Хлоя Лиезе

Мотив омелы

Праздничный роман-новелла со слоубёрном от ненависти до любви, идеально подходящий фанатам «Мой любимый враг» и «Вам письмо».

Глава 1

Плейлист: Ella Fitzgerald — Let It Snow! Let It Snow! Let It Snow!

Мир — это снежный шар. Крупные застывшие хлопья кружат вокруг меня, падая с серебристого как фольга неба. Холодный порыв ветра жалит мои щёки и треплет одежду. Это моя утренняя прогулка до «Книжного Магазинчика Бейли», где я являюсь со-управляющей и местным энтузиастом праздника, и я начинаю декабрь так же, как и много лет до этого: мои руки в митенках обхватывают стакан горячего какао с перечной мятой (с шоколадным сиропом и двойной порцией взбитых сливок), пока хрипловато-сладкий голос Эллы Фитцджеральд поёт в моих наушниках.

«Пусть идёт снег! Пусть идёт снег! Пусть идёт снег!»

Распахнув дверь книжного магазина как раз в тот момент, когда песня закачивается, и голос Эллы стихает, я стягиваю свои шумоподавляющие наушники, которые благодаря густому белому искусственному меху держат мои уши в тепле. Пора посмотреть в лицо реальности: эта изумительная жизнь, полная праздничных мелодий, живописного снегопада и управления «Книжным Магазинчиком Бейли» была бы мечтой, воплотившейся в жизнь, если бы не одна маленькая деталь…

Мой взгляд останавливается на знакомой территории: высокий рост, широкие плечи и накрахмаленный снежно-белый хлопок.

Ладно. Маленькой эту «деталь» не назвать.

— Мисс Ди Натале, — холод в голосе моего оппонента стекает по моему позвоночнику как капля, только что упавшая с сосульки.

Я попой захлопываю дверь, затем локтем задвигаю засов и запираю нас внутри, поскольку до открытия ещё час. Держа своё горячее какао и холщовую сумку с украшениями ручной работы, сделанными для праздничного настроения, я отвечаю с притворной бодростью:

— Мистер Фрост.

Мой враг с очень подходящей фамилией^1 многозначительно смотрит на антикварные настенные часы, отчего его лицо оказывается в профиль. Красивый прямой нос, скулы, которыми можно резать лёд, сильная линия подбородка. Одна тёмная бровь выгибается, и его зелёные глаза цвета гаультерии пригвождают меня к месту.

— Как хорошо, что вы присоединились к нам… с опозданием на три минуты.

Я его ненавижу. Он колючий остролист в пихтовой гирлянде моей жизни.

Двенадцать мучительных месяцев я терпела совместное управление старейшим независимым книжным магазином в городе с Джонатаном Фростом, истинным Скруджем, и если честно, я считаю чудом, что продержалась так долго и не слетела с катушек.

Удерживая его взгляд, я делаю большой и шумный глоток взбитых сливок со своего горячего шоколада, затем облизываю губы, поскольку это действует ему на нервы, и после замечания про «опоздание на три минуты» это меньшее, чего он заслуживает.

Его взгляд опускается к моим губам. Челюсти сжимаются. Затем он резко отворачивается.

— Дайте угадаю, — его голос звучит ворчливо, глаза сосредоточены на невскрытой коробке новинок, пока он выдвигает лезвие канцелярского ножа и потрошит коробку так, будто это брюхо рыбы — одним четким разрезом по шву. — Они неправильно приготовили ваше дорогущее шоколадное молоко.

Я скриплю зубами, проходя вдоль витрины.

— Это горячее какао. И они забыли добавить перечную мяту. Я не могу начинать праздничный сезон без неё.

После того, как я обхожу его, он потрошит следующую коробку с плавной грацией хладнокровного убийцы. Я наблюдаю, как он опускает выдвижное лезвие, кладёт нож перпендикулярно краю столешницы, затем рывком открывает коробку, наглядно демонстрируя, как напрягаются мышцы у него под рубашкой.

Это трагедия, что личность, подобная куску угля, наделена таким телом.

— Глаза выше, Габриэлла.

— Я слежу за этим канцелярским ножом.

— Конечно, так и есть.

Мои щеки пылают. Я с силой своего раздражения ставлю праздничные украшения на прилавок и слышу, как одно треснуло.

— Любой, кто знал бы, сколько слэшеров вы прочли, мистер Фрост, следил бы за этим канцелярским ножом.

— Значит, она присматривается не только к моим мускулам, но и к моим личным покупкам в книжном магазине.

— Я… — у меня вырывается разъярённый рык. Но когда я отворачиваюсь от него и замираю, моя ярость тает, потому что я замечаю на столе тарелку с изящным сахарным печеньем. Выполненные в форме, которая является данью уважения каждому зимнему празднику, они сверкают бриллиантово-яркими кристаллами сахара. Наклоняясь, чтобы рассмотреть поближе, я вдыхаю их аромат. Насыщенный, маслянистый, сладкий. Я уже чувствую, как они тают у меня на языке.

— Откуда они взялись?

— Угадай с одного раза, — Джонатан взваливает обе коробки себе на плечи, отчего под его рубашкой появляются ещё более отвлекающие мускулы.

Я поворачиваюсь лицом к загадочному печенью, чтобы меня не обвинили в том, что я пялюсь на его задницу, пока он идёт к полкам, посвящённым новым изданиям. Ломая голову, я ставлю на стол своё горячее какао, затем снимаю варежки, шарф и пальто и вешаю их на свой привычный крючок. Я беру с тарелки одно из печений, рассматривая его.

— Чета Бейли?

Джонатан устало вздыхает.

— Что? Это совершенно разумное предположение!

Владельцы книжного магазина, мистер и миссис Бейли, заходят сюда нечасто, но они заботливые, и они для меня как бабушка с дедушкой. Я проработала у них шесть лет, сначала неполный рабочий день во время учёбы в колледже, затем последние два года в качестве управляющей, после окончания учёбы. Они знают, как сильно я люблю декабрь, всё праздничное и, конечно же, сладости. Я легко могла представить, что они заказали доставку печенья в магазин для нас (Джонатана они тоже любят по какой-то непонятной причине).

Итак, если они не отправляли печенье, то кто же тогда? Больше никого нет, из-за очень ограниченного бюджета в этом году и того факта, что наш единственный помощник, студент колледжа, работавший неполный рабочий день, уволился на прошлой неделе. Очевидно, Кларк счёл нашу с Джонатаном динамику «токсично враждебной».

Ну и дети пошли. Вообще не выносят конфликтов.

— Что ж, тогда, мистер Фрост, — я рассматриваю печенье. — Если не от Бейли, то откуда они взялись?

Джонатан цокает языком, выстраивая идеально ровный ряд книг.

— «С одного раза», Габриэлла, означает «с одного раза».

Озадаченная, но очарованная божественным ароматом сахарного печенья, я почти откусываю кусочек. Затем останавливаюсь. Над моей головой вспыхивает лампочка. Указывая печеньем в его сторону, я окидываю Джонатана подозрительным взглядом.

— Ты.

Он замолкает, и книга, которую он держит, застывает в воздухе. Затем он медленно оглядывается через плечо, и наши взгляды встречаются. Его лицо… непроницаемо.

Пусть мне нелегко интерпретировать выражения лиц людей, но чем дольше я их знаю, тем лучше могу наблюдать закономерности и запоминать их значение. После двенадцати несчастных месяцев наблюдения за множеством едва уловимых изменений в его высеченных изо льда чертах лица я знаю больше выражений Джонатана Фроста, чем мне хотелось бы признать. Но конкретно это — новое.

Выбитая из колеи, я прикусываю нижнюю губу — капелька боли, чтобы успокоиться. Я наблюдаю, как его взгляд опускается к моим губам, его глаза темнеют.

Внезапно мне становится ужасно жарко в моем изумрудно-зелёном платье-свитере. Отопление включено на максимум?

— Если ты принёс это печенье… — я пытаюсь взять себя в руки, но мой голос странно хриплый. — Вопрос один… зачем?

Взгляд Джонатана поднимается и встречается с моим. Ещё одно выражение, которое я не узнаю. От этого у меня сводит живот.

Он открывает рот, как будто собирается мне ответить, но тут кто-то стучит кулаком во входную дверь магазина. Джонатан хмуро смотрит в его сторону и рявкает:

— Закрыто до десяти!

В комнате стало прохладнее, и все те мысленные фокусы, которые Джонатан проделывал со своими глазами, исчезли. Здравомыслящая и вернувшаяся в свою шкуру, я бросаю печенье, как горячую картофелину, стряхиваю крошки с рук и направляюсь к входной двери.

— Слишком боишься, чтобы попробовать? — тягуче интересуется он.

Должно быть, печенье принёс именно он. Вероятно, испёк с нуля только для того, чтобы добавить в тесто слабительное.

— День, когда я съем то, что вы приготовили, станет днём, когда ад замёрзнет, мистер Фрост. И просто, чтобы вы знали, отравление кого-либо является уголовным преступлением.

Он вернулся к полкам, аккуратно расставляет книги в ряд.

— Если несмертельно, то сидеть всего несколько лет.

Я натыкаюсь на дверь, крича:

— Я так и знала!

— Серьёзно, Габриэлла, — он закатывает глаза. — Я читаю триллеры. Это не значит, что я хочу оказаться в одном из них.

— Я всё равно спрячу канцелярские ножи.

Собираясь отпереть дверь, я ловлю своё отражение в матовом стекле. После утренней дороги на работу, продуваемой всеми ветрами, и интеллектуальных игр Джонатана я выгляжу так, словно прошла сквозь торнадо: щёки раскраснелись так же, как и мои губы; карие глаза размером с блюдца лихорадочно моргают; мои медово-каштановые распущенные локоны, которые обычно падают на плечи, выглядят наэлектризованными.

— Кошмар, — пока я суечусь со своими волосами и приказываю глазам выглядеть менее безумными, по моей шее пробегает покалывание осознания. Глаза Джонатана встречаются с моими в отражении в стекле. Он ещё раз холодно выгибает бровь. Я показываю ему язык.

— Очень по-взрослому, — говорит он.

— Это говорит парень, оставляющий какого-то бедного курьера замерзать на тротуаре.

Джонатан — кто бы мог подумать — упрямец, который не отпирает дверь до открытия магазина, но иногда курьеры теряются и не могут найти вход в переулок. Я тот отзывчивый человек, который помогает им.

Отодвинув засов, я открываю дверь и вижу курьера — по крайней мере, его ноги — шатающегося под тяжестью букета, который заслоняет верхнюю часть его тела.

Голос из-за цветов произносит:

— Доставка для мисс Габриэллы Ди Натале?

Я смотрю на букет с отвисшей челюстью. Эти цветы стоят сотни долларов. Малиновые розы и бархатные пуансеттии, весёлые веточки сосны и остролиста, белоснежные лилии размером с обеденную тарелку. Их приторный запах ударяет мне в нос, и от яростного чихания я сгибаюсь пополам.

Тёплое туловище размером с дом протискивается мимо меня, когда очередное чихание сотрясает моё тело. Джонатан хватает конусовидную вазу так, словно это веточка, а не десять килограмм цветочного богатства, и тянется прямо к записке, вложенной внутрь. Мне не менее любопытно узнать, от кого это — я знаю не больше него.

— Эмм, но… — курьеры, наконец, выглядывает из-за букета. — Это для мисс Габриэллы Ди… — его голос стихает под ледяным взглядом Джонатана. — Мне нужна подпись.

— А что, похоже, что она в состоянии расписаться? — Джонатан резко поворачивает голову в мою сторону, когда я сгибаюсь пополам от очередного чихания, затем размашисто расписывается. — Габриэлла, скажи ему, что я не краду твои цветы.

— Не крадёт. Всё в порядке. Спа… а-а-а-апЧХИ!

— Счастливых праздников, — говорит Джонатан, закрывая дверь у курьера перед носом. — Это последнее первое декабря, когда я появился с оливковой ветвью в виде выпечки. Ты обвиняешь меня в том, что я отравлю тебя печеньем, тогда как твой парень дарит тебе биологическую отраву, — он пересекает магазин по направлению к подсобке, методично выдёргивая каждую лилию из букета. — Ну и типа ты себе нашла.

Я сгибаюсь пополам от чихания, от которого сотрясаются все мои носовые пазухи.

— Ч-что?

— Знает тебя достаточно хорошо, чтобы отправить праздничный букет, но недостаточно хорошо, чтобы убедиться, что у букета будет слабый аромат. Сильные запахи заставляют тебя чихать и вызывают головную боль.

— Он не… Подожди. Откуда ты это знаешь?

— Двенадцать месяцев, мисс Ди Натале, — Джонатан кладёт букет на прилавок, распахивает заднюю дверь, ведущую в переулок, и выбрасывает лилии стоимостью в сто долларов в мусорный контейнер так, как будто это какие-то паразиты.

— Двенадцать месяцев что? — спрашиваю я.

Закрыв дверь, он направляется на мини-кухню в комнате отдыха, где мы держим кофейник и кружки, а также шкафчик с закусками, полки которого разделены посередине разделительной лентой, как будто мы враждующие страны, и уголок упаковки чипсов, вторгающийся на территорию противника, является поводом для войны.

Джонатан включает воду в раковине и закатывает рукава до локтей, каждый подворот безупречного белого хлопка обнажает пять новых сантиметров рельефных мышц и лёгкий покров тёмных волосков. Я говорю себе перестать пялиться, но не могу.

Помимо двух моих лучших друзей, которые также являются моими соседями по комнате, единственный человек, с которым я провожу так много времени — это Джонатан Фрост с сосулькой в заднице, и я думаю, что это деформирует мой мозг — изо дня в день, восемь вечных часов рядом с ним. Касаться локтями, когда мы проходим мимо друг друга в магазине. Наблюдать, как он кряхтит и напрягает все эти мышцы, открывая коробки и расставляя товары на полках. Ловить то, как он прищуривается, когда я нарушаю правила, плюхаюсь на пол рядом с юным посетителем и открываю книгу, чтобы почитать ему или ей.

Иногда в эти невысказанные моменты происходят подобные вещи. Мой разум стирает пятьдесят две недели ежедневных склок и мелких сражений за власть и делает необъяснимый поворот, как будто зацикливаясь на его предплечьях, смотря на его руки, когда они скользят и трутся под водой. А потом я начинаю думать о других случаях, когда руки сгибаются и ладони становятся влажными. Я думаю о согнутых пальцах, и теперь его большой палец трёт чернильное пятно на ладони, а я думаю о том, как его большой палец трёт другие места и…

— Двенадцать месяцев, — его голос громом разносится по воздуху, и я выпрямляюсь, словно молния только что пронзила мой позвоночник. — Пятьдесят две недели. Шесть дней в неделю. По восемь часов в день. Две тысячи четыреста девяносто шесть часов, — сосредоточив внимание на своей задаче, он выключает воду, резким движением срывает с подставки бумажное полотенце, затем вытирает руки. — Хочешь верь, хочешь нет, но я кое-что узнал в процессе.

Собравшись с духом, я складываю руки на груди.

— Понятно. «Держи друзей близко, врагов ещё ближе». Разве не так говорится?

Джонатан поднимает взгляд и смотрит мне в глаза, и его пристальный взгляд говорит на каком-то загадочном языке, которого я не понимаю.

Я ненавижу это чувство. Оно старое и знакомое, и оно никогда не перестаёт вскрывать язву моих сложностей с социализацией. Я нейроотличная девушка в нейротипичном мире, и мой аутичный мозг не читает людей так, как это делает Джонатан Гений Тактики Фрост. Это одна из самых первых вещей, которая вызвала у меня неприязнь к нему: я чувствую его хитрость, его холодный, расчётливый ум. У него есть то, чего нет у меня, он видит то, чего не могу я, и он безжалостно владеет этим оружием. Именно поэтому чета Бейли наняла его.

Потому что в нём есть всё, чего нет во мне.

И в мои худшие моменты это заставляет меня чувствовать, что меня недостаточно.

Я хотела быть всем, в чём нуждались Бейли, когда миссис Бейли ушла с поста управляющего, и они повысили меня. Бейли тоже этого хотели. Они любят меня. Им нравится, как я люблю книжный магазин. И их прибыль, безусловно, была бы лучше, если бы только один менеджер работал сейчас, в эпоху, которая быстро уничтожает независимые книжные магазины.

Но после моего первого года самостоятельной работы, видя, что я тону в потоке управленческих задач, Бейли усадили меня за чай и сказали, что это слишком много работы для одного человека — я заслуживаю со-управляющего.

И вот так ровно год назад Джонатан был принят на работу. Переполненная праздничным возбуждением, я вошла и увидела, как он оживлённо беседует с мистером Бейли, а щёки миссис Бейли порозовели, когда он сказал что-то, что заставило её улыбнуться. Меня узурпировали. Это ударило меня, как снежный ком в солнечное сплетение.

С тех пор он обитает здесь, влюбив в себя чету Бейли и доказав, что он незаменим. Он уверен в себе и хладнокровно эффективен, и после года, проведённого под его влиянием, «Книжный Магазинчик Бейли» работает как хорошо отлаженная машина.

Джонатан — мозг этого места. Я признаю это.

Но я? Я — душа.

Я — причудливые штрихи в витрине, продуманное добавление плюшевых кресел, расставленных по уютным уголкам. Я — тёплая улыбка, которая приветствует вас, и изящный столик-витрина, который привлекает вас. И Джонатан это знает. Он знает, что без меня это место было бы эффективным, но безличным, опрятным, но скучным.

Короче говоря, он нуждается во мне так же сильно, как я нуждаюсь в нём.

Я понимаю, что это звучит как отличный повод объединить усилия и забыть о разногласиях. Но с тех пор, как два года назад по соседству появился Ужасный Сетевой Книжный Магазин (также известный как «Страницы Поттера»), и наша прибыль резко упала, я знаю, что это только вопрос времени, когда Бейли сообщат новость о том, что они больше не могут позволить себе нас обоих. И, чёрт возьми, я не собираюсь уступать своё место, позволять Джонатану Фросту стать доминирующей силой, которая сделает выбор Бейли между нами чем-то очевидным.

То есть, пусть наша вражда начиналась как столкновение личностей, но теперь это поединок не на жизнь, а на смерть.

Э-э… на профессиональную смерть, имею в виду.

Капля воды из крана падает со звоном, сбивая мой разум с его извилистого пути.

Я осознаю, что пялилась на Джонатана.

И Джонатан смотрел в ответ.

Очевидно, мы занимаемся этим уже некоторое время, судя по тому, как мир начинает расплываться, а мои глаза кричат, чтобы я моргнула.

Джонатан, поскольку он сделан из какого-то криогенного инопланетного вещества, конечно же, выглядит совершенно непринуждённо, пока стоит в дверном проёме, скрестив руки на груди. Он мог бы заниматься этим весь день. Моргание — для слабаков.

Не в силах игнорировать мольбу своих глаз о пощаде, я поворачиваюсь к массивной цветочной композиции и быстро моргаю, едва сдерживая вздох облегчения, когда поворачиваю вазу и осматриваю её. И тут я замечаю маленькую открытку, засунутую между цветами. Я была так потрясена Джонатаном, что забыла посмотреть в записку, объясняющую, от кого это.

Моя рука уже на полпути к карточке, когда Джонатан говорит:

— Подожди.

Застыв на месте, я чувствую его за спиной. Не настолько близко, чтобы это было неуместно или назойливо, но достаточно близко, чтобы чувствовать его твёрдое тепло позади себя, вдыхать его слабый запах зимнего леса. Я ненавижу, что от стольких запахов у меня болит голова, но запах Джонатана, бесспорно, приятен.

Протягивая руку мимо меня, он отсоединяет пуансеттию от пластикового зажима, удерживающего карточку.

— Осторожно.

Я поднимаю глаза и встречаюсь с ним взглядом. Они зелёные как хвоя, его челюсти плотно сжаты. В тёплом свете магазина я улавливаю отблеск каштанового в горько-сладко-шоколадных волнах его волос.

— Что осторожно? — спрашиваю я.

— Пуансеттия. Она может вызвать сыпь.

Я фыркаю.

— Сыпь.

— Сыпь, Габриэлла, — он указывает подбородком на записку. — Я же сказал тебе, что я не тот, о ком тебе стоит беспокоиться. Твой парень прислал худший кошмар для твоих носовых пазух и ядовитые растения.

Вот снова это. Мой парень.

Мы с Треем не вместе уже шесть месяцев, и даже до этого «вместе» было слишком щедрым термином. Я из тех, кому нужно время, чтобы почувствовать влечение, и хотя я, безусловно, была сражена Треем, улыбчивым золотоволосым парнем, который однажды утром купил мне горячее какао в кофейне, где я видела, как он заказывал латте, я не знала, как отношусь к идее отношений с ним. Но Трей был настойчив, и вскоре он покупал мне напиток каждое утро, писал мне смс весь день, присылал частную машину ждать возле книжного магазина после работы, чтобы отвезти меня к нему, где он угощал меня вином и ужинал со мной.

Что, оглядываясь назад, было тревожным сигналом. Я прямым текстом говорила, что мне нужно время, чтобы разобраться в своих чувствах. Трей лишь преследовал меня с ещё большим рвением. И в течение двух месяцев я позволила привлекательной рутине наших ужинов и бесед, когда мне писали смс и проверяли, как дела, притупить предупреждающие сигналы, звучащие в моём мозгу. Я успокаивала себя тем, что у нас всё сложилось хорошо, не так ли? Конечно, он ухаживал за мной немного напористо, но большинству людей, которых я знала, не требовалось столько времени, сколько мне.

Будучи демисексуалом, я испытываю влечение реже и по-другому, чем большинство других людей. Мне требуется некоторое время, чтобы понять, нахожу ли я кого-то привлекательным или испытываю ли к нему сексуальное желание, нравится ли мне запах его кожи, ощущение прикосновения его руки к моей или идея физической близости. Каждый раз, когда я испытывала подобное желание, оно возникало после того, как я сближалась с этим человеком, устанавливала контакт и знакомство. И чтобы разобраться с этим, мне требуется время.

Трей просто не понял этого, а я явно недостаточно хорошо постаралась объясниться. По крайней мере, тогда я так думала. Теперь я знаю лучше — того, что я ему сказала, должно было быть достаточно, и хороший партнёр уважал бы мои границы, а не нарушал их.

Джонатан догадался, что я с кем-то встречаюсь. Трей никогда не приходил в магазин, что меня немного огорчило, поскольку «Книжный Магазинчик Бейли» — моя гордость и радость, но он говорил, что занят и работает на другом конце города в сфере финансов, и что однажды утром он выпил кофе в моём местном заведении из-за встречи с клиентами, но теперь, из-за меня, ежедневная утренняя поездка через весь город за кофе того стоила.

Я получала цветы — и да, от них я всегда чихала — с сентиментальными стихотворными записками. Он писал мне и звонил достаточно часто, чтобы стало очевидно, что в моей жизни кто-то есть.

Но только на нашей летней распродаже, когда я деловито бегала туда-сюда, Джонатан понял, кто это был, когда увидел, как имя Трея высветилось на моём телефоне.

Я видела, как он указал на мой сотовый, а затем пригвоздил меня своим ледяным взглядом.

— Кто это?

— Не то чтобы это тебя касалось… — я схватила свой телефон со стойки. — Но это тот парень, с которым я встречаюсь.

— Так вот с кем ты, — его голос был жёстким и сочился презрением. — Трей Поттер. Сын и наследник «Страниц Поттера», наш конкурент номер один, который пытается выкупить нас.

Я помню, как моё сердце грохотало в ушах, как унижение захлестнуло меня, когда мир рухнул у меня под ногами. Трей сказал мне, что он родственник Поттеров, но никогда не упоминал, что он сын владельца, никогда ничего не говорил о предполагаемом выкупе. Не знали этого и супруги Бейли, которые к тому времени доверяли Джонатану гораздо больше финансовых нюансов бизнеса, чем мне.

Я стояла под неодобрительным взглядом Джонатана Фроста, пошатываясь, когда всё встало на свои места — вопросы Трея о книжном магазине, о моих отношениях с четой Бейли, его нежелание показываться здесь, его просьба сохранить наши отношения в тайне. Потрясённая, с уязвлённой гордостью, я вызывающе вздёрнула подбородок, собрала всю силу воли, чтобы не расплакаться, ничего не сказала Джонатану и рванула мимо него.

В ту ночь я высказала всё Трею лицом к лицу и порвала с ним. Он умолял поверить, что он любит меня, и что пока ему было поручено «изучить отношения со мной на предмет их стратегических возможностей» — что, поговорив со своими лучшими друзьями, я расшифровала как «посмотреть, можно ли переманить меня на сторону Поттеров, чтобы я убедила чету Бейли продать магазин» — в процессе он влюбился в меня.

«Я не могу жить без тебя, — сказал он. — Ты не можешь оставить меня. Я никогда не забуду тебя».

Вот в чём особенность чтения романов: это научило меня ценить хорошее пресмыкательство, но также научило распознавать токсичного персонажа, когда я его вижу. Я поняла, что у Трея на лбу написано «токсичный».

С тех пор я бесчисленное количество раз подумывала о том, чтобы прояснить Джонатану ситуацию, сказав ему, что в тот день он подумал обо мне самое худшее, хотя понятия не имел, что я сделала или чего не знала. Что, пусть мне ненавистно то, как он мне это высказал, я благодарна за то, что он сбросил на меня эту бомбу. Что из-за его жестокой честности я раскопала истинные мотивы Трея, порвала с ним отношения и рассказала чете Бейли, что именно произошло, чтобы быть уверенной — они знают, что я полностью предана им и этому месту.

Но меня каждый раз останавливает то, что в этой битве за книжный магазин у нас не принято обсуждать нашу личную жизнь, не говоря уже о признании в уязвимых чувствах. Это потребовало бы ослабления бдительности. В нашей нескончаемой битве за превосходство я не могу пойти на такой риск.

В моменты моей наибольшей благосклонности к Джонатану — и может, это были также моменты, когда я хоть немного переживала об его хорошем мнении обо мне — я надеялась, что он сложит два и два вместе. Что Джонатан поймёт, что Трей остался в прошлом, когда пройдут месяцы, а выкупа не произойдёт, когда мои отношения с четой Бейли останутся тёплыми и семейными, и не будет никаких следов моего бывшего. Очевидно, я ожидала слишком многого.

И теперь я знаю почему. Джонатан Фрост всегда думал обо мне только самое худшее. И, возможно, в глубине души я уже знала это. Но теперь, когда это совершенно очевидно, прямо у меня перед глазами, извращённое наслаждение, которое я получу, доказав, что он неправ, намного перевешивает реальную уязвимость того, что я собираюсь признать. Я больше не могу этого делать, не могу выносить ни секунды дольше, позволяя ему быть таким чертовски самодовольным и уверенным, будто я именно такая, какой он меня считает.

Так что, глядя на Джонатана снизу вверх, я говорю ему:

— Трей определённо так поступил бы. Вот только он не является моим парнем с тех пор, как я рассталась с ним шесть месяцев назад. На самом деле, ты был тем, кто просветил меня, Джонатан, но, конечно, ты решил, будто я уже знала о выкупе, и не учёл, что с тех пор, как ты появился здесь, меня отстранили от важных финансовых встреч, и что я вообще ничего не знала. Благодаря тебе я поняла, что Трей был со мной из-за моего влияния на чету Бейли, надеялся, что он сможет переманить меня на свою сторону и убедить их принять предложение Поттеров о выкупе.

Укол смущения от того, что я только что сказала, поглощается ликованием, когда я наблюдаю, как краска сходит с лица Джонатана. Его рот приоткрывается. Его рука с цветами падает на прилавок с оглушительным стуком. Я лишила Джонатана Фроста дара речи.

Обрадованная, я одариваю его довольной улыбкой.

— Возможно, пришло время перейти к чтению полицейских детективов, мистер Фрост. Ваши навыки сыщика слабеют.

На этой торжествующей ноте я делаю пируэт в сторону от прилавка и подхватываю свои самодельные украшения.

Пришло время превратить это место в зимнюю страну чудес.

Глава 2

Плейлист: Mountain Man — Greensleeves

Когда я восемь часов спустя закрываю за собой дверь, меня встречает хор криков «Добро пожаловать домой!».

Джун и Элай, мои лучшие друзья, а также соседи по комнате, расположены на тех же местах, что и всегда, когда наши свободные вечера совпадают — Элай на диване, ожидает, когда можно будет разделить утяжелённое одеяло, Джун, как одинокая правительница, восседает на своём кресле. Бросая зефир в телевизор, Джун шипит, когда на экране появляется Эбенезер Скрудж Майкла Кейна. Праздничный киномарафон начался.

— Еды, — невнятно бормочу я, снимая ботинки. Я срываю с себя зимнюю одежду и оставляю за собой мокрый след в прихожей нашей квартиры.

— Суп горячий, — говорит Элай.

— Хорошо. Мне нужно оттаять.

Я бреду на кухню и наливаю себе тарелку великолепного куриного супа Элая, борясь с приступом ошеломляющей меланхолии. Немытые дорожные кофейные кружки Джун валяются на столе рядом с кулинарными книгами Элая. Элай смеётся над фильмом, когда Джун делает Скруджу красочный жест рукой. Я закрываю глаза и наслаждаюсь моментом, запечатлевая его в своих воспоминаниях, потому что знаю, что эти отношения с соседями по комнате не будут длиться вечно.

Со времен колледжа мы втроём жили вместе, потому что это позволяло нам экономить деньги в дорогом городе и позволить себе жильё получше, чем мы могли бы снять самостоятельно. Но я знаю, что будет дальше. Скоро Элай и его бойфренд Люк будут жить вместе; Джун наконец-то переедет поближе к больнице, потому что устала от долгих поездок на работу.

А я буду одинокой Габриэллой, с её кошкой Имбирным Пряником и стопками любовных романов от пола до потолка. И это не плохая жизнь, просто… Я буду скучать по ним, и я не умею приспосабливаться к переменам, и правда в том, что, хотя праздники — моё любимое время года, это не только потому, что я люблю снег и абсолютно всё мятно-шоколадное, сахарное печенье и праздничные традиции — это люди, с которыми я провожу данное время года, и благодаря которым оно значит для меня всё. Это наш праздничный киномарафон, когда мы готовим пиццу по семейному рецепту вместе с суфганией от Элая. Это когда мы втроём совершаем нашу ежегодную прогулку по зимней стране чудес в оранжерее с крепким сидром в термосах, а Джун, подвыпив, затевает игру в снежки по дороге домой.

Что, если это наш последние совместные праздники?

Джун застаёт меня погружённой в свои сентиментальные мысли и хмурится.

— Всё в порядке?

— Да, — я отворачиваюсь, чтобы она не видела, как я хандрю. — Как у вас дела на работе?

— Загружены, — отвечают они оба.

Это почти всё, что я получаю от них, когда спрашиваю о работе, поскольку это конфиденциальная информация. Джун — медсестра отделения интенсивной терапии, а Элай — детский психотерапевт.

— А как насчёт тебя? — окликает Джун, когда я поджариваю себе кусочек тоста.

— Утомительно, — говорю я ей, смотря по телевизору титры-заставку «Рождественской песни с Маппетами». — Я весь день имею дело со своим собственным Скруджем.

Джонатан был угрюмее обычного, когда я украшала книжный магазин и подпевала своему праздничному плейлисту. Пока я украшала залы самодельными сверкающими снежинками из глины и папье-маше, кинарами и рождественскими елками, семизвёздочными пиньятами и подсвечниками на семь свечей, символами солнцестояния, я неоднократно ловила на себе его взгляд с этим новым, хмурым, загадочным выражением. И когда ему пришло время уходить — мы по очереди остаёмся до семи, чтобы закрыть магазин — он выбежал, даже не сказав своего обычного угрюмого «Доброй ночи».

Когда я возвращаюсь в гостиную, Элай откидывает одеяло для меня на диване. Я приземляюсь с неуклюжим шлепком и едва ухитряюсь не забрызгать нас супом.

— Итак, ты имела дело с мистером Скруджем, — говорит он, — и сегодня первое декабря. Это значит, что ты сегодня украсила книжный магазин. Это кого угодно вымотает. Как ты это делаешь сама, выше моего понимания. Тебе следует нанять кого-нибудь в помощь.

— На это нет денег, Элай.

— Этот придурок, с которым она работает, мог бы ей помочь, — бормочет Джун в свой суп.

— Ха, — я фыркаю. — Он бы никогда и не подумал. Джонатан такой гринч.

Поставив фильм на паузу, Элай дипломатично говорит:

— Возможно, праздники — непростой для него период.

Мы с Джун сверлим его суровыми взглядами.

Он поднимает свободную руку в знак капитуляции.

— Я просто говорю, что по разным уважительным причинам не все любят праздники.

— А что тут не любить? Я усердно работаю, чтобы включить и отобразить все зимние праздники, чтобы каждый, кто посещает «Книжный Магазинчик Бейли», чувствовал себя желанным гостем.

Элай кладёт утяжелённое одеяло мне на колени.

— И у тебя это прекрасно получается. Но, следуя твоей логике, если мы действительно приветствуем любое празднование сезона, это включает в себя приветствие даже тех, кто не считает его таким праздничным.

Я морщу нос.

— Мне не нравится, когда в твоих словах есть смысл.

— Не мог бы ты оставить свою шляпу психотерапевта в кабинете и перестать быть таким сострадательным? — Джун вытягивается в кресле и забирает пульт у него с колен. — Это начинает сказываться на мне.

— Да, Элай, — я шутливо подталкиваю его ногой. — На чьей ты стороне вообще? Могу я напомнить тебе, что работа с Джонатаном Фростом сократила годы моей жизни? Что у меня развилась изжога с тех пор, как он пришёл в магазин?

— Ладно, — говорит Джун, — медсестра во мне должна заметить, что твоя изжога контролировалась бы гораздо лучше, если бы ты не была сертифицированным шоколадоголиком. И если бы твой рацион не состоял на девяносто процентов из помидоров.

— Я наполовину итальянка! С этим ничего не поделаешь.

Джун с довольным вздохом плюхается обратно в своё кресло с пультом в руках.

— Если отбросить диетические предпочтения, этот парень всё равно мудак, и он определённо не помог твоей ГЭРБ.

— Могу я кое-что спросить? — говорит Элай.

— Хорошо, — ворчу я. — Только давай побыстрее. Я хочу смотреть на кукол, одетых в викторианскую одежду, и забыть о реальности.

— Джонатан знает, что ты относишься к аутическому спектру?

Я ёрзаю и помешиваю свой суп.

— Нет.

— Но Бейли знают, — уточняет он.

— Да.

— К чему ты клонишь? — спрашивает Джун, сверля его одним из своих резких, устрашающих взглядов.

