в бричку. Дорога обещала быть долгой, извозчик предложил провести нас по короткому пути, однако я сразу же отказался от этого предложения, припоминая, сколько нам пришлось его ждать. А времени у нас действительно не было. По моим подсчетам, если ничего не случится, мы прибудем в К-город где-то за две-три недели до празднования.

Все бы ничего, но к Дмитрию вновь возвращалось недоброе расположение духа.

— Интересно, почему Суворов надумал вернуться в К-город? Если память мне не изменяет, он покинул К-город при первой же возможности, когда народ начал выступления, — с презрением рассуждал мой друг.

— Я слыхал, что он учился в Петербурге какое-то, относительно недавно должен был выйти кандидатом и возвратиться к родным, — вспомнил я. Нам несколько раз доводилось обмениваться письмами, но, конечно, не долго.

— У-у! Петербург! Ей-богу, на кого же он мог там выучиться? Уж таких, как он там не обучают! — скептически рассудил Дмитрий, скрещивая руки на груди.

— Решил медицину освоить, — продолжал вспоминать я. — Да-с, писал, что чуден ему народ в столице, но учеба интересна и дается относительно легко…

— Ну и ну — чуден! Не сам ли он чуден?

— …а на службу не смог поступить по состоянию здоровья.

— Полно, Владимир, хватит с меня сказок! — снова перебил меня Дмитрий. — Знал бы он, какие нравы в Петербурге, так и тоже не ехал бы. По состоянию здоровья! Комедия! Да струсил он и только!

— Еще в гимназии Суворову нездоровилось. А уж если он взаправду вышел из Петербургского университета кандидатом, то, я думаю, будет работать отменным доктором!

— Боже, прекрати же смешить меня! Умереть спокойней, чем идти к такому лекарю!

Я не стал никак отвечать на его реплику, а вместо этого чуть отодвинул шторку. Полутьма в бричке тут же рассеялась. Солнце уже светило высоко, начинало печь. Колеса подрагивали, лошади изредка фыркали, кучер что-то тихо напевал, а я наслаждался этим необыкновенным концертом. Для настоящего счастья настоящему человеку нужна лишь свобода, я в который раз убеждался в этом. Свобода и товарищ рядом.

— Знаешь, Владимир, наверное, ты был как обычно прав, — между тем вдруг произнес Дмитрий. — Поступил я нелепо, отнюдь не справедливо.

— Как жаль, что ты осознал это слишком поздно. — Я искренне вздохнул, вновь бросая взгляд на пейзаж за окном.

— Иногда я думаю, что выстрел того барина был не случайным, — продолжил он с тяжестью в голосе. — Он будто бы знал, что мир несправедливостью на меня глядит, что лишь флора добра ко мне, поэтому и забрал у меня все, что я имел. Отныне заперт я в своем теле на долгий мой век.

— Тогда внезапная вспышка молнии ослепила всех, зачем ему нарочно пускать пулю, не имея гарантию на точное попадание? Барин тот умен, но палец его непроизвольно спустил курок, это более вероятная теория.

— Значится, стихия наказала меня, — решил Дмитрий. — И поделом.

Тогда я в некоторой задумчивости взглянул на своего приятеля, стараясь не упускать из виду каждую мелкую деталь его поведения: пальцы в нервности теребят подол одеяния, взгляд опущен, губы поджаты. Я предполагал, о чем он думает, потому решительно перебил его не очень хорошие рассуждения:

— Ты считаешь, что лучше бы погиб на дуэли, достойно защищая права крепостных. Но кто бы узнал о твоих намерениях? Точнее, были ли они благими? Теперь уж мы и не узнаем, что стало с его крепостными. Быть может, сейчас у них более справедливый хозяин, а может — и нет. Твой поступок был скорее безрассудным, нежели благородным, извини меня за прямоту.

— Тебе не за что извиняться передо мной, я и сам слишком много времени посвятил этому. Но теперь ответь мне на вопрос: что же мне делать дальше?

— О, уверяю тебя, в К-городе мы найдем тебе предназначение, — заверил я Дмитрия, твердо пообещав себе, что сделаю все возможное, лишь бы он смог начать «новую» счастливую жизнь. — Кроме того, твое колено ведь не помешает тебе выходить на свежий воздух и глядеть на природу?

Однако Дмитрий горько рассмеялся:

— Я даже в некоторой степени рад, что ты с такой легкостью и наивностью рассуждаешь о стихии, о вере. Но если ты простил или сможешь простить меня в будущем за мое безрассудство, то природа не способна последовать твоему примеру.

— О, не говори глупости, выгляни же скорее в окно! Не этого ли ты разве жаждал увидеть?

— Ах, нет же! Стихия оставила меня еще в тот день, когда я принял вызов того барина, ибо сам для себя решил, что ни за что не отступлю. Ради бессмысленного героизма я потерял все, что у меня было. Природа не терпит предательства. Когда же я почувствовал, что в глазах темнеет от боли в ноге, в ту же секунду во мне словно умерла часть души. Вначале легкость, а потом — бесконечное ничего. Я не могу описать словами все, что чувствовал, чувствую и буду чувствовать, пока не оставлю свое тело в земле. Я лежал в кровати и надеялся, что мой дух, наконец, освободится, но этого не случилось. Я не видел смысла в своем дальнейшем существовании. Мне оставалось подчиниться судьбе и жить в мире лишним человеком. Мой дед рассказывал мне когда-то, что каждый человек рождается с каким-то своим предназначением. У кого-то это что-то великое, у кого-то — обыкновенное, «для баланса», так сказать. Но каждая жизнь ценна, если люди это предназначение выполняют, либо же делают что-то во благо миру, что, в принципе, равносильно. А я… — Он многозначительно посмотрел мне в глаза и грустно улыбнулся, как улыбаются детям, которые, взрослея, покидают отчий дом, так и не окончив свой монолог.

Несколько минут я глядел в окно, задумавшись над словами товарища. Как будто бы что-то переменилось в его мышлении. Если раньше вера в лучшее была ему присуща непреложно, то сейчас ее не было от слова совсем. Будто пуля пробила эту до того прочную решимость… и все-таки, случайность ли то, или же судьба, но Дмитрий находился здесь, со мной в бричке, а не глядел на меня с небес. Интересно, что чувствует тот барин, который вроде бы проиграл, но смог поставить крест на противнике, который уже невозможно будет снять? Знает ли он об этом? Любопытно ж, однако, что именно при таких обстоятельствах человек начитает искать ответы на самые разные философские вопросы, а поиски, конечно, оказываются напрасными, что вгоняет в еще большее отчаяние.

(дописано) Люди, какими бы особенными не были, до безумия просты. Есть те, кто следует принципам нравственности, а есть и те, кто ее отвергает. Человек разделил таких на «плохих» и «хороших», но что удивительно: люди могут быть одновременно и «хорошими» и «плохими» в одних и тех же условиях. Дуэль Дмитрия и барина тому пример.

Я задумался настолько сильно, что не заметил, как мои веки сомкнулись, и я погрузился в сладкую дремоту…

***

То было странные видения: вначале отсутствовало какое-либо материальное пространство, лишь слышно было тихое высокое пение. Я не мог разобрать слов (если они вообще были), но эта песнь была и загадочна, и тревожна. Мои глаза словно были завязаны, потому как движения ничего не сковывало и что-то явно происходило. А потом вдруг резкий невообразимо яркий свет ударил по глазам, как в тот раз, на дуэли. И я увидел медленно летящую пулю, которая была намного больше положенного. Мне хотелось повернуть голову и узнать, куда же она попадет, но это казалось невозможным: стоило мне двинуть шеей, как происходящее тут же устремлялось за моим взглядом. Когда привык я к этому нескончаемому полету, пуля внезапным образом раскрылась, как банан, а из нее выполз колышимый неизвестным дуновением белый цветок с шестью лепестками. Золотое донце цветка также начало стремительно видоизменятся: потемнело, выступили, будто на бумаге пропитались чернила, цифры. Передо мной возник циферблат с одной-единственной стрелкой, указывающей на цифру четыре. Я услышал четкий звон колоколов, а затем пространство наполнилось этими видоизменяющимися пулями, но все происходило намного быстрее. Звон не прекращался, пуль становилось все больше, они подлетали на определенное расстояние от меня, останавливались и раскрывались. Когда я не смог ничего разглядеть, кроме больших циферблатов с одинаковым временем, которое, ко всему прочему, не менялось, в воздухе материализовалась птица. Ее стало возможно рассмотреть, я узнал в ней ворона с пышным черно-синим оперением и горящей тростинкой в клюве. Птица казалась крохотной, раз в десять меньше диаметра часов. Огонек на веточке горел ровно, не мигал, да и не имел свойственных качеств, которыми обладает настоящее пламя.

Все произошло слишком быстро: ворон неожиданно сорвался с места и стремительно направился в мою сторону. И почти в тот миг врезался в невидимую для меня преграду, разбившись насмерть. Его сплюснутое тельце замерло в воздухе, клюв разжался, горящая тростинка выпала. Нижний циферблат мгновенно вспыхнул, огонь быстро распространялся по другим часам. Мертвая птица вдруг издала четыре коротких карканья, замолкла, а затем повторила возглас снова и снова, будто ею управлял невидимый кукловод, и повторяла долго, не умолкая. Все часы сгорели, лишь красовались их почерневшие от гари скелеты. Да, именно скелеты, а не механизмы. Более того, я смог рассмотреть в этих скелетах человеческую грудную клетку. Оглушительное карканье раздалось прямо над моим ухом, я не ждал этого, отчего проснулся…

***

Действительно, странный сон. Однако, как видно, я запомнил его с необыкновенной точностью.

Дмитрий все так же сидел на противоположном от меня месте и спал. По крайней мере, его глаза были закрыты, а поза имела неестественный вид.

День шел к завершению: красное солнце окрасило небосвод в розовые, оранжевые и фиолетовые краски, царило необъяснимое вечернее спокойствие, я замечал это явление постоянно. Завтра мы прибудем в ****. Удивительно, но эти слова я буду читать завтра, в совершенно другой обстановке, понимая, что писал их вчера, только находясь в пути. А записи за июль так и вовсе кажутся чем-то невероятным — целый месяц прошел! А прочту я эти записи через год или два, так и всплесну с изумлением руками. А те, кто вдруг найдет эту книгу через столетия? Ах, время — не подвластное ничему явление! Порою, даже страшно мне делается от этой силы…

09.09

В шестом часу утра из окна брички я, наконец, увидел родные улицы. За столь длительное время тут как будто бы ничего не изменилось. Если говорить откровенно, не было в К-городе ничего особенного, но детские воспоминания с таким теплым трепетом обволакивают душу, что невозможно не любить это место. Помню, точнее, припоминаю я здесь прожитые будни. Ищущий вдохновения писатель даже не посмотрит в эту сторону, ибо место это было каким-то увядшим и даже древним, с давними порядками и традициями, зато дома и прочие постройки были выполнены под какую-то странную и даже неуместную здесь иностранную моду. Но повсеместная дряхлость и бедность — вот те впечатления, которые непременно сложатся у всякого впервые прибывшего сюда путника.

Необычная политика здесь царствует. Налоги достигли до того чудовищных размеров, что рабочие не могли позволить себе даже самые необходимые товары. Пострадали некоторые представители высших классов, так как крепостные не выплачивали в полном размере оброк. Из-за слабого финансирования, многие отчаявшиеся горожане переходили на бартер. Большинство товаров не продавалось, опять же, из-за отсутствия финансов, поэтому экспортировались, что тоже очень возмущало жителей.

Впрочем, не мне критиковать этакую политику.

А вот и моя усадьба. Она находилась чуть поодаль шумного города, укрытая высокими пышными деревьями. За время моего отсутствия ничего не поменялось: трава вокруг крыльца была аккуратно подстрижена, голубая краска сохранила свой вид, четыре колонны все также отливали белизной.

Завидев приближающуюся бричку, сидящий на ступенях (скорее всего, то был Остап) подскочил и с громкими радостными криками побежал за усадьбу: «Приехал! Приехал!».

Встречать нас вышли три дюжины крестьян. Всех я знал в лицо, ко всем относился с огромной любовью и уважением. На их лицах стояло неподдельное счастие, я и сам был до смерти рад всех их видеть. Каждому пожал руку, каждого обнял, чем вызвал удивленный и даже слегка осуждающий взгляд Дмитрия. Впрочем, когда Антип бросился помогать тому вылезти из брички, мой приятель чуть поклонился и вежливо отказался, сохраняя на лице доброжелательное выражение.

— А где ж Агафья? — спросил я у Потапа, пожимая тому руку. Действительно, среди всех только ее я и не видал.

— А! Накрывает на стол, сударь! — мигом отозвался тот.

— Господи, к чему такое торжество! — В какой-то мере мне было даже неловко, ибо не любил я подобных церемоний в свою честь.

— Как же, батюшка! Заскучали совсем без Вас! — Потап еще раз пожал мне руку, подтверждая свои слова, а остальные загалдели, соглашаясь.

На крыльцо вышла Агафья, глаза ее блестели:

— Ваше благородие, стол накрыт! Прошу Вас, пройдемте же! Прикажете разобрать вещи? Подготовить комнату для Вашего спутника?

— Ах, Агафья, дай же хоть поприветствовать вас для начала! К чему такая спешка?

— О, прошу Вас, простите великодушно! Я вовсе не хотела… — испугано молвила крестьянка, но я перебил ее с улыбкою:

— Агафьюшка, полно же! Иди ж поздоровайся с помещиком! Али совсем совести лишились без меня?

Уловив в голосе моем смешливость, Агафья успокоилась и с чувствами и жаром бросилась ко мне.

Спустя двадцать минут мы с Дмитрием, которому стоять на улице ужасно наскучило, и еще несколькими крестьянами, наконец, прошли в усадьбу. На столе действительно стояли самые разные блюда, будто сюда вот-вот должны прибыть с десяток господ.

Агафья вынула из печи ароматный, еще горячий яблочный пирог.

— Я польщен вашей теплой встречей, но все-таки не делайте, пожалуйста, больше завтраков подобных масштабов, — произнес я, усаживаясь за стол. — Боюсь представить, какой пир вы бы устроили, узнав о моем приезде, скажем, за неделю.

— Батюшка, как же иначе! — рассмеялась Пелагея, раскладывая приборы. — Ведь мы любим Вас!

— Кроме того, — подхватила Агафья, — вы как раз к пирогу! И наверняка очень устали с дороги.

— На самом деле, наш приезд несколько задержался, — признался я. — Однако я рад, что мы здесь. Вы ведь не забыли, что Дмитрий не ест сыр и говядину?

— О, не стоит, — смущенно улыбнулся мой товарищ, — сегодня я могу сделать исключение.

Мы принялись за еду. Я был не сильно голоден, однако из уважения к щедрым крестьянам, отрезал кусок пирога. Мой друг положил в тарелку небольшой кусочек фрикасе из кролика, и три листика салата.

С такой теплотою в сердце пишу я эти строки! Быть может, не смогу ее передать, отчего и отмечаю.

— Сударь, уже несколько дней подряд около Вашей усадьбы проходит один господин, быть может, Вы знакомы с ним? — вдруг сообщила Агафья.

— В пятом часу появляется, стоит, будто ожидая кого-то, — подхватила Пелагея. — Федосья однажды обратилась к нему, но тот господин отвечал ей несколько странно.

— И всегда приходил, всегда на чудном языке балакал, — подтвердил появившийся из коридора Остап. — Комнаты приготовлены, господин.

— Спасибо, — я чуть призадумался. — На каком же говорил?

— Да кто его знает! — пожал плечами Остап. — Пожалуй, и на русском, да так, что любой филолог концы оставит.

— М, а не вспомните ли еще что-нибудь? — у меня закрадывалось смутное подозрение на счет этого господина.

— Низкого роста был, м-да, шестой-седьмой десяток живет, — вспоминал Остап, — глазья голубенькие, задумчивые. Стоял, грешневик держал в пальцах и думал о чем-то. Думал и уходил, именно так.

— Не Григорий ли Васильевич, случаем? Бывал у нас несколько лет назад, да, может, уже и не вспомните. — Григорий Васильевич любил носить подобные аксессуары, и, в самом деле, присущ ему был чуть чудаковатый слог.

— Извините, батюшка, но не припомню уж.

Дмитрий все время молчал, переводя взор с меня на Остапа, с Остапа на Пелагею и так далее. Мне казалось, он тоже подумал о Григории Васильевиче.

О ком же еще он мог думать! Как мог забыть о своем некровном отце? Невозможно, точно!

Когда завтрак завершился, мы с Дмитрием отправились в комнаты. К моему удивлению, мой друг очень быстро справился со своими вещами и пришел ко мне. Я же протирал тряпочкой сувениры и искал им подходящее место на полочках, так и этак поворачивал их, подбирая самый симпатичный угол.

— С твоей стороны было очень подло выделить мне комнату аж на втором этаже, — насмешливо покачал головой Дмитрий, осторожно присаживаясь на кровать.

— Ах, да, ты прав. И как это я позабыл попросить Потапа построить тебе комнатку сразу у крыльца? — не отрываясь от своего занятия, в тон ответил я своему другу.

— Меня удивляет, что ты до сих пор поименно помнишь всех своих крестьян. То есть, запомнить такое большое количество людей…

— О, друг мой, это не обыкновенные люди или знакомые. Они стали моей семьей. Каждый из них для меня дорог, каждого из них я люблю. И они платят мне тем же. Здесь действует знаменитейшее правило: «Pour être aimé, soyez digne d’amour».

— Что за претенциозные цитаты?

Я усмехнулся безо всяких скрытых помыслов, ничего на то не отвечая.

Бронзовый конь, который все никак не хотел замирать на своей неустойчивой подставке, с грохотом упал на пол.

— Ты и сам это говорил, только чуть иначе. — Я стал тщательно и с беспокойством осматривать фигурку.

— Тогда настоящей любви не существует? — встретив мой недоумевающий взгляд, он пояснил:

— Как двум людям, оба которые достойны любви, можно отыскать друг друга среди миллиона «недостойных»?

Честно, даже сейчас, анализируя и записывая прошедшее, я до сих пор не мог найти ответа на этот вопрос. Наверняка было здесь какое-то простое, но, пожалуй, непонятное для человеческих умов решение. Скажем, судьбою положено. Но это уже философия, а философию я на должном уровне не разбираю.

— Порой меня поражают твои подобные умозаключения, — медленно ответил я, аккуратно положив коня на стол.

Не могу не описать, пусть даже вкратце, этого самого коня, предмета моего искреннего восхищения: столь тонкая работа не может не радовать глаз: длинные изящные ноги, чуть позолоченные на подошве, запечатленные в конском галопе; было в нем какое-то человеческое отчаяние, попеременно со зверской решимостью!.. Впрочем, это описание некоторым читателям может показаться неуместным, но для публики ли пишу? Скорее, для себя, да-с.

Дмитрий, между тем, с легким сожалением улыбнулся, однако более не произнес ни слова по этому поводу.

— Ах, как давно я не играл на рояле! — Я с воодушевлением размял пальцы. — В последнее время муза меня не навещает, я надеюсь исправить это в кратчайших сроках.

— Да, было бы чудно слегка передохнуть, — согласился Дмитрий, потянувшись за костылями. Я с некоторым недовольством проследил за его движением:

— Да-с, теперь свет нас не увидит. Впрочем, не долго. Завтра же пойдем в больницу.

— Зачем же? — искренне удивился приятель.

Я озадаченно поднес ладонь к голове, анализируя свои слова и пытаясь найти в них ошибку или какое-то иное толкование, но ничего подобного отыскать не сумел.

— Что же такое — зачем? Погляди на свою ногу! Неужто, в самом деле, решил оставить все как есть? Без медицинского вмешательства здесь не обойтись…

— Да, оставлю так, — отмахнулся Дмитрий, будто речь шла о чем-то до невозможности пустяковом. Я даже подумал, что мой друг смеялся надо мной.

— Поднимемся завтра пораньше, больница в двух-трех верстах от усадьбы. Думаю, до девяти успеем…

— Да к чему же все это? Я не стану обращаться за медицинской помощью, я разве не говорил?

От изумления я потерял дар речи. Столь необъяснимое поведение своего товарища натолкнуло меня на мысль, что он явно не в себе и совсем не разбирает, что говорит.

— Быть может, ты неправильно понял меня, ибо я ни при каких условиях не стану что-либо менять в своем положении. Стихия наказала меня, я понесу наказание достойно.

— Оставь же свою непонятную философию! Как же ты собираешься жить дальше, в конце концов?!

— Как распорядится судьба, — чуть поразмыслив, отвечал он спокойно и смиренно. Я же, конечно, не разделял его позиции:

— Только вот, ранее ты говорил, что у каждого человека есть свой долг, и он должен этот долг выполнить. Какой же тогда смысл в этом предназначении, если судьба людей самим же людям неподвластна?

Дмитрий промолчал, нахмурившись. Я же продолжил:

— Зачем мы, по-твоему, приехали в К-город? Исключительно ли из-за именин Суворова? Из-за твоей ноги, друг мой! Нам было так здорово странствовать, пока под волною глупого героизма ты не лишился способности ходить!

— Я бесчестен. И бесчестным буду либо к тебе, либо к стихии.

— Так определись же, чью сторону выберешь.

Дмитрий, казалось, сильно задумался, что очень оскорбило меня: самого близкого друга готов променять на то, что толком и не существует. Нет, я не осуждал его веру и жизненные позиции, но и не поддерживал. Более того, его, так называемое, мировоззрение казалось мне бессмысленным. Возможно, если бы мне довелось познакомиться хотя бы с еще одним подобным человеком, мое мнение на счет такой веры изменилось, однако сейчас это почти то же самое, что верить, скажем, в ботинок.

— Что ж, хорошо. Я посещу больницу, но не завтра. Позже, — наконец произнес он.

— И когда же? Не в твоих ли это интересах?

— Не завтра, но как можно скорее, да, — заверил меня он.

***

Сосредоточиться на музицировании не получалось. Мои мысли были заняты другим, потому я постоянно сбивался. Дмитрий тоже не преуспел со скрипкой. За столь долгий перерыв в музыке он будто бы и вовсе разучился управлять смычком. Инструмент в его руках дребезжал, выл, стонал, но только не пел. После многочисленных попыток сыграть этюд какого-то австрийского о композитора, я обессиленно закрыл крышку рояля. Дмитрий также отложил скрипку, разминая затекшее плечо. Весь процесс сопровождался абсолютным молчанием. Я все еще помнил недавнюю перепалку и был немного обижен и разочарован в своем товарище…

11.09

В тот день неизвестный господин не явился, как и в следующий. Внутри меня горел слабый огонек надежды, что тот тайный гость навестит нас вновь. Я все никак не мог унять свое любопытство, хотя притом догадывался, и даже знал, кто же это мог быть.

Вчера мне понадобилось съездить на рынок, Дмитрий, конечно, предпочел остаться в усадьбе, впрочем… (неразборчиво). Я не стану в подробностях описывать свою поездку, наверняка и без того наскучил никому не нужными описаниями. Однако не могу не отметить, что по дороге на площадь довелось мне пару раз наблюдать группы недовольных горожан с протестующими знаками и табличками, которых разгоняло несколько полицмейстеров и небольшая группа вооруженных. Это явление было не в диковинку, я в который раз подивился той постоянности и гармонии, которая на протяжении нескольких лет царствовала в К-городе. И это действительно можно назвать гармонией, рушить которую уже, казалось, будет чем-то неправильным. Наверное, я рассуждаю именно так, потому что происходящее не сильно затронуло меня, а люди, которые живут в К-городе всю жизнь, конечно, были бы со мной не согласны. Конечно, перемены нужны.

Сегодня Дмитрий в самом деле поднялся раньше обычного, чтобы собраться в больницу, что меня приятно удивило. Однако приятель наотрез отказался от моей компании:

— Пошли со мной одного из крепостных, но сам езжай на площадь. Ты ведь собирался еще вчера, но погода не позволила.

— Я могу перенести поездку еще раз, если это касается твоего здоровья.

Но Дмитрий не согласился со мной, убеждая, что может съездить и сам. В таких делах был он до крайностей принципиален. Я долго еще пытался спорить, но в конечном итоге сдался, велел Захару сопроводить его до больницы. Тот, к счастью, отозвался с охотою.

Когда кибитка с Дмитрием и Захаром скрылась из виду, я стал собираться в дорогу: складывал стопкой в чемоданчик бумаги, подбирал подходящую рубаху под жилет. Погода снаружи портилась, но, раз уж Дмитрий решил езжать сам, переносить визит не было никакого смысла.

Но вдруг настойчивый стук в дверь прервал мое занятие:

— Сударь, тот господин снова стоит около двора, — услышал я голос Пелагеи.

Я мельком глянул на часы — восемь, затем, бросив чемодан, быстро выглянул в окно: низкий, с гречневиком, в сапожках и черненьком плаще, который смотрелся несколько неуместно на фоне головного убора. Григорий Васильевич, это был именно он.

Мы долго целовались. Он был до того рад меня видеть, что несколько минут не выпускал из объятий:

— Мальчик мой, как исхудал ведь! А побледнел! А мне в субботу щеки-то горели не зря! Ну, как вы? Как там вне?

— L’herbe est toujours plus verte chez le voisin, — с улыбкую отвечал ему я, пытаясь высвободить свою руку из его пальцев. — И все же много чудес повидали мы, много.

— А где ж приятель твой?

— По состоянию здоровья в больницу недавно уехал.

— Господи, Боже мой! Ужели случилось чего? Ох, он всегда был баловником, какого свет не видывал! Помню, однажды залез на дерево, а обратно — на те! — перепугался…

— Скажем так, неудача нагнала, впрочем, не стоит так переживать, Григорий Васильевич! — Лицо моего собеседника в тот миг страшно вытянулось. — К счастью, все закончилось более чем хорошо… как Вы сами?

— А, — протянул Григорий Васильевич, — я… потихоньку. А месяц-то назад меня бронхит страшенный одолел! Уж думал, заберет меня Всевышний на небеса! Денег на медицину нет. Спасибо людям добрым, что не оставили старика помирать!

— Как же так! Неужели больше не работаете?

— Не, мальчик мой, уже приличный срок.

— Наскучило? Либо же отдохнуть решили? — У меня все никак не укладывалось в голове, что Григорий Васильевич действительно бросил любимое дело.

— Наскучило! Тьфу! Да променяли меня на тюфяка губернаторского! Четвертый десяток работаю! А то — пустоголовая разнеженная дрянь…

— Григорий Васильевич! — Я не мог не покачать осуждающе головой. За несколько лет разлуки его привычка выражаться ярко и несколько грубо никуда не делась.

— А скажешь ли по-иному? И ладно бы, коли умом блестел, да на ум и намека не сыщешь! Что творится с людьми, у-у-у! Понабирают недорослей, потом гневаются: чевой-то, мол, детишки необразованными растут? Яблоко от яблони, извините меня, недалеко падает!

— Как Ваше хозяйство? — Я хотел как можно скорее переменить неприятную для собеседника тему.

— О, приютил я у себя дитя своих далеких родственников. Можно сказать, уже и не родственников вовсе. Дед, помню, мой — царствие ему небесное! — был, кажется, шестиюродным братом их бабки. А! Семиюродным, по-моему. Мать — немка, отец — дворянин, сам понимаешь, какие нравы в семействе их водились! Гиблое место для юной девицы, но уж больно характером тверда, а сердце нежно, а как умна!

Я лишь усмехнулся: знавал я много дам, подходивших под данное описание, однако на деле же ни одна не впечатлила меня.

— Отстроил я свое скромное имение, услада для глаз, ей-богу! Ай, что ж я на словах-то и на словах! Приезжай завтра со своим товарищем ко мне на обед, все сам увидишь!

— Ах, как любезно, Григорий Васильевич! Будем в обязательном порядке!

— Как чудно! Передавай тому бессовестному негоднику, что старик гневается и очень разочарован!

Я был рад приглашению, но одновременно с тем обед был в очень неудобное время. Если Дмитрию назначат процедуры, они начнутся уже завтра, однако точно их время пока мне неизвестно. Отказать Григорию Васильевичу я также не мог. В случае чего, напишу письмо с извинениями.

Мы еще немного побеседовали, а затем распрощались. Я вернулся к сборам, пребывая в прекраснейшем расположении духа.

***

К трем часам дня я возвратился в усадьбу. Дмитрия все не было. Я отобедал один. После приема пищи я прямо-таки не имел понятия, чем можно себя занять. Сел было за рояль, да пальцы не слушались, взял книгу, но все никак не мог направить на нее свои мысли; хотел написать несколько, как выражался Дмитрий, «претенциозных» строк, но и тут не преуспел.

В седьмом часу, наконец, услышал я топот копыт и характерный скрип колес. К тому времени все вокруг погрузилось в густой туман.

Из кибитки вылез сначала Захар, а затем и все остальные. Вид у первого был угрюмый и уставший. Все трое промокли, Пелагея на пороге уже держала стопку сухих вещей и полотенца.

— Захар! — окликнул я крепостного.

— Не в гнев будет сказано, сударь, но чудаковат Ваш товарищ! — откликнулся тот. — Чудаковат и жесток.

Захар ушел, а я повернулся к Дмитрию:

— Зачем Захара обидел?

— Да кто ж обидел-то? — отозвался он. — Я лишь велел ему дожидаться меня у входа.

— К чему твое веление? Взгляни на погоду!

— Быть может, мне и кибитку с собой завести стоило?

— Будь добр, впредь так с Захаром не говори. Да и ни с кем из крепостных.

Дмитрий без особого энтузиазма кивнул головой.

— Пока ждал я своей очереди, пришлось мне обменяться парой слов с одним барином. Батюшки, экий важный гусь!

Я рассмеялся:

— Отчего же гусь?

— Такой длинной и гордой шеи ты еще не встречал! Авось, потому и таков, что не может этакую шею наклонить, отчего и нас, простых людей, не замечает. И как говорил! Просто песня.