— Я к тому, что с четой Бейли ты, Габби, становишься самой собой, верно?

Я киваю.

— И не то чтобы я думал, что тебе нужно навешивать на себя ярлык, чтобы быть самой собой с людьми, — продолжает он, — но мне интересно, есть ли причина, по которой Бейли знают, а Джонатан нет. Являешься ли ты самой собой с ним?

Я избегаю взгляда Элая, уставившись в свой суп, от поверхности которого поднимается пар.

— Я не знаю. Может, по большей части? Я не скрываю свои сенсорные особенности и не притворяюсь кем-то другим, кроме той, кто я есть…

— Но, — мягко подталкивает Элай.

— Но я не объясняла свои социальные сложности, ничего такого, что я бы изложила, пытаясь завязать с кем-то дружбу или отношения, потому что… ну, у меня не было никаких планов дружить с ним или что-то ещё.

— Почему нет? — спрашивает Элай.

— Просто он всегда был таким… пугающим, высокомерным и…

«И ты со дня вашей первой встречи была закомплексованной, — отчитывает ангел на моём плече, — потому что видела в нём очеловеченное воплощение всех черт, что заставляют чувствовать себя неравной».

Дьявол на другом плече ничего не говорит — просто размахивает своими вилами, демонстрируя выдвижную рукоятку, которая делает их достаточно длинными, чтобы столкнуть ангела с моего плеча и отправить её в свободное падение с воплями.

Мне кажется, я схожу с ума.

— Габби? — голос Элая вырывает меня из моей дилеммы «ангел-дьявол». — Я понимаю твою логику, и ты знаешь, что я всегда буду уважать твоё решение по этому поводу. Тем не менее, ты же понимаешь, насколько отношения между вами двумя могли бы стать лучше, если бы он знал, какие его поступки сбивают тебя с толку, затрудняют общение и давят на твои больные мозоли?

— Но тогда… — я нервно сглатываю, облизывая губы. — Но тогда он узнает моё слабое место. И я не узнаю его слабое место.

Дьявол на моём плече кивает в знак согласия.

— Или он может последовать твоему примеру и тоже покажет тебе своё слабое место, — возражает Элай. — И тогда у вас будет общая уязвимость. Вы можете даже стать друзьями.

Джун бросает на него ещё один резкий взгляд. Происходит своего рода нейротипичный разговор глазами.

— Эй, — я щёлкаю пальцами. — Прекратите говорить без моего участия.

— Элай читает слишком много любовных романов, — говорит Джун.

Я хмурюсь, переводя взгляд с одной на другого. Я зарабатываю на жизнь чтением и продажей любовных романов и не улавливаю связи.

— А?

— Мне просто интересно, не нравишься ли ты ему, — осторожно говорит Элай. — Но поскольку он не знает, в чём твоя особенность, он до сих пор запарывал все попытки показать, что ты ему небезразлична.

Я ошеломлённо смотрю на него. В комнате раздувается пузырь тишины, и тут я взрываюсь смехом. Я смеюсь так сильно, что у меня болят бока, а по лицу текут слёзы.

— О Боже. Отличная шутка.

Элай не смеётся.

— Я серьёзно.

— Я не впечатлена, — говорит Джун. — Даже если она ему действительно «нравится», быть мудаком — это извращённый, женоненавистнически регрессивный способ показать это.

— Да нет ни единого шанса, — говорю я им. — Особенно учитывая, что до сегодняшнего дня он явно думал, будто я всё ещё встречаюсь с врагом.

— Но ты порвала с Треем, как только узнала, кто он на самом деле, — говорит Элай.

Джун растерянно моргает, глядя на меня.

— Так почему этот мудак думал, что вы двое до сих пор встречаетесь?

— Я не давала ему отчёта о своих отношениях, и пусть я считала довольно очевидным тот факт, что Трей исчез из поля зрения, думаю, Джонатан предположил, что мы всё ещё вместе и что я просто стала более сдержанной в этом вопросе.

Элай придвигается ближе на диване.

— Хорошо, но как он узнал, что вы расстались?

Я с тоской смотрю на фильм, поставленный на паузу.

— Мы когда-нибудь увидим привидение, которое до смерти напугает Майкла Кейна?

— После того, как ты прояснишь ситуацию, — говорит Элай.

Вздохнув, я отставляю свой суп и плюхаюсь обратно на диван.

— Сегодня утром Трей отправил в магазин гротескно дорогой праздничный букет с запиской, в которой говорилось, цитирую: «Всё, что я хочу на Рождество, — это ты»2.

— Фуууу, — Джун морщится. — Что за жуткий тип. Сколько разных его номеров ты заблокировала?

— Пять. Я думала, что достаточно ясно выразилась. Итак, этот букет доставили, — говорю я им. — Джонатан увидел записку, а потом обругал меня за то, что мой парень недостаточно тактичен, чтобы заказать букет с ненавязчивым ароматом. Вот тогда-то я и сказала ему, что у меня больше нет парня.

Элай откидывается на спинку, поглаживая подбородок.

— И как Джонатан отреагировал на это?

Я тянусь к креслу Джун и нажимаю на воспроизведение на пульте в её руке.

— Он сделался цвета слякотного уличного снега после долгого дня пробок и разинул рот, как сломанный щелкунчик. Это было восхитительно.

Глаза Джун распахиваются шире. Элай одаривает её медленной самодовольной улыбкой, но я едва замечаю.

— А теперь, пожалуйста, можем мы посмотреть «Рождественскую песнь с Маппетами?» — спрашиваю я у них, кладя ноги на колени Элая. — Мне нужно, чтобы хотя бы один Скрудж в моей жизни получил то, что ему причитается.

***

После фильма я принимаю душ, затем переодеваюсь в свою любимую пижаму с принтом в виде снежинок. Завернув волосы в футболку, чтобы высушить кудри, и напевая Greensleeves, я вальсирую в свою спальню. Имбирный Пряник, моя рыжая полосатая кошка, дремлет, развалившись, как морская звезда, на моём кресле-шаре^3. Я поднимаю её, сажусь на её место, затем кладу её к себе на колени.

Улыбаясь от звука и ощущения её раскатистого мурлыканья, пока она снова погружается в сон, я включаю ноутбук, и экран вспыхивает.

Фотография Джун, Элая и меня, тесно прижавшихся друг к другу, заполняет экран. Элай улыбается, каштановые локоны падают ему на глаза, которые прищурены, потому что этот мужчина не может не моргать, когда его фотографируют. Блестящие чёрные волосы до подбородка, нос с горбинкой, широкая улыбка — Джун обвивает руками наши шеи, висок к виску с Элаем, приглаживает мои локоны к голове, пока я целую её в щёку. Снег посыпает наши головы, как сахарная пудра, а «Зимняя Страна Чудес» в оранжерее представляет собой гобелен замысловатых мерцающих огней позади нас.

Глядя на фотографию, я переполняюсь благодарностью — за любящих родителей, которые являются хорошими людьми, за друзей, ставших братьями и сёстрами, которых у меня никогда не было, за верного домашнего питомца, за город, в котором я чувствую себя как дома, за любимую работу с начальством, которое я люблю ещё больше. Мне есть за что быть благодарной. И если моё единственное настоящее бремя в этой жизни — пусть даже очень большое, угрюмое бремя — это Джонатан Фрост, то я думаю, что смогу с этим справиться.

— Эй.

Я оборачиваюсь и вижу Джун, стоящую на пороге моей комнаты.

— Ты в порядке? — спрашивает она. — Я знаю, мы немного повздорили из-за ситуации с «заклятым врагом на работе». Я просто защищаю тебя. А Элай — безнадёжный романтик.

— Я знаю, — я улыбаюсь. — И я люблю вас обоих за это. Я в порядке. Просто устала.

Она кивает.

— Хорошо. Не засиживайся допоздна, разговаривая с Мистером Реддитом.

Я закатываю глаза.

— Да, мамуля.

Элай и Джун признались, что не совсем понимают, почему я ежедневно общаюсь с человеком, которого никогда не встречала, чьего настоящего имени я не знаю, о чьей личной жизни я тоже мало что знаю, за исключением того, что — этот мир теснее некуда — мы выяснили, что живём в одном городе.

Я могла бы попытаться объяснить свои отношения с Мистером Реддитом, как прозвали его Джун и Элай, но я оберегаю то, как здорово себя чувствую, разговаривая с ним. По ту сторону экрана я самая утончённая версия себя — умею чётко выражать свои мысли, остроумна, проницательна. Мистер Реддит не видел, как я пытаюсь прочитать выражение его лица, не замечал, как часто я надеваю наушники с шумоподавлением, и не узнал, насколько тревожной я становлюсь, когда моя жизнь отклоняется от распорядка. И послушайте, я люблю себя такой, какая я есть, каждую свою частичку, и те части, которые легко вписываются в этот мир, и те, которые нет, но совсем другое дело — просить кого-то другого любить меня за все эти части.

Я не показываю Мистеру Реддиту те части, которые ему не подходят, и, поступая так, я также не рискую, что он их отвергнет.

Вот почему я больше ничего не рассказываю Джун и Элаю. Я знаю, как бы они это восприняли. Элай поощрял бы меня принимать уязвимость. Джун сказала бы, что человек, который меня заслуживает, будет без ума от меня всей, а в противном случае он может идти нах*й.

И мои друзья были бы правы. Но им легко говорить. Они не понимают, на что похоже стремление к дружбе и романтике для меня, что быть аутистом и демисексуалом означает не просто выставлять себя напоказ, как это бывает с любым человеком, когда он знакомится с людьми и пытается наладить связь, но ещё и взвешивать, когда и как доверить кому-то правду о том, кто я такая… правду, которую не всегда встречают с пониманием, принятием или добротой.

Итак, я никому не рассказывала про Мистера Реддита с тех пор, как мы встретились, чуть больше года назад в книжном подразделе Реддита^4, где беседа сильно накалилась, когда один парень начал снисходительно объяснять «1984» Джорджа Оруэлла, а его оппонент — то бишь, я — терпеливо, логично указал, насколько тот неправ.

Всё быстро пошло наперекосяк. Парень начал обзывать меня нехорошими словами.

А потом появился Какого_Чарльза_Диккенса, как настоящий крутыш, и поставил ему риторическую подножку. Ну то есть, мне не нужен был рыцарь Реддита в сияющих доспехах, но я не возражала против такого. Так началась наша книжная онлайн-дружба.

По негласному соглашению, Какого_Чарльза_Диккенса, он же Мистер Реддит, и я общаемся только по вечерам в чат-платформе «Телеграм», которая требует регистрации с указанием номера телефона, но позволяет показывать только имя пользователя. Зная свою склонность к гиперфокусировке, граничащей с одержимостью, я намеренно не скачивала приложение телеграма на свой телефон, а это значит, что я могу общаться с ним только дома за своим компьютером.

Каждый вечер, пообщавшись с Джун и/или Элаем, в зависимости от их рабочего графика, затем поужинав и приняв душ, я устраиваюсь за своим столом с Имбирным Пряником на коленях и заканчиваю день разговором с Мистером Реддитом. Я человек привычки, и он стал жизненно важной частью моего распорядка дня. Вот почему, когда я снова поворачиваюсь к экрану и открываю свой чат в телеграме, моё сердце замирает. Нового сообщения нет.

Редко бывает, чтобы Мистер Реддит не оставил для меня сообщение. С тех пор, как мы начали разговаривать, это случалось дважды, и оба раза он позже объяснял, что был болен и не мог писать.

Я делаю глубокий вдох, пытаюсь выдохнуть своё разочарование и просматриваю вчерашний вечерний чат между бывшим «Какого_Чарльза_Диккенса», который сменил своё имя пользователя на Мистер Реддит, поскольку я проговорилась, что моя соседка по комнате прозвала его так, и Маргарет Кэтвуд, или, как окрестил меня Мистер Реддит, МКЭТ, потому что я ничего не могу с собой поделать. Я начинаю с его сообщения, которое ждало меня, когда я садилась за стол вчера вечером.

МИСТЕР РЕДДИТ: Можем мы поговорить о том, что Марианне Дэшвуд нужны упражнения на глубокое дыхание?

МКЭТ: Она безнадёжный романтик. Она и должна выглядеть немного драматично.

Он читает «Чувство и чувствительность» Джейн Остин, ибо я устроила ему взбучку за то, что он прочитал только «Гордость и предубеждение».

МИСТЕР РЕДДИТ: «Немного» драматично? «Не время и не случай создают близость между людьми, но лишь общность наклонностей. Иным людям и семи лет не хватит, чтобы хоть сколько-нибудь понять друг друга, иным же и семи дней более чем достаточно». Серьёзно? Семь дней «для создания близости»? Учитывая эту просветлённую мудрость, направляющую её романтическую жизнь, не буду врать, я предполагаю, что Марианна влюбляется в придурка.

МКЭТ: Ну типа, да, она влюбляется в парня, который оказывается хамом. Но тут не только её вина! Он очаровывает её и, как ни странно, забывает сказать, что он разорён и должен жениться на богатой наследнице, которой Марианна определённо не является. Ей разбивают сердце, так что будь с ней поласковее.

МИСТЕР РЕДДИТ: СПОЙЛЕРЫ!

МКЭТ: Да ладно, она безнадёжный романтик этого произведения. Ты знал, что Остин собиралась сокрушить её душу.

МИСТЕР РЕДДИТ: СПОЙЛЕРЫ, КЭТВУД.

МКЭТ: Прости!

МИСТЕР РЕДДИТ: Ну да, ну да.

МКЭТ: Да! Я не думала, что нахожусь на территории спойлеров. Я думала, это очевидно.

МИСТЕР РЕДДИТ: Это совсем не очевидно! Я читаю любовный роман, ожидая, что парень, в которого она влюбляется, будет достойным спутником, а не сердцеедом.

Несмотря на то, что я перечитываю это, я снова ахаю. Имбирный Пряник сонно моргает и переворачивается на спину. Поглаживая её животик, я драматично вздыхаю и качаю головой.

— Не волнуйся, Пряничек, я указала ему на его ошибки.

МКЭТ: Мистер Реддит. Истории Остин часто романтичны, но это не совсем романы в современном смысле. В первую очередь это романы о хороших манерах.

МИСТЕР РЕДДИТ: Вау. Я думал, Остин была одной из самых ранних и влиятельных писательниц любовных романов.

МКЭТ: Ну, её работы романтизированы популярной культурой, превращены в фильмы, которые подчёркивают романтические аспекты. А «Гордость и предубеждение» — это просто сногсшибательно романтично, я не могу с этим поспорить. В других её романах тоже есть невероятно романтичные сюжетные линии и моменты. Просто она… не обязательно автор любовных романов в полном смысле этого жанра. Как бы я ни обожала Остин, романтический жанр не ограничивается такими вещами, и я бы хотела, чтобы как можно больше людей знали об этом.

МИСТЕР РЕДДИТ: Жаль, что я тоже не знал. Потому что я по глупости ожидал «И жили они ДОЛГО И СЧАСТЛИВО».

МКЭТ: Ну, по крайней мере, ты знаешь этот критерий романов — ХЭ.

МИСТЕР РЕДДИТ: Я знаю, мы говорим о множестве разных книг, но у меня такое чувство, что любовные романы — твой любимый жанр. Я прав?

МКЭТ: Определённо. Это всё, что я могу читать в последнее время — ну, кроме того, что мы с тобой совместно перечитываем Остин.

Когда-то давно я читала разнообразную художественную литературу, но последние несколько месяцев только романы. После целого дня дуэлей с Джонатаном «Какой вздор!» Фростом мне нужно, чтобы придурки получали по заслугам, и только счастливый конец. А ещё я продаю кучу любовных романов в книжном магазине. Я страстно желаю, чтобы люди бросили вызов безжалостным стереотипам об этом жанре и попробовали его. Я была готова к тому, что Мистер Реддит тоже проявит некоторые из этих предрассудков.

Но он этого не сделал.

Улыбка согревает моё лицо, когда я читаю его ответ. Прошлой ночью это сообщение заставило меня засветиться, как семейную рождественскую ёлку, после того как папа накидал на неё всё, что только мог. И сегодня вечером оно снова заставляет меня сиять.

МИСТЕР РЕДДИТ: Тогда хорошо, Кэтвуд. Скажи мне, что почитать.

МКЭТ: Серьёзно? Ты будешь читать любовный роман?

МИСТЕР РЕДДИТ: Буду. С чего мне начать?

Я просматриваю список рекомендаций, которые я ему дала (возможно, я немного увлеклась и перечислила свои самые любимые книги по порядку, но я же книготорговец, рекомендовать книги — моя радость!). Когда я подхожу к концу нашего чата с обычным для Мистера Реддита «Крепких снов, МКЭТ», я прикусываю губу и воюю с самой собой. Мои пальцы зависают над клавишами, до боли желая напечатать то, что я столько раз обдумывала за последние несколько месяцев, с тех пор как мой разум начал задаваться вопросом: а что, если?

Что, если бы моя онлайн-дружба с Мистером Реддитом переросла бы в дружбу в реальной жизни? А потом, что, если однажды это переросло бы во что-то большее? Эта надежда — на возможность большего с ним — постепенно подкрадывалась ко мне с тех пор, как я рассталась с Треем.

Зная, как устроена моя натура, неудивительно, что после года ежедневных бесед с Мистером Реддитом мы стали настолько близки, что иногда по ночам, когда меня захлёстывала редкая волна тоски, именно мысль о нём приводила меня в себя — тепло, которое, как я представляла, наполняет его голос, вдумчивость, с которой он задаёт каждый свой вопрос, и любопытство к моим ответам.

Каждый раз, когда это происходит, я чувствую себя немного более готовой спросить его: «Как ты думаешь, нам стоит встретиться?»

Но пока я смотрю на свой экран, мужество покидает меня, особенно в свете его молчания сегодня вечером. Что, если он всего лишь хочет быть моим другом? Что, если я разрушу эту хорошую, безопасную, утешительную связь, которая у нас есть, когда попрошу исследовать наш потенциал и стать чем-то большим?

Так что, в конце концов, я не печатаю то, что хочу. Я не решаюсь рискнуть и признаться в том, что думает и Марианна — эта бедная, безнадёжная романтичная натура:

«Если бы я только могла узнать его сердце, всё остальное было бы просто!»

Глава 3

Плейлист: Lindsey Stirling, Sabrina Carpenter — You’re a Mean One, Mr. Grinch

По дороге на работу я внушаю себе позитивный настрой. Сегодняшний день будет лучше. Несмотря на то, что я ворочалась с боку на бок, беспокоясь о Мистере Реддите и о том, почему он не прислал сообщение, а затем, когда я, как обычно, обратилась к аудиокниге по историческому роману, чтобы успокоиться, пока не навалился сон, у меня состоялся тревожный опыт чтения книги, герой которой казался точной копией Джонатана Фроста.

Когда я слушала повествование от лица героини, моё воображение отказывалось представлять кого-либо, кроме него — этого сварливого, неулыбчивого засранца-героя, который пах зимним лесом как Джонатан, говорил как грубый, неприветливый Джонатан и выглядел как широкоплечий, мускулистый Джонатан.

Хуже того, продолжая слушать свою романтическую аудиокнигу, я, наконец, заснула. Именно тогда мои сны взяли верх.

Оказавшись в странной мешанине любовного романа эпохи регентства, звучавшего в моих наушниках, и злой работы моего подсознания, я была дерзким синим чулком, прячущимся от битком набитого бального зала в библиотеке её семьи с бульварным чтивом. Джонатан был серьёзным, задумчивым герцогом, чьи радикально благоприятные взгляды на индустриализацию шокировали остальную знать, несмотря на то, что их сельскохозяйственное богатство быстро угасало, поэтому он прокрался в ту же библиотеку, где пряталась я, чтобы сбежать от своих непримиримых товарищей-аристократов и найти себе бодрящую порцию лучшего односолодового виски моего отца.

Но вместо этого он нашёл меня. И спросил, что я читаю. И привет, со мной именно так можно выехать на скоростную полосу дороги к дружбе: поговорить со мной о книгах. Одно привело к другому. Подшучивание забавляло. Габби Синий Чулок была скорее игривой, чем раздражённой. Герцог Джонатан был любопытен, а не сварлив. Вместо враждебности, присущей нашей динамике в реальной жизни, мы были готовы вспыхнуть.

С меня слетели шейный платок и корсет, нижние юбки и застёжки, а затем его большое, сильное тело навалилось на моё, его суровый рот шептал мне на ухо непристойности, заставляя меня извиваться и задыхаться под ним. Это было так ярко: ревущий огонь, мягкая сброшенная одежда под моей спиной, пока он наполнял меня, прикасался ко мне, умело доводил до наслаждения, как будто он изучил каждый дюйм моего тела и точно знал, как свести меня с ума…

Раздаётся гудок, вырывающий меня из моих мыслей. Я вышла прямо под колеса встречного движения, для которого горит зелёный свет.

— Смотри, куда идёшь! — кричит таксист.

К счастью, их голоса и прерывистые гудки заглушаются моими наушниками с шумоподавлением. Подобные громкие звуки причиняют боль моему мозгу. Я поднимаю руку в знак извинения и спешу перейти улицу.

— Простите!

Прибавив скорость, я несусь по тротуару. Я снова опаздываю, потому что проснулась такой взволнованной после своего сна, такой возбуждённой, что едва смогла нормально одеться. Затем я вышла за дверь без сумки и поняла, что не надела ботинки. Я в полном раздрае.

И у меня кризис. Потому что для меня привлекательность работает не так — я желаю людей, с которыми чувствую близость, связь. Которые мне нравятся. Джонатан мне не нравится.

«Но действительно ли нравиться — это то, что тебе нужно? — шепчет дьявол у меня на плече. — Или это близость? Связь? Ты связана с ним, не так ли?»

«Скорее уж заточена с ним в ловушке, — напоминает ангел на другом плече. — Запутана. Порабощена. И это не хорошие вещи».

Ангел права, но и дьявол не ошибается. Мы с Джонатаном связаны. Да, это запутанная связь, объединённая нашей любовью к книжному магазину, но разделённая взглядами на то, как им управлять; мы противоположные личности, которые терпеть друг друга не могут, но во многих отношениях знают друг друга изнутри, однако это не делает нашу связь менее прочной. И, Боже, какое абсурдное количество времени мы провели вместе, будучи только вдвоём в книжном магазине, препираясь и провоцируя друг друга. Сколько, по словам Джонатана, прошло часов? Больше двух тысяч?

Это очень много. Слишком. Это явно действует мне на нервы, заставляя моё тело фантазировать о том, чего мне меньше всего следовало бы хотеть от мужчины, которого я терпеть не могу.

«Наверняка есть причина, по которой ты фантазируешь о нём, — шепчет дьявол. — Разве ты не хочешь это выяснить?»

Ангел чопорно цокает языком, качая головой. «Раньше она фантазировала о Мистере Реддите. Вот о ком она должна фантазировать…»

— Уф! — я вскидываю руки и топаю по тротуару. У меня нет времени на эти дебаты между ангелами и дьяволами. У меня даже нет времени взять себе горячего какао с мятой. А это значит, что мой распорядок нарушен, я голодна, мне не хватает сахара, и мне катастрофически не хватает вкусных сезонных напитков.

Как раз в тот момент, когда моё настроение действительно ухудшается, в наушниках начинает звучать джазовая версия «Sleigh Ride» в исполнении Эллы Фитцджеральд (конечно же), и я не могу удержаться от лёгкой улыбки. Внезапное счастье, которое приносит музыка, напоминает мне о том, как я начала этот поход на работу: решительно настроилась оставаться позитивной. Так что я подбадриваю себя, завершая прогулку до магазина. Сегодняшний день будет лучше! Работа обещает быть отличной! Книжный магазин красиво украшен к праздникам; у меня впереди целый месяц весёлых праздничных мероприятий, которые привлекут толпы людей, продадут книги и поднимут настроение. И никакой травмирующий сексуальный сон о Джонатане Фросте в обтягивающих бриджах меня не сломит.

Открывая дверь в книжный магазин, которая, как всегда, не заперта, потому что Джонатан неизменно приходит первым, я чувствую прилив радости, упиваясь этим пространством.

Отполированные, сияющие деревянные полы и колонны, встроенные книжные полки, каждая великолепная балка, изогнутая вдоль сводчатых потолков. Ряды за рядами красочных книжных корешков заполняют полки и громоздятся на деревянных столах — настоящий сундук с книжными драгоценностями. Газовый камин пляшет весёлыми языками пламени под каминной полкой, которую я украсила крупными яркими украшениями, сверкающим искусственным снегом и мягкими сосновыми ветками. По всему потолку развешаны мои самодельные сверкающие украшения из папье-маше и обожжённой глины в честь зимних праздников, переплетённые белыми, золотыми и серебряными лентами и отражающие утренний свет, как восход солнца отражается в замёрзшем пруду.

Открывающийся передо мной вид, успокаивающий запах книг, смешанный со свежесрезанными вечнозелёными растениями, окутывает меня одеялом праздничного блаженства.

Вот почему мне становится ещё больнее, когда я получаю сдвоенный удар узнавания и страха. Это не Джонатан Фрост с его ледяным взглядом приветствует меня, напоминая, что я опаздываю на три минуты. Это тепло улыбающаяся чета Бейли. Владельцы. Которые редко бывают здесь и уж точно не с утра пораньше.

— Доброе утро, дорогая! — окликает миссис Бейли из дальнего конца магазина.

Мистер Бейли с мягкой улыбкой направляется ко мне и машет рукой.

— Входи, Габби.

На нём весёлый клетчатый галстук-бабочка в тон и подтяжки, которые сочетаются с юбкой миссис Бейли. Они настолько очаровательны, что у меня в горле образуется ком. Эти люди важны для меня — их магазин и эта работа важны для меня. И что-то не так. Я знаю это.

Огибая большой центральный выставочный стол, миссис Бейли заключает меня в объятия.

— Счастливых праздников, дорогая! Магазин выглядит великолепно… — она отстраняется, изучая меня, пока я пытаюсь улыбнуться ей в ответ. — В чём дело?

— Вот это-то мне и хочется знать.

Её улыбка слегка увядает.

— О, Габби, не волнуйся. Это просто небольшая деловая беседа. Всё будет хорошо.

Мистер Бейли потирает лоб и бормочет себе под нос:

— Просто небольшая деловая беседа.

— Расслабься, Джордж. Не напрягай свои подтяжки, — миссис Бейли нежно похлопывает его по руке, затем снова поворачивается ко мне. — Габби, иди вперёд и раздевайся, а потом давай присядем за стол в задней комнате. Джонатан только что позвонил и сказал, что будет здесь через минуту.

— Он вас ожидает? — мой голос срывается на писк.

Миссис Бейли устраивается на стуле с одного края стола и хмуро смотрит на меня.

— Я рассказала Джонатану о встрече на прошлой неделе, когда зашла незадолго перед закрытием. Он сказал, что передаст тебе информацию. Он этого не сделал?

Некоторые другие боссы могли бы использовать современные методы общения, такие как электронная почта или текстовые сообщения, или, чёрт возьми, даже телефонный звонок, но чета Бейли — явные технофобы. У них даже нет мобильных телефонов. Я узнаю что-либо от них лично или не узнаю вообще. Джонатан знает об этом. Это выводит его из себя. Хотя, по-видимому, не настолько, чтобы он не использовал это в своих интересах.

Вау. Я знала, что он придурок, но это новый уровень.

Хотя крошечная часть меня на самом деле испытывает облегчение, ведь это не висело у меня над головой целую неделю, поскольку моя тревожность растёт на почве неизвестности, и я бы потратила последние семь дней на то, чтобы заработать себе язву, подать заявление на пособие по безработице и бессмысленно переставлять книжные полки, я всё равно ошеломительно зла.

Потому что Джонатан не знает, что он избавил меня от недели беспокойства.

Он не знает, что в идеале я бы узнала, скажем, за день до этого, дала бы себе двадцать четыре часа на то, чтобы пережить катастрофу и подготовиться к худшему. Он не пытался защитить меня от склонности моего разума к навязчивому беспокойству. Нет, он скрыл от меня эту встречу, чтобы одержать верх. И я не позволю этому случиться. А значит, я не говорю Бейли, что нет, Джонатан не уведомлял меня об этой встрече, хотя это было бы равносильно признанию, что я совершенно не готова.

— Оооо, — вру я, разматывая шарф, затем снимаю пальто. — Та встреча. Конечно. Я просто запуталась в днях.

Миссис Бейли, кажется, купилась на это.

— Можно понять. Я так волнуюсь в это время года. Слишком много всего происходит!

Натянуто улыбаясь, я бросаю взгляд на часы. Джонатан опаздывает на десять минут. Он никогда не опаздывает.

— Итак… где Джонатан?

— Здесь.

Я подпрыгиваю на полметра в воздух и стискиваю в груди своё колотящееся сердце. Я пытаюсь держать взгляд опущенным, но, кажется, не могу остановить свои глаза, когда они скользят вверх по его телу. Мои щёки горят. После того страстного романа-аудиокниги, превратившегося в сон прошлой ночью, я едва могу смотреть на него. Вот только я вроде как не могу перестать смотреть на него.

Его тёмные волнистые волосы растрёпаны ветром. Его бледно-зелёные глаза блестят, как сосны, поцелованные морозом. Розовый румянец согревает его выдающиеся скулы, обожжённые холодным воздухом, и в руках он держит подставку со стаканами на вынос. Кто-то настолько злой не должен быть таким горячим. Я не могу поверить, что мне приснился сексуальный сон о нём. Я хочу стереть эти воспоминания из своего мозга.

— Габриэлла.

Я поднимаю глаза и встречаюсь с ним взглядом.

— Что?

Он выгибает бровь.

— Могу я пройти?

— Ой! Точно, — я подумываю о том, чтобы подставить ему подножку в качестве мести за саботаж встречи, но думаю, что лучше не делать это в присутствии Бейли. Вместо этого я отступаю назад и прислоняюсь к стойке, чтобы он мог войти в мини-кухню комнаты отдыха, а в голове у меня крутятся варианты того, как я могу заставить его страдать позже.

Джонатан проходит мимо меня, и запах мяты и шоколада доносится из одного из стаканов, которые он держит в руках. Вот засранец. Он принёс мне мой напиток. Вероятно, подсыпал туда мышьяк.

Мой взгляд следит за ним, пока он расставляет горячие напитки на столе и обменивается утренними приветствиями с Бейли. Пока миссис Бейли вынимает каждый стакан из подставки, Джонатан поворачивается и снимает куртку. Запах его тела, напоминающий зимний лес, окутывает меня, пробуждая новые воспоминания из моего извращённого сна прошлой ночью — сильные руки сжимают мою талию, переворачивают меня, приподнимают бёдра, пока я не оказываюсь стоящей на коленях. Грубая ладонь скользит по моей спине, пальцы обхватывают мои волосы, убирая их с лица. Губы скользят вниз по моей спине, по заднице, ниже, потом ещё ниже…

Я зажмуриваю глаза и хватаюсь за столешницу, сдерживая жар, разливающийся по моему телу.

— Всё в порядке, Габриэлла? — этим утром голос Джонатана звучит более хрипло — так он говорит в моём воображении, когда только проснулся.

Не то чтобы я представляла себе это в мельчайших подробностях — как выглядит его тело в лучах утреннего солнца, под белыми как снег простынями, низко обёрнутыми вокруг бёдер. Очертания его сурового рта смягчились в сонной улыбке. Его обнажённая грудь выгибается, когда он с удовольствием потягивается и стонет, просыпаясь.

Неа. Никогда не думала об этом. Определённо не думаю об этом теперь, когда я знаю, какой он коварный, саботирующий сукин сын…

— Габриэлла.

Мои глаза резко открываются и встречаются с его взглядом, и новая волна вожделения поднимается во мне. Это так несправедливо. Я тут собираюсь на очень серьёзную деловую встречу с моими боссами и профессиональным заклятым врагом, о котором у меня был раскалённый, непрошеный (если вы понимаете, о чём я говорю) горячий сон. Я не готова, взволнована и возбуждена, а вот Джонатан приходит с горячими напитками для всех, просто свежий как огурчик, так его растак.

Я должна испытывать отвращение, но вместо этого мои груди делаются чувствительными, а между ног зарождается глубинное тёплое ноющее ощущение. Он должен был бы выглядеть как глыба сварливого угля с этим суровым выражением лица, в чернильно-чёрном свитере и угольно-серых брюках, но вместо этого Джонатан Фрост выглядит как секс, дым и беззвёздное ночное небо.

Я ненавижу его за это.

— Чего ты хочешь? — шиплю я.

Он наклоняет голову, изучая моё лицо.

— Я спросил, всё ли с тобой в порядке.

Как будто ему не всё равно. Всё это часть его показухи перед Бейли.

Я вздёргиваю подбородок и расправляю плечи.

— А почему я должна быть не в порядке?

Его глаза всматриваются в мои. Я в ответ уставилась на него в упор.

— Готовы начинать? — зовёт миссис Бейли.

Джонатан моргает, затем поворачивается в её сторону.

— Безусловно.

— Ага! — мой ответ получается тонким и сдавленным. Я прочищаю горло, прижимая прохладную руку к щеке, и следую за Джонатаном к столу.

Как раз перед тем, как я успеваю дотянуться до стула передо мной, рука Джонатана обхватывает его и отодвигает наружу. Очевидно, это ещё одна часть его джентльменского притворства перед четой Бейли. Я сверкаю глазами и посылаю ему телепатическое предупреждение: «Я вижу тебя насквозь».

Джонатан выгибает бровь. Уголок его рта приподнимается в усмешке, и он беззаботно улыбается в ответ: «Конечно, видишь».

Раздражённо фыркнув, я сажусь. Он пододвигает мой стул. А затем обходит стол и опускается на место напротив меня.

Миссис Бейли пододвигает стакан в мою сторону.

— Это должно вызвать улыбку на твоём очаровательном лице, моя дорогая.

— Ах, отлично. Спасибо, — я открываю крышку, затем делаю вдох. Я очень чувствительна к запахам и точно знаю, как пахнет моё идеальное горячее какао с мятой — двойная порция мяты, двухпроцентное молоко, взбитые сливки и шоколадный соус.

Это оно и есть.

Откуда Джонатан точно знает, как я заказываю свой напиток? И почему я не чувствую запаха крысиного яда? Имеет ли цианид запах?

На мгновение всё затихает. Мистер Бейли потягивает незамысловатый латте. Миссис Бейли тоже отпивает свой напиток, хотя от её стакана пахнет корицей и мускатным орехом. Они оба выжидающе смотрят на меня.

Верно. Мне кое-что дали. Требуется вежливость. Хуже того, благодарность.