— Что же он у тебя спрашивал?

— Да не разобрал я толком его тарабарский немецкий. Я немецкий weiß es nicht.

— А что ж в больнице тебе сказали?

— Ничего особенного, как я и предполагал. На процедуры ходить буду. А ты чем занимался все это время? Съездил-таки?

— Да-с, кстати и счет написали. Но знаешь ли ты, кого я этим днем повстречал? — вдруг вспомнил я, проходя в усадьбу. — Правы мы оказались на счет того господина!

— Григорий Васильевич, значится?

— Именно! Пригласил нас в свое имение на обед.

— О, завтра, что ли?

— Да.

Дмитрий нахмурился, начал говорить за процедуры, назначенные уже на завтра, что был бы рад до чрезвычайности, но, к большому сожалению, вынужден идти в больницу.

— Сам видишь, какие там очереди! Думал, все будет ровно наоборот.

— Ах, он так расстроится! — Я и сам несколько опечалился этим известием, впрочем и чувствовал некое утешенье, что товарищ действительно будет ходит на процедуры, благодаря чему появлялась надежда на его скорое выздоровление.

— Передавай ему от меня привет и все такое. Могу предоставить в письменной форме…

12.09

Около полудня я уже собирался в дорогу. Стоя перед зеркалом, я застегивал пуговицы жилета, кляня себя за то, что не попросил Пелагею еще раз прогладить одежду.

— Боже мой, что за charmant Monsieur! — наблюдая за мной, Дмитрий весело комментировал чуть ли не каждое мое движение. — Гляньте же на эти manière! Прямо-таки Seigneur des coeurs de dames!

— Полно, кончай же! — улыбнулся я. — Лучше скажи мне, как смотрится этот сюртук? Не слишком ли длинен? А рукава не мяты?

— О, соколик мой ясный! О, Аполлон прекрасный! Изысканность и ласку запечатлел в себе!

— И Пушкин рядом не стоял с сиими строками! — я шутливо похлопал приятелю, который так сильно вжился в роль, что одна из рук его была на груди, а другой благоговейно указывал в мою сторону.

Так прошла еще треть часа. Наконец, я был готов.

— В котором часу твои процедуры? — садясь в кибитку, спрашивал я товарища.

— Э, через час уже и выезжать буду…

***

По правде говоря, напутал я с одеждой. Не смотря на начало осени, было довольно прохладно. Стояла та самая погода, которая томила своею непредсказуемостью. Солнце покоится в чистом небе, но лучи его будто не дотягиваются до земли; слабый ветер, однако, дул весьма неприятно, пронизывая насквозь колючим холодом. И ноги в сапогах твердеют, хоть бурки доставай!

Все вокруг словно медленно засыпает, замирает, теряет цвет. И деревья, и поля, и дома, и люди…

Наконец, безжалостная холодная пытка прекратилась, кибитка замедлила ход. Я увидел небольшую, но изящного вида двухэтажную усадьбу с миниатюрным балкончиком, выполненным каким-то, я бы даже сказал, изощренным способом. Около крыльца по обеим сторонам красовались две невысокие туи. Имела место быть и незначительного размера скульптура, на первый взгляд напомнившая мне «Давида» Микеланджело.

Во двор вышел Григорий Васильевич. Как я и думал, он страшно расстроился, когда я рассказал ему о Дмитрии. Проведя пятиминутный монолог, где он просил прощение за обиды и проч., в конечном итоге пришел к выводу, что «здоровье важнее старика». Мы снова обменялись любезностями, провели все привычные церемонии приветствий и зашли внутрь усадьбы.

Гостиная представляла собою довольно просторную комнату с выкрашенными в красный стенами и огромным количеством картин на них. В центре стоял большой стол с белой скатертью и скромным букетиком цветов в перламутровой чаше, и на котором также покоился блестящий самовар, несколько блюд и тарелки с приборами. Большие белоснежные галтели с замысловатыми узорами, а также лакированные шкафы из темного дерева со стеклянными дверцами создавали некую приятную душевную обстановку, под которой гости обыкновенно ведут светские беседы под легкий аккомпанемент, скажем, фортепианного вальса или ноктюрна. Пол устилал традиционный русский палас бордового-белого и черного цветами.

— Присаживайся, мальчик мой, присаживайся! Вот-вот подадут первое.

— Благодарю Вас, Григорий Васильевич.

Неловко потоптавшись около позолоченного зеркала, он, наконец, тяжелым голосом выпалил:

— Авось, держит злобу на меня твой приятель!

— Полно, что Вы такое говорите? Уверяю, о Вас он имеет лишь самые приятные впечатления!

Григорий Васильевич немного помолчал, засим сел напротив меня за стол.

— Мишаня, помнишь ли его, воротился с Петербурга, — сообщил мне и без того уже известную новость хозяин.

— Да-с, слыхал. Быть может, в скором времени и свидимся.

Подали суп. Мы принялись за еду.

— Поддерживаете общение? — поинтересовался Григорий Васильевич, помешивая ложечкой первое.

— Нет, однако недавно получил его письмо с приглашением на именины.

— Как мило! Ничего в нем не менялось с детских времен, в том числе и то слепое подобострастие.

Такие резкие замечания каждый раз озадачивали меня, особенно если повода для таких умозаключений не было. Потому вести диалог с Григорием Васильевичем мне было неловко и в некоторой степени даже неприятно.

— Причем же здесь подобострастие?

— А при том, мальчик мой, что темную историю он за собой скрывает, и, кстати, очень старательно.

Ах, опять сплетни! Этим же К-город и славится. Даже самая, на первый взгляд, пустяковая история (например, неудачная шутка какого-нибудь неприметного мужика, даже обыкновеннейший скандал незнакомцев) будет при первом же удачном случае пересказана во всей своей преувеличенной красе и подробностях, да так, что невнимательному слушателю, не смотря ни на что, этот рассказ запомнится.

— Не стану вдаваться в подробности, — расценив мое молчание по-своему и сделав вывод, что я ожидаю продолжения, хотя, конечно, вовсе не желал слушать эту «темную историю», к тому же, от третьего лица, Григорий Васильевич продолжил. — Но поступил он крайне бесчестно! Как же можно! Разбить сердце невинному дитя… и бежал-таки, трус! Уж я-то помню тот день!..

— Григорий Васильевич, — не выдержал я, — извольте, но, прошу Вас, давайте сменим тему. Извините за прямоту и бестактность, и все-таки меня нисколько не интересует прошлое моего бывшего гимназиста.

— А! — спохватился тот, — Приношу свои искренние извинения! Немного увлекся… мне, правда, очень жаль, ах! Бессовестный старый пень я! Не мог заблаговременно подумать о том, как бы развлечь гостя! Вы, молодое поколение, совсем другие принципы имеете, как же я мог позабыть…

— Не берите всерьез… — равнодушно отмахнулся я. — А Вы, собственно, тоже будете присутствовать на праздновании?

Григорий Васильевич стал горячо описывать предполагаемый размах праздника, подчеркивая свою нелюбовь к большим людским столпотворениям, но, не смотря на это, имел желание повидать некоторых своих знакомых.

Мне слегка наскучило столь детальное описание, потому я стал рассматривать картины, висящие напротив меня. Самая большая картина изображала рабочего с тремя кобылами. Справа от нее я увидел озеро, выполненное с таким ярким мастерством, что невозможно было не подивиться! Будто цветная фотография, или, что более явно — окно. Вон и другие: дева с младенцем на покрывале, писатель с пером в пальцах, три сестры и виолончель…

— Понравились картины? — заметив мой интерес, спросил Григорий Васильевич, тоже поворачивая голову.

— Да, знаете ли, столь искусные работы должны иметь и соответствующие оценки, и все-таки, сказать по правде, вижу я их впервые. Кто же автор этих замечательнейших картин?

— Хе! — довольно улыбнулся мой собеседник. — Говорил тебе я про Натальюшку, али забыл? На последней нашей с тобой встрече.

— Помню, вроде. Однако имя не говорили. Неужто она?

— Именно, мальчик мой! Золотые у нее руки! — Григорий Васильевич бросил быстрый взгляд на часы и недовольно крикнул:

— Авдотья! Позови-ка Наташку сюда! Вот рассеянная! Она обычно не такая…

Я сдержано улыбнулся:

— Григорий Васильевич, в строгости дитя воспитываете?

— Как иначе! Упряма она, где не надо. Франсуа Боден лишь зря силы тратит на нее — неспособна она к французской речи! Все как об стенку горох!

— Так и к чему же ей французский на высоком уровне, если владеет не… — я не смог договорить: в комнату вбежала Наталья.

Это была молодая девушка с тонкими белыми руками и острой формой личика, с бледными губами и чуть тревожным, но прямым взглядом темно-зеленых глаз. Черные локоны ее аккуратно ниспадали на плечи, хотя большая часть волос была небрежно стянута в пучок. Простая белая сорочка с оборками испачкана разноцветной краскою, как и руки, и кое-где и лицо.

— Дядюшка, ты хотел меня видеть?.. — озабоченно произнесла она, но смолкла, когда, наконец, заметила меня.

Я медленно поднялся со стула, когда наши взгляды пересеклись. То было долгое мгновение беспамятства и какого-то необъяснимого блаженства, в секунды которого я мог лишь любоваться той простотой и легкостью ее образа, которые ни разу не замечал в других, не имея способности отвести с неловкостью взор.

Наталья испуганно ахнула и выбежала в коридор. Я слышал быстрые шаги ее и глухой стук по деревянным ступеням.

— Небось, позабыла о приезде гостей, дырявая голова! — ворчал Григорий Васильевич. — Сколько раз говорил ей меньше витать в облаках!

Я все завороженно смотрел туда, где только что стояла Наталья. Мысли мои смешались, лишь милые черты лица ее были предо мной. Да, не могу не признаться: она взаправду произвела тогда на меня впечатление.

Спустя какое-то время в дверном проеме вновь показалось лицо, однако принадлежало оно уже мужику с пышной бородой и серой помятой шапке.

— Ваше превосходительство, — заговорил он глубоким басом, — извините за беспокойство, пожалуйста, взгляните на разметки. Передвинуть ли вправо, либо ж так оставить?

Григорий Васильевич пробормотал что-то невнятное, затем встал.

— Pardon, мальчик мой, — произнес он. — Очень невежливо с моей стороны, оставлять гостя… чего там?! — повернулся хозяин к мужику. — Скорее перебирай ногами! Не вишь, не один!

Когда они скрылись из виду, я снова стал рассматривать картины. Мое внимание привлекла одна очень необычная композиция, висевшая в самом неприметном углу: господин с мешком на голове и парадном костюме, а также дама, очень похожая на Наталью, с какими-то томными смиренными глазами. Ее светлая ручка лежала на груди, и странные черные и зеленые разводы пропитали ее роскошное белое платье, которое как будто бы сияло на фоне… что же изображено на фоне? Я никак не мог разглядеть с такого расстояния.

Я осторожно вылез из-за стола и медленно подошел к стене, дабы разглядеть подробнее. Как оказалось, при детальном рассмотрении я заметил на безымянном пальце девушки обручальное кольцо, изображенное, однако, в неприятном грязном оттенке. Позади пары я увидел толпу людей, сливавшуюся в одно неясное пятно. В основном то были мужчины в таких же костюмах, как и супруг Натальи, с такими же мешками на головах. Те цветные разводы и пятна оказались мхом и завядшими бутонами роз.

Робко скрипнула половица. Я обернулся на звук — у порога показалась Наталья. На ней было легкое платьице, а волосы со свободою лежали на плечах. Девушка с нерешительностью вошла в гостиную, тихо бросив между тем застенчивое «здравствуйте».

— Добрый день, — ответил я, глядя на нее с задумчивым интересом. — Отчего же Вы так взволнованы?

Мне пришлось мысленно сделать себе замечание, что я совсем не умею начинать разговор с незнакомцами, тем более — с дамами.

Наталья чуть порозовела, опустивши взгляд в пол, затем нахмурилась и взглянула с большею решительностью:

— Извините меня, из-за моей невнимательности Ваше первое впечатление обо мне наверняка оставляет желать лучшего. — Она в чувствах убрала прядь за ухо, виновато прикрывая глаза.

— Почему же Вы так считаете? — Я с легким удивлением развернулся к ней всем корпусом. — К Вашему сведению, за свои два с лишним прожитых десятка, я в достаточной мере насмотрелся на роскошь и ненужное никому высокомерие.

Наверное, эта информация была несколько неуместна, хотя, в принципе, могло прозвучать и хуже.

— И все-таки, Вы, я думаю, разочарованы…

— У Вас краска на щеке. Прямо под правым глазом, да, именно тут. — Наталья в спешке старательно стала тереть лицо тыльной стороной ладони.

— Спасибо, — сконфуженно проговорила она.

Я видел в движениях ее нервозность, во взгляде явное сожаление, которое нередко доводилось замечать и у других дам, потому мне было лишь одно любопытно:

— Позвольте поинтересоваться, почему официальность и идеал в образе для Вас кажется чем-то, скажем так, непосредственно нужным для того, чтобы хорошо выглядеть в глазах кого-либо? Меня?

— Я не могу знать Ваших предпочтений, вижу Вас впервые. Дядюшка хорошо о Вас говорил, мне стало любопытно с Вами познакомиться, — отвечала она уже более смело, — кроме того…, — Наталья быстро взглянула на картину, которую я рассматривал, и так и не договорила того, что хотела сказать. — Вы, верно, Владимир?

— Как Вы догадались? — На сердце потеплело, хотя она попросту угадала мое имя, притом, что выбора было не особо много.

Сейчас же я понял, что и этот вопрос прозвучал довольно нелепо, и из-за моей невнимательности ответ на него не был замечен ранее. Да, надо было уточнить, что я имел ввиду, как именно она определила, что перед ней именно я, а не Дмитрий. Однако та, судя по всему, поняла меня верно:

— Дядюшка показывал Вашу фотографию. Точнее, вашего класса в гимназии,

— Любопытно, что Вы запомнили мое детское лицо. А как же узнали сейчас? Все дети похожи.

— Нет, не все, — возразила Наталья. — Некоторые черты в ребенке не меняются до конца его жизни. Вы бы тоже заметили это, если бы занимались живописью.

— Кисть всегда была мне неподвластна, увы, — со слабым равнодушием в голосе сообщил я, тут же рассердившись за свой тон, ибо взгляд Натальи вновь с беспокойством опустился. — Кстати об этом, у Вас чудесные картины. Особенно меня заинтересовала эта. — Я указал рукой на работу перед собою. — Это Вы?

Наталья подошла ближе. Я уловил слабый аромат жасмина и ванили, невольно засмотрелся на худенькие белые плечики, выглядывавшие из-под нежного оттенка пурпурного платья.

— Да, — подтвердила, наконец, она. — Это я и мой супруг два года назад. Я написала эту картину в Мюнхене.

Я непроизвольно посмотрел на ее голую руку, однако пальцы были спрятаны.

— Почему же Вы изобразили его… таким образом? Да и всех остальных?

— Я слышала, Вы пишите стихи, к тому же, еще и музыкант, — вдруг осторожно произнесла она. — Мне очень интересно узнать Ваше мнение на счет этого.

Я почувствовал, как трепетно забилось сердце, как волна ликования накрыла мое тело, но разумом я оставался все также спокойным.

Я внимательно присмотрелся к господину на переднем плане: холщовый мешок на его лице не имел ни единой прорези, посмотрел на толпу — точно также. На молодом человеке был черный сюртук, как и на всех остальных на заднем плане.

— Они все слепы, — проговорил я медленно, — и все абсолютно одинаковы. Гм, а Вы держите пальца на груди, сквозь которые растут мертвые бутоны. Поза Ваша скованна, и, на моей памяти, обозначает высшую степень дискомфорта, я бы даже сказал, нервозности. И кольцо на Вашем пальце, оно ведь из чистого золота, верно? Почему-то Вы решили подчеркнуть именно трещины и царапины на материале, а не его блеск и достоинство.

Наталья, до того с внимательностью слушая мою речь, мягко улыбнулась:

— Все верно. Брак по расчету, как Вы уже заметили, крайне несчастный. Ханс, — Она показала на господина на переднем плане. — Спустя три недели после свадьбы умер от воспаления легких. Но среди окружения пошли слухи, что смерть его одолела из-за неразделенной любви ко мне. Но это неправда! — В голосе ее заиграли оскорбленные нотки. — Он не любил меня еще больше, чем не любила его я. Я — из-за того что любить его было не за что, он — потому что не был способен на такие чувства. Впрочем, как и все остальные. — Наталья обвела рукой людей на фоне.

Я покачал головой. Признаться честно, я преисполнился к девушке уважением и симпатией, и связано это было не только с необыкновенной картиной, идеей которой невозможно было не восхититься.

— А Вы… Вы должны были прибыть не одни, не так ли? — Наши глаза вновь встретились. — Дядюшка с такой ласкою рассказывал мне о Вашем товарище, обо всех его достоинствах, которые я, к сожалению, не вижу…

— О чем Вы? — Я немного растерялся из-за ее слов, не сразу поняв их суть. — Дмитрий по состоянию здоровья в настоящий момент находится на процедурах в городской больнице.

— Да? — Наталья с легким удивлением вскинула брови. — И какова же их срочность?

— Прошу прощения?

— Что стало с Вашим другом?

— У него сильное повреждение ноги, — после короткого молчания ответил я. — Он обратился за медицинской помощью спустя неделю после случившегося.

— Да будет Вам известно, в честь Дня города сегодня работает только отделение неотложный помощи. А процедуры Вашего товарища не имеют никакой срочности. По крайней мере, могут подождать до завтра, когда больница вновь заработает в полном режиме. Странно, что ему не сообщили об этом.

День города? Сегодня? Действительно, двенадцатое сентября, как я позабыл об этом? И все же, может быть, Дмитрию таки не сказали о выходном дне? А если и сказали, не мог же он, в самом деле, забыть. Либо же врачи не предупредили его, устали, быть может, работать целыми днями. Или подумали, что местные, сами все знают…

Все эти оправдания не имели ровно никакого значения, что я ясно понимал. Но разум пытливо искал ответ, искал правду, которую сейчас было невозможно выяснить.

В спешке вошел Григорий Васильевич, прерывая мои тягостные думы. Мы снова уселись за стол, однако у меня пропал всякий аппетит. Наталья тоже не ела, сидела, сложив руки точно так же, как на картине, избегая взглядов Григория Васильевича. Последний же что-то вдохновленно рассказывал, изредка задавая мне какие-то вопросы, на которые я отвечал односложно, даже не задумываясь над их смыслом.

Когда обед подошел к концу, я, поблагодарив хозяина за еду, решил как можно скорее возвращаться.

Мы вышли во двор, Григорий Васильевич накинулся на своего крепостного из-за того, что тот «позорит его в глазах гостя». В это мгновение Наталья поравнялась со мною и тихо спросила:

— Я вижу, Вы расстроены из-за своего друга?

Я не стал отвечать ей честно, ибо наш диалог будет бессмыслен, по крайней мере, именно сейчас. Кроме прочего, мне не хотелось выслушивать от «посторонних», едва знакомых людей всякие замечания на счет Дмитрия (если бы они вообще прозвучали, чему теперь я усомнился).

— Нет, благодарю Вас за беспокойство, вовсе нет. Мне было очень приятно познакомиться с Вами… — Я немного подумал и предложил:

— Не хотите ли Вы, скажем, завтра встретиться еще раз? Говоря откровенно, мне бы очень хотелось узнать Вас поближе.

— О, это было бы замечательно! Только вот… — Очаровательная улыбка на лице Натальи медленно сползла, стоило ей посмотреть в сторону Григория Васильевича, который до сих пор гневно отчитывал бедного мужика. — Думаю, дядюшка не пустит меня, даже с Вами… я все-таки очень разочаровала его сегодня.

— Ах, не говорите чепухи! Не может такого быть, чтобы уж «очень».

Девушка чуть помолчала, слегка хмурясь.

— Знаете, как мы можем с Вами поступить? — Она заговорщицки поманила меня ближе и прошептала едва слышно свою идею.

— Однако я не обещаю. Но сделаю все возможное. Я бы тоже… — с робостью добавила вдруг девушка, но не договорила, прикрыв только лишь глаза и вновь улыбаясь, чем еще раз по непонятной причине вызвала у меня прилив восхищения…

13.09

О, Дмитрий! Тревожно мне за тебя делается, и каждый раз все сильнее! Нехорошее знакомство ты завел, нехорошее…

Поведал мой друг мне историю о своих приключениях: как прибыл в больницу, не зная ничего о выходном режиме, как встретил таких же негодующих, как завязался меж ними диалог на самые разные темы. И были там и господа, и помещики, и, в общем, все, кого «я так сильно осуждал и высмеивал». Спешу, однако, заметить — не только я. «Так ответь же мне, — говорил я ему, — почему же решил знакомиться с теми, на кого ранее и смотреть с честью не мог?». Пусть то были случайные собеседники, с которыми нередко заговоришь о чем бы то ни было от скуки.

«Познакомился я с Недаровым, а он-то сам руки лишился! По неосторожности, правда, но сам факт! — рассказывал мне Дмитрий. — И собеседник интересный, слышал бы ты его!» Он в подробностях и красках описывал «волшебный подвиг» Недарова, когда тот, еще на Кавказе, лишившись оружия, скакал в одиночку с одной-единственной стеклянной бутылкою поубивал семерых, не получив ранений. «А ведь со шпагами против него были! — не переставал восхищаться Дмитрий. — Со шпагами и пистолетами!»

Затем рассказывал и про других, и их фамилии сами за себя говорили. Это были те люди, которые любили жаловаться на жизнь, ничего притом не делая, возмущались на все, что только на ум приходило, являлись теми, которые «и товарища потехи ради зацепят». В детстве их холили и оберегали, поэтому сейчас все они однотипные изнеженные и капризные, как выражался Григорий Васильевич, «тюфяки». Таких никто и никогда не считает приятелями, ибо натура видна всегда и сразу, а принципы хорошо известны. Разве что между собой эти «мешки» всегда добродушны и милы, у каждого найдется для другого интересная небылица.

Однако Дмитрий с таким воодушевлением говорил об этих людях, что мне сделалось вначале смешно, а после — горестно. Мой друг стал таким уязвимым после той злосчастной дуэли, и я никак не мог помочь ему. Я не способен огородить его от общества, что стремительно и безболезненно прожигает простое доброе сердце. И лишь томительное ожидание терзающее душу — вот моя участь.

В свою очередь и я рассказал Дмитрию о Наталье, но тот лишь усмехнулся: «Дама?». Впрочем, были и хорошие новости: с завтрашнего дня (уже сегодня) начинаются процедуры, которые гарантированно поставят моего товарища на ноги. Я не стал ему говорить, что в этот же день снова встречусь с Натальей, только сообщил, что вновь еду на рынок. Дмитрий же пообещал в скором времени познакомить меня со всеми его новыми «приятелями», на что я лишь с сожалением покачал головой…

***

В два часа дня я стоял около дороги, с замиранием сердца ожидая ее. Было пасмурно, иногда с неба даже срывались капли, и потому людей в центре практически не было — к чему мерзнуть? К чему вообще выходить на улицу, когда есть слуги? К чему вообще что-то делать, в таком случае? Зачем же таким, собственно, жить, тратя лишь только кислород и занимая бессмысленно землю? Затаил я обиду на людей, которые губят моего приятеля. А чувство собственного бессилия вгоняли меня в сильнейшее отчаяние.

А вот и Наталья. Кибитка плавно замедлила ход, она вышла; на ней было бежевого цвета пальто, которое нежно, но с некоторой строгостью подчеркивало ее лик, и которое шло необычайно.

— Вы прибыли, — произнесли мы одновременно, а я с улыбкою отвернул голову.

Мы медленно направились к выцветшей арке с надписью «РЫНОК».

Ах, тогда хорошее расположение духа не покидало меня ни на секунду, даже в моменты неловкого молчания. Я излагал самые странные свои мысли, о которых в те мгновения не задумывался, и которые не всегда были ясны самому. А стоило мне заговорить с неприязнью о «приятелях» Дмитрия, об их своеобразной жизни, которая для нас является пороком, а для них — высшей ступенью, как Наталья с горячностью поддержала мои мысли, и даже сообщила, что и сама не раз думала об этом, все искала, с кем можно порассуждать на эту тему. Тогда она сказала какую-то лаконичную цитату, которую я поклялся себе запомнить, но, к сожалению, забыл. Смысл был в том, что какими бы не были стремления «настоящих» людей изменить общество и подтолкнуть его к прогрессу, все они останутся незаметными и лишь послужат причиной насмешек «сброда» в дальнейшем. Но я почему-то не поддержал ее смиренную позицию, хотя и придерживался ее, словно увидев себя со стороны, пытался переубедить, чувствуя сожаление к себе и к Наталье, говоря, что во всем мире должен быть мир, что справедливость вскоре вновь восторжествует… но когда же? И надолго ли? Быть может, сейчас эта самая «справедливость» уже царствует, в действительности она совсем не такая, как представляем ее мы? А если и так, то какой же смысл в наших жизнях, в жизнях простых людей, что еще сохранили здравый разум и теплое сердце? Вдруг наши жалкие попытки изменить действующие порядки — всего-навсего нечто, благодаря чему нынешняя гармония не надоедает, и постоянная скука не принуждает людей что-то менять?

Подобно Каину, с каким-то отчаянным рвением пытался я отыскать ответы на все свои вопросы, словно доживал свой последний день. Наталья терпеливо слушала мои рассуждения, изредка кивая головой. Я говорил и говорил, и, казалось, за эти несколько часов рассказал ей все, и она, в свою очередь, тоже.

А как я был приятно удивлен, когда узнал, что на праздновании именин Михаила Наталья также будет! Сердце мое тогда трепетало, хмельное счастье туманило и кружило голову…

Помню, как Наталья, выбирая подарок Михаилу, поинтересовалась у меня, что я собираюсь подарить имениннику. Я отыскал довольно недурного вида небольшие часы на позолоченной цепочке, на что моя спутница с некоторым удивлением переспросила:

— Часы? Дядюшка говорит, что часы дарить нельзя. Плохая примета.

— О, я не суеверный человек. И, на моей памяти, Михаил тоже.

Наталья чуть подумала и в конечном итоге согласилась…

17.09

Дмитрий уже в течение пяти дней посещает процедуры, быть может, это слишком маленький срок, однако никакого прогресса пока нет. Возможно даже, становилось только хуже. Нога его будто бы совсем уже срослась, но неправильно, под неестественным углом. Конечно, «будто бы». Пару раз я обращал на это внимание при своем товарище, но тот лишь пожимал плечами. А днем ранее решился съехать к себе, под предлогом нежелания «доставлять излишние хлопоты». Я заявил, что ни о каких хлопотах и речи быть не может, но Дмитрий в этом плане был до боли настойчив. Я заволновался, настаивал, чтобы остался подольше. «Свои люди у меня есть, что им велю, того и делают, не пропаду, не успею», — последовал ответ. Тогда стало закрадываться у меня смутное подозрение, но не стал я говорить напрямую.

Я спрашивал также о процедурах, как они проходят, как долго, но мой друг лишь сообщил, что «пока явного результата не будет, все будет ходить». И то показалось мне чудным, но и в тот раз решил смолчать.

Этим же днем уехал он восвояси, стало в усадьбе тоскливо и скучно. Дмитрий собрал вещи практически молниеносно, торопился словно. И я вновь задумался: а не обидел ли я как своего приятеля? Радовало лишь то, что через день, наконец, будут именины Михаила, многое должно прояснится.

Позднее я написал письмо Наталье, в котором не мог не поделиться своим недугом. Хотя я не рассчитывал на ответ, мне стало чуть легче.

18.09

«Каков тяжелый должен быть венец! –

В прелестной жизни замечать лишь скуку…» (перечеркнуто наискось)

25.09

Наконец долгожданный день настал.

Около шести вечера прибыл я в указанное место. Это была просторная зала с длинными столами, которые, вероятнее всего, будут позднее раздвинуты для бала. С высокого потолка свисали длинные с хрустальными висюльками люстры, которые повсюду пускали разноцветные блики.

Дамы в разноцветных пышных платьях на викторианский манер кокетничали пред господами во фраках и темных шляпах-цилиндрах, которые презабавно поправляли их на своих маленьких головах.

А вот и именинник. С привычной для него скованностью и неловкостью он, лавируя меж гостями, шел в мою сторону с какой-то неестественной доброжелательною улыбкою.

— Приветствую, Владимир, приветствую! Премного счастлив видеть Вас! — Последняя фраза прозвучала так, будто Михаил репетировал ее несколько дней подряд. Слабо пожав мне руку, он вновь показал зубы (а это действительно было так), сделав шаг назад.

— Взаимно, взаимно, приятно вновь встретиться со старыми товарищами, — не растерялся я, протягивая ему пеструю коробочку. Признаться, манерную поздравительную речь я не придумал, да и именинник навряд ли оценил бы ее, потому ему пришлось довольствоваться моими скудненькими обыкновенными пожеланиями.

Когда обмен любезностями завершился и воцарилась гнетущая пауза, я, дабы хоть что-то спросить, поинтересовался на счет его учебы. Реакция на мои слова была самая, что ни на есть, чудаковатая: большие глаза Михаила вдруг распахнулись и бешено забегали из стороны в сторону, скулы, которые и так за длительное время заострились, стали еще явнее. Он с некоторой нервозностью закрыл ладонью половину лица и, все с тем же оскалом, дрожащим голосом ответил:

— Э-э, д-да, очень даже хорошо.

Вновь повисло молчание, в течение которого я надеялся, что кто-то из новоприбывших гостей вздумает поздравить именинника.

— А… а Вы? — наконец произнес он, теребя длинными пальцами манжет. — То есть, Ваше?