Если яд в моём напитке не станет моей погибелью, то то, что я собираюсь сделать, точно добьёт меня. Но я проглатываю свою гордость, криво улыбаюсь и говорю сквозь стиснутые зубы:

— Спасибо тебе, Джонатан, за моё горячее какао с мятой.

Он поднимает крышку со своего чёрного кофе, затем встречается со мной взглядом, выгибает бровь и делает большой, медленный глоток. Его язык высовывается, когда он слизывает каплю кофе с нижней губы. Мои бёдра сжимаются под столом.

— Не за что, Габриэлла.

Электрический разряд пробегает дугой по воздуху, как будто Вселенная была примерно так же подготовлена к цивильному обмену репликами между нами, как и к ядерному синтезу. Уголки губ Джонатана слегка приподнимаются, как будто он прочитал мои мысли и посчитал этот момент столь же иронично забавным.

— Итак, — миссис Бейли обхватывает руками свой стакан. — Спасибо, что собрались. Что вы хотите услышать в первую очередь — хорошие новости или плохие?

— Плохие, — говорит ей Джонатан, а я отвечаю:

— Хорошие.

Мистер Бейли трёт лицо и вздыхает.

— Ладно, — бормочу я, потом делаю большой глоток отличного горячего какао с мятой, чтобы утешить себя. Я слишком нуждаюсь в сахаре, чтобы беспокоиться, что напиток меня убьёт. — Просто смягчите удар.

— Давай, дорогой, — говорит миссис Бейли своему мужу.

Мистер Бейли бросает на неё недовольный взгляд, затем говорит:

— Как мы и ожидали, появление по соседству «Страниц Поттера» два года назад, несомненно, привело к снижению прибыли. Их конкурентные цены и огромный ассортимент уже являлись достаточно плохим фактором, но с их интернет-магазином, особенно с электронными книгами… конкуренция стала невозможной.

Взгляд Джонатана мечется между Бейли с такой интенсивностью, что я понятия не имею, как это трактовать. Что я упускаю?

Между нами четырьмя повисает тишина, и я пользуюсь моментом, чтобы изучить Джонатана в поисках какой-нибудь подсказки о том, что происходит. Руки сложены на столе, как у директора в зале заседаний, спина прямая, чернильно-чёрный кашемировый свитер облегает его широкие плечи и грудь, словно литой; он выглядит прямо как из тех 500-страничных любовно-фантастических романов, что я читаю запоем… как злодей, который оказывается героем. Вот только это реальность — здесь злодей есть злодей.

— Исторически сложилось так, — говорит Джонатан, нарушая молчание, — что «Книжный Магазинчик Бейли» не пытался конкурировать со стратегией сетевых книжных магазинов. Мы сосредоточились на предоставлении экспертно подобранного, индивидуального подхода, потому что у нас другая целевая аудитория и клиентская база, нежели у «Страниц Поттера». Вы хотите сказать… — он бросает взгляд в мою сторону, затем снова на них, — что вы рассматриваете возможность изменения этого подхода?

— Я открыта для этого, — осторожно говорит миссис Бейли, встречаясь взглядом со своим мужем. Мистер Бейли кивает в знак согласия. — Суть в том, что нам нужно больше клиентов и больше продаж, чтобы компенсировать то, что мы потеряли из-за Поттеров. Если нет, нам придётся долго и пристально пересмотреть будущее книжного магазина и задаться вопросом, откроем ли мы свои двери снова после Нового Года.

Мой мир опрокидывается вверх дном. Я так крепко сжимаю стакан, что мне кажется, будто горячее какао вот-вот выстрелит гейзером к потолку.

— Нам придётся проявить творческий подход, — продолжает она, — к тому, как мы расширяем наш охват, и нам нужны рекордно высокие продажи в этом месяце. И, конечно, мы ещё немного сократим расходы.

Творческий подход? Это моя стихия. Мой разум бурлит от возможностей. Большая распродажа прямо перед закрытием, живая музыка, праздничные поделки, выпечка, горячие напитки. Может возникнуть небольшой бардак, но для этого и существуют универсальные чистящие средства. Может, книжный клуб привлечёт новых клиентов? Я не сильна в групповых активностях, но если это будет только раз в месяц, и все купят книгу у нас, оно того стоит.

Конечно, как раз в тот момент, когда мои идеи по-настоящему набирают обороты, Джонатан сокрушает их, как упавшее с неба пианино, скрипящее цифрами.

— При всём уважении, — говорит он, морща лоб, — уже не осталось расходов, которые можно сократить. В прошлом году я позаботился о том, чтобы мы были максимально экономичными, сократил накладные расходы везде, где только мог. Помимо руководства, у нас остался один сотрудник, работающий неполный рабочий день — ну, то есть, пока он не уволился, а теперь только…

— Мы, — говорю я тихим голосом.

Моё сердце ухает в пятки. Когда дело доходит до сокращения расходов, всё, что осталось сокращать — это… один из нас. Мой худший кошмар только что сбылся.

Миссис Бейли вздыхает и отхлёбывает свой пряный латте.

— Это плохие новости. В это и без того напряжённое, требовательное время года мы ставим перед вами ещё бОльшие задачи, чтобы заведение оставалось открытым долгие годы, и будь прокляты «Страницы Поттера».

— А… хорошие новости? — слабо спрашиваю я.

— Хорошие новости… — миссис Бейли улыбается, переводя взгляд между нами. — Я твёрдо верю, что ваши усилия увенчаются успехом.

Глава 4

Плейлист: Bing Crosby & Peggy Lee — Little Jack Frost, Get Lost

— Что ж, это было мрачно, — говорю я с улыбкой, махая на прощание чете Бейли.

Джонатан стоит рядом со мной, скрестив руки на груди, и мы наблюдаем, как их такси выезжает на заснеженную дорогу. Он ничего не говорит, но я вижу, как эти шестерёнки крутятся у него в голове. Как будто почувствовав, что я наблюдаю за ним, он переводит взгляд своих бледно-зелёных глаз в мою сторону. Долгую минуту он смотрит на меня, пока тихо падающий снег и шуршащий звук шин, катящихся по дороге, заполняют тишину между нами, стоическую и холодную, как всегда.

Как он может быть таким спокойным в данный момент? О, точно. Он предвидел эту встречу. В отличие от меня, он не чувствует себя так, будто его род занятий выдернули из-под его ног как коврик.

Наконец-то я вольна осуществить свою месть, и я начинаю с того, что гарантированно выведет его из себя. Так бывало каждый раз, когда я это делала. Улыбаясь Джонатану, я начинаю напевать.

Little Jack Frost, get lost, get lost!

Его глаза сужаются. Челюсти сжимаются. Боже, это доставляет такое удовольствие.

— Жаль, что тебя зовут не Джек, — говорю я ему, исполняя небольшой джазовый танец, затем повторяю припев. — Типа, ну серьёзно. Джек Фрост? Разве может быть ещё лучше?

Бормоча что-то себе под нос, он рывком открывает дверь и затаскивает меня через порог.

Мне не нравится, когда меня так таскают, но я не горю желанием дольше необходимого торчать на холоде в одном только розовом платье-свитере длиной до колен и без пальто. Я бросаюсь внутрь, дрожа, и тепло магазина окутывает меня. Затем я поворачиваюсь лицом к Джонатану, когда он закрывает дверь и запирает её на ключ — горькое напоминание о том, что я застряла здесь с ним в и без того напряжённых профессиональных обстоятельствах, которые только что ухудшились.

— Ты знаешь, что это значит, — говорю я ему. — Что сказали Бейли.

Прошагав мимо меня, он подхватывает стопку праздничных любовных романов, которые я выставляю на тематическом столике, и засовывает их себе под мышку.

— Это означает, что данный независимый книжный магазин находится на грани финансового краха, ибо много лет терял деньги из-за устаревших методов ведения бизнеса, прискорбно неэффективной системы кондиционирования воздуха, нулевого присутствия в интернете и вопиющего пренебрежения конкурентными ценами.

— Ну, да, но я не это имела в виду.

Он останавливается и поворачивается, взгляд его холодных зимне-зелёных глаз останавливается на мне.

— Тогда что ты имела в виду, Габриэлла?

Его резкий, снисходительный тон снимает крышку с моей скороварки гнева. Кипя от злости, я сокращаю расстояние между нами и вырываю праздничные романы из его рук, возвращаясь к тематическому столу.

— Как будто ты не знаешь, о чём они говорили, когда говорили о сокращении расходов. Если не произойдёт финансового чуда, один из нас не выйдет на работу в новом году.

Джонатан сгребает стопку только что вышедшего зимнего паранормального триллера и с глухим стуком бросает её на журнальный столик, опрокидывая мои праздничные романы.

— Конечно, именно это они говорят, — огрызается он. — Я знал это с самого своего трудоустройства, Габриэлла. Я готовился к этому с самого первого дня.

Я сердито снова складываю романы стопкой, расставляю их спереди и отодвигаю его зимний триллер в конец.

— Как мило с твоей стороны, Джонатан. Однако некоторые из нас были слишком сосредоточены на своих повседневных обязанностях в книжном магазине, чтобы тратить время на просчёты профессионального саботажа.

— А, точно, — холодно говорит он. — Конечно. Я жестокий капиталист, который пришёл и безжалостно сделал бизнес эффективным, в то время как ты — невинная жертва моих безжалостных махинаций, которая ни разу не пожелала, чтобы я ушёл, и чья любовь к книгам и чьи великолепные улыбки редеющим клиентам волшебным образом поддерживали всё на плаву.

Мои руки сжимаются в кулаки.

— Я признаю это, — говорит Джонатан, его голос звучит холодно и обманчиво мягко. — Я мыслящий стратег, Габриэлла. Я предвидел всё, что было сказано на сегодняшней встрече. Но избавь нас обоих от чуши о том, что я единственный, у кого имелись скрытные планы с того самого дня, как меня наняли.

— Сказал парень, который скрыл от меня эту встречу!

Он закрывает глаза и стискивает зубы. Знает, что попался.

— Я хотел тебе сказать. Я клянусь.

— О, да? — я складываю руки на груди. — Когда?

— Вчера, но… — он прочищает горло. — Вчерашний день выбил меня из колеи, и я забыл. Я твёрдо намеревался рассказать тебе об этом сегодня утром, как только ты придёшь сюда. Но потом Бейли — впервые за всё время и в самый неподходящий момент — пришли раньше, а потом я задержался, потому что эта чёртова кофейня, где готовят твоё любимое мятное шоколадное молоко…

— Горячее какао!

— Без разницы! Они перепутали твой заказ, поэтому я попросил их переделать, а когда я добрался сюда, было уже слишком поздно. Я видел это по тому, как ты метала в меня кинжалы. Ты уже решила, что я нарочно оставил тебя в неведении.

— Ты знал об этом неделю, — огрызаюсь я в ответ. — Почему ждал до последней минуты?

Джонатан трёт лицо.

— Я гарантирую тебе, Габриэлла, если бы я объяснил, что произошло, ты бы мне не поверила.

Я свирепо смотрю на него.

— Ты изучил меня вдоль и поперёк, не так ли?

— Как будто ты не виновна в таком же мышлении? — он смотрит на меня сверху вниз, сжав челюсти. — Ты тоже думаешь, что изучила меня. И ты меня за это терпеть не можешь.

— Я… не выношу тебя, — признаюсь я, ненавидя то, как дрожит мой голос.

Джонатан выгибает бровь.

— Это и так ясно.

— Ты заставляешь меня чувствовать себя неполноценной, — говорю я ему сквозь ком в горле. Смаргиваю слёзы. — Когда они наняли тебя, всё, о чём я могла думать — ты здесь, потому что я недостаточно хороша.

Выражение его лица меняется. Он открывает рот, будто собирается что-то сказать, но недостаточно быстро. Меня уже понесло.

— Я признаю, что временами меня раздражало снисходительное, единоличное правление террором урезания бюджета, мистер Фрост, но но меня в этой жизни и без того достаточно унижали снисхождением и отбрасывали как нечто неважное, и я больше не буду это терпеть. Я имею полное право постоять за себя.

Теперь он выглядит поражённым, его глаза мечутся, всматриваясь в мои. Он делает шаг ближе. Я отступаю назад и натыкаюсь на стол с книгами, отчего стопка каскадом падает на пол.

— Габриэлла…

— Я люблю это место. Всем сердцем, — шепчу я, и огонь внутри меня разгорается ярче. — И у нас есть три с половиной недели, чтобы спасти его, — оттолкнувшись от стола, я вторгаюсь в его личное пространство, пока не вспоминаю, что пусть я высокая, Джонатан намного выше. Наши груди соприкасаются. Наши глаза встречаются. — Три с половиной недели до последнего рабочего дня в этом году. Если не произойдёт финансового чуда, придётся сократить расходы. Одному из нас придётся покинуть «Книжный Магазинчик Бейли».

Его глаза изучают мои на протяжении одного напряжённого, молчаливого момента.

— Вот так просто? — спрашивает он.

— Вот так мрачно. Ты их слышал. Ты знаешь цифры даже лучше меня.

— Да, — Джонатан смотрит на меня сверху вниз, свирепо, не мигая. — И я так легко не сдамся. Я не уйду, не поборовшись за своё место, Габриэлла.

Я сердито смотрю на него.

— Я предвидела это. Итак, вот как это решится. Тот, кто продаст больше всего книг в этом месяце, тот и останется.

Одно долгое, напряжённое мгновение Джонатан молчит. А когда он заговаривает, его голос звучит ровно и холодно.

— И ты видишь только такой вариант.

— Я признаю, что прямые продажи книг — не самый всеобъемлющий показатель управленческой компетентности, но давай посмотрим правде в глаза: в дальнейшем победитель будет использовать то, что привнёс в это место другой. Без меня книжный магазин застрял бы в 1988 году. Благодаря многолетнему моему влиянию у тебя есть прекрасное пространство для приёма клиентов и продаж, наполненное привлекательными индивидуальными элементами; доступная, интуитивно понятная планировка по жанрам и поджанрам; и целый календарный год уже запланированных мероприятий и подписания книг. Благодаря мне.

— А благодаря мне, — говорит он, — у тебя есть система кондиционирования воздуха, которая не является единоличной причиной таяния ледников в Антарктиде, не увеличивает счёт за коммунальные услуги до размера ВВП небольшой страны и не отпугивает клиентов своей неспособностью регулировать температуру; стратегия расширения запасов на основе данных о ключевых сегментах покупателей; о и, конечно же, эта незначительная деталь — система платежей и бухгалтерского учёта, которая относится к двадцать первому веку.

Я шмыгаю носом.

— Всё было не так уж плохо.

— Кондиционер дважды в неделю выбивал пробки, радиаторы были бомбой замедленного действия, наш ассортимент не учитывал потребительскую аналитику, а древний бронзовый кассовый аппарат, который ты называла «антиквариатом», был неэффективен и становилсяь причиной бесчисленных неправильных начислений.

Я ахаю.

— Гильда. Я скучаю по ней.

— Гильда, — он воздевает взгляд к потолку, словно взывая к Богу о терпении. — Ты вручную вводила цены на викторианском кассовом аппарате.

— На позолоченном викторианском кассовом аппарате. У Гильды был характер!

— Она спровоцировала проверку налоговой службы!

Мы сердито смотрим друг на друга. Наши лица в опасной близости друг к другу. Чёрт, от него вкусно пахнет. Вечнозелёными растениями, зимним воздухом и древесным дымом. Я чувствую, как смущающий прилив жара заливает мои щёки.

Пристальный взгляд Джонатана блуждает по моему лицу — мой подбородок вызывающе вздёрнут, предательский румянец сразу виден. На его челюсти подёргивается мускул. Лоб хмурится. Между нами воцаряется напряжённая пауза.

— Ну? — спрашиваю я, отчаянно желая, чтобы это закончилось, чтобы он оставил меня в покое, потому что я в ярости, а также невыразимо возбуждена. Всё, о чём я фантазировала прошлой ночью, всё, что я чувствую сейчас — его жар, его запах, необузданная энергия, струящаяся между нами, вызывает у меня желание обхватить его ногами за талию и притянуть его рот к своему, пока мы не начнём целоваться так страстно, что потеряем сознание от недостатка кислорода.

Я закрываю глаза, мысленно пресекая связь между райской фантазией Джонатана и его адской реальностью.

— Ты в моём личном пространстве.

— Ты сам это начала, — подмечает он.

Я открываю рот. Затем закрываю его. Он прав, я так и сделала.

— Отлично. Что ж, теперь я закончила вторгаться в личное пространство.

Джонатан одним плавным шагом оказывается в полуметре от меня.

— Лучше?

— Намного, — я отталкиваюсь от стола и отряхиваюсь. — Итак, что вы можете сказать о моих условиях, мистер Фрост?

Он складывает руки на груди и смотрит на меня сверху вниз.

— Только продажи книг?

— Только продажи книг, — подтверждаю я.

Чёрт бы побрал его и эту снисходительно изогнутую бровь.

— Ты же помнишь, что некоторые из лучших психологических триллеров за последнее время вышли в этом году или вот-вот будут выпущены.

— Четыре слова для вас, мистер Фрост: детские книги и праздничные романы.

— Формально, это пять…

Я топаю ногой.

— Ты понял, что я имею в виду! А теперь ответь мне уже, принимаешь ты эти условия или нет?

Между нами повисает напряжённая тишина, нарушаемая только тиканьем настенных часов, отсчитывающих минуты, оставшиеся в этой жалкой карусели нашей профессиональной вражды.

Наконец Джонатан говорит:

— Я принимаю их.

— Отлично, — с неискренней улыбкой я проскальзываю мимо него и возвращаюсь к своей наполовину уничтоженной выставке праздничных романов.

— При одном условии.

Стиснув зубы, я свирепо смотрю на него через плечо.

— Каком?

Джонатан прислоняется к одной из колонн из полированного дерева, которые поднимаются к сводчатому потолку магазина, и наблюдает за мной, скрестив лодыжки и засунув руки в карманы.

— Если окажется, что финансовое будущее магазина, в конце концов, не так уж и плохо, и мы оба сможем остаться после Нового Года, мы заключим перемирие.

Он отталкивается от колонны, направляясь в мою сторону, затем берёт со стола один из моих любимых исторических романов эпохи регентства. Его пальцы барабанят по обложке с зимней тематикой, затем открывают её, чтобы посмотреть форзац — полуголую пару на заснеженном фоне, которая сплелась в эпичном объятии.

Я смотрю на них: мужчина без рубашки смотрит сверху вниз на женщину, которую он обнимает с необузданным вожделением, а его мускулистая рука сжимает её талию; женщина льнёт к нему, такая податливая, глаза затуманены, губы приоткрыты. Это ода чувственности размером четыре с четвертью на почти семь дюймов.

— Перемирие? — шепчу я.

Джонатан кивает, позволяя обложке книги захлопнуться.

— Мы будем со-управлять… цивилизованно.

Я фыркаю от смеха. Мой смех стихает, когда я понимаю, что он выглядит смертельно серьёзным.

— Ты действительно думаешь, что это возможно?

— Финансово? Нет, если всё останется как есть, но ещё есть время это изменить. В межличностном плане? — он открывает книгу, на этот раз в середине истории. Я обхватываю его руку своей и захлопываю книгу, прежде чем он сломает корешок. — Это ещё предстоит выяснить.

Джонатан смотрит вниз, туда, где моя рука сжимает его, затем снова поднимает взгляд, и в этих хитрых светлых глазах под густыми тёмными ресницами мелькает что-то, чего я не могу прочесть.

— Я думал, время личного пространства закончилось, — говорит он.

Я вырываю книгу у него из рук.

— Так и было. Пока ты не собрался испортить товар.

— Я собирался это купить.

— Чёрта с два. Это любовный роман.

Он выгибает бровь.

— Ах, конечно. Ты знаешь обо мне всё, включая все мои литературные предпочтения. Я не читаю любовные романы. Я бы просто не смог.

Чёрт. Неужели читает?

Я свирепо смотрю на Джонатана, когда он поворачивается обратно к столу и снова выдвигает свои триллеры вперёд, ненавидя его за то, что он заставляет меня сомневаться в себе.

— Дай угадаю, — говорю я ему, отклячив бедро в сторону и скептически оглядывая его. — Твоё «чтение любовных романов» ограничивается «Гордостью и предубеждением», и ты думаешь, что Джейн Остин была одной из самых ранних и влиятельных авторов любовных романов.

Он на секунду замирает, чуть не роняя книгу, пока поправляет стопки своих триллеров в аккуратные крошечные башенки.

— Я знаю, что жанр этим не ограничивается, — бормочет он.

— Хм, — я опускаю взгляд на исторический роман, который он якобы собирался купить и который я сейчас держу в руках. — Может, и так. Это, мистер Фрост, по крайней мере, настоящий любовный роман. На самом деле, это мой самый любимый.

С нехарактерной для него неуклюжестью Джонатан не удерживает стопку триллеров и роняет их на пол. Его взгляд устремляется в мою сторону, затем на книгу в моих руках.

— Это твой любимый? — говорит он низким и напряжённым голосом, сверля меня светлыми глазами.

— Дааа, — говорю я, растягивая это слово. — Почему ты так странно ведёшь себя?

Джонатан отводит взгляд, затем смотрит на полки, заставленные историческими романами.

— Какие ещё? Твои любимые.

Это приказ. Не вопрос.

Я понятия не имею, почему он так себя ведёт или почему я собираюсь пойти ему навстречу, но моя внутренняя любительница романов не может остановиться. Я пересекаю помещение и прохожу мимо встроенных полок с историческими романами, постукивая по корешкам как Ванна Уайт в «Колесе фортуны».

— Этот. Этот. Этот. Этот. Этот, — я чувственно провожу пальцем вдоль полки. Джонатан шумно сглатывает в трёх метрах позади меня. — И этот тоже.

Я оглядываюсь через плечо. То, как Джонатан смотрит на меня… пугает.

Я газель, а он лев. Он неестественно спокоен, не моргает. И это жутко напоминает фантастического аристократа Джонатана, который вошёл, чертовски соблазнительный в бриджах и гессенских сапогах, а затем закрыл за собой дверь библиотеки с необратимым щелчком, изменившим мир.

Теперь уже ничто не застраховано от него? Ему обязательно нужно проложить себе путь в каждый уголок моей жизни? Я стою, застыв, ошеломлённая напряжённостью его взгляда и тем, как он смотрит на меня, словно видит насквозь.

Я чувствую себя голой.

— Теперь ты закончил надо мной издеваться? — шепчу я.

Как будто мои слова разрушили чары, Джонатан моргает, а затем, словно большой кот, крадущийся по траве, сокращает расстояние между нами.

— Вот что я, по-твоему, делаю. Издеваюсь над тобой, — тихо говорит он, всматриваясь в мои глаза, и в его взгляде вспыхивает новый, яростный огонь. — Ты такого плохого мнения обо мне?

Мой подбородок приподнимается. Каждый момент, когда он огрызался, снисходительно, высокомерно поправлял меня и ставил на место, проносится в моей памяти.

— С какой стати, чёрт возьми, я должна быть о тебе лучшего мнения?

Джонатан обхватывает мою руку, пока я держу любовный роман, и пристально смотрит на меня.

— Ты не совсем неправа, — признаёт он. — Я бываю холодным и расчётливым, иногда резким и отрывистым. Но это правда, веришь ты мне или нет: я забочусь о чете Бейли, об этом книжном магазине… обо всём, что он мне дал.

Джонатан выхватывает книгу у меня из рук, поворачивается и уходит.

— Даже если, — слышу я, как он бормочет себе под нос, — это сведёт меня с ума, чёрт возьми.

Глава 5

Плейлист: Dana Williams — Happy Holidaze

Сегодняшний день, на самом деле, оказался не лучше. Я также не питаю особых надежд на сегодняшний вечер. После напряжённых восьми часов, проведённых бок о бок с Джонатаном, пока я рвала задницу на британский флаг, чтобы продать как можно больше книг, я прихожу домой в пустую квартиру. У Элая планы на вечер, а Джун работает в ночную смену в больнице.

Я поджариваю кусочек хлеба, намазываю его сливочным маслом и жадно уминаю каждый кусочек вместе с миской томатного супа, который я разогрела, и к чёрту мою изжогу.

После этого я принимаю душ, заворачиваю волосы в футболку и надеваю пижаму. Пряник радостно устроилась у меня на коленях, пока я проверяю свой компьютер. Моё сердце совершает головокружительный кульбит, когда я вижу сообщение от Мистера Реддита:

МИСТЕР РЕДДИТ: Привет, МКЭТ. Извини, что вчера вечером я пропал. У меня был тяжёлый день на работе, и я решил выпустить пар на тренировке. Она затянулась дольше, чем я планировал, а потом я вернулся домой и отключился.

Я издаю сочувственный звук и печатаю:

МКЭТ: Мне жаль, что работа была тяжёлой. Но не беспокойся об отсутствии сообщений — у меня работа тоже была дерьмовой, поэтому я пришла домой, посмотрела рождественский фильм, а потом легла спать.

«А потом тебе привиделся изощрённый сексуальный сон об аристократе Джонатане Фросте, — шепчет дьявол у меня на плече. — Очень долгий, яркий сексуальный сон».

Ангел по другую сторону от меня неодобрительно хмыкает.

МИСТЕР РЕДДИТ: Жаль это слышать. В праздничный период на работе наступает стрессовый период? Если я правильно помню, это напряжённое время года для тебя.

Мой живот совершает кульбит. Он помнит. Так и есть. Я люблю это время года, так что это весело, но и утомительно. Как только наступает декабрь, я прихожу домой ночью и практически падаю в обморок, пока мы не закрываемся на праздники.

А после того, как мы закроемся на праздники в этом году, я превзойду Джонатана Фроста по продажам и снова заберу книжный магазин себе. Славная победа будет за мной!

Я издаю злодейское хихиканье и кручусь на своём кресле-мяче, отчего Имбирный Пряник отскакивает с недовольным мяуканьем. Когда я слышу из динамиков сигнал о новом сообщении, я прекращаю вращение и поворачиваюсь лицом к экрану.

МИСТЕР РЕДДИТ: Не слишком усердствуй, ладно? Я хочу, чтобы ты была рядом в долгосрочной перспективе. Не могу же я в одиночку наговаривать на Уиллоуби.

Моё сердце ничком ныряет с сугроба и приземляется на подушку из рассыпчатого ликования. Я улыбаюсь так сильно, что у меня болят щёки. И тогда я импульсивно печатаю что-то настолько чертовски ужасное, что визжу, как только нажимаю «отправить»:

МКЭТ: Может быть, как-нибудь мы могли бы встретиться и наговаривать на Уиллоуби лично.

— Нет. НЕТ! — я собираюсь нажать «удалить», чтобы отменить отправку сообщения, но оно прочитано. О Боже. Он это видел. Я снова вскрикиваю и соскальзываю со стула на пол, размахивая руками и крича: — Зачем? ЗАЧЕМ я только что это сделала?

Во всем виноват этот адский день. Сначала пошлый сон, потом Джонатан принёс мне горячее какао, которое, как ни странно, не было отравлено, ужасные новости о бизнесе в книжном магазине, наше напряжённое выяснение отношений после ухода Бейли. У меня случилось короткое замыкание в мозгу. Я окончательно сорвалась.

Динамик снова пиликает новым сообщением. Поднявшись с пола, я читаю то, что он написал:

МИСТЕР РЕДДИТ: Ты действительно хочешь встретиться лично? Ты же не говоришь это просто из-за какого-то печального чувства долга перед парнем, который пишет тебе сообщения каждый вечер с тех пор, как вы познакомились онлайн?

Чертовски хороший вопрос, Мистер Реддит. Хочу ли я с ним встретиться? Да. Но я также боюсь встретиться с ним. Потому что тогда он узнает меня всю. И он может решить, что этого недостаточно или что это слишком много.

Но я никогда не узнаю, если не рискну, не так ли? Что мы будем делать, общаться в телеграме в течение следующих шестидесяти лет и никогда не покидать френдзону?

Выпрямляясь на своём надувном кресле-шаре, я придвигаюсь поближе к столу и делаю глубокий вдох для храбрости. У меня трясутся руки, когда я печатаю.

МКЭТ: Я хочу встретиться с тобой. И я не чувствую себя обязанной. А ты?

Там написано, что он печатает. Я так сильно прикусываю губу, что идёт кровь.

МИСТЕР РЕДДИТ: МКЭТ. Не хочу тебя пугать, но я хотел встретиться с тобой уже несколько месяцев. Обязанный — последнее слово, которое я бы употребил в отношении себя. Я просто не хотел показаться жутким типом.

Я ошеломлённо моргаю, глядя на экран. Мистер Реддит, Какого_Чарльза_Диккенса, уже несколько месяцев хотел встретиться со мной.

Я ему… нравлюсь? Мы встречаемся как друзья? Гипотетические романтические партнёры? Друзья с потенциалом для романтических отношений?

Я щурюсь в экран, повторяя слова, изучая их. Я не могу понять. Вот для чего мне нужны Элай и Джун. Они обычно дразнили меня по этому поводу в колледже, когда мы только подружились и пытались заводить отношения, но с тех пор они поняли, что я действительно не вижу, когда кто-то проявляет ко мне романтический интерес. Может, это потому, что привлекательность для меня устроена иначе, а может, потому, что я с трудом улавливаю намерения людей и социальные сигналы. Если кто-то тепло улыбается и разговаривает со мной, я предполагаю, что он дружелюбен, и у него есть что-то, о чём, по их мнению, мне будет приятно с ним поговорить. Вот и всё. Джун и Элаю приходится подсказывать мне, когда кто-то начинает подкатывать.

Я бы всё отдала за их проницательность прямо сейчас, но ни одного из них здесь нет, и даже если бы они были, я не уверена, что была бы готова признаться, насколько я заинтересована в Мистере Реддите и личной встрече с ним.

В такие моменты мне хотелось бы, чтобы мы встретились ещё вчера. Или несколько месяцев назад. И я собираюсь предложить нам сорвать пластырь и встретиться как можно скорее… но потом я думаю о том, насколько рискованной будет эта встреча. Всё может пройти здорово. Всё может обернуться катастрофой. И если это окажется катастрофой, я буду сокрушена.

Я не могу рисковать прямо сейчас. Только не в свете того, что происходит на работе. Мне нужно вложить всю свою энергию в крутые продажи, сохранить свою работу и спасти «Книжный Магазинчик Бейли».

С хмурой гримасой на лице я печатаю:

МКЭТ: Итак, пожалуйста, поверь мне. Я действительно хочу встретиться, и я хотела бы, чтобы мы могли встретиться как можно скорее, но я думаю, будет лучше подождать до новогодних праздников. Это нормально?

МИСТЕР РЕДДИТ: Конечно. Для меня так тоже лучше.

МКЭТ: У тебя тоже напряжённое время на работе?

МИСТЕР РЕДДИТ: Это… сложно. Прямо сейчас идёт немного тяжёлая битва. Я работаю на людей, о которых я высокого мнения, но которые изо всех сил сопротивляются разработанному мной плану полной модернизации их подхода к продажам. Я потратил на это почти год. У меня есть веское обоснование и цифры, подтверждающие это. Это спасёт их бизнес. Но они относятся к этому настороженно.

Я немного удивлена, что он так откровенно рассказывает о работе, поскольку обычно мы не делимся личными деталями, но я не жалуюсь. Это… в некотором роде приятно — узнать о нём больше, узнать, как он справляется с этим профессиональным вызовом.

МКЭТ: Традиционалисты-технофобы?

Я задаю этот вопрос, улыбаясь при мысли о Бейли.

МИСТЕР РЕДДИТ: К сожалению, да. Я знаю, почему они хотят сохранить всё так, как есть, и что они боятся потерять, если примут мою идею, но в противном случае они обанкротятся в первом квартале. Без этого у них нет ни единого шанса.

Я печально вздыхаю, думая о книжном магазине и предупреждении миссис Бейли о том, что мы можем не открыть наши двери после Нового Года.

МКЭТ: Как ты думаешь, они послушают?

МИСТЕР РЕДДИТ: Я надеюсь, что послушают. Не только потому, что это хороший бизнес, но и потому, что я забочусь о людях там и о том, во что они верят. Они очень отличаются от меня, сосредоточены на сердце, ностальгии и на том, чтобы быть частью этого района. Когда я начал работать над этим планом, я рассматривал его как бизнес-задачу, головоломку, которую нужно решить. Но где-то в процессе всё изменилось — я хотел бороться, чтобы сохранить это место для них, потому что они имели значение для меня. И тогда я понял, что начал бороться за то, чтобы сохранить это место для себя, потому что оно имело значение и для меня тоже.

Моё сердце сжимается. Я печатаю:

МКЭТ: Похоже, ты действительно любишь их — то, где и с кем ты работаешь.

Его ответ приходит незамедлительно.

МИСТЕР РЕДДИТ: Ты так это воспринимаешь? Как любовь?

МКЭТ: Да. То, что ты любишь их не так, как они любят тебя, не делает это менее любовью. Моя мама говорит, что существует бесчисленное множество видов любви, и любви хватит на всех. Что любовь — это бесконечный ресурс, способы выражения которого столь же бесчисленны.

Он не отвечает в течение минуты. Затем:

МИСТЕР РЕДДИТ: Очень немногие люди увидели бы в моих действиях любовь.

МКЭТ: Таким образом видна твоя глубокая связь с Фицуильямом Дарси.

МИСТЕР РЕДДИТ: ЛОЛ. Только без «мокрой после ныряния в озере рубашки», чтобы искупить меня.

Я смеюсь.

МКЭТ: В любом случае, это только в фильме! Дарси более чем привлекателен таким, какой он есть в книге, по крайней мере, к концу, и в этом смысл хорошей сюжетной арки — он растёт. Он учится признавать свои ошибки, как и Лиззи. Два человека, которые с самого начала ненавидели друг друга изо всех сил, боролись с неприятным желанием, в конечном счёте выбирают смирение и прощение.

МИСТЕР РЕДДИТ: Красиво сказано. Ты как будто любишь Остин или что-то в этом роде, МКЭТ.

Я улыбаюсь, и от смущения у меня горят щёки.

МКЭТ: Ну то есть, она — квинтэссенция романтики.

МИСТЕР РЕДДИТ: Ты мне вечно будешь припоминать?!

МКЭТ: Я просто дразню тебя. Безжалостное поддразнивание стало для меня рефлексом. Навык, который я развила на своей работе.

МИСТЕР РЕДДИТ: Звучит как чрезвычайно профессиональная среда. Какие у тебя коллеги?

МКЭТ: У меня есть только один. И он такой же плох, как и я.

МИСТЕР РЕДДИТ: В смысле?

Я колеблюсь, потому что обычно мы держимся подальше от личных подробностей, но он рассказал о своей работе, и это напряжение в отношениях с Джонатаном болезненно скапливается внутри меня. Даже если я чуть-чуть откручу пробку, чуть-чуть ослаблю давление, думаю, я почувствую себя лучше.