Я не стал говорить ему, что окончил еще в прошлом году, что, между прочим, моему собеседнику должно быть известно из писем, где я несколько лет назад красочно описывал свое обучение. Чтобы еще больше не смущать Михаила, я ответил что-то вроде «спасибо, тоже неплохо».

— А вот и именинник! — услышал я за собой знакомый голос. Это был Григорий Васильевич, с широкой улыбкой шедший около Дмитрия, который на костылях еле поспевал за ним. — Мальчик мой, я написал тебе стихотворение… — Между тем мы с Дмитрием обменялись приветственными кивками, и мой товарищ, с некоторой опаскою поглядывая на своего спутника, встал подле меня.

Григорий Васильевич прокашлялся, и громко, да так, что находившиеся около нас гости с недоумением обернулись на «поэта», стал с чувствами рассказывать свой шедевр. Именинник еще больше побледнел, Дмитрий с насмешкою поморщился, а мне же стало смешно с этого наглого лицемерия. Я еще помнил, как Григорий Васильевич хотел поведать мне «темную историю» Михаила, а что ныне! Небось, никто бы мне не поверил, заговори я об «обратной стороне» этого хитреца. И так ли в имениннике сохранилось «подобострастие», которое мне пришлось увидеть на лице самого «рассказчика»? Тогда мое мнение о Григории Васильевиче изменилось в корне.

После этого странного представления Григорий Васильевич вместе с Михаилом удалился вглубь залы.

— Боже мой, что за комедия! — прокомментировал мой товарищ, кивая головой. — Мы шли сюда, и этот старик чуть ли не в открытую называл Суворова бессовестным притворщиком…

— Да-да, мне он говорил почти то же самое, — немного грубо перебил я его. Славное расположение духа мигом покинуло меня.

Обыкновенно Дмитрий, видя мое настроение, тут же пытался всячески отвлечь меня, меняя тему разговора на что-то нейтральное. Но сейчас он только пожал плечами, бросив на прощание «увидимся за столом» и действительно ушел. Я остался один в полной растерянности. О, что за день! Что делается! За мимолетное счастье приходится платить такую высокую цену! Есть ли в этом справедливость?

Перечитывая все записи до этого дня, я не могу не отметить, как изменяется мой слог и мое повествование. Возможно, и ты, читатель, заметил разницу. С открытою насмешкой теперь я пишу, даже самые неприятные события звучат отнюдь не так, как бы мне того хотелось. Скудны, быть может, мои слова, и сам не знаю, зачем пишу все это. В последнее время нет сил ни на что, хотя ничем особенно утомляющим не занимаюсь. Не ищу я отклика в ком-то и где-то, а отклик находит меня в ноктюрнах Шопена, Листа, в поэзии Лермонтова и других, что от скуки, бывало, сыграю или прочту. Как же эти люди, вдохновленные и жившие почти тем же временем, что и я, могли творить в практически полном одиночестве? Возможно, были и у них «товарищи», а у тех «товарищей» — «самые первые товарищи», а у «самых первых товарищей»…

Впрочем, не стану наводить скуку на читателя. Вернемся в залу.

Остался я один, не знавши, чем себя занять. Никого из присутствующих я не узнавал, мог бы и с кем заговорить, да дико делалось от одной только мысли об этом. Я сам себе в те минуты был противоречив. Хотелось кем-то развлечь себя, да сильная нелюбовь ко всем людям сковывала мое сердце.

Но вдруг увидел я среди ярких женских подолов несмелое бледно-бежевое пятнышко. Среди вычурных дам Наталья была словно маленький светлячок в абсолютной темноте. Или, как бы написал пессимистичный реалист, «белая ворона». Погодите, однако, ведь что здесь пессимистичного? Теряется манера, эх…

Наталья стояла около Михаила и, судя по всему, говорила пожелания. Интересно, прочитала ли она мое письмо? И все-таки, в тот момент любой из вариантов меня устроил бы.

Я завороженно наблюдал за ее чудным белым станом, который еще более подчеркивало легкое платьице. В ней отсутствовала надменность и гордость, присуща другим дамам в этой зале. Она вела себя непринужденно и легко, без кокетства, улыбаясь с какой-то детской искренностью и миролюбием. Я был восхищен ею, она была ангелом, верой в светлый мир, его идеальное олицетворение и самое счастливое будущее. И Михаил, наверное, видел в ней то же, ибо даже издали невозможно не заметить его затуманенного блаженством взгляда.

Вскоре сердце на миг замерло — взгляды наши встретились. А еще через несколько долгих минут она шла ко мне навстречу, сияя пуще самой яркой звезды во Вселенной, а потому — затмив мне все вокруг.

Мы замерли, а затем заговорили, как старые добрые товарищи, которые провели друг с другом всю жизнь. И ее близость была мне так приятна… я не стану в подробностях вспоминать весь наш диалог, ведь не всем читателям нравятся сентиментальные подробности. Она получила и прочла мое письмо, но не имела возможности ответить, так как все еще была наказана за свое «самоволие». Знала она и о Григории Васильевиче, чей поступок, конечно, не могла не осудить, однако не стала ругать старика, а лишь горько улыбнулась: «с кем поведешься, того и наберешься». Сия истина, по ее словам, относилась, к сожалению, и к Дмитрию.

Наконец, гости начали рассаживаться за столами. Подали блюда. Такой разнообразной кухни я ни разу не видывал: по классике, щи и ботвинья, раки, всевозможные сыры и колбасы, лабардан, даже вареные трюфели, ростбиф и бефстроганов (упаси меня Бог, что за чудные названия!). И это только сотая доля! Уж извините меня, не способен я также аппетитно и ярко описывать блюда, как это делали Пушкин и Державин. Были здесь и различного вида вины: шабли, сопорн, а также — шампанское.

Тосты звучали и звучали, кое-где раздавались взрывы схема, скрежетали столовые приборы. Я сидел около Натальи, подавал ей блюда, чем каждый раз вызывал легкий румянец на ее белых щеках. Именинник находился, конечно, во главе стола, окруженный, по всему видно, самыми близкими знакомыми, так как только их словам его бледные губы могли растянуться по-настоящему, и нервозность его тоже стала не так заметна. Иногда взгляд его останавливался на нас, принимая какое-то разочарование и даже ревность. Дмитрия и Григория Васильевича я не видел, да и, признаться честно, все еще расстроенный произошедшим, не очень старался найти.

Когда ужин закончился, столы, как я и думал, были отодвинуты к стенам. Из огромных распахнутых дверей (которые я почему-то не заметил сразу) выкатили блестящий рояль, вынесли виолончели и скрипки. Вальс, а затем — менуэт — чарующий, невесомый и одновременно величественный нежно окутал залу. Я знавал все изыски подобного роду, потому с уверенностью пригласил Наталью присоединиться к другим кружащим парам. «Боюсь Вас разочаровать…», — молвила тогда она… и согласилась.

И мы танцевали, и пол уходил из-под ног наших, мы парили, словно вольные птицы в небе; музыка разливалась по жилам, текла, заместо крови, и сердце с благоговением трепетало, а мы, забывшись, были уж внеземного пространства, сравнявшись с невесомым пением скрыпок.

А затем звучала кадриль, а там — и мазурка, и не замечал я вокруг себя ничего, кроме прекрасного Натальиного личика, ее блестящего взора и тонких ручек, которые мягко подлетали ввысь, и я всякий раз вновь ловил их.

После мазурки был объявлен перерыв. Я был возвращен обратно, однако несчастия сегодняшнего дня долго еще не могли одолеть мою отраду. Большая часть танцоров заняла свои места за столом. Наталья на некоторое время покинула залу, как и еще треть дам. Михаила я не видал, впрочем, как и остальных своих «приятелей». Довелось мне тогда впервые за всю жизнь испробовать хваленый «Шато О-Брион», однако лишь смог я убедиться еще раз, что таковые тонкости мне не постижимы.

Спустя какое-то время заметил я входившего Дмитрия, чей вид оставлял желать лучшего: смертельная бледность покрывала лицо его, руки не слушались, оттого он еле справлялся с костылями.

Я с удивлением вскочил со своего места и быстрым шагом направился ему навстречу.

— Что с тобой сделалось, друг мой? — спрашивал взволнованно я, помогая товарищу сесть за стол.

Но Дмитрий молчал, будто не слышал меня вовсе. Он все смотрел в одну невидимую точку потерянным взглядом. Я тряс его за плечо, пытался вразумить словами, даже проверил зачем-то пульс, но тщетно.

— Господи, врача тебе нужно! — Я думал уже звать на помощь, как вдруг Дмитрий схватил меня за руку холодными пальцами, поглядев такими глазами, словно видел меня впервые. Затем мелко-мелко задышал, ладонь его задрожала, он поднес ее к сердцу и прошептал еле слышно: «отведи меня к Зачаткову». «К кому?» — спрашивал я. «К Зачаткову», — повторял он без перерыва. «Да кто ж это? Кто — Зачатков? Покажи пальцем!» Никакого Зачаткова я, понятное дело, не знал. «Зачатков, прошу тебя… Зачатков…», — шептал он, да таким голосом, что становилось жутко.

— Извините, знаете ли Вы Зачаткова? — обратился я к какому-то господину с пышной шевелюрой, но тот покачал головой. — А Вы? Зачатков, Дмитрий, объясни же! Быть может, Вы? — Но люд лишь пожимал плечами — никто ни про какого Зачаткова не знал.

«Вот он! Зачатков! Вот!» — вскричал он, указавши слабенько на толстых пьяных мужиков, игравших особенно громко в карты. Я в некотором замешательстве и сомнении еще раз взглянул в указанную сторону, надеясь про себя искренне, что ошибся. Но больше в той стороне никто не сидел.

Осторожно помогая товарищу ступать, я с нервностью и недовольностию шел к игрокам. Каково же было мое изумление, когда среди возбужденных игрою мужиков я заметил и Григория Васильевича. Он казался таким жалким и маленьким среди «братьев». И, судя по нескольким приличных размеров пустым бокалам, был абсолютно пьян. Впрочем, не уступая «приятелям».

— Ишь, какая морда недовольная! — Насмехался один из жирдяев, прошу заметить, словами, более «яркими», за один глоток опустошив чашу (однако большая часть содержимого, как писал Пушкин, «по усам текла, да в рот не попала»). — Твой мелкий и то лучше тебя играет! А ты — бестолочь! Говорят тебе, бери! А ты — «нет!» Отсиживайся в дураках!

Остальные (а их здесь было не больше десятка) одобрительно загалдели и засвистели. Хохотал и Григорий Васильевич, скромно сжимая в пальчиках грязные картишки. От них несло дымом и чем-то еще, чего я разобрать не мог, потому не стал подходить к ним впритык.

— Господа, — достаточно громко произнес я, — прошу прощения за то, что прерываю вашу наиинтереснейшую игру, но один из ваших, как я понимаю, товарищей (я не смог не поморщиться), не очень хорошо себя чувствует, просил в кратчайших сроках доставить себя вам.

Дмитрий тяжело вздохнул, усаживаясь рядом с тем самым толстяком, чью речь я записал вам выше. «Зачатков, чем-то меня странным опоили, бледен я, как смерть», — тихим голосом обратился он к нему.

— О-па! Нашему «далекому» не понравилось винишко, вы слыхали, мужики?!

Толстяки заржали на разный лад. Даже Григорий Васильевич чуть «похихикал».

— Ничего, хлебни, вон, из моего стакану, бодр-р-рит! И бери-ка в руки карты, Эй, ты, отсчитай ему по шесть!

Я тактично кашлянул, привлекая к себе внимание:

— Дмитрий, ты свиделся со своими приятелями? Пойдем же, нас ожидают.

Этот самый Зачатков медленно и неуклюже, как медведь, развернул свой корпус ко мне. Я увидел засаленные черные усы, бордово-красное лицо, огромный нос, на который навалились с двух сторон большущие щеки и маленькие, как у свиньи, глазки, залитые кровью.

— Эт кто таков? — Своим коротким круглым пальцем Зачатков довольно грубо тыкнул в меня, и, если бы я не сделал шаг назад, коснулся бы груди. — Что за хверьзя (ферзя) ты нам привел?

— Попрошу Вас обращаться более уважительно, — холодно осадил его я, с равнодушием рассматривая его очень непривлекательные (особенно тогда) черты. — За наш непродолжительный диалог я не оскорбил Вас ни разу, когда Вы…

— Ух, как заговорил! — беспардонно перебил он меня, поворачиваясь к остальным. — Вы видали?! Где ж ты такой, сладенький принс (с издевкой на французский манер), взялся?

— Дмитрий, нам пора идти, — пропуская мимо ушей реплику, повторил я, но, на мое удивление, Дмитрий уходить не собирался, более того, желал как можно скорее познакомить меня с его «новыми знакомыми», даже не обращая внимания на то, что толстяки совсем его не слушают и в открытую насмехаются надо мной и над ним.

Тогда-то это и случилось. Пьяный, с затуманенной головой мужик ничего хорошего не скажет. Зачатков нашептал сидевшему слева толстяку кое-что о Дмитрии, да такое, что не смогу я вам пересказать. И было это столь оскорбительно, что я непременно вступился за своего товарища, который, казалось, не слышал и вовсе этих громких перешептываний. Я так бесчестно, мерзко, звонко и грубо обозвал жирдяя, что даже сейчас не могу поверить, что то был действительно я, что такое в самом деле могло сорваться с моих губ.

На мгновение мне почудилось, что все присутствующие умолки, с изумлением поглядывая в нашу сторону. По крайней мере, Дмитрий выглядел так, словно мое, так сказать, осквернение было адресовано непосредственно ему. Он, казалось, побледнел еще сильнее, дрожащею рукой помогая себе медленно подняться. Взор его горел алчной ненавистью и каким-то ошеломленным разочарованием… во мне, в те минуты искренне не мог я понять причину сей странной реакции.

Я в неком замешательстве повернул голову назад — действительно, большая часть гостей наблюдали за нами, кто — с опаскою, а кто — с настороженностью и тревогой. Но никто, конечно, не спешил влезать в конфликт.

Толстяки умолкли, я не мог понять, дошло ли до них вообще, что тогда прозвучало. Сейчас же, дрожащею рукой выводя эти строки, я вновь и вновь жалею, что не взял свои слова назад. Быть может, (зачеркнуто).

— Владимир… что ты такое говоришь? Как можешь… — отрывисто произнес Дмитрий. Локоть, которым он опирался о стол, сильно задрожал.

— Как они смеют так говорить о тебе? — смело ответил ему я, убедившись, что разговоры и прочий шум окончательно смолкли. — Неужели не услышал?

— Как низко… я всего лишь хотел познакомить тебя с моими товарищами…

Он словно потерял совсем рассудок, если бы не твердость его голоса, я бы решил, что он, право, смеется надо мной.

— С товарищами? Как язык поворачивается говорить об этих (и снова ужасное оскорбление, которое не могу я вставить в свой дневник), которые, извините меня, мордами своими выше собственных копыт ничего не видят?..

— Довольно! — вскричал вдруг он, и крик его гулким эхом пронесся по всей зале. — Довольно. Как смеешь судить моих друзей? Ведь ты не знаешь, что они меня с миром познакомили…

— Полно, Дмитрий, услышь же себя со стороны! Разве можешь многолетнюю дружбу сравнивать с несколькими, в большей степени, случайными встречами?

И тогда он сказал такую фразу, которая может являться моралью всех моих записей, рассуждений, критики и анализов. «Народ судить невозможно, когда судим сам судья». И ее истинный смысл постиг я только сейчас. В сердцах я продолжал ругать и его, и его сомнительных «товарищей», и в один миг он не выдержал и довольно резво для своего состояния вскочил и быстро покинул залу.

Я снова обернулся, словно ища поддержки, но люд глядел чудно и смешано. Увидел я среди них и Наталью, но и она пребывала в растерянности, смешанной с легким осуждением.

И выбежал я вслед за Дмитрием, искал повсюду, однако тщетно — он словно нарочно скрылся от чужих глаз.

Пылкий дух мой тогда ослаб, пришло время расплаты…

«Последней искрою мерцает полымя,

И странник зрит, надеждою томимый,

Что гибель уберется безвозвратно,

Не проглядев святилище порока…»

(вложено)

«Уважаемый Владимир Безочин!

Пишу тебе с невыносимою тоскою, однако иного выбора не вижу. Приглашаю тебя на поединок на пистолетах в любое удобное для тебя время, но не позднее завтрашней ночи.

В связи с теперешним моим состоянием, конечно, мой секундант заранее обговорит условия, место встречи и проч., за тобой останется лишь время. Отправь своего секунданта по адресу ***** к одиннадцати часам утра, дабы обговорить подробности.

Заревский Дмитрий».

Конец повествования Владимира.

Начало авторского повествования

«Таковое желание Божье: разлучить дружбу крепкую, ради забавы короткой. И мы, несчастные путники судьбы, можем лишь пустить жалкую слезу, да, утерев нос, поклониться».

Хотел я показать тебе, мой читатель, записи Григория Васильевича, но, боюсь, что утомит тебя этот непростой слог. Да и можно ли говорить что-то об истине, о настоящем понимании действительности, когда речь идет о таком, не побоюсь этого слова, «незначительном» герое, как Григорий Васильевич? Разве мог он, по-твоему, передать те чувства, эмоции, те краски и детали описанных далее событий лучше, чем это бы сделал сам автор?

Впрочем, так или иначе, не стоит осуждать Григория Васильевича, стоит осуждать бессовестного писателя, что наделил этого героя такими неприятными и ограниченными чертами и выставил его в самом дурном свете. Но спешу заявить, что, каким бы не был этот персонаж, конфликт Владимира и Дмитрия взволновал его необычайно. Особенно когда Дмитрий просил его быть секундантом.

Потому сейчас он мчал на всех парах в указанное место, спешу заметить, против своего желания, но с едва трепещущей надеждою, что их вражда разрешится другим, более мирным способом. И сам Дмитрий, докончив картель, выглядел, мягко говоря, неважно. И то ли нездоровиться ему еще со дня тех злосчастных именин, то ли совесть мучила, либо нечто иное, но продумал он все до мельчайших подробностей, и настрой его моему читателю покажется странным. Пожалуй, и мне.

А что же Михаил? Суждено было встретиться с ним вновь. Узнав о намечающейся дуэли весьма нехорошим способом, подлец решил немедля прийти на помощь Владимиру, предложив свою кандидатуру в качестве секунданта. Герой же, от безвыходности, согласился, ничего притом не подозревая. Читатель, конечно, пока не понимает, как можно нейтрального второстепенного героя без причины называть «подлецом». Но, поверь мне, именно он сыграл самую значительную роль в сюжете и определил его завершение. Ну все, теперь уж ничего говорить наперед не стану.

Встреча двух секундантов была большим потрясением для обеих сторон. Не стану пересказывать их скучный диалог, лучше вернемся к Дмитрию.

Дмитрий же тем временем что-то увлеченно записывал. Обыкновенно он никогда ничего не записывал, особенно, так старательно. Ранее он писал стихи, но почти всегда растягивал это занятие на дни, а то и недели. А потому видеть его, сидящего за бумагою, было очень редким зрелищем.

Вы знаете, должен я немного отступить и сказать, что нынешнее занятие моего героя связанно с непосредственным влиянием Недарова, и, может быть, других господ, с которыми читателю довелось познакомиться на именинах Михаила. Точнее одного-то Недарова мы с вами не видели, но наверняка помним о его удивительных историях со слов Дмитрия. Недаров, несмотря на то, что по задумке является типичным представителем общества (как, впрочем, и Зачатков, и другие), очень не поверхностный герой. Он общителен до крайности, дружелюбен не только со «своими», в самом деле состоял на службе и именно из-за нее был вынужден ехать в К-город. Недаров показал Дмитрию свое окружение и мир в необычайной яркости и заманчивости (а уж это он умел), «по своему опыту» советовал последнему до конца своей жизни перепробовать все, не обращая внимания на результат, а лишь процесса ради. Да, хотел бы я познакомить тебя с его настоящей не менее увлекательной историей, но в данной книге от него мы лишь можем услышать один короткий рассказ, который и подтолкнул Дмитрия к своей «затее». Вернемся же к нему.

Несмотря на воодушевление, выглядел он все так же бледно и нездорово. И чем именно вызвана эта болезнь, сказать точно нельзя.

Когда вернулся Григорий Васильевич, Дмитрий тут же кинулся выспрашивать, с кем же именно тот виделся. Услышав ответ, лицо его приняло удовлетворение и даже облегчение.

А вот у Владимира это известие вызвало довольно смешанные чувства. По правде говоря, прибывал он в каком-то ипохондрическом состоянии, отказывался от еды, весь день слепо читал какую-то книжонку, толком не разбирая содержания. В свой дневник вложил он картель и спрятал, пообещав себе никогда не доставать и не вспоминать о ней. Позднее, позабыл вовсе, но смог я отыскать ее для тебя.

Дуэль была назначена ровно в полночь. Владимир и сам не знал, почему выбрал такое неудобное время. Как будто бы оттягивал неприятный момент, давая «товарищу» последний шанс на обдумывание. Читатель бы верно подумал, решивши, что мой герой излишне эгоистичен и глуп, ибо по его вине, собственно, поединок и назначался, однако мой Владимир, к твоему сведению, отправил четыре почти одинаковых письма, где искренним и глубоким текстом просил у Дмитрия прощения, даже предлагал встретиться, а в крайнем случае — отправить секундантов для разрешения конфликта, но ни на одно письмо не получил ответа.

Его также пугал сам факт, что условия поединка действительно были подкорректированы таким образом, чтобы участники находились в равных условиях. Это был такой вид дуэли, с которым, быть может, читатель уже знаком или, по крайней мере, читал о нем в романе Лермонтова «Герой нашего времени». И потому такое обстоятельство не могло не подчеркнуть серьезность настроя соперника.

***

За шесть часов до назначенного времени Григорий Васильевич уже направлялся к Дмитрию. На нем были все те же сапожки и черненький плащ, в котором героя заметил из своего окна Владимир еще одиннадцатого сентября. Правда, на этот раз без гречневика. В одной ручке он держал чемоданчик, а другой зачем-то прикрывал приличных размеров блестящую проплешину на затылке. Судя по всему, Григорий Васильевич так торопился, что совсем забыл прихватить свой головной убор. Он всегда приходил заранее указанного времени (на этот раз прибудет аж на четыре с чем-то часа раньше!).

Он спешил необычайно, словно опаздывал, и выглядел до невозможности жалко, потому как одежда его (которая к тому же была на несколько размеров больше положенного) помялась и сидела отнюдь не так важно, как перед выходом, он был весь красный и мокрый от поту и от едва начавшегося дождя. В этом часу людей на улицах было полным полно, они все шли и шли, и не замечали маленького старичка, который, «в отличие от них», имел сегодня самую важную задачу. Наверное, такой ответственный день был у него впервые за всю его долгую и скучную жизнь, как бы грустно это не звучало. И бедняга, понятно, хотел показать себя с самой лучшей своей стороны, хотя бы раз. Ведь у Григория Васильевича, по его мнению, бесспорно, было много хороших качеств, просто за столько лет не было ни единой возможности их продемонстрировать. И как объяснить наивному старику, что прийти за четыре часа раньше положенного — не есть хорошо?

И все бы ничего, но в один прекрасный миг из-за угла выскочила черная кошка и самым бесцеремонным образом перебежала ему дорогу. Григорий Васильевич выругался, развернулся и пошел по обходному пути. Он, как уже знает читатель, был человеком суеверным, и порой суеверие это сказывалось на его жизни совсем не так, как должно было.

В общем-то, через «обходную» дорогу перебежала еще одна кошка точно такого же цвета, как и предыдущая, а «обходные пути», бывает, тоже заканчиваются… тогда пришлось нашему герою проходить через «пути ада», что, конечно, не доставило ему особой радости. И старался он не думать теперь, какие недуги будут ждать его впереди.

Когда же, наконец, он прибыл на место (позднее, между прочим, чем рассчитывал ранее!), Дмитрий был в некотором смятении, потому как совсем не ожидал встретиться с таким, признаться, не очень приятным для него господином так рано. Он в действительности не знал, чем же можно занять гостя. Предложить ему чаю было бы немного не к месту, ведь перед дуэлью, вроде бы, обыкновенно не принято миролюбиво пить чай и вести светские беседы. Да, впрочем, вежливости ради, хозяин все-таки предложил тому чашечку чаю и был очень рад, когда получил отказ.

Вообще, Дмитрий хотел серьезно поговорить со своим секундантом, правда, чуть позже, но раз уж так вышло…

— Григорий Васильевич, а Вы, собственно, имеете представление о том, где мы в скором времени примем непосредственное участие? — Вопрос прозвучал, на самом деле, несколько не так, как хотел того Дмитрий. Да и был, возможно, странным, особенно, когда до дуэли оставалось около трех часов. Однако Григорий Васильевич ничего необычного в нем не увидел:

— Да, голубчик мой, как иначе?

Григорий Васильевич тогда сидел на диване, а Дмитрий в волнении стоял перед ним, и этим очень напомнил первому гимназические годы, когда еще маленький Дима так же стоял у доски, в нерешительности перебираясь с ноги на ногу, и вспоминал ответ.

— А вы уже бывали на таких… мероприятиях? — Получив в ответ положительный кивок, он продолжил:

— В таком случае я бы хотел Вас попросить судить со всею строгостью и справедливостью. Если, конечно, Вы знакомы со всеми нюансами?

— Мальчик мой, — возмущенно воскликнул Григорий Васильевич, — да к твоему сведению, был знаком я с такими случаями, в которые нынче даже не верят! — Трудно понять, говорил ли он правду или нет, но Дмитрий всем сердцем пожелал, чтобы это было так.

— Значится, повторюсь, судите честно. Судите так, будто Вы никогда не были знакомы со мною. Я очень надеюсь на Вас. — Он поглядел в глаза старика со всей серьезностью и очень хотел, чтобы собеседник этот взгляд понял.

Сердце у Григория Васильевича забилось быстро-быстро, он боязливо сглотнул, чувствуя, как тот слабый огонек надежды окончательно потух.

— Ах да, — между тем вспомнил Дмитрий, — в этом ящике Вы найдете кое-что. — Он постучал костяшками пальцев о деревянную дверцу и выудил бумажный конверт. — Прошу прощения за наглость, но после дуэли отдайте его Владимиру. Что бы ни случилось, пожалуйста, передайте его в обязательном порядке! Я оставлю комнату открытой, Вас пропустят. Но это письмо, — Дмитрий сделал паузу, показывая важность информации, — это письмо — ключ ко всему.

— Но почему же именно после… — начал было Григорий Васильевич с опаской, но осекся, пораженный внезапною догадкой, столь яркой, быстрой и до невозможности простой. Он вскочил с дивана, потом сел обессиленно снова, потом вновь вскочил и в ужасе посмотрел да Дмитрия.

— Григорий Васильевич, успокойтесь же, прошу Вас, что с Вами такое делается?

От шока старик не мог вымолвить ни слова, он лишь открывал беспомощно рот, не издавая при этом никаких звуков.

— Уверяю Вас… — Дмитрий умолк, старательно думая, как можно успокоить своего гостя. Ведь фраза «все будет хорошо» будет здесь совсем неуместна. Конечно, он ожидал подобной реакции, однако совсем не подготовился к ней.

Неожиданный стук в дверь спас нашего героя:

— Господин, извините, кучер прибыл, — прозвучал голос.

— Чудно. — Дмитрий беспокойно сложил пальцы в замок, как, кстати, обычно делал Владимир. Похоже, наш герой тоже вспомнил об этом, ибо тот час убрал руки за спину, сжав притом губы и часто заморгав.

Когда «стрелок» и его спутник вышли во двор, уже начало смеркаться. Между прочим, Дмитрий почти не опирался на костыли, хотел было даже взять вместо них трость, но по какой-то причине передумал. Однако если читатель вдруг решит, что медицина и процедуры творят чудеса, то спешу сказать наперед — ни о каких процедурах и речи быть не могло.

Крестьяне, похоже, не имели понятия, куда едет их хозяин. Не знаю, уведомляли ли крепостных о намечающемся поединке. В любом случае, этот разговор представляется мне довольно чудным.

Всю дорогу герои молчали. Дмитрий вначале молился, чтобы Григорий Васильевич выполнил его просьбу после всех его потрясений, но потом эти думы ушли на второй план. Ему вдруг вспомнилось, как он вместе с Владимиром ехал в К-город, день шел к завершению, когда он сидел напротив своего приятеля, а тот спал, и он думал, что же ему такое снится. А если читатель был внимателен и запомнил тот странный сон, и если бы позднее Владимир поделился своим видением с другом, то Дмитрий наверняка бы попытался растолковать его. И, быть может, у него бы это получилось необычайно точно. Но герои молчали, а потому значение того сна читателю пришлось искать самостоятельно. Однако мне невозможно осуждать тебя, если ты бессовестно закрыл на это сновидение глаза, потому что, скажу по секрету, снилось это однажды и мне. И я был бы очень благодарен, кабы ты объяснил истинный смысл для меня.

Знаете, то письмо, процесс написания которого мы видели мельком, в самом деле, играет огромную роль во всем повествовании — как моем, так и в повествовании Владимира. И если уж оно нас с вами разочарует, то все труды насмарку! Дмитрий писал его с таким трепетом, я наблюдал за ним, и несколько раз слеза скатилась из глаз моих. И правда его, и принципы, и взгляды, может быть, пока нам не сильно понятны, но наберись терпения, читатель, обязательно прочтешь его письмо! Не силен мой герой в поэзии, но, признаюсь, получилось довольно-таки неплохо.

***

Кибитка со скрипом остановилась, Дмитрий глянул в окно — туман и темнота.

— Странное Вы, Григорий Васильевич, место выбрали, — медленно произнес он, с некоторою тревогою хмурясь. — Здесь не то чтобы стреляться, здесь хоть бы встретиться как-нибудь для начала, на что я теперь уж не сильно рассчитываю.