МКЭТ: Мы недружелюбны в остальное время года, но декабрь — наш худший месяц. Он терпеть не может праздники. Я их обожаю. Это выводит наш антагонизм на совершенно новый уровень.

Минуту ответа нет. Затем он, наконец, пишет:

МИСТЕР РЕДДИТ: Не испорчу ли я свои шансы, если признаю, что сам не очень-то люблю праздники?

Я медленно выдыхаю, переживая своё первое разочарование, когда мечты, которым я предавалась — мы с Мистером Реддитом рассматриваем витрины, любуемся «Зимней страной чудес» в оранжерее, пока вокруг нас падает снег, катаемся на коньках на катке в центре города, держась за руки — рассеиваются. Но он имеет полное право не радоваться. Как сказал Элай, для некоторых людей праздники просто не кажутся праздничными, и это справедливо.

«Он сказал это, чтобы ты подумала о том, чтобы проявить немного сострадания к Джонатану, — напоминает мне ангел на моём плече. — Как у тебя с этим дела?»

Дьявол с другой стороны от меня тянется к выдвижной ручке своих вил, а крылья ангела на этот раз расправляются, готовые к атаке и полёту.

«Не испорчу ли я свои шансы?» Я размышляю над этими словами. Означают ли они то, что я думаю?

Я заставляю себя быть храброй и печатаю:

МКЭТ: Конечно, нет. Но о каких «шансах» ты говоришь?

На мгновение повисает пауза, затем он начинает печатать.

МИСТЕР РЕДДИТ: Я хочу быть твоим другом, МКЭТ, не только онлайн, но и лично — это само собой разумеется. И когда я разговариваю с тобой, я могу думать лишь о том, что я также хочу чертовски большего, но я пытался остановить себя от этого. Есть сотня вещей, которые могут тебе не понравиться во мне в реальной жизни. Я не хотел обнадёживать себя. Я всё ещё боюсь.

Я испытываю облегчение от того, что он чувствовал то же, что и я.

МКЭТ: Я тоже думаю об этом. Беспокоюсь, что я тебе не понравлюсь, как только ты увидишь, насколько реальная я могу отличаться от онлайн-версии.

В чате тишина, никаких оповещений о вводе текста, никаких весёлых сигналов о сообщении. Он думает. Мы оба думаем.

МИСТЕР РЕДДИТ: Итак… это может прозвучать экстремально, может, немного грубо, но выслушай меня — что, если мы перестанем разговаривать, пока не встретимся? Дадим себе немного времени, чтобы пересмотреть наши ожидания, отделить людей, которыми мы были за экраном, от людей, которых мы встретим в реальной жизни?

Моё нутро сжимается. Я думаю о том, как сильно мне будет не хватать разговоров с ним, какими пустыми будут мои вечера. Но, пока я обдумываю это, в его словах появляется немало смысла. Если мы отстранимся друг от друга, это будет новое начало. Шанс встретиться с чистого листа. И я могу использовать это время, чтобы сосредоточиться исключительно на работе и надрать задницу Джонатану Фросту в плане продаж. Как бы сильно это меня ни расстраивало, я думаю, Мистер Реддит дело говорит.

Крепко прижимая Пряничку к себе, чтобы утешиться, я слышу её сонное, полусонное мяуканье.

МКЭТ: Я думаю, это умно. Будет странно не разговаривать.

МИСТЕР РЕДДИТ: Да. Я буду скучать.

МКЭТ: Я тоже. Но в конце концов это того стоит. Как разбитое сердце Марианны.

МИСТЕР РЕДДИТ: СПОЙЛЕРЫ, КЭТВУД!

Я фыркаю от смеха, радуясь, что есть повод улыбнуться, а не грустить.

После звукового сигнала появляется ещё одно сообщение от него.

МИСТЕР РЕДДИТ: Скоро я отправлю сообщение с некоторыми идеями о том, где и когда встретиться, и ты сможешь сказать мне, что звучит заманчиво. Так пойдёт?

МКЭТ: Идеально.

МИСТЕР РЕДДИТ: Хорошо. Береги себя, МКЭТ. И спи хорошо.

Спойлер: я сплю ни разу не хорошо.

Глава 6

Плейлист: She & Him — Winter Wonderland

Я чувствую себя ходячим мертвецом. Эту неделю я почти не спала. Потому что каждый вечер я боюсь взять в руки любовный роман — аудио или печатный — почитать себе перед сном и рискнуть увидеть ещё один аристократический эротический сон с Джонатаном Фростом в главной роли. А потом я часами лежу в постели, уставившись в потолок, потому что когда я отклоняюсь от своего распорядка, мой сон становится дерьмовым.

Печально. Я не могу поддаться. Никаких любовных романов на ночь, никаких непристойных фантазий о герцоге и синем чулке с Джонатаном Фростом и вашей покорной слугой в главных ролях. Не только потому, что я не хочу фантазировать о Джонатане Фросте, но и потому, что это неразумно, когда я делаю всё возможное, чтобы расправиться с этим придурком, а также считаю дни до встречи с Мистером Реддитом, мужчиной, который раньше играл главную роль в моих мечтах, пока Джонатан Придурок Фрост не протиснулся внутрь, как напористый, декадентски сексуальный, помешанный на куннилингусе любовник, который…

«Прекрати, мозг! Прекрати!»

Я схожу с ума. Я не высыпаюсь и страдаю, скучаю по Мистеру Реддиту и злюсь на мистера Фроста. Я потратила первую неделю нашей сделки на то, чтобы надрывать задницу на работе, работая на износ, и у меня даже нет максимальных продаж, которые отразили бы результат.

Джонатан был прав, этот триллер разлетелся с полок магазина. И не только этот триллер — он продавал всевозможные слэшеры как горячие пирожки. Вот вам и праздничное настроение. Кто покупает жестокие романы с худшими человеческими порывами в это время года, посвящённое миру на земле и доброй воле ко всем и вся?

Я не могу зацикливаться на этом, иначе начну по-настоящему злиться.

Я должна сосредоточиться на позитиве. Да, я не высыпаюсь и продаю слишком мало, и нет, я не ожидала такого краха на прошлой неделе, но эти страдания не будут длиться вечно. Одна изнурительная неделя позади, осталось всего две. И сегодня у меня есть Элай, который вернёт меня в нужное русло с моими продажами.

— Я говорила тебе, что ты спаситель, Элайджа?

— Всего разок. Или двадцать, — говорит он, плечом открывая дверь кофейни и придерживая её для меня. Мы дрожим, когда выходим на улицу, прижимая к себе горячие стаканы, чтобы защититься от холодного воздуха. — И я склонен согласиться с тобой, учитывая, что я уже заходил и читал книги о Хануке всего несколько недель назад. Кстати, ты сегодня не вдавалась в подробности о сегодняшнем мероприятии. Каков план?

Я потягиваю своё горячее какао и избегаю его взгляда.

— О, ну того немножко. Этого немножко…

Элай замедляет шаги и останавливается на тротуаре.

— Габриэлла София Ди Натале, что ты наделала?

— Возможно, я дала объявление о том, что наш приглашённый чтец — всеми любимый местный детский психотерапевт, и что его книга «Раскрась свои чувства» сегодня представлена в книжном магазине, и что, возможно, вероятно, он подпишет купленные экземпляры, и сахарное печенье тоже имеется — не волнуйся, у меня есть влажные салфетки, но именно поэтому я заставила тебя взять сменную одежду, просто на всякий случай… прости, я знаю, что я худший друг на свете, — я хватаю ртом воздух после того, как выпаливаю это на одном долгом, пропитанном чувством вины выдохе.

Элай пристально смотрит на меня.

— Ты навязываешь мне в мой выходной не только наевшихся сахара детей, но и родителей, которые думают, что я ходячая бесплатная консультация.

— Я обещаю, Джонатан выгонит всех, кто окажется придурком. А я предварительно заставлю их извиниться и купить три экземпляра твоей книги. Нулевая терпимость к придуркам.

Элай сердито смотрит на меня.

Я выпячиваю нижнюю губу и смотрю на него большими грустными щенячьими глазами.

— Прости, ладно? Я уже отчаялась.

Вздохнув, он берёт меня за руку и возобновляет нашу прогулку по тротуару.

— Я прощаю тебя, но только если ты окажешь мне ответную услугу.

— Всё, что угодно, — опрометчиво отвечаю я ему.

Он улыбается мне, хлопая длинными каштановыми ресницами:

— Пойдём со мной на хоккейный матч Люка сегодня вечером.

— Сегодня вечером? — ною я. — Будет так поздно. И так холодно.

— Ты любишь холод.

— Я люблю снег, — поправляю я его.

Элай приподнимает бровь.

— Ты забыла ту часть, где ты продала меня, чтобы увеличить свои продажи, а потом пообещала загладить свою вину?

— Эм. Возможно?

— Габби. Мне нужна моральная поддержка. Люк был так расстроен, что я никогда не прихожу ни на одну из его игр, но втайне я испытывал облегчение от того, что работа мешает, потому что я ничего не смыслю в хоккее. Мне нужно, чтобы ты научила меня основам, чтобы я не выставил себя идиотом.

— Эл, он не ожидает, что ты сделаешь разбор после игры.

— Я знаю, но я хочу, чтобы он чувствовал, что может поговорить со мной, и я пойму, почему это была хорошая игра или нет, почему он играл хорошо или почему ему пришлось непросто. Я хочу понимать.

Я играю бровями, когда мы останавливаемся возле книжного магазина.

— Вау. Всё серьёзно. Элайджа Голдберг хочет освоить какой-нибудь вид спорта для своего парня.

— Вот именно, — говорит он, открывая дверь, а затем мягко толкает меня через порог. — Так что пойдём со мной сегодня вечером, и ты прощена за всё, что мне предстоит вынести. Я поведу. Ты будешь диджеем крутого праздничного плейлиста в дороге. Я угощу тебя горячим какао с маршмеллоу. Ты объяснишь мне правила игры. Таков план.

— Если я смогу не заснуть во время игры, — ворчу я.

— Как будто это имеет значение, — говорит он. — Ты могла бы объяснить всё даже во сне.

— Попробуй иметь отца, который увековечен в Зале хоккейной славы, и посмотри, выйдешь ли ты невредимым. Я машинально бормочу себе под нос статистику Кубка Стэнли. Ты понимаешь, насколько это тревожно?

— Ого… — Элай хватает меня за руку, заставляя нас остановиться. — Это он?

Я бросаю взгляд в дальний конец магазина, где Джонатан стоит спиной к нам и пополняет запасы свежей партии детективов, которые он продал вчера. Только на этот раз он расставляет их на полках прямо на уровне глаз.

— Вот ведь ублюдок, — шиплю я, бросаясь к нему и таща Элая за собой. — Он переставил мой любовный роман про маленький городок на Аляске!

— Так это он, — шепчет Элай. — Срань господня, Габби.

— Заткнись. Даже не говори этого.

— Он такой сексуальный.

Я бросаю на Элая убийственный взгляд.

— Что бы сказал Люк?

— Люк сказал бы, что у меня есть глаза. Я сказал, что он горячий, а не то, что я хочу с ним трахнуться.

— Вот и хорошо. Потому что я сейчас сама его трахну башкой об стену, — бормочу я.

Услышав нас, Джонатан оглядывается через плечо, прищуривается, глядя на Элая, затем переводит взгляд на меня.

— Мисс Ди Натале.

— Ты переставил мои романы.

Он выгибает тёмную бровь.

— Ничего страшного. Я сам представлюсь, — протягивая руку к Элаю, он говорит: — Джонатан Фрост.

— Элайджа Голдберг, — Элай улыбается Джонатану, и в его глазах определённо мелькает огонёк. Я наступаю ему на ногу, заставляя его поморщиться. — Чёрт, Габби.

— Ах, так она со всеми такой ангелочек, — говорит Джонатан.

Элай смеётся. Я хмурюсь. Джонатан ухмыляется. Если бы у меня были магические способности, я бы обрушила на него увитую гирляндами люстру, висящую над нашими головами.

— Итак, Габриэлла, — говорит Джонатан, — я не знал, что сегодня день под девизом «Приведи своего друга на работу».

— Не угадал. Сегодня день «Приведи своего соседа-по-комнате-детского-психотерапевта-и-публикующегося-детского-автора-на-чтение-вслух-и-марафон-раздачи-автографов», — говорю я ему с широкой, торжествующей улыбкой.

— Соседа по комнате, — повторяет Джонатан. На его челюсти опять подёргивается мускул. Костяшки его пальцев побелели от того, как он стискивает детективы обеими руками.

Элай обнимает меня за талию и улыбается мне.

— Мы также лучшие друзья. С тех пор, как она была скромной первокурсницей, которая приставала к моей прекрасной персоне старшекурсника.

— Неправда! Сказать, что я не могу найти библиотеку — это не подкат!

Элай улыбается.

— Моя версия мне нравится больше, — он снова поворачивается к Джонатану. — Я показал ей, где находится библиотека, мы поладили, и с её второго курса мы живём вместе.

Джонатан моргает.

— Живёте вместе. Ты. Она.

— И Джун тоже, — беспечно говорит Элай, — которая на два года младше меня и на год старше Габби. У нас с Джун была совместная программа, затем Джун поладила с Габби, когда я познакомил их, пока мы занимались в библиотеке. Я тот самый клей, который сделал нас троих соседями по комнате, когда они ещё учились на первом курсе, а я остался для магистратуры.

Что-то в выражении лица Джонатана меняется.

— А. Понятно.

Элай наклоняет голову.

— Это, наверное, прозвучит странно, но…ты выглядишь знакомым.

Джонатан с минуту пристально смотрит на него.

— Да, если подумать, ты тоже.

— Детей нет, верно?

— Боже, нет, — отвечает Джонатан. — Пока что, во всяком случае.

Я пытаюсь и совершенно не могу представить себе Джонатана, обладающего хоть одной каплей нежности в теле.

— Ты же знаешь, что детям нужны такие вещи, как тепло, улыбки и беседа, которая превосходит сухой сарказм, верно, Фрост?

Джонатан бросает на меня испепеляющий взгляд.

— Может, мы ходим в один и тот же спортзал? — тепло говорит Элай, пытаясь сгладить неловкость.

Джонатан бросает взгляд в его сторону.

— Да, может, так оно и есть. Я завсегдатай заведения на…

Оставляя этих двоих наедине с их раздражающим маленьким сеансом сближения, я высвобождаюсь из объятий Элая и направляюсь в комнату отдыха, чтобы повесить пальто. Их беседа продолжается без меня, и к тому времени, когда я возвращаюсь, они выглядят давними приятелями, разворачивают праздничные тарелки с печеньем (которые я заказала для сегодняшнего мероприятия, так как была слишком измучена, чтобы печь) и спорят о вредном воздействии сахара на организм.

Я громко прочищаю горло. Они смотрят на меня.

Постукивая по своим наручным часам, я выгибаю бровь, идеально подражая Джонатану. Уголок его губ приподнимается, прежде чем он прикрывает рот рукой и прочищает горло.

— Как в зеркало посмотрел, — говорит он.

Я показываю ему язык.

— Вот так я уже не делаю.

Игнорируя Джонатана, я поворачиваюсь к своему бывшему лучшему другу, ставшему предателем, и говорю ему:

— Тридцать минут до начала, Элайджа.

Мой телефон начинает вибрировать в кармане платья, когда Элай и Джонатан возвращаются к болтовне. На самом деле, я запоздало осознаю, что он вибрировал уже какое-то некоторое время. Извлекая его, я чувствую, как мои плечи напрягаются. Очередное сообщение с незнакомого номера. Но я знаю, кто это.

«Ты получила цветы?»

«Я хочу поговорить».

«Пожалуйста, Габби. Прошло шесть месяцев. Разве ты не можешь дать мне ещё один шанс?»

— Что такое? — спрашивает Элай, наблюдая, как я сжимаю телефон до побеления костяшек пальцев.

Я качаю головой, блокируя номер, затем засовываю телефон обратно в карман платья.

— Ничего. А теперь прошу меня извинить. Мне нужно поговорить с мистером Фростом.

Проходя мимо Джонатана, я указываю пальцем в сторону комнаты для персонала. Джонатан что-то бормочет себе под нос, затем следует за мной.

Дойдя до арочного прохода, ведущего на кухню, я останавливаюсь и поворачиваюсь к нему лицом. Он отрывает взгляд от моей задницы. У него хватает такта выглядеть немного смущённым, и на его щеках появляется румянец.

— Закончил? — спрашиваю я.

Он отводит взгляд.

— Я не хотел… — он прочищает горло, теребя воротник. — У тебя мишура на…

— А, — я ощупываю себя сзади, и вот оно, симпатичная полоска серебряной мишуры, прилипшая к моей заднице. Я снимаю её и тоже прочищаю горло. — Ладно. Хорошо. Вернёмся к делу. Мне нужна твоя помощь с мероприятием и автограф-сессией после этого.

Джонатан выгибает бровь и прислоняется плечом к стене, скрестив руки на груди.

— Моя помощь в проведении мероприятия, которое диспропорционально увеличит твои продажи, — он прищёлкивает языком. — Дохлый номер, Ди Натале.

— Джонатан, — я подхожу ближе, понижая голос. — Пожалуйста. Мне нужен кто-то, кто будет держать толпу в узде. Родители могут быть чванливыми говнюками.

Он наклоняется и говорит:

— Я знаю. Вот почему я не утруждаю себя попытками иметь с ними дело.

У меня вырывается рычание.

— Я обещала Элаю, что ты позаботишься об этом и дашь пинка любому, кто переступит черту.

— И это моя вина? — Джонатан опускает взгляд и достает из кармана телефон, который раз за разом пиликает.

— Джонатан, это не может подождать?

— Ты настоящая лицемерка, Габриэлла, учитывая, что ты только минуту назад проверяла свой телефон, — он хмуро смотрит на экран, вытирая лоб свободной рукой. Я замечаю, что его лицо влажное, как будто он вспотел. Его рука немного дрожит.

Всего на мгновение моё сочувствие берёт верх над раздражением.

— Ты в порядке?

— Нормально, — огрызается он, убирая телефон в карман, затем проходит мимо меня к вешалке для одежды.

Я разеваю рот, поворачиваясь и следуя за ним.

— Мы же разговариваем.

— Разговор окончен, — он расстегивает свою сумку-мессенджер, где лежит ноутбук, в который он вечно утыкается, когда клиентов нет поблизости. У него есть защитное покрытие на экране, так что я ни хрена не вижу. Поверьте мне, я пробовала. Взвалив сумку на плечо, он врывается в бухгалтерию и с глухим стуком захлопывает за собой дверь.

Опешив, я стискиваю зубы и смотрю в потолок. Ирония из ироний, мы стояли под омелой.

— Габриэлла! — зовёт Элай.

— Что? — я спешу обратно в главную комнату и вижу Элая. Он сидит в кресле, которое я поставила у газового камина, и держит в руке печенье в форме снежинки. Рядом с ним гигантская стопка «Раскрась Свои Чувства».

— Боже милостивый, — произносит он в равной степени с ужасом и благоговением, когда видит, сколько экземпляров ждут его подписи. — Это много.

Улыбаясь, я протягиваю ему пригоршню тонких черных фломастеров.

— Приготовьтесь раздавать автографы, мистер Голдберг.

Он смотрит в окно магазина на растущую очередь снаружи и бормочет:

— Я надеюсь, что сегодня на матче будет тройной овертайм.

— Зная мою удачу, Элай, так и будет.

***

Несмотря на моё ворчание по поводу этого вечернего хоккейного матча, я не могу удержаться от улыбки, когда мы входим и впервые видим арену. Мне нравится атмосфера — скрежет лезвий по льду, холодный, сухой воздух, наполняющий мои лёгкие.

Волна счастья захлестывает меня, когда я поднимаю телефон, делаю снимок, а затем отправляю его своим родителям.

Я: Почему на каждом хоккейном катке царит одна и та же волшебная атмосфера?

Мой телефон тут же издаёт сигнал.

МАМА: То ощущение, когда отмораживаешь задницу, вдыхая запах потных тел и прелой хоккейной экипировки?

ПАПА: Ты имеешь в виду ощущение приятной прохлады, когда любуешься великолепными образцами потеющей спортивной славы?

ПАПА: Твоя мама только фыркнула в ответ на это. Я оскорблён.

МАМА: Я заглажу свою вину позже.

Меня передёргивает. Они стопроцентно сидят на противоположных концах дивана и поддевают друг друга ногами, пока пишут это.

Я: Прекратите флиртовать в семейном чате. Это отвратительно.

МАМА: Я закончила, обещаю.

ПАПА: Кто играет, малыш?

Я:Парень Элая. Он в местной лиге^5.

ПАПА: Эти ребята довольно опытные. Должно быть, интересно зрелище. Что вызвало у тебя желание пойти?

Я: Элай. Он оказал мне неплохую услугу на работе, так что я возвращаю ему услугу, выступая учебником по хоккею.

Элай берёт меня под локоть, когда мы начинаем подниматься на трибуны, а я сосредотачиваюсь на том, чтобы попрощаться с родителями. Как только он приводит нас к нашим местам, я убираю телефон в карман.

— Извини, застряла в семейном чате.

— Всё нормально, — сидя рядом со мной, он осматривает арену и улыбается, когда замечает Люка. Его улыбка превращается в гримасу, когда Люк вминает другого парня в бортик. — Я не могу поверить, что твой отец занимался этим. Он самый большой плюшевый мишка на свете, а хоккей такой…

— Жестокий вид спорта? — я пожимаю плечами. — Да, это так.

Мой отец, Николай Соколов — один из величайших нападающих, когда-либо игравших в эту игру. На катке он всегда был чистым, пламенным голодом; но вне игры он есть и всегда был самым мягким человеком из всех, кого я знаю. Когда я впервые начала наблюдать за его игрой, меня шокировал этот задиристый мужчина на льду.

Элай пристальным взглядом следит за Люком и говорит:

— Полагаю, мне не следует удивляться. Люк тоже плюшевый мишка, но посмотри на него, — Люк подставляет плечо нападающему другой команды и забирает шайбу, а затем катится к скамейке запасных.

— Подожди, почему Люк уже уходит? — спрашивает Элай.

— Его смена закончилась.

— Он пробыл на льду шестьдесят секунд!

— Меньше. Скорее, около сорока пяти. Звучит не так уж и долго, но это тяжело. Хоккей — это анаэробный вид спорта: ты максимально выкладываешься всё то время, пока находишься на льду, затем меняешься местами с товарищем по команде, переводишь дыхание, пьёшь воду, и только потом возвращаешься на лёд.

— Значит, его не наказывают, — уточняет Элай.

— Нет. Он делает именно то, что должен.

Элай сияет.

— Хорошо.

Отвечая на другие вопросы Элая, я объясняю, что такое айсинг и офсайды, а также почему одни удары считаются справедливыми, а другие — нет. Когда игроки снова меняются местами, я замечаю, как самый высокий парень из группы перекидывает свои длинные ноги через бортик, а затем несётся по льду так, словно он был рождён для этого. По моему позвоночнику пробегает волна осознания. Мурашки проносятся по моей коже.

В нём есть что-то знакомое.

— Этот парень быстрый, — говорит Элай. — Номер 12.

Я ошеломлённо киваю, пытаясь не обращать внимания на бешено колотящееся сердце, и снова надеваю наушники. Я чувствую приближение гола, и скоро сигнал, возвещающий о нём, заревёт на такой громкости, с которой мой мозг не справится.

Мои глаза прикованы к номеру 12, и любопытство терзает меня. Кто он?

Трудно получить представление о теле игрока, когда он в своих щитках и экипировке, но есть что-то такое знакомое в ширине его плеч, длинных ногах, пряди тёмных волос, вьющихся у основания шлема.

Я пристально смотрю на него, как будто надо просто посмотреть достаточно долго, чтобы разгадать загадку. Я знаю его. Клянусь, знаю.

В течение следующих тридцати секунд 12-й номер — это всё, о чём я думаю, всё, что я вижу. Гибкий и молниеносный на льду, ведущий наступление своей команды, возвращающийся назад, когда его товарищ по команде теряет шайбу, а защита другой команды отправляет её своим нападающим. Он в мгновение ока оказывается там, завладевает шайбой и с новой скоростью несётся по льду. Надвигаясь на вратаря, он совершает обманный манёвр, минует стычку, а затем нахально, наотмашь отправляет шайбу в сетку, прямо поверх плеча вратаря.

Освещение вспыхивает красным, и мои наушники приглушают рев клаксона до слабого гула. Элай ликует, улыбаясь и восторженно похлопывая меня по бедру.

Номер 12 — это не показушник. Он просто поднимает подбородок, чтобы отдать должное своим товарищам по команде, которые окружают его. Я не вижу его улыбки за каппой, если он вообще улыбается. Толпа игроков закрывает мне обзор, хлопая по его шлему и обнимая его.

Но я вижу его глаза. Потому что они пробегаются прямо по трибунам и останавливаются на мне.

Хвоя. Арктический холод.

Я ахаю.

— Что? — спрашивает Элай, поворачиваясь ко мне. — Что такое?

Чёрт возьми. Номер 12 — Джонатан Фрост.

Глава 7

Плейлист: Haley Reinhart — Santa Baby

— Мне нужно идти, — я вскакиваю со своего места.

— Не говори глупостей. Я же подвёз тебя. — Элай хватает меня за руку и тянет обратно вниз. Я приземляюсь с шлёпком. — Что происходит?

— Э-э-это… — я дико жестикулирую в сторону льда, где Джонатан всё ещё смотрит на меня снизу вверх, и знакомая складка раздражения на его лбу видна даже с такого расстояния. — Это Джонатан.

— Какой Джонатан… ооо, — Элай оглядывается на лёд и прищуривается. — Вау, это он! Я так и знал, что он выглядит знакомым. Должно быть, именно поэтому. Может, он друг Люка, — Элай машет рукой.

Я шлёпаю его по руке.

— Не маши ему. Он враг. Заклятый враг. Антагонист. Провокатор.

— Ладно, СловарьСинонимов. com, расслабься. Ты не на работе. Как думаешь, ты можешь сейчас отбросить это? Он в команде Люка, и мы хотим, чтобы Люк победил!

Я таращусь на Элая, когда он зажимает свой горячий чай между бёдер, затем засовывает два пальца в рот и громко свистит.

— Вууухууу!

— Хуже уже некуда, — бормочу я в свой горячий шоколад.

— С таким же успехом можно извлечь из этого максимум пользы, — говорит он. — Потому что ты определённо задолжала мне всю эту игру.

— Элаааааааайййй, — ною я.

Он бросает на меня резкий взгляд.

— Два часа, Габриэлла. Я сегодня в течение двух часов подписывал книги, читал рассказы и как долбаный Санта-Клаус держал у себя на коленях детей с липкими от сахарного печенья пальчиками.

А Джонатан ни разу не показывался на глаза, ни разу не помог. Он остался отсиживаться в бухгалтерии, занимаясь всякой секретной ерундой, которую он делает на своём ноутбуке, и бросил меня одну, чёрт бы его побрал. К счастью, родители вели себя наилучшим образом.

— Справедливое замечание, — говорю я Элаю. — Но если мне придётся увидеть Джонатана, когда эта игра закончится, не проси меня быть милой.

Элай закатывает глаза, возвращаясь к игре.

— И ты почему-то зовёшь его Скруджем.

***

Скрепя сердце, я вынуждена признать, что за игрой интересно наблюдать, как и обещал папа. По крайней мере, это весело, пока Джонатан не становится самым ценным игроком матча.

После его первого гола соперники сравнивают счёт прямо перед окончанием первого периода. Во втором периоде бойфренд Элая, Люк, который играет на позиции защитника, совершает невероятный отрыв с помощью Джонатана и отдаёт передачу на второй гол Джонатана. Затем, в третьем периоде, другая команда сравнивает счёт, но за две минуты до конца Джонатан забивает ещё раз, чем не только выигрывает игру, но и делает хет-трик.

Завтра на работе он будет невыносимым.

Я изо всех сил стараюсь не дуться, как пятилетний ребёнок, пока мы ждём Люка после игры, но мне это не удаётся. Элай привёз нас на машине, так что я застряла здесь, пока он не будет готов ехать — план, который меня устраивал, пока я не узнала, что столкнусь с Джонатаном Фростом.

Я действительно не знаю, смогу ли я вынести, если увижу его таким — только что надравший всем задницы в моём любимом виде спорта, потный, принявший душ и светящийся от гордости, кайфующий от адреналина и чертовски высокомерный.

На самом деле, я знаю, что не могу видеть его таким.

Первый из игроков выходит из раздевалки, и моё сердце подпрыгивает от груди к горлу. Развернувшись, я направляюсь к дверям вестибюля.

— Я подожду в машине.

— Тебе понадобятся мои ключи, — говорит Элай, слишком довольный собой. — Ибо машина заперта.

Я замираю, поворачиваюсь, затем снова замираю. Дерьмо. Я опоздала.

Потому что из раздевалки плечом к плечу с Люком выходит Джонатан. Его тёмные волосы мокрые и вьются сильнее привычного, густая прядь, выбившаяся из обычно аккуратной стрижки, спадает на лоб. Он поднимает взгляд, и воздух со свистом вырывается из моих лёгких. Его щёки порозовели от физических нагрузок, а в бледно-зелёных глазах горит огонь.

Мои ноги немного подкашиваются.

Элай хватает меня за локоть.

— Ты в порядке?

— Эээ.

— Кое-кто же не заставляет твои колени слабеть, нет? — Элай произносит это уголком рта. Я так сильно толкаю его локтем, что он сипит: — Тебе научиться контролировать свой гнев.

— Я знаю. Это его вина.

Очень многие вещи — это вина Джонатана. Непрекращающаяся изжога, которая развилась у меня за последний год, боль в костяшках пальцев из-за того, что мои руки весь день сжимались в кулаки, возмутительный эротический сон, который мешал мне заснуть. И теперь он ответственен за каждую каплю жидкого тепла, разливающегося по моим венам, скапливающегося внизу и порождающего сладкую боль между моих ног.

Как будто моё либидо — иногда угасающее, а иногда слабое, тихое пламя, пробуждённое к жизни в атмосфере связи — теперь превратилось во всепоглощающий лесной пожар, пожирающий каждое мгновение, что мы вместе, разгорающийся всё жарче и ярче. Я этого не вынесу.

Прочищая горло, я пытаюсь выглядеть достойно, когда встречаюсь с ним взглядом.

— Джонатан.

— Габриэлла, — уголок его рта приподнимается в довольной ухмылке, от которой у меня внутри всё переворачивается. — Неожиданный сюрприз. Хотя это уже перебор, тебе не кажется — проследить за мной до моего матча? Если бы ты хотела увидеться со мной вне работы, простого сообщения было бы достаточно.

— Ха-ха, — я кладу руку на свой живот и приказываю ему прекратить делать сальто назад, одновременно кивком головы показывая на Элая, который дарит Люку поздравительный поцелуй. — Меня привезли сюда против моей воли.

Взгляд Джонатана скользит по мне.

— Понравилось то, что ты увидела?

Я закатываю глаза.

— Ты знаешь, твоё выступление было впечатляющим.

Его брови приподнимаются. Румянец расцветает на его и без того раскрасневшихся щеках.

— Вау.

— Не надо, — я указываю на него пальцем. — Я не это имела в виду.

Он невинно поднимает обе руки.

— Я просто сказал «вау».

— Я так рад, что ты пришёл, — говорит Люк Элаю.

— Я тоже, — Элай улыбается ему. — Ты был потрясающим.

— Не таким потрясающим, как этот парень, — говорит Люк, шутливо толкая Джонатана в плечо. Джонатан не сдвинулся с места. — Он сегодня выложился. Стараешься покрасоваться перед кем-то, здоровяк?

Впервые я вижу, чтобы кто-то другой заслужил такой арктический взгляд.

— Я играл так, как играю всегда.

— Угу, — повернувшись в мою сторону, Люк протягивает мне кулак для удара. — Габби. Спасибо, что пришла.

Я отвожу взгляд от Джонатана и улыбаюсь Люку, который до нелепости хорош собой. Смуглая кожа, янтарные глаза, та костная структура лица, о которой мечтает Джун и которую она воссоздаёт с помощью ежедневного контурного макияжа.

— Ты хорошо играл, дружок, — говорю я ему.

Люк одаривает меня широкой, лучезарной улыбкой.

— Ну, в твоих устах это уже кое-что.

— Что это значит? — спрашивает Джонатан, переводя взгляд между нами.

— Ничего, — я награждаю Люка выразительным взглядом. Я не афиширую то, кем является мой отец. Люди фанатично относятся к нему. Во многом поэтому я ношу девичью фамилию своей мамы. Соколов — довольно распространённая русская фамилия, но в Штатах, и особенно в этом помешанном на хоккее городе, где папа провёл последние пять лет своей карьеры перед уходом на пенсию, люди сразу ассоциируют «Соколов» с ним.

Люк одними губами произносит «Прости», затем поворачивается к Джонатану.

— Я забыл вас представить. Виноват! Габби, это мой хороший друг Джонни. Джонни, это Габби. Она…

— Я знаю Габриэллу, — говорит Джонатан, и в его голосе слышатся странные нотки. — Чего я не знал, так это того, что Элай, твой парень — это Элайджа, её сосед по комнате.

— Или что друг Люка, Джонни, — говорит Элай, — это Джонатан, её коллега.

Мы вчетвером переглядываемся.

— Вау, — тянет Люк. — Это странно. Так, подожди… О чёрт, — его глаза широко распахиваются, когда он переводит взгляд с меня на Джонатана. — Значит, она…

Люк не успевает закончить это предложение, потому что Джонатан роняет свою сумку со снаряжением, хоккейную клюшку и всё остальное прямо Люку на ногу, заставляя его грязно выругаться как раз в тот момент, когда мимо проходит группа детей.

— Эй, чувак, — окликает игрок из их команды, зажимая ладонями уши своего ребёнка. — Тут же детки.

— Извините, — бормочет Люк в их сторону, прыгая на одной ноге, затем спрашивает Джонатана: — Какого чёрта?

Джонатан наклоняется, поднимает обратно свою сумку с вещами, затем без всякого раскаяния произносит:

— Упс.

Люк свирепо смотрит на Джонатана. Джонатан свирепо смотрит на Люка. Ещё один нейротипичный разговор глазами пролетает мимо меня.

— Что ж, — говорит Элай, лучезарно улыбаясь всем. — Как тесен мир!

Отведя взгляд от Джонатана, Люк говорит нам:

— Готовы перекусить?