Григорий Васильевич ничего не ответил, лишь с недовольством цокнул языком. Герои оказались на небольшой поляне, окруженной со всех сторон деревьями. Здесь и в самом деле было так темно, что даже вытянутую перед собою руку разглядеть было невозможно.

— Который час? Надеюсь, Вы взяли фонари? Григорий Васильевич, где же Вы? — Дмитрий с непонятной надеждой протер глаза, но, конечно, никакого результата это не дало.

— Тут я, где же мне еще быть? — С раздражением ответил Григорий Васильевич, стараясь нащупать защелку на своем чемодане.

Хотел бы я описать тебе, читатель, эти сомнительные виды, однако и сам не могу ничего разглядеть.

— Жутко здесь, — заключил Дмитрий, скрещивая руки на груди, — еще и дождь, небось, вот-вот начнется…

Григорий Васильевич вначале хотел напомнить ему, из-за кого они вообще оказались здесь, но промолчал, возможно, из-за того, что, наконец, распахнул свой чемодан, либо потому что не желал и вовсе говорить с «этаким недотепой». Интересно, догадался ли он обо всем, или же, как обыкновенно бывало, надумал себе иную, свою собственную истину?

Дмитрий же пребывал в совершенной растерянности. Почему-то его не покидали мысли, что товарищ его не прибудет, и тогда уж он не знал, что ему делать дальше. Владимиру свойственно мыслить индуктивно и притом скептически, потому Дмитрий опасался, что он вполне мог решить, что, к примеру, погода нынче не подходящая для поединка, притом веря в то, что так решат и все остальные, и не поедет и вовсе, ожидая секунданта с переносом.

Но мы с тобою, читатель, знаем, что Владимир ни за что не пропустит такую своеобразную встречу со своим «приятелем». Интересно, где же он? Быть может, уже находится на этой же поляне и также тщетно пытается найти наших героев? Но вокруг было тихо, да так, что, казалось, плотность воздуха попросту не пропускала звуковые волны.

Пропустим еще десять минут, за которые толком ничего не произошло, кроме того, что Григорий Васильевич, наконец, отыскал фонарь, однако теперь не мог найти спичек.

Вдали послышались глухие шаги. «Наконец-то», — с облегчением подумал Дмитрий, наблюдая за дрожащим желтым размытым кругом впереди, который становился все больше и больше по мере приближения шествующих к нашим героям.

Немного отступлю от повествования и скажу, что Дмитрий не был кровожадным, как может показаться читателю без моего замечания. И искренне убить своего товарища из-за каких-то жалких толстяков он также не желал. Впрочем, пока это все, что я могу сообщить тебе.

Впереди шел Владимир, за ним на некотором расстоянии — Михаил. Вид у последнего был, как всегда, неважный.

— Приветствую всех, — бросил Владимир, останавливаясь около открытого чемодана и не без удивления бросая на него взгляд, но ничего более не сказав.

Григорий Васильевич с каким-то необъяснимым ликованием посмотрел на Михаила, однако тот даже не заметил этого взгляда, выглядев так, словно он вот-вот оставит концы.

— Задерживаетесь, — произнес Дмитрий после короткого приветствия.

— Вам повезло, что мы вообще нашли вас, иначе вам пришлось бы оставаться здесь до самого восхода солнца, — холодным голосом ответил Владимир, заправляя в сапоги выбившуюся штанину. — На самом деле я бы предложил выйти на более открытое пространство. Думаю, это будет также и в ваших интересах.

Герои единогласно поддержали это предложение и вчетвером направились прямо через рощу в неизвестном для меня направлении.

Ты знаешь, какая же это была любопытная картина! Не знаю, почему, но любо было мне наблюдать за ними. Давайте не будем забывать о том, что все персонажи были знакомы между собой, и это также имело большое значение.

Когда все вышли к подножию довольно крутого холма, из-за облаков вышла луна, осветив наших путников. Вон блестит почти в зените Шеат, ниже ее — Маркаб, выше и чуть левее — Альферац. А там и Мирах недалеко.

Владимир потушил фонарь и только тогда заметил, что Дмитрий передвигается без костылей. Он хотел было задать вопрос «приятелю» по этому поводу, но передумал, видимо, вспомнив, где именно находится. Спустя некоторое время он все-таки поинтересовался:

— Вижу, нога уже отошла от предыдущей травмы? Захотел вновь вспомнить эти незабываемые ощущения?

— Не волнуйся так за меня, — ответил ему Дмитрий, который чуть ли не ползком взбирался наверх: больная нога не сгибалась. — Пуля в одно и то же место дважды не прилетает.

— У тебя есть вторая нога, — любезно напомнил Владимир, но мигом посерьезнел:

— Вообще-то все ждут, пока ты придешь в себя и примешь мои извинения. Твои… хм-хм, «дружки», наверное, и не вспомнили о произошедшем.

— Уверяю тебя, далеко не все. Я бы даже сказал, никто, кроме тебя. — С этими словами Дмитрий ускорил шаг (насколько это было возможно в его случае), тем самым демонстрируя, что более не намерен вести диалог.

Упрямство «товарища» не могло не сказаться на настрое Владимира. И если до того он прямо-таки был уверен в том, что этот «бессмысленный» конфликт в конечном итоге решится мирным путем, то теперь его надежда вспыхнула пламенем злости и даже ненависти. И его настоящий друг погиб еще там, на той жалкой дуэли от случайного (а может, и нарочного) выстрела барина. А после, ослабев, Дмитрий, подобно губке впитывал все, что видел и слышал, тем самым меняя себя, свои принципы и предубеждения. И это «наказание», как говорил Дмитрий, в самом деле хуже смерти, как и для самого приятеля, так и для Владимира. Он также не представлял, как бы дальше развивалась его судьба, если бы Дмитрий погиб «материально».

Часто анализируя все произошедшее, Владимир думал, мог ли он как-либо предотвратить это губительное познание своего товарища. Конечно, будь они в другом месте, а не в К-городе, ничего бы не изменилось. Но разве можно было огородить Дмитрия от мира из-за каких-то своих странных взглядов на свет? А ведь когда-то Владимир действительно считал, что после выздоровления своего друга они возобновят странствование… от Дмитрия осталась лишь одна-единственная крошечная часть, которая как будто взаправду должна отбыть наказание, страдать и мучить притом других. Но за что же такая жестокая участь?

Отвлекся я, но не мог умолчать об этом. О жуткой гармонии, на которой держится весь мир, которая обыкновенным смертным никогда не будет ясна.

Четыре пистолета в чемодане свидетельствовали о серьезности поединка, потому как обыкновенно подобные меры проводились в самых исключительных случаях. Однако в последовательной дуэли Владимир, признаться честно, не видел смысла в таких действиях, ибо стреляют по очереди, по жребию, а потому вооружаться секунданты могли лишь для непонятного в таком случае предостережения.

Подготовка не заняла много времени. Григорий Васильевич лишь коротко сообщил что-то Михаилу (который уже находился в предобморочном состоянии), вручив тому пистолет. Суворов покрутил в руках оружие с таким видом, словно боялся, что оно может взорваться прямо у него в пальцах.

Дмитрий чувствовал легкое покалывание в груди. Хотя он и верил, что, если все делает правильно, стрелять первым выпадет ему, его не покидали опасения и неопределенное чувство вины перед кем-то. Он верил в свет, в судьбу и все в этом роде, но помимо слепой веры в нем присутствовал и страх, вперемешку с недоверием.

Владимир же с мрачным видом ожидал самих действий. Ему был интересен сценарий, который вероятнее всего был уже заранее известен Григорию Васильевичу и, может быть, Михаилу, хотя на счет последнего он очень сомневался. Признаться, у самого Владимира тоже был некий план действий, согласно которому он, если будет стрелять первый, в последнее мгновение взовет к совести Дмитрия, а тот, конечно, должен признать свою неправоту, и как обычно бывает в добрых сказках, все вернется на круги своя, но план его рухнул после «осмысления» действительности. Владимир не знал, как себя вести. Можно ли своей рукою убить самого близкого товарища? И рассуждал ли так сам Дмитрий? Но ведь, как было сказано ранее, «настоящий Дмитрий» погиб еще двадцать девятого августа, и, наверное, именно Владимир должен избавить его от страданий, отправив покоиться на тот свет. Но разве можно…

Все типичные «церемонии» завершились, пришло время тянуть жребий. Григорий Васильевич порылся в содержимом чемоданчика, выудил два помятых листка и показал их участникам. На первом была выведена двойка, на втором — единица. Далее сложил каждый листок вчетверо и, убрав руки за спину, стал перемешивать цифры, перекладывая из одного кулака в другой. Как уже догадался читатель, кто вытянет «единицу», тот, соответственно, стреляет первым.

Однако Владимир сделал шаг вперед и, прежде чем Григорий Васильевич успел что-либо произнести, заявил:

— Я не признаю распределение, если Вы не вытяните руки вперед. А лучше перемешайте в шляпе, я желаю честной жеребьевки.

Григорий Васильевич с тревогой поглядел на Дмитрия, но тот лишь кивнул головой. Михаил заинтересованно поддался вперед.

— У меня с собою шляпы нет, — признался Григорий Васильевич, опуская глаза в землю.

— О, не беда. Михаил, прошу, окажите услугу…

Михаил чуть поразмыслил, потянулся было рукою, но шляпы не дал:

— Э… и-извините, но я не вижу в этом необходимости.

— Что значит — не видите необходимости?! Господа! — Владимир возмущенно развел руками. — Это все более походит на сговор. А потому, я с чистой совестью могу отказаться участвовать в этом спектакле.

Уловив быстрый взгляд Дмитрия, Григорий Васильевич поспешно забормотал:

— Бросьте-бросьте, к чему ж такие крайности? Как можно говорить о сговоре? Виноват, голубчик, виноват, старый совсем стал, несу чепуху, сам того не разбирая! Где ж там мои вещички? Найдем, найдем замену шляпе!

Владимир скрестил на груди руки, наблюдая, как старик нервно копается в чемодане. Дмитрий же в задумчивости нахмурился.

Вы знаете, по правилам, секундантами выбирают лиц, незаинтересованных в скандале. С одной стороны, если не вдаваться в мельчайшие подробности, как Михаил мог быть «заинтересованным лицом», если даже не видал конфликт в настоящем времени? Но с другой — каким-то образом он все-таки узнал о намечавшемся поединке и сам же, напомню, предложил свою кандидатуру на роль секунданта. Об этом также думал и Владимир, и картинка в его голове начинала постепенно вырисовываться.

Спустя некоторое время Григорий Васильевич с победоносным возгласом поднял вверх небольшой холщовый мешочек.

Листки вновь были свернуты и помещены в мешок. После недлительного встряхивания Григорий Васильевич подозвал «справедливости ради» Михаила. Суворов недолго думая вытащил свернутую бумажку и, не разворачивая, передал ее Владимиру. Последний не спеша развернул листок: двойка. Владимир с подозрением посмотрел вначале на Михаила, затем — на Григория Васильевича.

— Мальчик мой, взгляни же, — не растерялся старик и, вытащив вторую бумажку, продемонстрировал цифру: — единица! Какой же может быть заговор? Пощупай же, али не веришь.

— Мошенник Вы, Григорий Васильевич, — тихо, чтобы слышал лишь старик, процедил Владимир, возвращая листок. — Однажды вернется к Вам все в сотню раз больше.

***

Дуэль — жуткое слово, особенно для двух закадычных товарищей. Но где же нынче это самое «товарищество»? От маленькой горящей тростинки пылает лес исполинским кострищем, а ворон уж мертвый лежит, и его тельце поднимается и падает, издавая странные звуки, похожие лишь отчасти на хриплое карканье. Бессовестный баловник издевается над чучелком, а за его спиной горят только-только распустившиеся цветы-циферблаты, обнажая черные кости, напоминавшие грудную клетку.

Владимир стал в указанное место, широко раскинув руки. Он не боялся самой пули, он боялся погибнуть именно от рук этого существа, возомнившего себя Дмитрием. «О, Дмитрий, — подумалось ему тогда, — мог ли ты себе представить, что вместо того несчастного барина перед тобой окажусь я?». И больно ему сделалось от мысли, что товарищ оставил его, что свет безжалостно расправился с бескорыстным и честным, с настоящим человеком.

Пистолет был заряжен. Рука дрожала. Слева стоял Григорий Васильевич, справа — Суворов. Сердце стучало громко и гулко, словно часы отсчитывали медленно секунды. И он все делал правильно, все это время шел по верному пути. Но страх, откуда он? Страх перед судьбою ли? Нет, судьбу не изменить. Перед чем же? Перед разгадкою тайны человеческого существования? Нет, не все так просто. Он ничего не постиг, ничего не узнал, но дошел до этого момента с чистым и здравым разумом. Не это ли есть счастие, когда свой долг перед кем бы то ни было с честью выполнишь и получишь заслуженный покой?

Дмитрий поднял взгляд. Они глядели друг на друга с одним и тем же выражением лица, с каким-то убийственным спокойствием, и словно искры мелькали между ними. Дуло медленно поднималось вверх. Курок был свободен. Владимир как завороженный следил за пистолетом, не в силах оторвать глаз.

Палец медленно подползал к спусковому крючку, не переставая дрожать. Как бы не промахнуться…

«Убьешь ли меня? Жалкое подобие, давно прогнившее сердце. Ты повторил судьбу за ними, но разве можешь пустить пулю в того, кто не раз выручал тебя?».

Губы пересохли. Стало трудно дышать. Дмитрий смотрел в глаза товарища, что пылали алчной ненавистью, но даже этого было достаточно, чтобы приятное чувство услало душу его, ведь этот взгляд — взгляд самого его близкого друга, которому он будет благодарен вечно.

Пора.

Он вдруг вскинул подбородок, рука его в последний раз дрогнула, и прозвучал короткий выстрел. Мгновение — еще один, более громкий…

Владимир невольно зажмурился, прислушиваясь к собственным ощущениям. Где болит? Он совсем не чувствовал боли. Быть может, шок? Секунда, вторая… вот-вот будет… нет? Или же он мгновенно умер… пошевелил пальцами — нет, должно быть, не умер. Два выстрела…

Два выстрела!..

Картина перед собою заставила на секунду впасть в ступор: Дмитрий лежал на груди, его плащ быстро окрашивался в ярко-алый, который даже при слабом свете луны словно горел; Григорий Васильевич замер с поднятою рукой, в которой держал пистолет, и на его лице читался ужас, но он был каким-то слабым, угасшим; Михаила он не видел.

Прошло ошеломление, пришло осознание.

— Дмитрий!!! — Владимир упал на колени перед телом друга, осторожно, но стремительно перевернул его на спину, попутно закрывая коленом рану. — Дмитрий, прошу тебя, слушай меня. — Он приподнял голову товарища. Луна бледно осветила его полуприкрытые веки. — Дмитрий, пожалуйста, я знаю, что ты меня слышишь… — Голос дрожал, горячие слезы застелили взор, отчего кожа товарища казалось полупрозрачной и мерцающей.

Пальцем нащупал артерию на шее, в надежде почувствовать слабый пульс, но тщетно.

— Чего Вы стоите в стороне?! Не видите, что делается?! Помогите! — Владимир в отчаянии крикнул Григорию Васильевичу, не узнав собственный голос.

Всепоглощающий страх перекрыл дыхание. Он взял руку Дмитрия в свою, окрасив ее в красный. Он не переставал умолять товарища открыть глаза, пошевелиться, сделать хоть что-то, больно давя коленом в спину друга, в надежде остановить кровотечение. Он чувствовал, как кожа неприятно горела, лицо покрылось испариной, а пальцы совсем-совсем не слушались.

Григорий Васильевич медленно подошел к Владимиру, бросая пистолет около себя. Уловив глухой стук, Владимир с безумной ненавистью посмотрел сначала на источник шума, затем на старика.

— Ты! Старый жалкий вымесок, лицемер и лжец! Ты ответишь за все, как я и обещал! — В сердцах схватив пистолет, который ранее держал Дмитрий, Владимир направил дуло на Григория Васильевича и нажал на курок, но выстрел не прозвучал. Он опустил пистолет ниже, судорожно давя на спуск, но ничего не последовало.

— Два выстрела, мальчик мой, — между тем спокойно проговорил Григорий Васильевич. — Два выстрела. Смерть секунданта, причем намеренная. Самый что ни на есть явный повод. Все по правилам, а твой товарищ просил судить честно.

— Как можно выстрелить в своего бывшего любимого ученика? Это… бессердечность. — Голос окончательно пропал, Владимир отвернулся, стараясь сдержать порыв эмоций перед стариком, который сейчас был самым нелюбимым существом на свете, но слезы предательски потекли по щекам, падая на грудь и шею Дмитрия.

— Бессердечность? — все с тем же раздражающим спокойствием переспросил Григорий Васильевич, как будто разговаривал с несмышленым ребенком. — Отчего же бессердечность? Где же Миша? Невинный юноша со светлым будущим лежит где-то там, — Он неопределенно махнул в противоположную сторону, — с простреленной головой, убитый моим «любимым учеником».

— И Вы согласились… — тихо прошептал Владимир и горько, мучительно и безнадежно заплакал, уткнувшись головою в грудь мертвому товарищу. Слезы текли и текли, казалось, им не будет конца. С ними словно вытекали душа и сердце, оставляя после себя холодную тяжелую пустоту. Темно-серые краски полуночного мира уж более никогда не покинут и не освободят глаза. Ничего теперь не имело значение, только окровавленное тело друга перед собою и собственные слезы, полные нечеловеческими страданиями.

Владимир больше не закрывал коленом рану, но смирение не приходило. Он так искренне верил, что все это — страшный-страшный сон, он вот-вот проснется и поведает с дрожью Дмитрию о своем видении. Он не услышал последующие слова Григория Васильевича, не заметил, как тот ушел, оставив его в полном одиночестве.

Владимир несколько раз поднимал глаза на небо и глядел на звезды, и видел в них лицо Дмитрия, которое весело улыбалось, что-то тихо и неразборчиво шептало, а иногда и подмигивало. И говорил с небом, и небо отвечало ему по-своему, выслушивало, жалело, а «Дмитрий» с удивлением глядел на него сверху вниз, не понимая причины таких мучений… слабый ветер пронесся мимо, как бы гладя безутешного; где-то вдали зашумели деревья, запели свою печальную песню. Им вторило звонкое карканье ворон…

В одно мгновение «Дмитрий» пропал, рассыпался на множество разноцветных звезд, постепенно снова обращаясь в Андромеду, Пегас, Ящерицу и Кассиопею. Владимир никак не мог вновь разглядеть в них лицо своего друга. Сделалось тихо, холодно и пусто.

О, Дмитрий, почему же твои предрассудки стали понятны мне только сейчас?..

***

…

Григорий Васильевич вспомнил о письме только под утро. Точнее говоря, почти всю оставшуюся ночь он добирался до своего имения. В такое время город освещался только в центре, а идти через площадь было бы очень долго. Никакую кибитку по дороге обратно он не поймал, да и, вероятнее всего, не пытался, находился в каком-то полусонном состоянии, совсем ничего не разбирал.

Его пока еще не терзали мысли о том, что именно произошло на дуэли. Если честно, Григорий Васильевич, как и Владимир, думал, что все это происходило во сне, быть может, именно потому его голова была чиста, а совесть еще не проснулась.

Старик шел по темным улицам в полном одиночестве, лишь раз довелось ему услыхать где-то неподалеку недовольный дамский голос. В такое время и в таких местах (он шел по непривлекательным городским окраинам) людей обыкновенно не бывало.

Сон не приходил. «Какой, — спросит читатель, — может быть сон?». И то верно. Тогда решил он отправляться за письмецом.

***

Часы показывали девять, когда Григорий Васильевич, забрав безо всяких трудностей конверт, направлялся к Владимиру. Между прочим, поборов любопытство, он не посмел прочесть письмо сразу, а прочел его непосредственно по дороге к получателю, за что невозможно не похвалить моего героя. И, сказать по правде, оно очень и очень изумило окончательно сбитого с толку старика. Хотя поэзию он никогда не разбирал, из некоторых отдельных строк сумел сложить общее представление (но мы с тобой не можем быть до конца уверены, что верное).

Небо к утру прояснилось. По дороге обратно было темно невообразимо, разве что, чуть светлее, чем на той поляне, на которой ночью побывали герои, а тучи, будто специально решившие усложнить путь, делали темноту еще непрогляднее, ругая старика за легкомыслие по отношению к просьбе Дмитрия, к его письму и ко времени. На самом деле, как уже говорилось вначале Владимиром, плохая погода действительно свидетельствует о чем-то плохом, грустном, но порой мне просто нравится писать в такой, возможно, гнетущей и тяжелой атмосфере. Однако сам я не люблю пасмурную погоду, особенно поздними вечерами.

Тишина царствовала в усадьбе Владимира. Не уж-то все спят?

Григорий Васильевич быстрым шагом пересек двор. У него появлялось не очень хорошее предчувствие. А может, Владимир и вовсе еще не появлялся? Остался на всю ночь там… а передавать столь важное, как заметил Дмитрий, письмо через посредников было бы, как минимум, неуважительно.

Григорий Васильевич громко постучал в дверь. Тихо. Где ж все? Постучал во второй раз, в третий, но напрасно. Что же делать?

Вдруг позади герой услышал приближающуюся ходьбу. Он обернулся: к нему с некоторым недоумением приближался довольно крупный мужик с косою на плече.

— Доброе утро, господин, — обратился он к Григорию Васильевичу низким голосом, — извиняйте за вольность, что Вы здесь ищете?

Григорий Васильевич с некоторой опаской покосился на мужика, отмечая широченные плечи и могучую шею, однако довольно смело ответил:

— Да где ж хозяин-то? Владимир? Есть у меня для него кое-что.

Мужик скинул косу наземь, и, отряхнувши ручища, ответил после небольшой паузы:

— Собрал батюшка чемоданчик, отзавтракал и с первым лучом солнца уехал.

— Как уехал? Как так? Куда ж? На сколько?! — Григорий Васильевич совсем растерялся, уронив свой излюбленный гречневик.

— Это уж нам не известно, на сколько, — отвечал мужик, поднимая гречневик и передавая его старику. — Куда? А вон! — Он указал неопределенно рукою на поле, на лес вдали, на небо.

Григорий Васильевич с отчаянием сорвался с места, пробежал несколько метров в указанную сторону, остановился, словно в надежде увидеть вдали бричку, но поле пустовало, лишь где-то дальше косцы срезали высокую траву.

Мужик не спеша подошел к «обезумевшему» Григорию Васильевичу, остановился рядом и тоже устремил неопределенно взгляд вперед.

— Что-то, значиться, срочное? — тихо полюбопытствовал он, не поворачиваясь к гостю.

Григорий Васильевич глядел невидящим взором. Где-то вдали послышался тихий скрип, радостное восклицание и громкий смех, разбивший окончательно сердце старика. Его побелевшие пальцы, сжимавшие письмо так сильно, что, казалось, вот-вот испортят конверт, дрожали. Сердце упало куда-то вниз, его стук напоминал мокрое чваканье. Не успел…

Владимир был уже далеко. Теперь он не узнает, не прочтет эти столь важные для него строки, не простит Дмитрия, даже не увидит настоящую историю. Была ли, в таком случае, смерть Дмитрия напрасной? Это уж судить читателю…

И всему виной Григорий Васильевич? Даже самый для него ответственный момент закончился неудачей.

— Нет. Нет, уже нет… — тихо ответил он, оставаясь в неподвижности еще очень долгое время…

Конец повествования.

Письмо Дмитрия в стихах

«Моему самому преданному другу, Владимиру Безочину.

Я помню — любишь трудный слог,

Каким писать не научился,

Однако с честностью стремился

И получил такой итог.

Ну что ж, с начала… о! Суворов!

Хотя, при том пугливый льстец,

Замечу сразу без укоров,

Что он — бессовестный подлец.

И что старик, чью честь ты знаешь

(Не терпит ямб таких имен),

Поведал мне — не представляешь:

Роман его былых времен.

Слыхал однажды о Наташе,

Не позабыл того — гляди!

О страшном о её папаше

И о несчастнейшей любви.

Да-да, Суворова умела

И обожать, и понимать.

Но вот повесу-винодела

Сумела как-то отыскать.

Он был так чуден, так прекрасен!

А Миша — скучен и не ясен.

И то ли любит, то ли нет,

Сердца не терпят сей ответ.

И боль с терзаньями сменились

Щемящей нежностью в душе.

И злость, и ревностность томились,

У Миши. Боже мой, уже

Того гуляку мы не встретим!

Зачем, тот дух тебе, зачем?

Лишился чести вместе с этим –

Дуэль тревожила совсем.

А потому, свершивши зло,

Чтоб никому не привлекло

Гласить о том на разный лад,

«Мишаня» в ночь покинул град.

Ну, полно, полно, хватит сплетен.

Поступок этот забывали –

Толпою вдоволь был изъеден

(А может, впрочем, не слыхали).

Теперь о мне. Пропала вера!

Прошла трепещущая эра.

Мне чудно, жутко ежедневно,

И совестно попеременно,

Что кто-то, возбудив укор,

Судящий свой бросает взор.

И осужденью повод был:

Я к лекарям не обращался,

Признаться, даже не пытался,

Однако твёрдо говорил,

Что да, бывал, лечусь хожу

А сам встречался с господами,

Что обличены стали нами…

Достойно долг свой понесу.

И ты не смог понять сегого,

Свой монолог оставлю вновь.

И веришь ли в кого другого?

В тебе течёт иная кровь.

Знавал Недаров звонаря,

Что был и добр, справедлив.

Но в нем народ богатыря

Не разувидел. Полюбив

Душой простою целый свет,

Пороки, дрянности и люд,

Однажды в дни цветущих лет

Земле оставил тело тут.

И да, мой друг, не стар он был.

И то ли сердце отказало,

Иль хулиган его убил

(В те дни гражданка назревала).

Однако если бы ему

Положен был бы больший срок,

Он прожил дольше, потому

Что с верой был не одинок.

Исполнил долг — ему покой.

Судьбою проклят человек:

Найти обязан смысл свой

В людской короткий, скучный век.

Но кто оставит в чем-то след,

Кого с гордыней вспоминать

Все будут очень много лет,

И повседневно узнавать.

А кто-то должен ради них

Нутро свое отдать в залог.

Без шестерни и стрел утих

Часов великих ровный рок.

Без пешек раунд не начнёшь,

Пустыней горстку не считают.

А значит, «малых» не найдёшь,

«Больших людей» не выделяют.

Любовь засела в сердце Миши.

Они расстались. Шли года.

На именинах — только тише!

Он был сердит, как никогда.

Случилось знать его «затею».

Ваш менуэт не оценил.

Был слишком очарован ею

И сам с собою говорил.

Ни совести, ни сожаленья

Об «опыте» былых времен!

Поддавшись слепо исступленью,

Был алчной думой отвлечен.

Расправы пожелал с тобою,

Картель не мог ещё писать,

И здесь иронии не скрою –

Любитель был «поубивать».

Я тут же понял — вот оно!

Как будто вспышка вдохновенья,

А следом — мигом озаренье,

Элементарно и смешно.

Владимир, как ты славно пишешь!

Во всем порядке отклик слышишь,

А я, подобно якорю…

Я жизнь свою тебе дарю!

Судьба, мой друг, сестра морали!

Я, наконец, нашел ответ.

А мы с тобой не понимали…

Но, впрочем, полно. Этот свет

Отныне вновь тебе доступен,

Отныне тих и неприступен,

Со мною более живой,

Но, мой приятель, я с тобой!

Пусти же взор навстречу смело

Светилу с небом, постоя,

Внутри почувствуешь — запело,

Затрепетало — это я.

Я благодарен буду вечно,

Всегда с тобою буду тут.

И на прощание беспечно

Оставлю это.

Хватит, ждут…

Письмо свое я завершаю,

В твоих глазах найти мечтаю

Однажды счастье… и покой,

Прощай, мой друг, навеки твой…»

От автора

Вот и мое повествование подошло к концу. Трагичный конец (если быть точным, сама кульминация) зародился у меня еще в самом начале. Григорий Васильевич, по задумке, появляется в повести только для того, чтобы после вложенной в дневник Владимира картели именно от его лица и докончить произведение, ибо, как известно, описывал Владимир события спустя определенное время и в ярких красках и деталях. Соответственно, читатель бы верно подумал, что, если уж он все еще пишет, значится, остался живой. Конечно, смерть Дмитрия также можно было предугадать, учитывая некоторые знаки, любезно оставленные мною как бы невзначай. Однако, как увидел читатель, повесть закончилась авторским повествованием.

Кроме прочего, хотелось мне также вставить письмо Дмитрия до сцены около усадьбы Владимира, но и здесь пришлось внести небольшие изменения. Возможно, если бы письмо это было написано в прозе, им бы мое произведение и завершилось. Не знаю, что именно меня смутило. Наверное, столь резкая смена условного ритма произведения могла многим читателям не понравится, как уже было сказано, эта повесть не должна быть трудной для восприятия.

Наталья и неясные чувства Владимира к этой героине также появляются лишь для того, чтобы подчеркнуть важность темы дружбы между главным героем и Дмитрием. Когда только-только появился слабый намек на сюжет, никакой Натальи не было и вовсе. Но идея хранилась у меня в голове чуть больше двух лет, за это время вырабатывался «уместный» слог, изучались различные документы.

Конечно, тема дружбы играет важную роль, однако не главную. Особое внимание уделялось другим различным психологическим темам, и именно такое время (девятнадцатый век) указывает на то, что проблемы, описанные в повести, актуальны до сих пор.

В общем-то, это все, что мне хотелось сказать по поводу композиции произведения. Это моя первая работа в подобном жанре и, надеюсь, не последняя. Хочу выразить огромную благодарность тебе, читатель, потративший время на мою книжечку. Пишу я вовсе не с целью получить прибыль, потому электронные варианты всех моих будущих работ можно прочитать всем желающим абсолютно бесплатно!

Content

Юлия Волкова
das Los