Я сдуваюсь. Сейчас десять вечера, и, несмотря на то, что вчера у меня был выходной, после недели дерьмового сна я безумно устала. Я не хочу никуда идти есть. Я хочу лечь спать. Но я знаю, что Элай умирает от желания побыть с Люком. Они оба занятые профессионалы и видятся друг с другом не так часто, как хотелось бы. Он рассчитывал на этот вечер.

— Я вымоталась, — признаюсь я. — Может, подбросишь меня домой по дороге?

Элай прикусывает губу.

— Люк хотел заглянуть в закусочную прямо здесь, через дорогу.

— У них самые лучшие бутерброды с сыром на гриле, — говорит Люк. — О, и молочные коктейли. Как раз то, что нужно для тебя сладкоежки.

— Габриэлла не любит молочные коктейли, — говорит ему Джонатан, не сводя с меня глаз. — Только мятное шоколадное молоко.

— Горячее какао с мятой, — напоминаю я ему.

— Семантика, — говорит Джонатан, почти нормально улыбнувшись. — Это определённо не молочные коктейли.

Это знакомая территория, вот такие перепалки, вот только в наших словах нет обычной язвительности. Здесь чувствуется знакомость, почти… дружелюбие.

— Мне неприятно это говорить, — отвечаю я Люку и Элаю, хотя мои глаза странным образом отказываются отрываться от Джонатана. — Но он прав. Я не люблю молочные коктейли. Текстура вовсе не вызывает восторга. Но я всё равно могу потерпеть и пойти с…

— Я отвезу тебя домой, — говорит Джонатан.

Люк колеблется, затем уточняет:

— Ты уверен?

Элай переводит взгляд между ними.

— Мы не хотим никому причинять неудобства…

— Всё в порядке, — объявляю я, не сводя глаз с Джонатана.

Всё правда в порядке. Ничего страшного. На самом деле, это отличная возможность доказать, что вся эта чушь с бушующим либидо — всего лишь чушь. Я собираюсь тридцать минут ехать в машине Джонатана Фроста обратно до города и не растаю в возбуждённую лужицу, тем самым доказав нам обоим, какой крутой я могу быть. Круче только яйца.

— Тогда решено, — говорит им Джонатан. Он кладёт руку мне на спину, направляя меня перед собой. Я втягиваю воздух, потому что, чёрт возьми, как же это приятно — чувствовать тепло его прикосновений, просачивающееся сквозь моё пальто. Я слегка прижимаюсь к нему, как кошка, льнущая к ласковой руке. Это не сулит ничего хорошего для плана «круче только яйца».

Мы стремительно проносимся мимо Люка и Элая.

— Э-э, пока? — я оглядываюсь через плечо и вижу их двоих, улыбающихся и выглядящих раздражающе довольными. — Два ходячих кошмара, — бормочу я.

— И не говори, — протягивая руку мимо меня и открывая для нас дверь вестибюля, Джонатан указывает брелоком на надёжный, непримечательный чёрный внедорожник, который послушно подаёт два звуковых сигнала, когда он открывает дверцы.

Когда я подхожу ближе, то понимаю, что это не один из тех низких кроссоверов, маскирующихся под внедорожник. Тут настоящее шасси грузовика, высокое и внушительное.

— Ого, такой большой, — как только это слетает с моих губ, я понимаю, как это звучит. Я бросаю взгляд на Джонатана. — Клянусь, я не хотела, чтобы это прозвучало двусмысленно.

— Я бы и не подумал, — вот только Джонатан снова почти улыбается, опустив глаза в землю, и прочищает горло.

Затем он открывает мою дверцу и протягивает мне руку. Я смотрю на неё в замешательстве. Ему это не нравится.

— Господи, Габби. Я не плюнул себе на ладонь. Это просто протянутая рука.

Я никогда не слышала, чтобы он произносил моё имя, которым меня называют все остальные. Я не уверена, что чувствую по поводу того факта, что моя кожа вибрирует, а к щекам приливает тепло, и звук моего имени на его губах эхом отдаётся в снежной тишине. «Габби».

Наши взгляды встречаются.

Кончики моих пальцев на дюйм приближаются к его протянутой руке.

Я не знаю, зачем я это делаю. Я не знаю, как остановиться.

— Почему? — тихо спрашиваю я.

С неба сыплется снег, припорашивающий тёмные волосы Джонатана и его полночно-чёрную куртку. Его кадык судорожно дёргается, затем он говорит:

— Просто мне захотелось.

Вряд ли это можно назвать ответом, но, по-видимому, для меня этого достаточно. Потому что каким-то образом я обнаруживаю, что мои кончики пальцев дотрагиваются до него, скользят по мозолям и грубой коже, пока наши ладони не соединяются.

Воздух вырывается из моих лёгких. Его хватка тёплая и крепкая, когда он помогает мне забраться на сиденье, и как раз в тот момент, когда я говорю себе, что нет, это не какой-то момент, когда Дарси-подсаживает-Элизабет-в-карету-и-мир-накреняется-на-своей-оси, его большой палец касается тыльной стороны моей руки. Очевидно, между этим местом и каждой эрогенной зоной моего тела есть нервная магистраль, потому что я плюхаюсь на своё сиденье, как тряпичная кукла, и барабанная дробь желания отдаётся в моих конечностях.

Если Джонатан и чувствует что-то близкое к тому, что я только что испытала, он этого не показывает. Его маска непроницаемо, черты лица невозмутимы, пока он закрывает мою дверцу.

«Что там было насчёт того, чтобы не растаять возбуждённой лужицей? — маленький дьяволёнок на моём плече хихикает, рисуя вилами пламя в воздухе. — Ты так вожделеешь его».

Ангел с другой стороны от меня бросает на дьявола чопорный, укоризненный взгляд. «Она должна испытывать вожделение к Мистеру Реддиту».

Внутренне негодуя, я смотрю вперёд, на кружащийся снег за окном машины. Меня бесит, что и ангел, и дьявол правы. Меня бесит, что я хочу вожделеть Мистера Реддита, а вместо этого Джонатан Фрост превратил меня в горячее, похотливое месиво, хотя он сам такой же хладнокровный и спокойный, как всегда.

Но пока я наблюдаю, как он обходит машину, и его длинное, широкое тело окутано вихрем быстро падающего снега… его рука напрягается, а затем сжимается в жестокий кулак.

Может, в конце концов, кто-то не так уж и равнодушен.

Самодовольная от удовлетворения, я смачиваю большой и указательный пальцы, затем тушу пламя, полыхающее в воздухе, потому что если он испытывает такое же сильное вожделение, как и я, значит… ничья. Или что-то в этом роде.

Крошечный дьявол на моём плече хмурится. Ангел одобрительно сияет.

Джонатан рывком открывает свою дверцу, затем проскальзывает внутрь. Нахмурившись, он снимает блокировку с телефона, затем нажимает на значок приложения, которого я не вижу. Поэтому я слегка вытягиваю шею.

— Перестань подглядывать, Габриэлла.

Я отвожу взгляд, покрасневшая и смущённая.

— Ты практически показывал его мне.

— Не было такого.

— Было такого.

— Было такое, — поправляет он.

— Уууф! — я вскидываю руки, затем тянусь к дверной ручке. — Я пойду домой пешком.

Замки дверей машины щёлкают. Я медленно поворачиваюсь к нему лицом.

— Вот так я и умру, да?

Джонатан трёт лицо, после чего его руки опускаются на колени. Он поворачивает голову и пристально смотрит на меня.

— Габриэлла.

— Джонатан.

— Пожалуйста, не угрожай, что пойдёшь домой пешком по снегу. И не шути о том, что я убью тебя, — он тянется к центральной консоли и открывает крошечную дверцу, демонстрируя небольшой запас… конфет?

— Ты кто? — спрашиваю я, наблюдая, как он ловко разворачивает две маленьких конфетки с арахисовым маслом, а затем отправляет их себе в рот.

— Джонатан Фрост, со-управляющий, которого ты любишь ненавидеть. Я думал, мы уже констатировали этот факт, — оживлённо жуя, он нажимает кнопку, чтобы завести машину.

— У тебя в машине есть конфеты, — меня охватывает дрожь. Мои зубы начинают стучать. — Ты ешь с-сахар? И получаешь от этого удовольствие?

— Я мужчина, полный тайн, Габриэлла. Угощайся.

Я смотрю на консоль. Там…

— М-мятный M&Ms? — мои зубы стучат так сильно, что я едва выговариваю слова.

— Всё твоё, — он включает обогрев моего сиденья, затем увеличивает температуру и направляет все вентиляционные отверстия в мою сторону.

Моё нутро совершает тревожный кульбит. Он заметил, что мне холодно. Он следит за тем, чтобы мне было тепло.

— Тебе они не нравятся?

— Ни капельки, — говорит он. — Мятный шоколад отвратителен.

— Тогда почему у тебя есть мятный M&Ms?

Джонатан снова откидывается на спинку сиденья и проводит рукой по волосам, сильно дёрнув пряди и стиснув челюсти, пока, наконец, не говорит:

— Потому что я увидел их сегодня в продуктовом магазине после работы, подумал о тебе и купил их. Потому что этим утром я вёл себя как осёл, и я сожалею об этом, и я купил конфеты в качестве извинения, а потом я понял, насколько это нелепо, ибо я начинаю думать, что во всём мире недостаточно M&Ms, чтобы улучшить отношения между нами.

Я просто ошеломлена этим признанием.

Повисает напряжённая тишина. Я смотрю на M&Ms. Джонатан смотрит на снег за окном.

Наконец, он нарушает тишину, тянется к фляжке из нержавеющей стали в подстаканнике и отпивает из неё два больших глотка, от которых его кадык дёргается, а меня приводит в бешенство мысль о том, чтобы засунуть свой язык ему в глотку. Затем он снова проверяет свой телефон. Прочитав всё, что там написано, он, кажется, удовлетворён. Он даёт задний ход и начинает сдавать назад.

Я всё ещё в шоке.

— Так… ты купил это… из-за меня? Потому что чувствовал себя виноватым из-за сегодняшнего утра?

Джонатан резко останавливает машину посреди парковки, затем поворачивается лицом ко мне. Внезапно этот большой внедорожник кажется очень маленьким.

— Это кажется тебе настолько невероятным?

— Э-э… Ну… — я облизываю губы. Это похоже на тест. Тест, который я определённо провалю.

— Это не тест, — говорит он мне, потому что, очевидно, я сказала это вслух. — И ты не можешь его провалить. Ты просто отвечаешь на вопрос.

Я с любопытством смотрю на Джонатана, на резкие линии его носа и скул. Его поразительные светлые глаза светятся в слабом освещении. Глубоко внутри меня живёт это… притяжение, умоляющее меня перелезть через консоль, оседлать его колени и целовать его, пока я не почувствую вкус горько-сладкого шоколада и зимнего воздуха, пока я не вдохну тепло его кожи, горячей и чистой после тренировки, за которой следовало быстрое мытьё с мылом, от которого исходит его запах — как долгая прогулка по заснеженному лесу с вечнозелёными растениями.

И я этого не понимаю. Я не понимаю, почему у меня такое чувство, будто что-то дюйм за дюймом тянет меня к Джонатану Фросту. Этого не должно было случиться. Не тогда, когда всего через несколько недель я встречу парня, который мне по-настоящему дорог, и этот мистер Морозный Мутант, с которым я работаю, навсегда исчезнет из моей жизни.

Что со мной не так?

— Чтоб мне провалиться, если я знаю, — бормочу я, отвечая и на вопрос Джонатана, и на свой собственный. Успокаивая боль от своего экзистенциального кризиса, я открываю мятный M&Ms и запихиваю половину пакетика себе в глотку.

Джонатан вздыхает, снова выезжая с парковки.

— Столько сахара, Габриэлла.

— Заткнись ты, — говорю я ему. — Ты купил их для меня. Из… угрызений совести, что, вау, звучит странно.

Его хватка на руле усиливается. Его челюсти сжимаются, подчеркивая впалость щёк и намёк на ямочки, если он когда-нибудь улыбнётся. Его подбородок покрыт тёмной густой щетиной, и, просто глядя на него, я чувствую, как эта наждачная щетина царапает мои бёдра. Мой разум хватается за это, представляя горячие, влажные поцелуи сурового рта, смачивающие мою кожу, поднимающиеся всё выше, выше, пока…

— Я серьёзно, — говорит Джонатан, вырывая меня из моих похотливых мыслей. — Прости. Я знаю…Я знаю, что иногда бываю краток и резко ухожу, — он делает паузу, как будто подыскивая, что сказать дальше. — Это не имеет к тебе никакого отношения, но это влияет на тебя. И… я прошу прощения за это.

Я смотрю на него и опускаю пакетик M&Ms себе на колени. Это странно — получать хоть каплю раскаяния от Джонатана Фроста, слышать, как он признаёт свои менее привлекательные качества и извиняется за них, но… я ему верю. Поэтому, слегка подвинувшись на своём сиденье, чтобы лучше его видеть, я говорю ему:

— Я… прощаю тебя.

Не отрывая взгляда от дороги, он говорит:

— Это прозвучало болезненно.

— Сказать «я прощаю тебя»? — я слабо смеюсь. — И правда немножко болезненно. Мы так долго были враждебны, что я действительно не знаю, как иначе с тобой разговаривать.

Джонатан молчит, нахмурив брови. Он выглядит обеспокоенным.

На мгновение у меня возникает странное желание провести пальцами по его волосам, разгладить большим пальцем эту складку на его лбу, успокаивая.

— Мне не следовало сегодня утром припирать тебя к стенке с этим мероприятием и пытаться принудить тебя через чувство вины. Я… тоже прошу прощения.

— Ничего страшного, — он прочищает горло. — И для галочки, запись с камер видеонаблюдения выводится в комнату бухгалтерии. Я следил за происходящим; если бы ситуация вышла из-под контроля, я бы немедленно пришёл.

Я смотрю на него в замешательстве, как будто приподнялась завеса, открывшая человека, которого я едва узнаю, но он в то же время странно знаком, как будто я смотрю на его лицо, и понимание, что видела его раньше, не даёт мне покоя в глубине сознания.

— Итак… — он прочищает горло. — Что это был за странный момент с Люком? Когда ты сказала ему, что он хорошо сыграл? И он сказал, что из твоих уст это высокая похвала… Ты играешь в хоккей или что-то в этом роде?

— О… — мой инстинкт требует строго охранять эту часть моей жизни, но я полагаю, что если Джонатан способен извиниться, то и я могу быть способна на капельку доверия. — Моего отца зовут Николай Соколов. Стоит ли говорить, что я довольно хорошо разбираюсь в этом виде спорта?

Джонатан бросает на меня шокированный взгляд, затем снова сосредотачивается на дороге.

— Это не смешно.

— Это не шутка.

Он медленно моргает, явно ошеломлённый.

— Объяснись.

— Ну, они с моей мамой встретились и полюбили друг друга, потом у них родилась малышка Габби…

— Габриэлла, — предостерегает он.

Я издаю хрюкающий смешок.

— Хорошо, я буду серьёзна. Мой папа хочет спокойной жизни. Как и все мы трое. Мы не привлекаем внимания, чтобы не приходилось иметь дело с толпами фанатов. И я ношу фамилию моей мамы, Ди Натале. Это всё упрощает.

Джонатан медленно качает головой.

— Срань господня.

Честно говоря, он воспринимает это лучше, чем большинство людей. Он не слетел с дороги в кювет. Не похоже, что он вот-вот упадёт в обморок. И он не попросил у меня автограф.

— Вот почему он никогда не приходит ко мне на работу, — объясняю я. — Ну, это неправда, я приводила своих родителей после закрытия, чтобы показать заведение, но не тогда, когда мы открыты, потому что люди могут быть такими настойчивыми, они окружают и просят автографы, и они просто…

— Портят это, — тихо говорит Джонатан. — Твою возможность вести с ним обычную жизнь.

Я кошусь на него.

— Ага.

Он кивает.

— Я уверен, что он очень заботится об этом. И о тебе. Я бы на его месте тоже так сделал.

— Да, — шепчу я.

— Что ж… — Джонатан прочищает горло, не отрывая взгляда от дороги. — Я сохраню твой секрет.

Я тереблю пакетик M&Ms, выбитая из колеи тем, какое облегчение испытываю от того, что он знает правду, и насколько я уверена, что могу доверять его слову.

— Спасибо, Джонатан. Я ценю это.

Тишина растягивается между нами, становясь натянутой и густой. Это почти невыносимо.

Пока Джонатан не приказывает Сири включить «Праздничное радио» с такими командными ноткой в голосе, что получается прямо-таки порнографично.

Вот теперь это невыносимо.

Я таращусь на него с разинутым ртом. Он бегло смотрит в мою сторону, затем окидывает повторным взглядом.

— Что?

— Я никогда не слышала, чтобы твой голос звучал так.

Он выгибает бровь.

— Как — так?

— Очень строго и властно, — я скрещиваю ноги, сдерживая ноющее ощущение, которое уже почти болезненное. — Типа… властно как в постели.

Он бросает на меня недоверчивый косой взгляд.

— Я сказал Сири включить музыкальную станцию, Габриэлла, а не встать на колени.

Я давлюсь новой порцией M&Ms.

Джонатан смотрит на дорогу, еле-еле сдерживая смех.

— У тебя грязные мыслишки.

— Я? Это ты только что сказал…

— Заткнись ты, — говорит он, бросая в меня мои же слова. — И наслаждайся этим насилием над ушами, которое я терплю ради тебя.

Я фыркаю от смеха. Но мой смех затихает, когда песня наполняет машину, и её слова горячи и полны смысла:

«Я подожду тебя, дорогой. Санта, детка, так поспеши же сегодня спуститься по дымоходу».

Джонатан прочищает горло и поводит плечами, как будто одежда ему слишком тесна. Я ёрзаю на своём сиденье, затем приоткрываю окно. Мои щёки горят.

— Жарко? — спрашивает он.

Боже, как никогда.

— Немножко, — говорю я ему.

Нахмурив брови, Джонатан убавляет обогрев, затем тоже приоткрывает окно. Эта похотливая песня не помогает проблеме. Мы оба раскраснелись, не сводя глаз с дороги. Я слышу каждый его глубокий вдох, чувствую каждый гулкий удар его сердца.

Может быть, я издаю такие же звуки.

Запаниковав, я кладу руки на колени и осторожно наигрываю последовательность аккордов песни, как будто мои бёдра — клавиши пианино. Это расслабляющее движение всегда успокаивает меня.

И успокаивая себя, я шаг за шагом прокручиваю, что произошло с тех пор, как я села в эту машину. Я всё больше возбуждаюсь и дезориентируюсь. Мир кажется таким, как в стихотворении Шела Сильверстайна «Билл задом наперед» — перевёрнутым и неузнаваемым.

Джонатан добровольно подвёз меня домой. Он купил мне мятный M&Ms, потому что сожалеет о том, как вёл себя сегодня утром. Он включает праздничную музыку для моего удовольствия, хотя сам ненавидит её. Либо у него есть другая личность, которую он скрывал в течение двенадцати месяцев, либо он что-то замышляет.

Я поворачиваюсь на своём сиденье, снова оказываясь к нему лицом.

— Почему ты так добр ко мне?

Его взгляд по-прежнему прикован к дороге, покрытой снегом. После долгой, напряженной паузы он говорит:

— Я собираюсь ответить вопросом на твой вопрос.

— Мне это не нравится.

— Ничего не поделаешь, — говорит он, прежде чем глубоко вдохнуть. Затем он выдыхает, плавно и медленно. — Как ты думаешь, почему я добр к тебе?

— Потому что у тебя есть стратегия. Какой-нибудь новый способ унизить меня на работе.

— А если бы я сказал тебе, что дело в чём-то другом, ты бы мне поверила?

После целого года безжалостного взаимного антагонизма ответ слетает с моих губ прежде, чем я успеваю его обдумать.

— Нет, не поверила бы.

Но впервые с того дня, как мы встретились и холодный Джонатан Фрост перевернул снежный шар моего мира с ног на голову, я задаюсь вопросом, может быть — всего лишь может быть — я ошибаюсь.

Глава 8

Плейлист: Andrew Bird — Mille Cherubini in Coro

Под праздничную музыку и мою тихую игру на пианино на коленях мы с Джонатаном препираемся оставшуюся часть обратного пути в город, расходясь во мнениях о том, какой маршрут самый прямой до моей квартиры и также позволяет избежать наихудших пробок, вплоть до того момента, когда Джонатан плавно паркуется перед моим зданием. Потому что именно так складывается жизнь Джонатана Фроста, хотя я могу по пальцам пересчитать, сколько раз за те два года, что здесь живу, я получала место хотя бы в квартале от своей квартиры.

Я свирепо смотрю на него.

— Серьёзно? Прямо перед моим домом?

Он одаривает меня самодовольным изгибом одной брови, почти кривой усмешкой.

— Мне больше всех в мире везёт с парковкой.

— Ну естественно, — мрачно бормочу я.

Поставив машину на парковочный тормоз, Джонатан выключает зажигание, затем пристально смотрит на меня. Его кадык дёргается от судорожного глотка.

— Я прочёл тот любовный роман, который купил в книжном.

Я смотрю на него искоса, удивлённая и… заинтригованная.

— Оу?

Он кивает.

— Он оказался хорошим. Это не Остин, но…

— Прекрати, — я шутливо ударяю его по твёрдому, как камень, бедру, испытывая странное чувство дежавю. — Прекрати дразнить меня!

Уголки его губ приподнимаются почти в улыбке, прежде чем она исчезает, оставляя только тишину и густой, тяжёлый заряд в воздухе. Джонатан сжимает челюсти. Его глаза всматриваются в мои.

— Они очень разные, — говорит он. — Пара в этом романе.

Я киваю.

— Противоположности, по сути.

— Но… — его взгляд скользит вниз к моим губам. — В конечном итоге у них всё складывается. Это сердце их связи, их притягивают различия друг друга, они прикладывают усилия, чтобы сократить расстояние между ними, не теряя себя. Они… растут. Вместе. И более глубоко постигают своё истинное «я».

Моё сердце бешено колотится, ударяясь о рёбра. Будь он проклят за то, что сказал это так идеально.

— Вынужденная близость тоже помогает, — говорю я тише, почти шёпотом. — Торчать в карете несколько дней подряд, в гостинице всего с одной доступной комнатой и…

— Только одна кровать, — говорит Джонатан, и его кадык дёргается при очередном глотке. — Я читал об этом. Это популярный приём. Я могу понять, почему.

— Ну естественно, ты читал о приёмах в любовных романах.

— Я читал всё об этом чёртовом жанре, — его пальцы барабанят по рулю. — Я ничего не делаю вполсилы, Габриэлла.

— Да… — я вглядываюсь в его лицо. — Да, ты не такой.

Рука Джонатана стискивает руль. Его челюсти сжимаются. И затем внезапно он распахивает свою дверцу.

Я моргаю, выходя из оцепенения. Затем я понимаю, что он собирается сделать. Проклятье. Он откроет мне дверь и снова будет вести себя по-рыцарски. Я не могу с этим справиться, учитывая, что один контакт ладоней так меня возбудил, что я ёрзала на своём сиденье всю дорогу домой.

Я хватаюсь за ручку, отчаянно желая опередить его, но Джонатан уже там, открывает мою дверцу, а затем снова протягивает мне руку. Я смотрю вниз на сугроб у своих ног, который мне нужно преодолеть. Неохотно я беру его за руку и пытаюсь не обращать внимания на электрический жар, который проходит сквозь меня, распространяясь от наших сцепленных рук до кончиков моих пальцев на ногах.

Перепрыгнув через сугроб, я с глухим стуком приземляюсь в рыхлую мягкость, затем смотрю на небо и сахарную пыль матери-природы, падающую на нас. Я выставляю язык и улыбаюсь.

Снег пробуждает во мне ребёнка. Чудо. Я никогда не перестану любить его.

Толстые холодные хлопья падают мне на язык. Я мурлычу от удовольствия, затем медленно открываю глаза. Джонатан пристально смотрит на меня.

— Что такое?

— Твоя способность радоваться, — тихо говорит он. — Это… вдохновляет.

Комплимент от Джонатана Фроста. И не просто какой-нибудь комплимент, а такой, который заставляет моё сердце чувствовать себя замеченной и сияющей, как свет свечей, льющийся из окна тёмной, холодной ночью.

Моё зрение затуманивается от подступающих слёз. У меня перехватывает горло.

— Ты не думаешь, что это глупо?

Он качает головой.

— Нет.

— Странно? Причудливо? Инфантильно? — шепчу я. Просто подборка тех слов, которыми меня называли, когда моё счастье выплескивалось на тех, кому казалось, что это «перебор».

Медленно приближаясь, хрустя снегом под ботинками, он смотрит мне в глаза.

— Нет, Габриэлла. Я не думаю, что это глупо, или странно, или причудливо, или инфантильно — держаться обеими руками за лучшие стороны того, кто мы есть, когда мы молоды, и не позволять жизни отнять это у нас. Я думаю, это храбро и круто, и не восхищаться тобой за это невозможно настолько, что аж раздражает.

Костяшки его пальцев касаются моей щеки, и мои глаза начинают закрываться. Это кажется таким ошеломляюще правильным, но я могу думать лишь о том, что это абсолютно неправильно.

В этом нет никакого смысла. Джонатан Фрост не выражает привязанность и не нежничает. Он не зачитывается любовными романами, которые я люблю, и не смотрит на меня с желанием, горящим в его глазах. Он не держит меня за руку, не согревает и не смотрит на меня так, словно всё, чего он хочет в этом мире, находится прямо перед ним.

И всё же он здесь — большие грубые ладони нежно обхватывают моё лицо, он близкий, спокойный и сосредоточенный, его взгляд прикован к моим губам. «Мне нужно поцеловать тебя, — говорит его взгляд. — Так сильно».

Я смотрю на него снизу вверх, пока его большие пальцы обводят ямочки на моих щеках, пока тепло исходит от его тела, такого близкого к моему, что наши бёдра соприкасаются, наши груди соприкасаются, когда мы оба делаем глубокий вдох. Я чувствую это притяжение к нему где-то внизу живота и опасно выше, там, где моё сердце бьётся о тугой узел чего-то, что я слишком боюсь даже начинать анализировать.

Я никогда не сталкивалась с таким абсолютным непониманием чего-либо — как сильно я хочу Джонатана, как глубоко я изнываю по нему. Но, может, именно поэтому это и должно произойти — чтобы развеять напряжение, разорвать запутанные узы вражды, которые связывали нас последние двенадцать месяцев. Может, поцелуй — это всё, что нам нужно. И тогда я освобожусь от этой пытки.

Когда я выдерживаю его взгляд, он понимает, о чём я ему говорю: «Мне это тоже нужно».

Мои ладони скользят вверх по его груди, слегка касаясь ткани. Джонатан смотрит на меня сверху вниз, тёмные ресницы опущены, прикрывая глаза цвета зимней зелени, а рот, который так часто был сжатым и суровым, теперь соблазнительно приоткрыт.

— Я не должен этого делать, — хрипло говорит он, так тихо, что я почти не слышу его. — Пока что нет.

Я не понимаю, что он говорит, но я уже за гранью здравого смысла, за гранью мысли. Я хочу лишь освободиться от этой муки желать его, которая впилась в меня зубами, и заставить её отпустить меня. Я собираюсь выцеловать её из своего организма. Это должно сработать.

Джонатан наклоняется ближе, несмотря на свои слова, а я приподнимаюсь на цыпочки, и, наконец, наши губы соприкасаются, нежно, затем глубоко. Я вдыхаю его, и это чистое возбуждение, как глоток бодрящего воздуха во время спуска с заснеженной горы. На вкус он как густой шоколад и прохладная вода, и — Боже милостивый — его язык касается моего, и у меня подкашиваются колени. Я обвиваю руками его шею, запускаю пальцы в густые шелковистые пряди его волос, а его руки обхватывают меня, и мы прижимаемся друг к другу, грудь к груди, сердца колотятся.

Склонив голову набок, Джонатан углубляет наш поцелуй, пока тот не становится горячим и скользким, отчаянным танцем, который бьётся в ритме «да» и «ещё» и «не останавливайся». Его пальцы впиваются в моё пальто, и он прижимает наши бёдра друг к другу. Я задыхаюсь, чувствуя, что он толстый и уже наполовину твёрдый, прижимается к тому самому месту, где я вся ноющая и влажная под одеждой. Наше дыхание резкое и прерывистое, хрипло вырывается между каждым лихорадочным, всепоглощающим скольжением губ и языка. Я льну к нему. Наши тела прижимаются друг к другу.

Руки Джонатана крепче обхватывают меня за талию и скользят вверх по спине, запутываясь в моих волосах, и он целует меня так глубоко, словно наши рты занимаются любовью. Я исступлённо, дико посасываю его язык, и он стонет, хрипло и низко, как будто нет на свете более сладкой агонии, чем эта. Беспомощный стон вырывается и у меня. Я кажусь опустошённой. Потому что так оно и есть.

Почему это лучший поцелуй в моей жизни? Почему это должен быть именно он?

— Это слишком хорошо, — шепчу я сквозь комок в горле и боль в сердце, хотя целую его снова и снова. — Это не должно быть так хорошо.

— Не должно, вот как? — мягко произносит Джонатан, почти не отрываясь от моих губ. — Естественно, ты меня критикуешь. Даже когда мы целуемся.

«Целуемся». Это слово эхом отдается в снежной тишине, когда реальность обрушивается на меня, как холодный порыв зимнего ветра. Я вырываюсь, дрожащими пальцами касаясь своих губ. О Господи. Я поцеловала Джонатана Фроста. И не один раз. Много раз. Страстно.

Джонатан смотрит на меня так, словно для него тоже рассеялся туман. Словно он только что осознал, что натворил, и не может поверить, что сделал это. Прежде чем кто-либо из нас заговорит — хотя что, чёрт возьми, мы вообще могли сказать? — я пячусь назад, спеша подняться по ступенькам ко входу в моё здание. Но по какой-то необъяснимой причине, добравшись до вершины, я оборачиваюсь и смотрю ему в лицо.

Джонатан смотрит на меня снизу вверх, всё ещё тяжело дыша.

Я тоже до сих пор задыхаюсь, будто мне не хватает воздуха, будто единственный воздух, который мне нужен — это каждый неровный вдох, украденный между поцелуями, которые сокрушают нас и связывают воедино.

Что за абсолютная катастрофа?!

Я лихорадочно врываюсь внутрь, затем стремглав поднимаюсь по лестнице в нашу квартиру на втором этаже. Закрыв дверь, я прислоняюсь к ней и опускаюсь на пол.

— Что за хрень? — шепчу я в тишину.

С того места, где я сижу, мне виден коридор, ведущий прямо в мою спальню, и мой письменный стол, на поверхности которого стоит ноутбук. Я думаю о Мистере Реддите, и у меня сжимается нутро. Он тот, кого я так долго ждала, тот, кого я должна была когда-нибудь поцеловать под снегопадом.

Нет, мы не вместе, но мы оба более или менее признались, что надеемся на отношения, как только встретимся и узнаем друг друга лично. Как я могла упустить это из виду? Как могла так легко поддаться томному зимнему аромату Джонатана, его запою любовных романов, его уютной машине и запасу мятного M&Ms?

Тошнотворный страх охватывает меня. Что, если с Джонатаном я забрела на опасно знакомую территорию?

Меня и раньше соблазняли ради скрытых мотивов, и хотя Трей отличался от Джонатана по характеру, как день от ночи — сплошное солнечное очарование и флирт, по сравнению с моим холодным, угрюмым коллегой — их цели слишком похожи, не так ли?

Конечной целью Трея было то, чтобы его семейный бизнес стал владельцем «Книжного Магазинчика Бейли», и в попытке добиться этого он воспользовался моим доверием, моим романтизмом, моей склонностью видеть в людях лучшее. Джонатан тоже хочет заполучить книжный магазин для себя, и он зарекомендовал себя амбициозным стратегом и расчётливым человеком. Я не уверена, как эта соблазнительная кампания, эта рутина хорошего парня и поцелуи, от которых у меня перехватывает дыхание, вписываются в его план, но разве есть у меня есть основания полагать, что это нечто иное, чем просто план?

Какими бы ни были мотивы Джонатана использовать это сексуальное влечение, которое я не могу отрицать так же, как не могу отрицать кудри на своей голове или цвет своих глаз, я должна это прекратить. Прямо сейчас. Больше ни секунды не размышлять о страстном желании в его взгляде, этой сексуальной почти-улыбке, когда он вышел из раздевалки и увидел меня там. Больше не нужно думать о моём идеальном горячем какао с мятой, или об его запасе мятных шоколадных конфет, или об его способности оценить любовные романы, или об его искренних извинениях…

Или об этих поцелуях. Боже, эти поцелуи.

С другой стороны… может, каждая сладкая, чувственная вещь, которую этот мужчина втиснул в один маленький час — это именно то, о чём мне следует думать. Возможно, пришло время использовать оружие Джонатана Фроста против него самого.

Спотыкаясь, я бегу в свою комнату и рывком открываю дверцу шкафа в поисках платья, которое превзойдёт все платья на свете. Я достаю его, затем вешаю на дверцу шкафа и осматриваю, наклонив голову. Имбирный Пряник бросает один взгляд на платье, затем издает протяжное мяуканье.

— Согласна, Пряничек. Это довольно эффектно для работы, но ты же знаешь поговорку: отчаянные времена требуют отчаянных мер.

Если Джонатан Фрост думает, что добьётся моего увольнения, то его ждёт сюрприз.

Я накручиваю себя и подбадриваю, разглаживая отпаривателем складки на каждой малиновой детали моего платья, и выбираю идеальную пару великолепных праздничных серёжек. Я помню огонь в глазах Джонатана, когда он сказал мне: «Я не уйду, не поборовшись за своё место, Габриэлла».

Я ненавижу себя за то, что стала жертвой его хорошего поведения в машине.

Я ненавижу себя за то, что целовала его так же крепко, как он целовал меня, за то, что позволила ему прижать меня к своему телу, неистовому, горячему и твёрдому, когда предполагалось, что он не тот, кого я хочу.

Я ненавижу то, что глядя, как за моим окном падает снег, всё, что я вижу — это снежинки, венчающие его тёмные волосы, а всё, что я ощущаю, облизывая губы — это первое опьяняющее прикосновение его рта к моему.

Плюхнувшись на кровать после глажки красного платья, готового, как доспехи, к завтрашней битве, я обхватываю Пряничка руками и зарываюсь лицом в её бархатисто-мягкий мех. Она мяукает, с любопытством глядя на меня.

— Какой у меня план, спрашиваешь? — я целую её идеальный розовый носик. — Завтра я пойду на работу и поставлю Джонатана Фроста на колени.

***

Прошлой ночью я сдалась и послушала любовный роман в формате аудио, потому что отчаянно недосыпала, и мне нужно было отдохнуть перед планом нападения. К сожалению, это привело к очередному эротическому сну про аристократа в библиотеке, и этот сон посрамил своего предшественника.

Я не могу думать об этом.

Во всяком случае так, чтобы не покраснеть с головы до ног и не вспомнить каждое место, где прошлой ночью побывали руки и рот Джонатана.

Вот почему, направляясь по тротуару к книжному магазину, я делаю всё возможное, чтобы отвлечься. Мысленно проверяю свой список дел на оставшуюся часть недели, в наушниках у меня звучат праздничные мелодии, и я полностью полагаюсь на своё зрение, чтобы убедиться, что меня не снесёт машиной, как запасную кеглю для боулинга. Это означает, что мои наушники блокируют не только шум уличного движения, но и звук приближающихся шагов, оставляя меня совершенно неподготовленной, когда чья-то рука обхватывает мой локоть.

Я инстинктивно вскрикиваю и роняю своё горячее какао с мятой на тротуар, поскольку срабатывает механизм самозащиты. Я собираюсь схватить незнакомца за запястье и, как учила меня мама, потянуть вперёд, затем вывернуть, но он отпускает мою руку раньше, чем я успеваю это сделать.

Как раз в тот момент, когда я разворачиваюсь, чтобы ударить его по носу тыльной стороной ладони, знакомый запах одеколона разносится по воздуху и будоражит мою память.

— Трей!

Светлые волосы, короткие по бокам, длиннее на макушке. Большие небесно-голубые глаза. Он похож на куклу Кена, которого застали врасплох.

Тяжело дыша, я срываю наушники и поворачиваюсь к нему лицом.

— Какого чёрта, Трей? Ты меня напугал!

Он открывает рот, чтобы ответить мне, но я слышу не его голос. Это голос Джонатана.

— Габби!

Чёрт возьми. Это его голос Сири-встань-на-колени. Повелительный, глубокий и оглушительно громкий.

Я теряю дар речи, когда смотрю мимо плеча Трея, наблюдая, как Джонатан подбегает всё ближе и ближе.

Трей, кажется, чувствует, что у него очень мало времени.

— Габби, послушай меня, — говорит он. — Дни «Книжного Магазинчика Бейли» сочтены. Приходи работать со мной. Принеси это очарование маленького магазинчика в «Страницы Поттера». Независимые книжные магазины умирают, почти вымерли. Остаётся лишь привнести то, что тебе в них нравится, в работу сетевых магазинов.

Я отшатываюсь от его слов.

— Я этого не хочу. Я хочу спасти «Книжный Магазинчик Бейли».

— Ты не можешь, — возражает он, делая шаг ко мне. — Не будь наивной. Твой идеализм не спасёт…

К счастью, Трею не удается закончить эту снисходительную мысль. Он резко умолкает, когда Джонатан одним плавным движением нейтрализует его, прижав к ближайшему зданию.

Он мог бы обыскать его и жестоко расправиться с ним, но Джонатан контролирует себя, оставив Трея невредимым, только оглушённым и слабо хрипящим под его предплечьем.

— Ты пострадала? — спрашивает Джонатан, окидывая меня взглядом в поисках признаков повреждений.

— Я в порядке. Он застал меня врасплох и напугал, но не причинил мне вреда. Ты можешь отпустить его.

Джонатан немедленно убирает руку и направляется в мою сторону, игнорируя Трея, который демонстративно кашляет и потирает горло.

Если не считать огня в его глазах и плотно поджатых губ, Джонатан выглядит совершенно спокойным. Он даже не запыхался.

— Ты уверена, что он не причинил тебе вреда?

— Уверена, — шепчу я, и что-то волнующее и пугающее происходит в моём сердце. Моя грудная клетка напоминает клуб, когда в полночь опускается диско-шар — внутри всё становится сверкающим, светящимся и искромётным.

— Я не пытался напугать тебя, Габс, — говорит Трей, нарушая момент.

«Габс». Боже, я ненавижу это прозвище. Отрывая взгляд от Джонатана, я смотрю в его сторону.

— И всё же ты схватил меня за руку сзади?

— Я дюжину раз звал тебя по имени, — говорит он покровительственно, как будто это какая-то оплошность с моей стороны. — Ты меня не слышала.

— Естественно, я тебя не слышала! — я указываю на свои наушники. — И до сих пор слышать не хочу.

— Ну, а что ещё мне оставалось делать? — говорит Трей, глядя на меня теми жалобными, умоляющими голубыми глазами, которые он пытался сделать, когда я порвала с ним. — Я пытался дозвониться до тебя с нескольких номеров, писал сообщения, но ни одно из них не доставлялось после первого. Я писал тебе записки. Я отправил тебе букет. Я сказал, что мне жаль, и я скучаю по тебе. Я ничего не получил в ответ.

— Это потому, что я заблокировала все номера, которыми ты пользовался, и потому что я говорила всерьёз, когда сказала, что между нами всё кончено, Трей! С меня хватит. А теперь я иду на работу. В последний раз прошу, оставь меня в покое.

— Габс, — умоляет он, вторгаясь в моё личное пространство, — выслушай меня…

— Нет, Трей.

— Пожалуйста, — он подходит ближе, протягивая ко мне руку. — Просто…

Джонатан с силой ударяет Трея по груди, затем отталкивает его назад, чтобы Трей не мог до меня дотянуться. Его голос напоминает чёрный лёд — смертоносный, но мрачный и обманчиво ровный.

— Она сказала «нет».

Трей свирепо смотрит на Джонатана, затем пожимает плечами, отстраняясь от его прикосновения, и отряхивает свой дурацкий пуховик, где всё ещё отпечаталась рука Джонатана. Посмотрев в мою сторону, он усмехается.

— Что, он теперь твой парень или что-то в этом роде? Прислуга из книжного магазина? — снисходительность, которую он умудряется вложить в одно маленькое слово, просто поражает.

— Джонатан и я — со-управляющие, Трей. И хотя наши отношения — не твоё дело, я скажу тебе вот что: он в десять раз лучше тебя. А теперь отвали. Желаю тебе паршивого Рождества.

Стремглав проносясь мимо своего бывшего-отброса, я иду по тротуару. Джонатан идёт в ногу со мной, дважды угрожающе оглядываясь через плечо, скорее всего, пугая Трея до чёртиков, чтобы он не последовал за мной. Мы не разговариваем, пока проходим квартал между «Книжным Магазинчиком Бейли» и тем местом, где Трей остановил меня. Когда мы подходим к магазину, Джонатан отпирает входную дверь, затем придерживает её, чтобы я могла войти первой.

— Спасибо, — тихо говорю я ему.

Прежде чем он успевает ответить, я решительно иду в заднюю комнату, стаскиваю варежки, разматываю шарф, смаргивая подступающие слёзы.

Грёбаный Трей. Говорит мне, что я наивна и идеалистична. Что я не могу спасти это место. Я ему покажу. Мне придётся.

Неподалеку раздаётся тихий стук по дереву, и я знаю, почему. После моего испуга Джонатан ведёт себя учтиво, не желая меня пугать. Пропал мой холодный, неприветливый заклятый враг, и на его месте стоит тот, кто, как я сказала Трею, в десять раз лучше его.

И я не врала.

Потому что я просто не могу поверить, что Джонатан Фрост мог подбежать ко мне, всем телом встать между мной и угрозой вреда, а затем развернуться и попытаться соблазнить, обмануть или помешать моей карьере.

И это осознание после стольких месяцев ненависти к нему, является глубинным облегчением. Презирать кого-то утомительно, а верить в худшее в нём — бремя для души. До этого момента я не осознавала, насколько это меня утомило, а теперь, словно снимая холодную промокшую одежду после долгого дня на снегу, я чувствую, как уходит тяжесть, и тепло робкой надежды окутывает меня.

Я не знаю точно, что я думаю о Джонатане. Ещё нет. Я только знаю, что мои прежние представления о нём не соответствуют тому, что я только что испытала. Я знаю, что он заступился за меня и защитил, и никто не делает такого ради того человека, чью жизнь и работу он хочет разрушить.

Помимо этого я не знаю, что и думать.

Что я точно знаю, так это то, что такой поворот событий, к сожалению, заставляет меня изменить восприятие своего наряда на сегодняшний день. Теперь это платье не выглядит мстительно сексуальным. Оно просто… сексуальное. И я почти уверена, что после того, как мы поцеловались прошлой ночью, выглядеть сексуально для Джонатана Фроста — не очень хорошая идея.

— Габриэлла, — тихий и низкий голос Джонатана проходится прямо как как кончик пальца любовника по моей спине.

— Да, — выдавливаю я.

— С тобой всё в порядке?

Стоя к нему спиной, я не снимаю пальто и смотрю в стену.

Всё ли со мной в порядке? Нет. Не в порядке. Мой дерьмовый бывший только что напугал меня до чёртиков и оправдал своё агрессивное поведение. Джонатан прибежал, чтобы защитить меня. И теперь я стою в крошечной задней комнате, и ничто, кроме шерстяного пальто, не мешает Джонатану Фросту увидеть меня в очень сексуальном красном платье. Я стою здесь, и моё сердце бешено колотится, потому что мой мир перестраивается, потому что, несмотря на моё глубочайшее желание сохранить Джонатана Фроста в аккуратной коробке вражды, обёрнутой бантом гордой неприязни, прошлой ночью он пробил в этой коробке дыру, а сегодня утром полностью уничтожил её.

Теперь у меня… ничего нет. Ни враждебность, ни гнев на расстоянии вытянутой руки, ни даже шерстяное пальто, или красное платье, или кожа да кости не защищают моё сердце от него.

И я должна с этим смириться. Я должна встретиться с ним лицом к лицу.

Так что я снимаю пальто и поворачиваюсь к Джонатану.

Глава 9

Плейлист: Alex Lahey — Merry Christmas (I Don’t Want to Fight Tonight)

— Габриэлла, — повторяет Джонатан уже мягче, терпеливее, когда я начинаю поворачиваться к нему лицом. — Я спросил, в пор… — его голос обрывается. Его пристальный взгляд скользит вниз по моему телу, как будто он уже не может сдержаться, а затем закрывает глаза и с громким стуком прислоняется головой к дверному косяку. — Господи Иисусе.

— Слегка перебор для работы, — признаю я, глядя на струящуюся красную ткань и прикусывая губу. — Ладно, это явно перебор для работы.

Джонатан такой тихий.

— Ты там в порядке? — спрашиваю я.

— Я первый спросил, — говорит он сквозь стиснутые челюсти.

Его глаза всё ещё зажмурены, тёмные волосы растрёпаны ветром, на щеках румянец. Он глубоко дышит через нос, и его челюсти подёргиваются при каждом вдохе. Мой взгляд скользит по зелёному свитеру с V-образным вырезом, обтягивающему его сильные руки и широкую грудь, чуть свободному на талию, что позволяет мне воображать удовольствие от того, как мои руки скользят по этой мягкой ткани и твёрдым, неподатливым мышцам под ней.

Его руки сжаты в кулаки в карманах коричневых как оленья кожа слаксов, идеально скроенных для великолепной упругой задницы и длинных мускулистых ног, классического мощного телосложения хоккеиста. Его начищенные коричневые ботинки поблёскивают в свете ламп магазина. Он выглядит так же хорошо, как и всегда, нет… даже лучше. Он выглядит чертовски отменно.

Я смотрю вниз на своё красное платье с запахом, мягкий струящийся бант на талии, глубокий V-образный вырез с брошью, которая удерживает его в зоне декольте. Расклешённые рукава и струящийся подол в сочетании с сапогами на массивном каблуке увеличивают мой не очень внушительный размер груди, подчёркивают широкие бёдра и заставляют мои ноги казаться длиннее.

Мы оба затеяли наши соблазнительные игры с гардеробом, и на мгновение я задаюсь вопросом, подозревал ли Джонатан меня в том же самом, в чём я подозревала его.

Какая из нас получилась пара.

— Со мной всё будет в порядке, — наконец, отвечаю я ему. Джонатан так и не открыл глаза. — Всё по-честному. Я ответила. Теперь ты.

Он мотает головой из стороны в сторону. Я медленно подхожу к нему, и каждый стук моих сапог по тёплому деревянному полу отдается эхом в моём сердце. И когда я останавливаюсь так, чтобы мы оказались нос к носу, я понимаю, что мы стоим под омелой.

Джонатан медленно открывает глаза. Но он не смотрит на меня. Он смотрит на висящую над нами омелу, обвязанную золотой лентой.

И на мгновение у меня возникает нелепая мысль, что я ничего так не хотела бы, как целовать Джонатана Фроста до скончания веков.

Но даже с моей новообретённой уверенностью в том, что он не ведёт нечестную игру, не пытается шармом снять с меня платье и лишить работы, наше соперничество всё ещё остаётся в силе. Даже если мы не самые заклятые враги, как я думала, наши цели по-прежнему фундаментально противоположны.

И ещё есть моя самая главная причина из всех. Мой онлайн-друг, парень, который хотел встретиться со мной на протяжении нескольких месяцев, и с которым я тоже мечтала встретиться. Хороший, добрый, занудный Мистер Реддит.

Я не могу позволить себе забыть об этом. Я не могу мечтать о том, как поцелую Джонатана Фроста на работе, или в своей постели, или на улице в снежный день. Я не могу испытывать к нему вожделение. Не сейчас, когда у меня меньше двух недель, чтобы надрать ему задницу и завершить год рекордными продажами. Не тогда, когда Мистер Реддит почти в пределах досягаемости.

Наконец Джонатан опускает глаза, и они не встречаются с моими. Я никогда не видела, чтобы кто-то так старался не пялиться на мою грудь.

— Мисс Ди Натале.

— Да, мистер Фрост.

Он снова поднимает взгляд к потолку.

— Ты хранишь здесь сменную одежду, не так ли?

— Да. А что?

— Мне нужно знать, что заставит тебя снять это платье и переодеться в ту сменную одежду.

Я издаю хрюкающий смешок.

— Но мне удобно. Я не хочу переодеваться.

Он вздыхает, как будто знал, что я собираюсь это сказать.

— Если только… — я выставляю бедро в сторону и постукиваю себя по подбородку, изображая задумчивость.

Он опускает взгляд, пока не останавливается на моих губах.

— Если только что?

— Если только… ты не запишешь все продажи за день на мой счёт.

Его глаза поднимаются и встречаются с моими, в них вспыхивает огонь.

— Опять возвращаемся к твоей проклятой сделке, да?

Я пожимаю плечами, надеясь, что выгляжу более беспечно, чем чувствую на самом деле. Моё сердце бешено колотится.

— Это и твоя сделка тоже, — холодно говорю я. — Ты согласился на это.

Он глухо смеётся, качая головой. Высокомерная снисходительность его ответа задевает меня за живое.

— Я не знаю, что такого забавного в нашей сделке и в том, что поставлено на карту, мистер Фрост. Ситуация каким-то образом ниже вашего достоинства? Я веду себя нелепо, настаивая на этом? Может, я должна забыть о нашей договорённости, поскольку прошлой ночью мы немного увлеклись, и потому что ты заступился за меня сегодня утром, пока я разбиралась со своим бывшим — тем самым парнем, который, открою тебе маленький секрет, был последним, с кем я допустила ошибку, поверив в лучшее, и тем самым почти саботировала свою карьеру.

Джонатан окидывает меня самым холодным взглядом, который я когда-либо видела в его зимне-зелёных глазах.

— Возможно, Габриэлла, ты могла бы подумать, что не все такие морально обанкротившиеся придурки, как Трей мать его Поттер. Но, конечно, во что бы то ни стало придерживайся этой сделки. Бросай это мне в лицо каждый раз, когда мы выходим за рамки простой вежливости, и, естественно, не позволяй ничему вроде последних двенадцати часов, не говоря уже о последних двенадцати месяцах, встать у тебя на пути.

Он отталкивается от стены и шагает ко мне, пока наши груди не соприкасаются, и мы не оказываемся лицом к лицу, обмениваясь горячими, убийственными взглядами.

— Боже упаси тебя доверять мне, — говорит он, — или думать обо мне хорошо, или допускать даже малейшую возможность того, что сделать тебя несчастной и безработной — это не цель всей моей жизни. Неважно, что я делаю или говорю, Габриэлла, ты видишь только то, что хочешь: злодея.

— А почему я не должна этого делать? Я что-то упускаю? Разве не ты пришёл в этот магазин двенадцать месяцев назад, смерил меня одним холодным, презрительным взглядом, а затем принялся систематически критиковать всё, что я делала неправильно, насмехаться над моими — да, я признаю, несколько хаотичными — методами и снова и снова проделывать дыру в каждой моей креативной идее о том, как дать этому месту шанс на успех, потому что это не был подход, основанный на данных? Разве ты не согласился обеспечить себе место единственного управляющего здесь после Нового Года, опередив меня по продажам?

Он наклоняется ко мне, его голос звучит низко и опасно.

— Ладно. Я был не самой тёплой личностью, и поначалу мог показаться холодным, но у тебя очень интересные воспоминания о последних двенадцати месяцах, Габриэлла. Потому что, с моей точки зрения, ты провела прошедший год, неоднократно воспринимая практические изменения в бизнес-операциях как личные нападки, обижалась на меня за то, что я выполняю работу, для которой меня наняли — делаю этот магазин более эффективным и прибыльным, тогда как ты всё это время — или, как я думал, до недавнего времени — встречалась с грёбаным конкурентом.

Я раскрываю рот, но он продолжает, его дыхание делается прерывистым, глаза горят.

— Что касается этой маленькой «сделки» по поводу того, кто в конечном итоге будет управлять этим магазином, да, я согласился. Но вы забываете довольно важную деталь, мисс Ди Натале: это была ваша идея, ваши условия, ваш ультиматум. Вы ни разу не рассматривали другой результат и не интересовались моим мнением о методах его достижения. Потому что в ваших глазах всё, чем мы когда-либо могли бы быть — это озлобленными, мелочными соперниками, — наклоняясь так, что его дыхание обдает моё ухо, и его рот так близко, что я могла бы повернуться, и наши губы соприкоснулись бы, Джонатан шепчет: — Так кто здесь настоящий злодей?

Гнев разливается по моему телу, как лава, раскалённый докрасна, прожигающий меня насквозь. Какая наглость с его стороны…

Звон колокольчика на двери заставляет нас отшатнуться друг от друга. Миссис Бейли, входя, напевает что-то себе под нос, и улыбается, когда поднимает взгляд.

— Доброе утро!

Нам обоим удаётся вымученно пожелать доброго утра в ответ, когда она закрывает за собой дверь и снимает чёрные кожаные перчатки. Её улыбка увядает, когда она переводит взгляд между нами.

— Всё в порядке?

Джонатан откашливается и засовывает руки в карманы.

— Всё в порядке, миссис Бейли.

— Ага, — я заставляю себя улыбнуться. — Просто отлично.

Глядя на веточку омелы, висящую над нами, она вздыхает. Затем, не говоря ни слова, обходит нас и направляется в бухгалтерию.

Я всё ещё смотрю вслед миссис Бейли, когда Джонатан бросается к вешалке для одежды, хватает куртку и перчатки и вылетает через заднюю дверь в порыве арктического ветра, который проникает в помещение после его ухода.

***

Пока миссис Бейли разбирается с мрачной финансовой реальностью, ожидающей её в бухгалтерии, а Джонатан по-прежнему нехарактерно отсутствует — не то чтобы я ждала его возвращения или чего-то в этом роде — я занимаю себя делами.

Надев свои привычные наушники, я заглушаю повторение озлобленных слов Джонатана, потому что если слишком долго думать о них, я начинаю паниковать.

Что, если я ошибалась насчёт него? Насчёт нас? Насчёт многого?

Я борюсь с этим растущим страхом и прячусь от окружающего мира за праздничной музыкой, пока переставляю товары на витринах, переделываю рисунок мелом на мольберте под открытым небом, а затем отправляю электронное письмо нашим подписчикам о большой распродаже в наш последний рабочий день, 23 декабря, с беспрецедентными скидками, лучшей сезонной выпечкой из местных пекарен, праздничными подарками ручной работы и живой музыкой.

Когда мой желудок начинает сводить спазмами от голода, я выхожу из состояния глубокой сосредоточенности ровно настолько, чтобы забрести в комнату отдыха и съесть протеиновый батончик с мятой и шоколадом. Я выпила всего два глотка своего горячего какао с мятой, прежде чем Трей напугал меня, заставив выронить стакан, и с тех пор я ничего не ела и не пила.

Как только я доедаю последний кусочек, миссис Бейли высовывает голову из задней комнаты и говорит:

— Габби, дорогая, зайди в мой кабинет, пожалуйста?

— Конечно, — говорю я ей, изо всех сил стараясь не накручивать себя до катастрофы, когда следую за ней в бухгалтерию, где меня встречает вид захламлённого стола, от которого Джонатан покрывается сыпью.

Указывая на стул напротив стола, она говорит:

— Пожалуйста, присаживайся.

У меня такое чувство, будто меня вызвали в кабинет директора. В таком случае, я хочу, чтобы моему сообщнику по преступлению была назначена такая же беседа.

— Джонатан присоединится к нам? — спрашиваю я.

— Я не уверена, что Джонатан вернётся. Я позвонила ему на мобильный и сказала, чтобы он взял выходной, если ему это нужно.

Моё сердце ухает в пятки.

— Что?

Он потеряет целый день продаж. И кроме того, Джонатан такой твердолобый, что пропускает работу лишь тогда, когда болен настолько, что аж при смерти. Это случалось всего дважды за двенадцать месяцев, и каждый раз его не было в общей сложности один день.

— Я бы не волновалась, — говорит она.

Вот только я волнуюсь. Потому что с тех пор, как он ушёл сегодня утром, и несмотря на все мои попытки отвлечься, я прокручивала в голове каждое слово тирады Джонатана. Фундамент, на котором я стоял с того дня, как он начал здесь работать, кажется, рушится.

Что, если я не просто ошибалась в своих подозрениях насчёт соблазнения? Что, если я ошибалась в отношении самого Джонатана? Что, если мужчина, которого я видела сегодня утром, чьё поведение перевернуло моё представление о нём и нашей динамике, не столько незнакомец, сколько тот, кого я редко видела?

Но если это так, то почему он мне ничего не сказал? Я никогда не встречала более прямолинейного человека, чем Джонатан Фрост. Он не подслащает пилюлю, не стесняется в выражениях. Он швыряет жестокие истины как дротики, не заботясь о том, как они вонзаются, когда попадают в яблочко ваших надежд и мечтаний и успокаивающую знакомость всего, что вы когда-либо знали. Почему он не поправил меня раньше?

— Габби, — миссис Бейли снимает очки и кладёт локти на стол. — Могу я тебя кое о чём спросить?

— Да, миссис Бейли.

— Что заставляет тебя по-прежнему считать Джонатана своим врагом? Я понимаю, почему ты сначала так считала. Он вторгся в твою рутину, в наш старый способ ведения дел; он опытен в тех областях, в которых ты не разбираешься, точно так же, как ты сильна во многих областях, в которых он не силён, я хотела бы добавить. Но я надеялась… — она вздыхает, наклоняя голову. — Я надеялась, что к этому времени вы двое перестанете ссориться. Особенно учитывая то, с чем мы сталкиваемся сейчас, я надеялась, что вы найдёте способ забыть о разногласиях и увидеть… всё хорошее, что может быть между вами.

Я смаргиваю слёзы, вся тяжесть этого наваливается на меня, и голос Джонатана эхом отдаётся в моих мыслях.

«Вы ни разу не рассматривали другой результат и не интересовались моим мнением о методах его достижения. Потому что в ваших глазах всё, чем мы когда-либо могли бы быть — это озлобленными, мелочными соперниками».

— Это так тяжело, — шепчу я, — когда тобой пользовались в прошлом, когда самая уязвимая часть тебя самой подверглась такому злоупотреблению. Трудно доверять, снова открыться и смотреть на людей непредвзято. Это ужасно — рисковать снова понять всё не так.

Вокруг глаз миссис Бейли появляются озабоченные морщинки.

Я вытираю выступившие слёзы и пытаюсь ободряюще улыбнуться.

— Извините. Я в порядке, правда. Я не должна была вам этого говорить…

— Габби, дорогая, конечно, должна была. Я спросила. Я хочу знать, — мягкая, обветренная рука миссис Бейли тепло ложится поверх моей. Она нежно сжимает. — То, что ты сказала, о том, что твоё доверие было подорвано, что тобой манипулировали, это из-за сына Поттеров?

Воспоминание о сегодняшнем утре заставляет меня вздрогнуть. Нежеланное прикосновение Трея, Джонатан, бегущий ко мне так, словно ничто в мире не могло его остановить.

А потом те слова. «Он навредил тебе?».

Кивнув, я вытираю слёзы. Миссис Бейли знает, что случилось с Треем несколько месяцев назад, потому что я рассказала ей. Она знает, что я понятия не имела, кто он на самом деле, и как только я поняла его истинные намерения, между нами всё закончилось. Рассказывать ей об этом было неловко, и это не самый мой любимый разговор, но миссис Бейли отнеслась к этому сочувственно и заверила меня, что не сомневается во мне. Я ещё в течение нескольких месяцев чувствовала себя дерьмово из-за этого.

— Это действительно выбило меня из колеи, — шепчу я.

Она кивает.

— Понятно, что после чего-то подобного ты ведёшь себя настороженно. И давай внесём ясность, хотя Джонатан и близко не такой… злобный, каким ты его представляешь, он тоже не святой. У нас с ним было несколько бесед о его поведении по отношению к тебе, а также к нашим клиентам. Он требовательный, гордый и нетерпеливый, и он, безусловно, мог бы улыбаться почаще.

— Да он никогда не улыбается, — бормочу я.

Миссис Бейли хихикает.

— Вы очень разные люди. Я знала, что начало будет трудным, и таким оно и было. Добавим несколько недоразумений, некоторую борьбу за власть, слегка конфликтующие стили руководства…

— Слегка конфликтующие?!

Она улыбается немного грустно.

— Я не предвидела, насколько вы двое будете упрямы, насколько будете сопротивляться тому, чтобы… дать друг другу шанс, — несколько секунд миссис Бейли молча смотрит мне в глаза. Отпустив мою руку, она откидывается на спинку стула. — Что, если бы вы попытались стать друзьями?

— Прошу прощения, что?

— Часто наилучший путь продвижения вперёд открывается шаг за шагом. Путь от вражды к дружбе трудный, но не невозможный.

Дружба. Я пробую это слово на вкус, пробую его на вкус. Дружба. Могла бы я… подружиться с Джонатаном?

Я позволяю себе представить это — завершить этот долгий, горький труд последних двенадцати месяцев достойным финальным поворотом дороги. Наши головы высоко подняты, мы выражаем взаимное уважение, пусть-победит-сильнейший, дружески желаем добра друг другу, когда расстаёмся.

Но потом я думаю о том, что я чувствую, когда моя рука касается его, когда глаза Джонатана встречаются с моими, и на его щеках появляется румянец, и он смотрит на меня так, как смотрел после деловой встречи, в машине, когда мы целовались, когда мы встретились лицом к лицу этим утром — напряжённо, наэлектризованно, чревато…

Ничто из этого не кажется мне дружбой. По крайней мере, это не похоже ни на одну дружбу, которую я когда-либо знала. Но, может, в этом нет ничего страшного. Может, какой бы ни была наша с Джонатаном дружба на этот короткий промежуток времени перед расставанием, она не обязательно должна выглядеть как любая другая дружба в моём прошлом.

Миссис Бейли, кажется, читает мои мысли, как будто она кое-что знает о том, каково это — проходить грань между страстным желанием и отвращением и пытаться проложить безопасный путь между ними, найти гладкую, умеренную середину.

— Это стоит попробовать, не так ли? В духе праздника? — добавляет она с огоньком в глазах. — Чтобы обрести немного покоя на земле здесь, в «Книжном магазинчике Бейли»?

Я представляю, как предлагаю Джонатану дружбу, первой складываю оружие, протягиваю руку, предлагая перемирие. Я помню, каково это было, когда его рука сжимала мою. Кончики моих пальцев и ладони становятся горячими, опаляясь воспоминаниями.

В глубине души я размышляю о том, что «мир», независимо от того, окажемся мы друзьями или врагами — это последнее, что я когда-либо обрету с Джонатаном Фростом. Но в ответ я говорю миссис Бейли:

— Я попробую. Обещаю.

Глава 10

Плейлист: Le Bon — Make Way for the Holidays

Час спустя миссис Бейли ушла, а магазин открыт уже сорок пять минут. Я продала два любовных романа, один уютный детектив и — фу! — три триллера. Заведение пока пустует, и я собираюсь заварить чашку сладкого чая с молоком, но тут замечаю, что с арочного прохода, ведущего от кассы в заднее помещение, упала омела. Привстав на цыпочки, я закрепляю её обратно золотой лентой.

Именно в этот момент задняя дверь открывается, впуская Джонатана Фроста, а вместе с ним и порыв зимнего ветра. Он тихо закрывает дверь, затем поднимает взгляд из-под тёмных ресниц, и эти поразительные глаза цвета зимней зелени устремлены на меня. Я опускаюсь на пятки, пока Джонатан идёт по коридору, держа в каждой руке по стакану, украшенному снежинками.

— Прости, — говорим мы одновременно.

— Мы можем поговорить? — спрашиваю я.

Джонатан всматривается мне в глаза.

— Да.

Я обхватываю рукой стакан, которую он держит — оттуда пахнет мятой и горько-сладким шоколадом. Наши пальцы соприкасаются.

— Думаю, для начала мне не помешало бы немного жидкой храбрости.

Уголок его рта приподнимается в подобии улыбки.

— Тогда тебе повезло.

— Спасибо, — оглянувшись через плечо, я вижу, что магазин по-прежнему пуст. Я смотрю на Джонатана и киваю в сторону комнаты отдыха. — Прямо сейчас поговорим? Ты не возражаешь?

Он качает головой.

— Я не возражаю.

Я веду его в заднее помещение с горячим какао в руке и сажусь за стол, наблюдая, как он ставит свой кофе, затем снимает перчатки, палец за пальцем. Он сбрасывает куртку, и она соскальзывает с его плеч вниз по спине, прежде чем он проводит рукой по волосам и приглаживает растрепавшиеся на ветру волны.

Сев напротив меня, Джонатан берёт свой стакан, который я и не заметила, как обхватила рукой. Его большой палец касается моего, подбадривая.

— Ещё раз спасибо за это, — говорю я ему.

— Не за что, Габриэлла.

Я делаю глоток своего горячего какао с мятой. Джонатан отхлёбывает кофе. Мы сидим в тишине, и от наших напитков поднимается пар.

Пока я не набираюсь смелости и не говорю:

— Я не очень хорошо читаю людей, и… недавние события заставили меня поверить, что довольно долгое время, возможно, с тех пор, как ты начал здесь работать, я совершенно неправильно тебя понимала. И из-за этого я, возможно, потенциально была немного более враждебна, чем это было оправдано, — я прочищаю горло и протягиваю руку. — Так что, я хочу извиниться за это и предложить дружбу.

Джонатан хмурит брови и смотрит на мою руку.

Повисает тишина ещё более холодная, чем уличный воздух, который последовал за ним по возвращении. Моя рука начинает дрожать, как и моё мужество. Но как только я начинаю отстраняться, он сжимает мою ладонь, и его хватка тёплая и сильная. Облегчение захлестывает меня, сверкая, как солнечный свет на снегу и мишура на ветвях ёлки.

Джонатан поглаживает большим пальцем тыльную сторону моей ладони и говорит:

— Я ценю это. И мне тоже жаль, — уголок его рта приподнимается. — Я также, возможно, потенциально, бывал немного более враждебным, чем это было оправдано.

— Дружба? — спрашиваю я. Его большой палец сводит меня с ума. Я скрещиваю ноги под столом и сосредотачиваюсь на насущном вопросе.

— Дружба, — говорит он.

— Супер, — я отдёргиваю руку резче, чем хотела, но друзья не возбуждаются от рукопожатий, и я должна взять себя под контроль. — Отлично. Значит, дружба.

Наклонив голову, Джонатан держит кофе своими большими руками. Меня следовало бы причислить к лику святых за то, что я не позволяю себе пялиться на эти длинные пальцы и на то, как они обхватывают стакан.

— То, что ты сказала перед тем, как я ушёл…

— Это было грубо с моей стороны, — мои щёки горят. — Меня понесло.

— Габриэлла, — тихо произносит он, подталкивая мою ногу под столом. — Дай мне закончить.

Я киваю и смотрю в своё горячее какао с мятой.

— То, что ты сказала о моём поведении по отношению к тебе, когда я начинал, — говорит он. — Ты права, и мне жаль. У меня никогда не получалось смягчать удары, излагать суровую правду в утешительных словах. Я не испытываю эмоций по поводу таких вещей, но ты испытываешь. И сильные эмоции к тому же. И я этого не понимал и не сопереживал, — он смотрит на свой кофе и тяжело вздыхает. — Я сожалею об этом.

— Не кори себя. Мы очень разные люди с очень разным видением этого места, Джонатан. Я думаю, даже при нашем лучшем поведении мы были обречены на конфликт.

Он поднимает глаза, пристально глядя на меня.

— Каково твоё видение?

Я улыбаюсь, потому что невозможно не улыбнуться, когда я говорю о книжном магазине.

— Я хочу, чтобы он сохранил своё сердце. Я хочу, чтобы он был краеугольным камнем сообщества, которое приветствует с распростёртыми объятиями любого, кто захочет войти. Я хочу, чтобы он был индивидуальным, отличался от онлайн-торговцев и сетевых книжных магазинов. Я хочу сохранить его душу, — заглядывая ему в глаза, я спрашиваю его: — А как насчёт тебя?

Кажется, он на мгновение колеблется, подыскивая нужные слова, затем, наконец, говорит:

— Я… хочу, чтобы это был эффективный, модернизированный бизнес, который был бы достаточно финансово обеспечен, чтобы выжить, и чтобы у «души», о которой ты говоришь, как можно дольше был дом.

Услышав, как он это говорит, моё сердце делает двойной аксель и приземляется с радостным облегчением.

— Выпьем за это, — я легонько чокаюсь своим стаканом с его.

После минутного молчания Джонатан говорит:

— Меняем тему.

— Готова.

— Что это за красное платье пыток, Габриэлла? — он снова делает ту штуку, когда он очень старательно не пялится на мою грудь.

Я смеюсь.

— О, это. Итак, прошлой ночью, после того, как — ну, ты понял — я в приступе паранойи убедила себя, что ты использовал свои сексуальные уловки, чтобы соблазнить меня уволиться с работы.

Его брови взлетают вверх.

— Что?

— У тебя был мотив омелы, ну или я так думала…

— Что такое «мотив омелы», чёрт возьми?

— Да ладно тебе, Фрост. Следи за ходом мысли. Подвешенная омела — это ловушка для свидания, чувственный капкан. Как и твои предполагаемые мотивы. Следишь?

Он прикусывает губу и смотрит в потолок.

— Слежу.

— Итак, я подумала, что ты выбрал этот соблазнительный вариант саботажа, подвозя меня домой прошлой ночью, играя в рыцаря с этим сексуальным Дарси-помогает-забраться-в-его-экипаж поступком…

— Погоди, чего?

— Потом заставил мои коленки подкашиваться, поцеловал меня…

— Эй, ты тоже поцеловала меня, — замечает он. — Мы оба целовали друг друга.

— Справедливо. Мы оба целовали друг друга. Это была о-ошибка… — я запинаюсь, потому что трудно назвать эти невероятные поцелуи ошибками, но так и есть.

Ведь так?

— Смысл в том, — продолжаю я, — что мы поцеловались, да, но предшествовали этому лишь твои действия. И я не могла понять почему. Поэтому я предполагала худшее. Пока ты этим утром не доказал, что я сильно ошибалась. И теперь я понимаю, что, хотя мы не совсем схожи ни по характеру, ни по стилю руководства, ни по видению книжного магазина, ты не стремился превратить мою жизнь в сущий ад, и в определённых ракурсах я вполне привлекательна, и поэтому, возможно, ты немного запал на меня, и иногда поцелуй — это всего лишь поцелуй.

Он молчит, его глаза тёмные и напряжённые.

— Я не хотел превращать твою жизнь в ад, Габриэлла. И я не пытаюсь соблазном оставить тебя без работы, — Джонатан смотрит на столешницу, обводя пальцем завиток на поверхности дерева. — И ты определённо привлекательна с любого ракурса. Но насчет последней части я не так уверен.

— Поцелуй? Или, скорее, поцелуи?

Он кивает.

— Я с тобой согласна. Я не целую людей просто для того, чтобы поцеловать. Я также не испытываю к ним сексуального влечения ни с того ни с сего. Пока я не почувствую эмоциональную связь. Что сначала поставило меня в тупик, когда я поняла, что я… — я прочищаю горло, и румянец заливает мои щёки. — Что ты мне нравишься. Я демисексуал, и я никогда не хотела кого-то, к кому не испытывала бы глубинной симпатии после сближения.

— Но потом я рассудила, что, хотя ты мне не очень нравился большую часть того времени, что я тебя знаю, мистер Фрост, я установила с тобой связь — наша любовь к этому месту, наши общие обязанности, даже то, как я могу предсказать, что будет раздражать тебя так же сильно, как и то, что порадует твоё пересчитывающее денежки сердце Скруджа. Это глубинно хрупкая связь, но, тем не менее, это связь. В нашей динамике и её предсказуемости есть что-то знакомое и, как ни странно, это причудливая форма безопасности. Своего рода… интимность. Это, к сожалению, объясняет моё влечение. Но что скажешь ты?

Я провожу пальцем по взбитым сливкам поверх горячего какао, отправляю его в рот и тщательно обсасываю.

У Джонатана вырывается низкий, сдавленный звук, как будто он тихо умирает.

— Что? — спрашиваю я.

Он закрывает лицо руками.

— Ты должна прекратить это делать.

— Я просто наслаждаюсь своим праздничным напитком, мистер Фрост. Давайте, я хочу услышать вашу теорию о поцелуях.

Долгий, прерывистый выдох вырывается из его груди.

— Я сказал почти всё, что могу сказать прямо сейчас.

— Почему?

Наконец он поднимает голову. Одним мягким движением большого пальца по моим губам он воспламеняет всё моё тело.

— У тебя взбитые сливки… — он с трудом сглатывает. — Прямо в уголке рта. И я не могу сосредоточиться на этом разговоре, особенно о сексуальном влечении, пока эта капелька там.

Свежий румянец заливает моё горло и щёки. Между нами повисает тяжёлое молчание.

Я медленно высовываю язык, облизываю губы, пока не ощущаю ещё одну капельку сладких, густых взбитых сливок.

— А сейчас? Лучше?

— Нет, — тихо говорит он, не отрывая взгляда от моих губ. — Вовсе нет.

У меня перехватывает дыхание.

— Почему нет?

Взгляд Джонатана поднимается и встречается с моим.

— Потому что я как никогда сильно хочу поцеловать тебя. И ты тоже хочешь поцеловать меня. И, учитывая нынешние обстоятельства, этого не должно происходить. Только не между…друзьями.

Боже, он прав. Я не должна хотеть целовать его. Не тогда, когда мы едва перешли от вражды к дружественной территории, не тогда, когда в конце этого безумия меня ждёт Мистер Реддит.

И всё же я здесь, смотрю на Джонатана и его рот, вспоминая, каково это — целовать его; страстное желание, которое переполняло меня с каждым движением его языка, с каждым глубоким, горячим прикосновением его губ.

«Дружба, — поёт ангел на моём плече. — Ты согласилась на дружбу!»

«Друзья так не целуются, — мурлычет дьявол с другой стороны от меня, ловко вертя в руках свои огненные вилы. — Друзья не играют главную роль в твоих страстных ночных фантазиях…»

Укрепляя свою решимость, я поднимаю свой стакан с какао и предлагаю тост.

— За дружбу.

Джонатан медленно поднимает свой стакан и чокается с моим.

— За дружбу.

— За то, чтобы сделать всё возможное для спасения «Книжного Магазинчика Бейли». За то, чтобы продать как можно больше книг, даже если мы всё ещё конкурируем друг с другом. Мы можем соревноваться в профессиональном плане, но при этом оставаться дружелюбными по отношению друг к другу, верно? Мы можем договориться больше не ссориться? Ну, не ссориться друг с другом, но всё равно бороться за магазин, потому что я борюсь за него. «Книжный Магазинчик Бейли» — мой мир. Я никогда не хотела работать где-либо ещё.

Он на мгновение замолкает.

— Я знаю это.

— А ты не можешь пойти работать куда-нибудь ещё после Нового Года? — умоляю я, забыв о своём замысловатом тосте. Мы поставили наши напитки. — Ты такой подкованный в бизнесе. Разве ты не хочешь жить в одном из этих небоскрёбов в центре города, зарабатывать кучу денег, ездить на новеньком внедорожнике?

Он выгибает бровь.

— Вау, Габриэлла. Ты не можешь выставить меня ещё более поверхностным?

— Извини, — я опускаю голову. — Это не так. Я знаю, что это не так. Я просто чувствую, что ты мог бы добиться успеха где угодно. А я не такая.

Подвинувшись так, что один его ботинок проскальзывает между моими, Джонатан ударяется со мной коленями.

— Когда ты говоришь «Я не такая», что это значит?

— Это значит… — я обхватываю его ботинок своими сапогами и нервно постукиваю по ним. И вот они, слова, которые я так долго сдерживала: — Это значит, что я аутистка. И найти рабочую среду, которая отвечает моей чувствительности, которая играет на моих сильных сторонах, для меня не так просто, как для вас, нейротипиков. Это значит, что я не очень хорошо общаюсь с людьми, но с книгами у меня лучше получается. Книги помогают мне понимать других, и они помогают мне быть понятой другими. Они — мой канал связи, один из лучших способов общения с людьми.

— Никогда ещё я не была так уверена в том, что делаю именно то, что должна, что я на своём месте, как когда я помогаю кому-то найти идеальную книгу здесь, в «Книжном Магазинчике Бейли», общаюсь с ними по поводу персонажа, знакомлю ребёнка с историей, с которой начинается его или её любовь к чтению, превращающая уставшего от мира циника в ненасытного любителя романтики.

Джонатан пристально смотрит на меня. Его рука неуверенно сдвигается по столу, и его пальцы переплетаются с моими.

Ни единого слова не слетает с его губ, но, как и в наш первый поцелуй, его голос звучит в моей голове так ясно. «Я хочу знать. Скажи мне всё, что ты хочешь, или ничего, если не хочешь. Я слушаю».

— Это означает, что у меня не самая чёткая социальная осведомлённость, и я лучше всего справляюсь с очень прямым, честным общением, — говорю я ему немного тише, внезапно осознавая, как много я выкладываю на стол. — Это означает, что громкие и внезапные звуки причиняют боль не только моим ушам, но и мозгу, и сильно пугают меня — вот почему я так часто ношу наушники с шумоподавлением. Это значит, что я люблю начинать свой день с горячего какао и часто ем один и тот же ланч, потому что рутина успокаивает и вносит порядок в мир, который кажется очень хаотичным.

— Это значит, что у меня есть одно и то же платье-свитер шести цветов, потому что найти одежду, которая действительно удобна и подходит для работы, сложнее, чем ты думаешь, и когда я нахожу такого «единорога», я запасаюсь. Это значит, что музыка для меня не просто удовольствие, она жизненно важна для моего счастья. Это означает, что я доверчива и буквальна, и меня недооценивали и неправильно понимали столько раз, что моя гордость не позволит признаться в такой цифре.

— И это также означает, что я творческая натура и мечтательница, художественно выразительная личность, которая отдаётся своим страстям и пылко любит — и дела, и людей, близких моему сердцу — и ничего из этого не делает вполсилы.

Сделав глубокий вдох и наконец-то освободившись от бремени, я осмеливаюсь взглянуть на Джонатана. Его челюсти сжаты, глаза горят.

— Я сейчас чувствую себя очень уязвимой, — шепчу я. — Скажи что-нибудь.

— Я… — он с трудом сглатывает. — Мне хотелось бы знать раньше. И в то же время я чувствую, что многое из этого я уже знаю, его пальцы проходятся по моим. — Я рад, что теперь знаю ещё больше.

Я нервно сглатываю.

— Я понимаю, что раз я всё объяснила, это ещё не означает, что меня обязательно станет легко понять.

Он наклоняет голову, пристально глядя на меня.

— Но я думаю, что понимаю тебя, Габриэлла… по крайней мере, немного. Я не мог не начать понимать тебя, проводя так много времени вместе с тобой.

— Мне кажется, будто я вообще не начинала тебя понимать.

Его губы изгибаются.

— У меня отличное непроницаемое лицо.

— Это грубо, — я начинаю вырывать свою руку, но он держит крепко.

— Это защитный механизм, — говорит он. — У меня хорошо получается скрывать то, что не удаётся скрывать тебе. И, может, это звучит как преимущество, но поскольку ты во многих отношениях была самой собой рядом со мной, Габриэлла, я узнал, что тебе нравится и что тебе нужно. Я понял, что перемены напрягают тебя, а неизвестность доставляет невыносимое беспокойство.

Я пристально смотрю на него.

— Правда?

— Вот почему я не сказал тебе о деловой встрече за неделю до этого. Я знал, что ты будешь волноваться. И я… — он со вздохом обрывает себя, потирая лоб. — Я не хотел, чтобы ты волновалась, поэтому решил сказать тебе накануне, но потом в тот день доставили цветы, и ты сбросила ту бомбу о Трее, и это выбило меня из колеи, а затем на следующее утро, перед встречей…

— Я знаю, — я сжимаю его руку, всё ещё переплетённую с моей. — Ты планировал рассказать мне тем утром. Но чета Бейли приехала раньше.

Он пристально всматривается в мои глаза.

— Теперь ты… веришь мне?

Я улыбаюсь.

— Верю.

На его лице появляется облегчение.

— Хорошо.

Наши взгляды встречаются. Это так напряжённо. Так… странно интимно. Это ошеломляет. И я отвожу взгляд, уставившись на его руку, обёрнутую вокруг моей, наши кончики пальцев соприкасаются.

— Габриэлла, — говорит Джонатан.

Я опускаю глаза, сердце бешено колотится.

— Да, Джонатан.

Его большой палец поглаживает тыльную сторону моей ладони.

— Спасибо, что доверяешь мне.

— Спасибо, что тебе можно доверять.

Джонатан размыкает наши руки, затем снова берёт свой кофе, медленно вращая стакан по часовой стрелке.

— Я полагаю, что в духе дружбы я мог бы ответить взаимностью и тоже быть… уязвимым.

— Энтузиазм так и хлещет.

Он бросает на меня мрачный взгляд.

— Я пытаюсь, Габриэлла.

— Прости, — я подталкиваю его ногой под столом. — Я ценю это.

Он смотрит в свой кофе.

— У меня сахарный диабет 1 типа. Мне удаётся держать болезнь под контролём. Но это всё равно влияет на меня. Это повлияло и на нас. Иногда, когда я бывал сварлив, когда я резко обрывал разговоры и уходил, это потому, что я плохо себя чувствовал, или мои оповещения предупреждали меня о том, что уровень сахара слишком низок или слишком высок. Потому что мне нужно было проверить уровень сахара в крови, или быстренько перекусить, или взять паузу и подождать, пока начнёт действовать инсулиновая коррекция.

Так много моментов, которые сбивали меня с толку за прошедший год, начинают вставать на свои места.

— Мероприятие с Элаем. У тебя тогда упал сахар?

Он кивает.

— И в машине, когда ты ел конфеты, тогда тоже был низкий сахар?

Он снова кивает.

— Твой телефон. Ты как-то это отслеживаешь?

— Верно. У меня есть приложение, подключённое к моему ГНД — моему глюкометру непрерывного действия — но я также проверяю уровень сахара в крови уколами пальцев с помощью обычного глюкометра. Мой ГНД не является надёжным, и мне не нравится полагаться только на него. Так, например, вчера вечером я проверил глюкометр прямо перед тем, как выйти из раздевалки после игры, и уровень сахара был немного низким. Я хотел убедиться, что я достаточно бодр и могу безопасно сесть за руль, чтобы подвезти тебя, поэтому я снова проверил в машине, используя приложение и свой ГНД, и уровень сахара всё равно был ниже, чем хотелось бы. Поэтому в ход пошли арахисовые конфетки.

Джонатан всё ещё смотрит в свой кофе, как будто не совсем готов встретиться со мной взглядом после этого. Интересно, боялся ли он, как и я с моим нежеланием открываться до сегодняшнего дня, что его будут воспринимать по-другому? Я хочу, чтобы он знал, что со мной он в безопасности, что, зная это о нём, я чувствую себя так, словно мне дали ключ от комнаты его сердца, в которую допускаются очень немногие, и это дар, который я буду яростно защищать.

Легонько стукнув его ботинком под столом, я, наконец, заслуживаю его взгляд и говорю ему те же слова подтверждения, которые он дал мне.

— Спасибо, что доверяешь мне.

Его глаза всматриваются в мои, и он подталкивает мою ногу в ответ.

— Спасибо, что тебе можно доверять.

— С этого момента ты можешь говорить мне, хорошо? Когда ты плохо себя чувствуешь, или когда тебе нужен перерыв. Точно так же, как я постараюсь быть честной с тобой, особенно когда мне трудно, — я на мгновение делаю паузу, пытаясь подобрать слова, потому что это важно, и я хочу сказать это правильно. — Я знаю, что не понимаю этого в том смысле, что у меня нет диабета, но…может быть, я немного понимаю, каково это — жить с чем-то постоянным и неподвластным твоему контролю. Ты не можешь снять это, или уйти от этого, или отложить на некоторое время. И даже когда ты привыкаешь к такой реальности, когда на самом деле всё не плохо и не хорошо, всё просто… есть, иногда всё равно трудно в присутствии других. Когда ты испытываешь это чувство отличности и дистанции от них, когда имеешь дело с той частью себя, которую они не понимают, о которой тебе приходится думать в социальных ситуациях и в повседневной жизни так, как они этого не понимают.

Джонатан молчит. Но затем его ботинки мягко обхватывают мой сапог, и наши ноги переплетаются под столом.

— Спасибо, Габриэлла. Это… — он прочищает горло, и когда заговаривает снова, его голос звучит по-другому. Тише, напряжённее, как будто он едва сдерживает что-то внутри. — Это много значит для меня.

Наши глаза встречаются. Мы наклоняемся ближе. Ещё немного ближе. В моей голове звенят тревожные звоночки. Его бедро прямо здесь, между моими. Я смотрю на его губы, вспоминая каждый наш идеальный поцелуй.

И, слава Богу, как раз в тот момент, когда я собираюсь схватить своего друга за великолепный зелёный свитер и зацеловать до наступления Нового Года, над дверью звенит колокольчик, возвещая о приходе клиента.

Глава 11

Плейлист: Sara Watkins — The Holidays with You

Когда наступает время Большой Распродажи — также нашего последнего рабочего дня в этом году — мы с Джонатаном успешно и прилично провели последние одиннадцать дней. Никаких мелких ссор. Никаких споров о том, чья очередь варить кофе и кто сделал его слишком крепким. Никакой инфантильной перестановки чужих книг с полки на полку или передвижения тематических столов в угоду нашим любимым жанрам.

Никаких неистовых, бездыханных поцелуев.

Это было убийственно скучно.

За исключением той части, где, по состоянию на вчерашний итог, который подсчитал Джонатан — разумеется, под моим наблюдением, чтобы убедиться, что не было никаких курьезов, когда он подсчитывал цифры — наши декабрьские продажи в целом на двадцать пять процентов превысили прошлогодние, и я безоговорочно лидирую.

Я не совсем удивлена, потому что, хотя Джонатан всё равно старался общаться с клиентами, чтобы добиться приличных продаж, он также проводил немало времени, хмуро уставившись в свой компьютер, и прогонял меня, когда я подходила слишком близко. Каждый раз, когда он что-то выстукивал на своём ноутбуке, я была в торговом зале и пробивала больше продаж, чем он. Стратегия, которая немного ставила меня в тупик. Что он делал за этим компьютером? Я даже представить себе не могу, если только он, в конце концов, не начал устраиваться на работу финансистом в небоскрёбах в центре города.

Это должно привести меня в восторг. Я должна пробегать победные круги вокруг Джонатана Фроста под музыкальную тему «Огненных колесниц». И всё же, когда я смотрю на своё королевство книжного магазина, я не чувствую никакой радости от триумфа. Вместо этого мне кажется, что я вот-вот расплачусь.

Что абсурдно. Это то, чего я хотела — чтобы книжный магазин был в безопасности, по крайней мере, на данный момент, и моё место в нём тоже было в безопасности. Я помирилась с Джонатаном, и мы расстанемся в хороших отношениях. Всего через несколько дней я встречусь с Мистером Реддитом и, надеюсь, лично испытаю к нему все те замечательные чувства, которые я испытывала онлайн.

Так почему же я на грани слёз? Что со мной не так?

Пока я вытираю глаза тыльной стороной ладони, Джонатан присоединяется ко мне, уперев руки в бока, осматривая магазин, который, могу признать, выглядит так, словно мастерская Санты и снежный человек родили ребёнка, а потом этот ребёнок заблевал всё тут.

Гирлянды, мишура, искусственный снег, сверкающие самодельные звёзды и снежинки из папье-маше и глины, кинары и дрейдели, пиньяты с семью звёздами, меноры и символы солнцестояния, а также блестящие серебряные и золотые ленты, скрученные в спираль, свисают с потолка и, давайте будем честными, со всех возможных поверхностей, на которых что-то может висеть.

В воздухе пахнет сахарной пудрой и тёмным шоколадом, цитрусовыми и свежесрезанной сосной. На верхушках книжных полок мерцают огоньки, а полки и столы украшают переливающиеся металлические фигурки — олени, крошечные подарочные коробки и сосновые шишки. Паровозик тихо посвистывает на своих крошечных рельсах, вращаясь вокруг основания рождественской елки у камина, украшенной белыми лампочками и лентами, гирляндами и украшениями в тон драгоценным камням.

Красочные стопки книг украшают каждый стол в магазине, размещённые спереди и по центру, в пределах досягаемости, украшенные умными маленькими этикетками, на которых указаны жанр, тропы, темы, обстановка и «Если вам нравится такое-то произведение, вам понравится и это». Рядом с витриной с одной стороны находится массивный стол с выпечкой, далее другой стол с принадлежностями для поделок — ватными шариками, бумажными тарелками и клеем для изготовления снеговичков и зимних животных, таких как лисы, кролики и белые медведи; материалы для пряничных домиков; блестки и кофейные фильтры для изготовления снежинок, краски для рисования пальцами и плотная бумага, разноцветная проволока — всё, что может понадобиться ребёнку для праздничных поделок, а также заранее вырезанные деревянные закладки, которые родители могут украсить по своему усмотрению.

Вздохнув, Джонатан потирает висок.

— Это ад.

— Всё не так уж плохо, — говорю я ему. По крайней мере, пока нам не придётся делать уборку сегодня вечером после закрытия.

— Всё именно так плохо. И будет ещё хуже, когда придут твои чёртовы певцы.

Счастье прогоняет мою меланхолию. Приятно вернуться к нашим старым перебранкам.

— Это джазовое трио.

Вот она, знакомая неодобрительная складка меж его бровей.

— Которое будет петь рождественские гимны.

— И много других зимних композиций, — я тычу его в рёбра. — Не будь таким гринчем. Это просто немного праздничного веселья.

— Праздничного веселья? — он поворачивается и смотрит на меня сверху вниз, вынуждая меня отшатнуться. Но прежде чем моё тело ударяется о твёрдую деревянную колонну позади меня, рука Джонатана обхватывает меня за талию, останавливая и притягивая к себе. Буквально мгновение мы смотрим друг на друга, и всё остальное… тает.

Очень осторожно Джонатан отпускает мою талию. Но не отстраняется. И я тоже.

— Блестки, Габриэлла, — наконец, произносит он. — Горячий клей. Конфетти. Имбирные пряники. Сахарное печенье. Глазурь… Ничего из этого не дополняет книги.

Я лучезарно улыбаюсь.

— Косвенно дополняет. Всё это привлекает покупателей, затягивает их в магазин и заставляет покупать наши книги.

Ворча себе под нос, Джонатан отворачивается и топает в заднюю комнату.

— Пойду накачаю себя лекарствами. У меня уже болит голова.

— Это пойдёт на пользу бизнеса! — кричу я ему вслед.

— Я знаю! — кричит он в ответ. — И я всё равно оставляю за собой право ненавидеть это!

Смеясь, я поворачиваюсь назад и осматриваю первый этаж, затем вношу кое-какие последние коррективы. Ещё одна упаковка детских салфеток на кондитерском столе — надеюсь, люди поймут намёк и будут вытирать руки, прежде чем прикасаться к книгам. Поставить стол для поделок поближе к витрине, чтобы прохожие, рассматривающие витрины, могли увидеть в действии праздничное развлечение по изготовлению подарков, вместе с музыкантами, которые расположатся перед другой витриной.

Джазовое трио прибыло точно вовремя, расселось и только что закончило разогреваться темой Винса Гуаральди из «Рождества Чарли Брауна», когда я поворачиваю табличку с надписью «Открыто». Не проходит и минуты, как в магазин врывается темноволосый мальчик, а за ним гонится женщина с такими же тёмными волосами чуть ниже плеч.

— Джек!

Он замирает, его рука зависает над столом с выпечкой, а именно над огромным шоколадным печеньем, украшенным леденцовой крошкой.

— Что?

— Притормози, — прижимая его к себе спереди, она одаривает меня усталой улыбкой. В них обоих есть что-то смутно знакомое — черты их лиц, тёмные волнистые волосы. Хотя я не могу понять, откуда я могу их знать. — Извините за неожиданное появление, — говорит женщина. — Я Лиз. А это Джек, — она смотрит на него сверху вниз и выгибает бровь, и это тоже знакомо. — Который кое-что хочет сказать.

Джек смотрит на меня снизу вверх, выглядя застенчивым.

— Извините, что я пытался схватить печенье.

— Всё в порядке, — говорю я ему, приседая так, чтобы наши глаза были на одном уровне. Он выглядит так, будто учится в начальной школе, но высокий для своего возраста. Улыбаясь, я протягиваю ему руку. Он улыбается в ответ, затем крепко пожимает мою ладонь.

— Я Габби.

— Джек, — говорит он. — Приятно познакомиться.

— Взаимно, Джек.

Он наклоняет голову.

— Тебе нравятся праздники, да?

Я покачиваю своими серёжками-бубенцами и поправляю ободок с оленьими рожками. Джек разглядывает белые снежинки с блестками на моём красном платье-свитере.

— Что меня выдало?

Он смеётся.

— Ты смешная.

— О, спасибо, — я киваю головой в сторону стола с выпечкой. — Если Лиз не против, можешь взять то печенье, которое хотел.

Он поднимает на неё взгляд и получает её улыбку.

— Мамочка? Можно мне взять?

— Да, можно.

С одобрения его матери я передаю Джеку маленькую тарелочку из переработанной бумаги, на которой я вручную нарисовала снежинки. Джонатан чуть не лопнул от натуги, сдерживаясь, чтобы не дразнить меня за то, что я работала над ними каждую свободную минуту, когда рядом не было клиентов, и самое странное, что я скучала по его придиркам.

Умело используя щипцы, Джек перекладывает печенье на свою тарелку.

— Моё любимое — мятно-шоколадное, — говорю я ему.

Он улыбается мне, уже набив рот печеньем.

— Моё тоже.

Его глаза блуждают по магазину, пока он жуёт откушенное, а затем расширяются, когда он замечает книгу в детской секции, которую я держу на нижних полках, чтобы дети могли до неё дотянуться. Ахнув, он роняет тарелку с печеньем на стол с выпечкой и бежит туда.

— Джек, подожди! — зовет его мама. — Вытри… — он уже схватил книгу с полки и бросил на пол, перелистывая страницы. — …руки салфеткой, — беспомощно заканчивает она. — Мы купим её, я обещаю.

— Я нисколько не волновалась. Хотите кофе? — спрашиваю я её, указывая на графины, которые я расставила. — Или чай? У нас также есть горячее какао и сидр со специями.

Прежде чем Лиз успевает мне ответить, раздается голос Джонатана, холодный, как снежная буря.

— Это не библиотека, малыш. Если ты просматриваешь книгу, ты её покупаешь.

Я резко оборачиваюсь, хмуро глядя на него с другого конца магазина.

— Джонатан Фрост! Не будь таким скруджем.

Он выгибает бровь, глядя на Джека, который свирепо смотрит на него снизу вверх, и говорит:

— Какой вздор.

Ярость пульсирует во мне. Я бросаюсь к Джонатану, готовая высказать ему всё, что думаю. Но внезапно лицо Джека расплывается в улыбке, и он вскакивает с пола, бросаясь на Джонатана.

— Дядя Джон!

Джонатан подхватывает его и высоко поднимает на руках.

— Привет, приятель.

— Подбрось меня! — говорит Джек. — Давай, подбрось меня!

Закатив глаза, как много раз делал это со мной, Джонатан вздыхает.

— Ах, я не знаю.

— Давай, давай, давай! — кричит Джек.

Джонатан наклоняет голову из стороны в сторону, как будто размышляет. Затем, застигнув Джека врасплох, он подбрасывает его высоко в воздух, заставляя своего племянника визжать от счастья.

Я наблюдаю за ними с растущим чувством паники. Я не могу этого вынести, наблюдая, как Джонатан, такой уверенный в себе и способный со своим племянником, игриво подбрасывает Джека всё выше и выше, а потом крепко обнимает его. Моё сердце тает, как горячая карамель, согревая каждый уголок моей души.

После последнего броска, вызвавшего пронзительный смех его племянника, Джонатан опускает Джека на пол, ничуть не запыхавшись, и слабый румянец на его щеках — единственный признак того, что он только что раз шесть подбросил в воздух тридцатикилограммового ребёнка. Наши глаза встречаются.

— Лиз, Джек, — говорит Джонатан, не сводя с меня глаз и обнимая Джека за плечи, — я полагаю, вы познакомились с Габриэллой. Габриэлла, это моя сестра Лиз и её сын, мой племянник Джек. Я не знал, что они придут.

Он бросает на неё какой-то осуждающий взгляд брата, но Лиз только улыбается ему, и этот взгляд совершенно обезоруживает. У неё глубокие длинные ямочки на обеих щеках, а тёмно-синие глаза искрятся. Это заставляет меня задуматься, не становится ли Джонатан ещё более сногсшибательным, когда улыбается.

— Мы познакомились, — говорит Лиз. — Габби была очень любезна по поводу нашего не совсем элегантного появления.

Джек говорит ему:

— Она дала мне печенье и разрешила посмотреть книги. И она действительно хорошенькая, как ты и сказал…

Джонатан зажимает Джеку рот ладонью, его щёки розовеют ещё сильнее.

— Ты когда-нибудь слышал о секрете, Джек?

— Я предупреждала тебя, — Лиз подходит с влажной салфеткой и вытирает руки своего сына. — Не говори ему ничего такого, что его болтливому рту не стоит повторять.

— Он же спросил, — оправдываясь, бормочет Джонатан, демонстративно не встречаясь со мной взглядом. — Что мне оставалось делать, солгать?

Джонатан рассказывал обо мне своей семье? Он думает… что я хорошенькая? Ну то есть, мы целовались друг с другом, так что, полагаю, я знала, что он находит меня привлекательной, но есть что-то другое в том, чтобы слышать это и видеть, как он смотрит на меня сейчас — серьёзно и немного застенчиво.

Он отводит взгляд.

— Мы посмотрим ещё несколько книг уже чистыми руками, — говорит Лиз, уводя Джека обратно в детскую секцию и оставляя нас вдвоём. На заднем плане тихо звучит «The Christmas Song» в исполнении джазового трио, пока мы с Джонатаном смотрим друг на друга.

— Он очень милый, — тихо говорю я.

Джонатан бросает взгляд на племянника и прячет руки в карманы.

— Он демон хаоса.

Это настолько типично его юмор, такой очевидный уход от темы. Интересно, как часто сухое остроумие скрывало то, что Джонатан на самом деле чувствует.

— Ты любишь его. Он из тебя веревки вьёт.

Он оглядывается в мою сторону.

— Абсолютно несправедливо, между прочим.

— Повезло ему, — шепчу я.

Джонатан не сводит с меня глаз. Музыка джазового трио затихает, когда песня заканчивается, оставляя между нами новую, наполненную смыслом тишину.

Но затем жизнерадостная мелодия «Ocho Kandelikas» разносится по воздуху, дверь открывается навстречу потоку посетителей, и тишина нарушается их приходом.

***

Я завязываю сверкающий серебряный бант на пакете из переработанной бумаги с логотипом «Книжного Магазинчика Бейли», когда чувствую за спиной Джонатана, большого и тёплого, пахнущего древесным дымом и рождественскими ёлками.

Мой клиент тоже чувствует его и выглядит немного устрашённым.

— Спасибо вам за покупку, — радостно говорю я, кладя чек в пакет. — Не забудьте налить себе бесплатный горячий напиток, прежде чем отправитесь на улицу, и счастливых праздников!

Я оборачиваюсь и сталкиваюсь с Гринчем позади меня. Он хмурится.

— А ну-ка подними уголки губ в обратную сторону, Джек Фрост.

Он хмурится ещё сильнее.

— Ты хоть на секунду присела с тех пор, как магазин открылся?

Я морщу нос, размышляя.

— Может быть?

— Ешь, — он кладёт на стойку шоколадное печенье с леденцовой крошкой, берёт меня за локоть и усаживает на табурет. — И выпей это, — он указывает на большую кружку воды со льдом.

— Вау, — я уже жую печенье. Вкус просто райский. — Это невероятно.

Он натягивает вежливую почти-улыбку для следующего покупателя, чьи книги он начал пробивать в кассе, и говорит через плечо:

— Да даже картон был бы невероятным на вкус после того, как ты так долго не ела.

Меня наполняет тепло.

— Ты за мной присматривал?

— Непременно, — он начинает сканировать следующую стопку книг. — Ты не упадёшь в обморок и не оставишь меня одного в этом адском море блесток.

Я фыркаю от смеха.

— Да ладно тебе, Фрост. Всё не так уж плохо.

Он выгибает бровь, вставляя карточку клиента в считывающее устройство и бросая на меня строгий взгляд.

— Пей свою воду, Габриэлла.

— Раскомандовался, — бормочу я в кружку, прежде чем осушить её залпом.

В ответ я слышу бурчание.

— Вот ты где! — голос Элая раздаётся прямо у меня за спиной. Я оборачиваюсь и вижу его, стоящего плечом к плечу с Люком и Джун.

— Посмотрите на вас двоих, — говорит Люк, счастливо вздыхая, любуясь Джонатаном и мной. — Портрет профессионального блаженства.

Джонатан бросает на своего друга убийственный взгляд, в то время как мы с Элаем здороваемся, обнимаясь. Прежде чем я успеваю разобраться, что именно происходит, Джун тоже обнимает меня.

— Магазин выглядит великолепно, — говорит она.

— Спасибо, — шепчу я, обнимая её в ответ. — Эм. Итак, — я прочищаю горло, когда мы отстраняемся, и показываю большим пальцем через плечо. — Не расчленяй его, но это Джонатан Фрост. Джонатан, это моя дорогая подруга Джун Ли.

Джун медленно поднимает на него взгляд, и это настоящее путешествие, учитывая, что в хороший день Джун ростом где-то 157 см, а Джонатан выше её на тридцать с лишним сантиметров. Она бросает на него бесстрастный взгляд, поджав губы.

— Хм, — говорит она.

— У нас перемирие, — говорю я ей уголком рта. — Помнишь?

Элай вздыхает.

— Джун. Будь паинькой. Праздники же.

— Какой вздор, — бормочет она.

Джонатан выгибает бровь.

— Это моя реплика.

Губы Джун подёргиваются. Она сдерживает улыбку.

— Лишь бы ты обращался с ней как с королевой, — бормочет она, протягивая руку.

Джонатан берёт её и крепко пожимает.

— Стараюсь изо всех сил.

— Он был настоящим сокровищем, — говорю я ей. — Он принёс мне печенье и водичку.

Джун кивает.

— Я одобряю. Она забывает заботиться о себе.

— Видишь? — говорит мне Джонатан раздражающе торжествующим тоном.

— Эй, — я перевожу взгляд между ними. — Иногда я увлекаюсь. Я не забываю заботиться о себе.

— А как тогда назвать то, что ты не ешь шесть часов подряд, Габриэлла? — Джонатан складывает руки на груди. — Мм?

— Поверь мне, — говорит Элай. — Мы знаем об этом всё.

— Так, всё, — я спрыгиваю с табурета и запихиваю в рот остатки печенья. — Хватит этого вашего флэшмоба «Сговоримся против Габби». Я забираю Джун на экскурсию по магазину.

Элай надувает губы.

— А как же я?

Я игриво пихаю его плечо.

— Ты уже видел всё на автограф-сессии. Иди поброди со своим милым. О, и Фрост.

Джонатан пристально наблюдает за мной.

— Ди Натале.

— Даже не пытайся украсть мои продажи. Пробей их по-честному, обещаешь?

Его губы приподнимаются в легчайшем подобии улыбки.

— Слово скаута, Габриэлла.

— Вот и хорошо, — таща Джун за собой по коридору, я выволакиваю её наружу, в переулок, и захлопываю за нами дверь.

Джун хмурится.

— Я думала, у меня экскурсия.

— Я паникую.

Её глаза распахиваются шире.

— Хорошо, — медленно произносит она. — Из-за чего?

— Из-за Джонатана. И Мистера Реддита. Это как… мой мозг — гигантский узел перепутанных рождественских гирлянд, и я не могу сказать, что для кого зажигается, и я чувствую себя виноватой, потому что как будто предаю Мистера Реддита, и я боюсь насчёт Джонатана, потому что всё это так ново — дружить с ним, но почему-то это совсем не кажется новым, и я странно счастлива рядом с ним и…

— Ого, — Джун кладёт руки мне на плечи и сжимает. — Глубокий вдох, Габби.

Я втягиваю воздух.

— И выдох, — спокойно говорит она.

Я выдыхаю.

— Хорошо. А теперь, — она рывком открывает дверь и втаскивает меня обратно внутрь. — Там холодно, как в яйцах у Сатаны. Пойдем поищем кладовку, чтобы поговорить.

— Но в аду жарко.

— Согласно Данте, нет, — бормочет Джун, ведя меня впереди себя. — Найди кладовку, ладно? В ад по Данте Сатана замёрз по пояс, его крылья яростно бьются, но, по иронии судьбы, это только удерживает озеро замёрзшим. Самый внутренний круг ада — это самосаботаж… и яйца, которые представляют собой глыбы льда.

— Ух ты. Я забыла об этом, — я открываю дверцу кладовки, где мы храним принадлежности для уборки, и плюхаюсь на коробку с промышленным чистящим средством. Джун следует за мной и закрывает дверь.

— Кстати, о самосаботаже, — говорит она, поворачиваясь ко мне. — Сядь.

Я сажусь.

— Я окружена властными командирами.

— Кто-то же должен уравновешивать Элая, — говорит она, убирая вещи с коробки с туалетной бумагой, чтобы ей было, на что сесть. — Он слишком сюсюкается. Послушай, — Джун наклоняется, упираясь локтями в колени. — Тебе нужно сделать перерыв. Ты надрываешься на работе, пытаясь спасти это место. Это твой последний день перед праздниками, ты подавлена и проводишь день, коря себя за парня, которого никогда не встречала в реальной жизни, и за парня, которого ненавидела почти год и с которым только-только начала вести себя вежливо. Ты им ничего не должна, Габби.

— Если этот мистер Фрост, который на самом деле присматривает за тобой и делает тебя счастливой, в конечном итоге станет твоим мужчиной, значит, так и должно было быть, а Мистер Реддит был тем, кто подходил тебе в прошлом, но теперь уже не подходит, и это нормально. Если, встретившись с Мистером Реддитом лично, ты поймёшь, что, несмотря на тесную связь с твоим коллегой за последние двенадцать месяцев, связь, которую вы с мистером Реддитом установили во время ночных чатов, стала чем-то гораздо более глубоким, значит, тебе суждено было это понять, и это нормально. Или же они оба окажутся засранцами, которых мне придётся побить, и я это сделаю, и это тоже будет нормально.

— Джун. Никакого рукоприкладства.

— Ладно, — ворчит она. — Но только потому, что сейчас праздники, — её глаза всматриваются в мои. — Я хочу сказать, что ты чертовски строга к себе.

— Но в этом нет никакого смысла! — я стону и тру лицо. — Всё так запутано, и я эмоциональна, и…

— Эй, — Джун обнимает меня, и первые слёзы текут по моим щекам. — Давай просто не будем забегать вперёд, хорошо? Ты со всем отлично справляешься.

Я отстраняюсь и вытираю глаза.

— Ты думаешь?

— Я знаю. Ты должна по-настоящему гордиться тем, что ты там сделала. Это великолепно. Здесь много народу. Ты вложила в это место всю душу, Габби, и это заметно. Так что давай отпразднуем это. Сегодня сосредоточься на своих невероятных профессиональных достижениях здесь. Через три дня мы разберёмся с Мистером Реддитом. После этого мы будем иметь дело с высоким, темноволосым и угрюмым. А теперь… — встав, она поправляет надетую на ней чёрную шапочку, которая почти сливается с её соболиными локонами. — Пришло время устроить мне настоящую экскурсию.

Мы с Джун выскальзываем из кладовки в книжный магазин, и моё сердце подпрыгивает от радости. После нескольких часов погружения в рутинную работу я смотрю на это место свежим взглядом — мерцающие огни и яркие елочные игрушки, сверкающие украшения, полированная древесина и ряды разноцветных гирлянд. Посетители потягивают горячие напитки из чашек, дети и взрослые мастерят поделки, джазовое трио с небольшой группой посетителей танцует у дверей. Всё, как я надеялась.

Затем я бросаю взгляд на Элая и Люка, которые стоят рядом с Джонатаном у кассы и разговаривают с четой Бейли. Это за гранью того, что я могла себе представить, но это так правильно — всё это, все мы вместе.

Миссис Бейли ловит мой взгляд и подмигивает. Я улыбаюсь ей, прежде чем отправиться с Джун в большую экскурсию.

На каждом шагу я чувствую на себе взгляд Джонатана. Когда я приветствую новых клиентов или отвечаю на вопросы других. Когда я отрываюсь от Джун достаточно надолго, чтобы приподняться на цыпочки и потянуться к своему любимому праздничному роману, потому что это как раз то, что нужно данному клиенту. К тому времени, как мы возвращаемся к кассе, когда Джун, наконец, видит всё это, моё сердце летит, сворачивая за поворот к неизвестности, после чего взмывает в воздух и кружится, кружится…

Я поднимаю взгляд, зная, что встречусь с ним взглядом, и я смотрю ему в глаза, когда моё сердце замирает в безопасности. Вот что это такое — быть пойманной во взгляде Джонатана, чувствовать, как он удерживает визуальный контакт, тепло и уверенно: это подарок.

Подарок, который, боюсь, мне не удастся сохранить.

Глава 12

Плейлист: Birdy — Have Yourself a Merry Little Christmas

— Мисс Ди Натале, — Джонатан закрывает за собой заднюю дверь после своего последнего похода к мусорному контейнеру и запирает её на ночь.

Я плюхаюсь в одно из кресел перед камином и, кряхтя, снимаю ботинки.

— Мистер Фрост.

Направляясь ко мне, Джонатан отдирает бейдж-наклейку с именем, который я несколько часов назад прилепила ему между лопаток, и держит его большим и указательным пальцами.

— Как долго я ходил с бейджем на груди, гласящим «Мистер Фрост», и со вторым бейджем на спине, гласящим… — он выдерживает драматичную паузу. — «на самом деле, меня зовут Мистер Гринч»?

Я прикусываю губу.

— Это случилось… после того, как ты переманил у меня ту пару, когда я собиралась продать им серию романов в одном издании…

— Я не переманивал, — он комкает бейдж-наклейку, бросает её в корзину для мусора, даже не посмотрев, как она приземлится, как будто он так уверен, что она попадёт— что, к сожалению, так и происходит — затем со стоном опускается на стул напротив меня. — Я перенаправил. Ты совершила свою продажу, затем я совершил свою. Они купили серию любовных романов…

— И половину всей библиографии Стивена Кинга.

Джонатан вздыхает, вытягивает свои длинные ноги и скрещивает их в лодыжках. Его голова откидывается на спинку стула, обнажая длинную линию шеи и выступающий кадык. Он выглядит великолепно. А ещё так, будто он надрывался, чтобы воплотить в реальность мою идею о большой субботней распродаже.

Это заставляет меня чувствовать себя немного виноватой за свой инфантильный поступок.

— Извини за шутку с бейджиком.

Его глаза остаются закрытыми.

— Всё в порядке. Несколько часов назад я тоже пришлёпнул тебе бейджик на спину.

Я ахаю.

— Что? — нащупывая бейджик, я сначала тянусь через плечо сверху, затем снизу. Он в том самом месте, до которого я не могу дотянуться. — Я не могу достать.

Его губы изгибаются в очередной вымученной улыбке. Он открывает один глаз и смотрит в мою сторону.

— В этом и прикол, Ди Натале.

— Сними его, вредина, — я пересекаю небольшое пространство между нашими креслами и поворачиваюсь спиной.

Тишина затягивается так надолго, что я оглядываюсь через плечо. Джонатан смотрит на меня снизу вверх, свет пламени озаряет его лицо, делая глаза тёмными.

Он медленно выпрямляется на кресле, раздвигая ноги, и обхватывает меня ими. Затем кладёт руки мне на бёдра и притягивает меня к себе. Одна рука остается на моей талии, в то время как другая медленно снимает бейджик со спины. А потом он откидывается на спинку кресла и сминает бейджик в комочек.

— Нечестно! — кричу я, дёргая его за руку. Джонатан дёргает в ответ.

От этого я падаю к нему на колени. Он резко выдыхает, приняв на себя удар.

— Боже, женщина, — стонет он. — Ты только что раздавила мою печень.

— Извини, — без энтузиазма бормочу я, высвобождая из его руки скомканную наклейку-бейджик и осторожно разворачивая её. Задний слой уже не очень липкий после долгого дня, проведённого на моём пушистом платье-свитере, так что после нескольких осторожных манипуляций бейджик помятый, но расправленный, и на нём написано: «Недоступна Под Омелой».

Я бросаю на него равнодушный взгляд.

— Вау. Прям сокрушил патриархатом.

— Я видел, как не менее пяти человек приставали к тебе сегодня. Я просто пытался донести, что ты здесь для того, чтобы делать свою работу и получать удовольствие, а не отбиваться от нежелательных ухаживаний.

— Кто ко мне приставал? Я даже не заметила.

Он бросает на меня испепеляющий взгляд.

— Не притворяйся, что ты не знаешь, Габриэлла.

— Я серьёзно! Я не могу сказать, когда люди флиртуют со мной.

Мгновение он смотрит на меня с напряжённым выражением лица, затем прочищает горло и говорит:

— Что ж, поверь мне. Они приставали.

— Хм, — я смотрю на бейджик-наклейку. — Значит, он всё-таки саботирует мои продажи.

— Ты сегодня обошла меня, и ты это знаешь.

— Да, я это сделала, — наклонившись, я шепчу: — Так. Много. Детских. Книжек.

Его пристальный взгляд опускается к моим губам. И тут я понимаю, что всё ещё сижу у него на коленях, наши лица всего в нескольких дюймах друг от друга. Я наклоняюсь чуть ближе. Джонатан тоже. И у внутри меня будто происходит разрыв, ужасное, ноющее перетягивание каната.

Я встречаюсь с Мистером Реддитом через три дня — 26 декабря, возле выставки «Зимняя страна чудес» в оранжерее, ровно в 10:00 утра — план, который я выбрала из тех, что он предложил в нашем чате Telegram, как и обещал. Я считаю дни, одновременно радуясь и нервничая из-за того, что мы наконец встретимся.

Но сейчас когда мы с Джонатаном Фростом в нескольких секундах от поцелуя друг с другом, труднее напоминать себе, что я держусь за Мистера Реддита, маловероятного друга, которого я нашла и который, как я надеюсь, может стать кем-то большим.

«Оставайся сильной, Габриэлла!» — шепчет ангел на моём плече.

Прежде чем дьявол, сидящий по другую сторону от меня, успевает вмешаться и соблазнить меня, я спрыгиваю с колен Джонатана и начинаю возиться с пайетками-снежинками на моём платье.

— Хочешь чашечку чая?

Джонатан тоже выпрямляется и прочищает горло. На его щеках виднеется румянец.

— Чашечку чая?

— С капелькой виски. Я думаю, мы это заслужили.

— А, так ты тоже знаешь, что миссис Бейли хранит его в шкафу на то время, когда ей приходится заниматься подсчетом финансов в конце месяца.

Я смеюсь.

— До того, как ты устроился на работу, эта бутылка виски часто появлялась в нашем чаепитии, по крайней мере, раз в неделю.

— Конечно. Тогда давай выпьем чаю.

Джонатан собирается встать, предположительно, чтобы помочь заварить чай, но я мягко хватаю его за плечи и отталкиваю назад.

— Сядь. Ты так много сделал, чтобы сегодняшний день удался.

— Ты тоже, — говорит он. — Я могу помочь.

— Не спорь со мной хоть раз, ладно, Фрост? Ты сделал кучу всего. Теперь позволь мне заварить чай.

— По крайней мере, я составлю тебе компанию, — говорит он, нежно беря меня за локти и отводя назад, чтобы он мог встать.

После того, как мы вместе забрели в комнату отдыха, я готовлю чай на мини-кухне, пока Джонатан роется в своей сумке, достаёт глюкометр и делает укол пальца, сидя за столом.

По-видимому, удовлетворённый показаниями глюкометра, Джонатан собирает свой набор и прячет его в сумку. Он подходит вплотную ко мне сзади.

— Уверена, что я не могу помочь?

Это так невыносимо приятно, его низкий и тихий голос, его большое тело прямо у меня за спиной, что я чуть не обжигаюсь, наливая чай. Я хочу прижаться к нему, откинуть голову на его плечо и почувствовать, как его руки обнимают меня.

— Н-нет. У меня всё под контролем.

Кажется, он на мгновение колеблется, как будто взвешивает… что-то. Но что бы это ни было, момент проходит. Не говоря больше ни слова, Джонатан направляется обратно к камину, затем со вздохом опускается на кресло.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашиваю я, украдкой бросая на него взгляд, пока смешиваю наш чай с виски.

Он развалился на кресле, как король на своём троне, вытянув одну длинную ногу и закинув руку за голову. Свет костра обрисовывает его лицо, длинную линию носа, впадины щек. Наши глаза встречаются, и он наклоняет голову, изучая меня.

— Хорошо, Габриэлла.

Я смотрю на тёмные волны его волос, холодные зелёные глаза и длинный нос. Острые скулы и полные губы. И всё же, при всей его суровой красоте, в нём есть что-то более мягкое, когда он смотрит на меня, когда я смотрю на него.

Держа в руках две чашки дарджилинга с небольшим добавлением молока и виски, я осторожно возвращаюсь к креслам и передаю ему его порцию.

— Я положила на блюдце кусочек сахара и арахисовое печенье. Не уверена, не помешает ли тебе сейчас немного подзарядиться или нет.

— Спасибо, — он забирает у меня чашку и отказывается от кусочка сахара, но откусывает печенье.

Сев напротив него, я подбираю ноги под себя.

Мы пьём чай и хрустим печеньем в тишине, глядя на огонь. Пока я не бросаю взгляд в его сторону и не замечаю, что Джонатан наблюдает за мной.

— Что такое?

Он смотрит на меня ещё мгновение, прежде чем допивает свой чай, затем отставляет кружку в сторону и говорит:

— Продажи подсчитаны. Поздравляю, мисс Ди Натале. Вы выиграли.

У меня сводит желудок.

— Я не хочу об этом говорить.

— Почему нет? Ты должна гордиться, Габриэлла. Ты превзошла меня. Не то чтобы я когда-либо сомневался в этом.

Слезы затуманивают моё зрение. Такое чувство, будто мне в грудь вонзают нож для колки льда.

Я допиваю свой чай, надеясь, что он растопит холод, распространяющийся по моему телу, но я даже не чувствую, как виски обжигает меня, когда выпаливаю:

— Ты ведь точно не уволишься, верно?

Джонатан внимательно изучает меня, скрестив руки на животе.

— Таковы были условия нашего соглашения.

— Что, если я передумала? — шепчу я сквозь подступающие к горлу слёзы. — Что, если я хочу, чтобы ты остался?

Он чрезвычайно неподвижен. Чрезвычайно тихий. Затем он, наконец, говорит:

— Ты бы этого хотела?

Я смотрю на него, внутри разрываясь всё сильнее. Должна ли я хотеть, чтобы Джонатан был рядом? Когда меня тянет к нему, когда я скучаю по нашим перепалкам, и мне хочется снова поцеловать его, когда я встречаюсь с Мистером Реддитом, другом, который, как я надеялась, мог бы стать чем-то большим?

Слова застревают у меня в горле. Я не знаю, что сказать. Я не знаю, чего я хочу. Я чувствую, что разваливаюсь на части.

— Я… — слова застревают у меня в горле, пока, наконец, не вырываются наружу. — Я разрываюсь.

— Почему? — тихо спрашивает Джонатан.

Я отвожу взгляд, уставившись в огонь.

— Потому что, что бы ни происходило между нами… это выбивает меня из колеи. И есть кое-кто, кто мне небезразличен, но это… сложно. Прямо сейчас мы просто друзья. Это всё, чем мы когда-либо были.

— Друзья, — мягко повторяет он.

— Я надеялась, что, может быть, мы станем чем-то большим, и я думаю, он тоже на это надеялся, но теперь… — я смаргиваю слёзы. — Я не знаю, на что я надеюсь или о чём думаю. Мы никогда раньше не встречались лично. Мы общались только онлайн. Ну то есть, прошло больше года, так что я чувствую, что очень хорошо знаю по крайней мере часть его, но это не то же самое, что знать кого-то в реальной жизни, не так ли?

Он проводит костяшками пальцев по губам.

— Как вы познакомились?

— Ты, пожалуй, единственный человек, с которым мне не нужно предварять это словами «не смейся», потому что ты, похоже, не обладаешь этим телесным импульсом, но я познакомилась с ним на занудной книжной ветке Реддита. Он… идеален, — мрачно говорю я ему. — По крайней мере, в нашей переписке он такой. И в этом чате я тоже идеальна. Нет никакого напряжения реальной жизни, мне не приходится открывать ему никакие мои аутичные черты и надеяться, что он будет нежен с ними. Я говорила себе, что это волшебно — то, как хорошо мы ладим, но это не реальность, и я знаю, что пряталась за ширмой, скрывалась, не допускала, чтобы меня полностью знали и любили за то, кто я есть. Вот почему я сказала себе, что буду храброй. И теперь у меня есть планы встретиться с ним лично.

— Когда? — спрашивает Джонатан, голос его звучит мягко и тёмно, как полуночная прогулка по снегу.

— После того, как мы закроемся на праздники. Через три дня.

Его рука, поднесённая ко рту, сжимается в кулак.

— Где ты с ним встречаешься?

Я бросаю на него взгляд.

— Даже не думай играть в телохранителя. Мне уже пришлось отговаривать Джун, которая настояла на том, чтобы прийти. Мы договорились, что ей разрешено наблюдать с безопасного расстояния. Она слишком часто смотрит «Мыслить как преступник»…

— Габриэлла, — говорит он, сверля меня взглядом, и повторяет: — Где вы встречаетесь?

— Выставка «Зимняя страна чудес» в оранжерее.

Сжатая в кулак рука Джонатана опускается на колени, его пристальный взгляд прикован ко мне.

— Похоже, тебе такое понравится.

— Да, — признаю я. Он так пристально смотрит мне в глаза, что я начинаю беспокойно ёрзать на стуле. — А как насчёт… — я борюсь с ревностью, разрывающей меня изнутри. — А как насчёт тебя? У тебя кто-то есть?

— …Подруга, — наконец произносит он. — Вообще-то, я тоже познакомился с ней онлайн. Что-то вроде друга по переписке.

Я улыбаюсь.

— В самом деле? Вы встречались лично?

— Нет, — он отводит взгляд, уставившись в огонь. — Пока нет.

Я осторожно толкаю его в колено.

— Почему нет? Мистер Фрост, что вы скрываете о себе за надёжной защитой онлайн-чатов?

Он закатывает глаза.

— Давай посмотрим. Первое впечатление не слишком тёплое и радостное. Мрачное настроение, особенно в праздничные дни. Избегание разговора «у меня диабет».

— Я тебя умоляю. У тебя фасад Гринча, но под ним золотое сердце. А что касается твоей не слишком сговорчивой поджелудочной железы, если она тебе что-то скажет… — я изображаю один-два удара. — Я ей покажу.

Мне кажется, он меня даже не видит. Он погружён в свои мысли, всё ещё глядя в огонь.

— Что будет, — тихо спрашивает он, — когда вы встретитесь и… Что, если он не такой, каким ты его себе представляла? Что, если он последний человек, которого ты ожидала увидеть?

— Не знаю. Я просто жалею, что не встретила его несколько месяцев назад, и тогда это не было бы проблемой. Я бы хотела, чтобы у нас не было этой навязчивой идеализации, от которой нам придётся отвыкать и преодолевать.

— Значит, ты хотела бы знать нелицеприятную правду, — его пристальный взгляд устремляется в мою сторону. — Те его стороны, которые трудно полюбить.

— А ты нет? Разве ты не чувствуешь того же в отношении неё?

Его глаза всматриваются в мои.

— Да. Очень даже.

— Тогда будь храбрым, — говорю я ему, сокращая расстояние между нами и сжимая его руку, разрываясь, борясь с необоснованным чувством собственничества, которое я испытываю к нему. — Обещай мне, что ты встретишься с ней, и когда она увидит тебя, ей посчастливится увидеть настоящего тебя, всего тебя, Джонатан Фрост.

Уставившись на меня, он долго молчит, а затем поднимает руку и сжимает мою в ответ.

— Ты думаешь, ей это понравится?

— Джонатан. Ты сварливый брюзга, но ты также один из лучших людей, которых я знаю. Ты посвятил себя этому месту. Ты готов на всё ради семьи Бейли. Последние одиннадцать дней ты был мне хорошим другом и исключительным со-управляющим. Ты так сильно любишь своего племянника, что, увидев вас двоих вместе, мои яичники ударились в калистенику…

— Куда-куда?

— Тсс, я выражаюсь поэтично. Позволь мне подбодрить тебя. Ты эпично крутой дядя и брат — ты пошёл и почистил машину своей сестры перед тем, как они уехали, потому что пошёл снег, я тебя видела. Ты умён и обладаешь самым сухим чувством юмора из всех, кого я когда-либо встречала, и если ты хоть в чём-то похож на мои сексуальные мечты, то ты потрясающий любовник — о БОЖЕ, я только что сказала это вслух…

Я зажимаю себе рот обеими руками.

Глаза Джонатана расширяются.

— Что ты только что сказала?

— Ничего, — румянец заливает мои щёки. Румянец, который, как я вижу, заливает и его щёки тоже. — Мне пора идти.

Встав, я выключаю газовый камин, убегаю в заднюю комнату и начинаю собираться домой. Я должна убраться отсюда, прежде чем скажу или сделаю что-нибудь ещё, что разрушит эту хрупкую, прекрасную вещь, которую мы построили.

Дружбу.

Но затем я чувствую его позади себя, тёплого и близкого. Такого соблазнительно близкого.

— Габриэлла…

— Я хотела сказать, — шепчу я в полумраке магазина, отворачиваясь от него. Я зажмуриваюсь и делаю глубокий, успокаивающий вдох. — Что, если она достойна тебя, ей не просто понравится узнать всего тебя, Джонатан, — я поворачиваюсь с его курткой в руке и осторожно вкладываю верхнюю одежду в его руки. — Она тебя полюбит.

Джонатан медленно натягивает свою куртку. Я надеваю свою верхнюю одежду. Только натянув варежки, я понимаю, что забыла застегнуть пальто.

— Чёрт возьми, — бормочу я.

Джонатан отталкивает мои руки, когда я начинаю снимать варежки, и подходит ближе, ловко застёгивая каждую из пуговиц. Он выглядит серьёзнее, чем когда-либо, сосредоточенный на своей задаче, и я наблюдаю за ним с комом в горле. Я вдыхаю его зимний лесной аромат и наслаждаюсь его видом.

— Когда я тебя увижу?

Он возится с пуговицей.

— Скоро. С магазином нужно многое уладить.

— Хорошо, — шепчу я.

Уголок его рта приподнимается.

— Будешь скучать по мне, Ди Натале?

— Так же сильно, как я скучаю по удалённому зубу.

Уголки его губ приподнимаются ещё немного. Это пока больше всего похоже на улыбку.

— Вот и хорошо.

А потом мы выходим в заснеженный мир. Джонатан запирает дверь, поджав губы и сосредотачиваясь, затем говорит:

— Я провожу тебя домой.

— Джонатан, ты не обязан.

— Уже поздно, и тебе небезопасно гулять одной, — он поворачивается, а затем осторожно снимает мои наушники с того места, где они висят у меня на шее, и надевает их мне на уши. — Нам не обязательно разговаривать, — произносит его приглушённый голос. — Мы можем просто… — он всматривается в снег, затем поднимает лицо к небу.

— Быть, — заканчиваю я за него.

Он смотрит на меня сверху вниз, и его глаза теплеют.

— Да.

И мы именно так идём, долгими, тихими шагами по заснеженному тротуару. Сталкиваемся локтями, встречаемся взглядами. Я напеваю себе под нос, а Джонатан молчит, глядя перед собой, как солдат, идущий в бой. Он выглядит таким серьёзным, и мне интересно, что у него на уме. Но я не спрашиваю. Потому что я не должна хотеть знать. Я не должна хотеть затащить его в свою квартиру, согреть и просить излить душу.

Когда мы останавливаемся перед моим зданием, я поворачиваюсь лицом к Джонатану.

— Спасибо за сопровождение, добрый сэр.

Он бросает на меня строгий взгляд.

— Тебе не следует ходить одной, особенно в этих наушниках, понятно?

Я пожимаю плечами.

— Это делает жизнь непредсказуемой.

— Непредсказуемой, — он массирует переносицу. — Боже, Габриэлла.

Я осторожно подхожу ближе и улыбаюсь ему, смаргивая снег и наворачивающиеся слезы.

— Счастливых праздников, Джонатан.

К моему абсолютному головокружительному восторгу и горько-сладкому изумлению, Джонатан заключает меня в объятия и прижимается щекой к моей макушке. Долгий медленный выдох вырывается из его груди.

— Счастливого Рождества, Габриэлла.

Мы отстраняемся друг от друга, устанавливая необходимое расстояние между нами, и я говорю ему:

— Обещай, что встретишься со своей онлайн-подругой, хорошо?

Он кивает.

— Я обещаю. И ты тоже?

— Да, — я проглатываю комок в горле. — Я надеюсь, в ней есть всё, что ты хотел.

Джонатан смотрит на меня сверху вниз, всматриваясь в мои глаза.

— Я уже знаю, что это так.

Я закатываю глаза.

— Ты такой самоуверенный. Однако некоторые из нас, кто также встречается со своими анонимными друзьями по переписке в интернете, от страха дрожат в своих зимних ботинках.

— Лучше бы твоему Мистеру Реддиту дрожать от страха. Ему многое нужно доказать, прежде чем он станет достоин тебя.

Румянец заливает мои щёки.

— Я имею в виду то, что он подумает обо мне. Я нервничаю. Но думаю, что пройду крещение огнём и появлюсь в своём самом уродливом рождественском свитере. Этот свитер умеет играть музыку. Если он справится с этим, то мы с ним сможем пройти через всё.

Лицо Джонатана расплывается в такой ошеломительной улыбке, что весь воздух вылетает из моих лёгких. Улыбка преображает его, на щеках появляются две великолепные ямочки, в уголках глаз проступают красивые морщинки. Его кадык дёргается, когда он смеётся так громко и глубоко. Затем он снова притягивает меня к себе, крепко обнимая и что-то шепча мне в волосы.

— Эй! — пищу я. — Перестань душить меня! Ты наконец-то улыбнулся, а я всё пропускаю!

Он отстраняется и резко выдыхает, а его улыбка исчезает, сменяясь чем-то откровенным и пылким.

— Что такое? — спрашиваю я.

Но Джонатан мне не отвечает. Он открывает дверь моего дома и подталкивает меня внутрь. А затем он кладёт руку в перчатке на стекло двери. Я тоже кладу туда свою руку.

Мгновение спустя он отступает, поворачивается и исчезает в снежной ночи.

— Какой странный, очаровательный мужчина.

Моё зрение затуманивается, и одинокая слеза скатывается по моей щеке, но я улыбаюсь про себя всю дорогу вверх по лестнице.

Глава 13

Плейлист: Why Don’t We — You and Me at Christmas

Может быть, это накопившееся переутомление, но впервые за несколько недель мой сон похож на чёрное одеяло, тяжёлое и без сновидений. Утром в канун Рождества я просыпаюсь отдохнувшей и готовлю поздний завтрак с Элаем и Джун, прежде чем отправляюсь к родителям праздновать. Там смех, вкусная еда и музыка, счастливый хаос, который я люблю, но это также требует много времени в наушниках.

В ту ночь я тоже сплю без сновидений и просыпаюсь в прекрасном белом Рождестве.

Колонка поёт знаменитую песню Аpropos, с неба падает снег, а мы с родителями открываем подарки перед елкой. Когда начинается следующая песня, моё сердце сжимается.

Little Jack Frost, get lost, get lost.

Я очень стараюсь выбросить Джонатана из своих мыслей, потому что завтра я встречаюсь с Мистером Реддитом. Но после ещё одного долгого дня празднования, после того, как я той ночью заваливаюсь в постель, наслаждаясь уютом своей квартиры и обнимашками с Имбирным Пряником, мне уже не так везёт, как в последние две ночи.

На этот раз мои сны другие. Руки и тело, прижимающие меня к себе, любящие меня, наполняющие меня, уже нежнее, осторожнее, как будто это наш первый раз, и нам предстоит открыть для себя целый мир. Это не Джонатан… и всё же что-то глубоко в моём сознании говорит, что это он. Когда я выплываю на поверхность своих грёз, они превращаются в то, как мы с Джонатаном прощаемся у моей квартиры, сразу после большой распродажи. Джонатан смотрит на меня сверху вниз, в его взгляде есть что-то пылкое и горячее, когда он говорит мне то, что сказал той ночью:

«Лучше бы твоему Мистеру Реддиту дрожать от страха. Ему многое нужно доказать, прежде чем он станет достоин тебя».

«Мистер Реддит…» Это захватывает мой мозг, цепляет мои мысли и тянет меня всё ближе, ближе к поверхности бодрствования.

«Мистер Реддит…»

Я никогда не называла ему этого имени. Я сказала только самому Мистеру Реддиту.

Я барахтаюсь среди волн, где воспоминания и мечты разбиваются и накатывают, тянусь к нему, задыхающаяся и растерявшая слова.

«Не уходи! — хочу сказать я ему. — Не уходи, когда я только что нашла тебя!»

Я так боюсь, что он растворится в полуночной водной тьме, как это было, когда мы прощались. Но вместо этого Джонатан крепко сжимает меня и вытаскивает на поверхность, заключая в свои объятия, его рот завладевает моим, наполняя меня словами, воздухом и надеждой. «Это я, — шепчет он. — Это всегда был я».

Резко сев на постели, я задыхаюсь. Моё сердце бешено колотится.

Я не могу в это поверить. И всё же это единственное, во что я могу поверить.

Трудно поверить, что нечто столь маловероятное может быть правдой, но я знаю, что никогда не употребляла прозвище «Мистер Реддит» в присутствии Джонатана. Это должен быть он. Другого объяснения нет.

Пока я мечусь, прокручивая в голове наш разговор в ту ночь, когда мы закрывали «Книжный Магазинчик Бейли», вопросы, которые он задавал, его нерешительность и нежность, настороженность в выражении его лица, я становлюсь всё более и более уверенной. Это он. Джонатан — мой Мистер Реддит.

Лихорадочно натягивая леггинсы на флисовой подкладке, мои самые яркие носки с узором из карамельных тросточек, я запинаюсь и понимаю, что моего уродливого рождественского свитера нигде не видно.

Мне требуется несколько секунд, чтобы вспомнить, когда я видела его в последний раз, и тогда я соображаю — я оставила его в «Книжном Магазинчике Бейли». Мои сенсорные предпочтения меняются изо дня в день, поэтому я всегда беру с собой запасную одежду на случай, если то, что на мне надето, начнёт меня беспокоить. В тот последний рабочий день я принесла отвратительный свитер и ещё одну пару леггинсов на флисовой подкладке, похожих на те, что надеты на мне сейчас, а потом забыла принести их домой.

Я могла бы надеть что-нибудь другое. Но потом я вспоминаю ошеломительную улыбку Джонатана, его глубокий, раскатистый смех, когда я пообещала надеть уродливый рождественский свитер.

Моё сердце подпрыгивает, выписывая тулуп за тулупом, пока я натягиваю хлопковую футболку с длинными рукавами, которую надену под свитер, чищу зубы и привожу в порядок свои растрёпанные волосы, а затем выбегаю из дома. Тысячи вопросов роятся в моей голове. Как давно он знает? Когда он догадался об этом? И почему он мне ничего не сказал?

Я бегу, отчаянно нуждаясь в ответах и отчаянно желая увидеть его, поскальзываясь на снегу, проносясь мимо укутанных неспешных прохожих, и мои наушники погружают мир в благословенную тишину, пока снег целует мою кожу, как благословение и обещание.

Его голос эхом отдаётся в моей голове, его ответ, когда я сказала ему, что надеюсь, что в его онлайн-подруге есть всё, чего он хотел.

«Я уже знаю, что это так».

Моё сердце парит, у меня словно выросли крылья. Я пролетаю последний квартал, ведущий к «Книжному Магазинчику Бейли», затем вхожу в магазин. Внутри тихо, тишина пустоты, которую я люблю, усугубляется моими наушниками. Дневной свет проникает внутрь, освещение не включено. Запах книг и полироли для дерева щекочет мне нос.

Я быстро прохожу в подсобку и замечаю холщовую сумку, висящую на крючке для одежды. Я открываю её, вытаскиваю свой уродливый рождественский свитер, затем натягиваю его, что сбивает мои наушники и посылает поток звука в уши.

— Почему ты ей не сказал? — доносится голос миссис Бейли из бухгалтерии.

Я замираю. Моё дыхание звучит в тысячу раз громче, чем следовало бы.

— Вы знаете, почему, — мой желудок сжимается. Это Джонатан. — Она будет презирать меня за это.

Кровь шумит у меня в ушах. Я пытаюсь дышать, пытаюсь осмыслить то, что он говорит.

— Возможно, поначалу, — тихо говорит миссис Бейли. — Но как только она увидит, что это единственный способ спасти книжный магазин, она поймет.

Такое чувство, что пол рушится подо мной. Я хватаюсь за что-нибудь, чтобы успокоиться, когда представляю это: миссис Бейли мягко зовёт меня в свой офис, когда мы возвращаемся после Нового Года, держит меня за руку, благодарит за все, что я дала этому месту, говорит, что ей жаль, но она должна сначала подумать о бизнесе и о том, что Джонатан привнес в этот магазин.

Слова Джонатана ранят меня в самое сердце: «Она будет презирать меня за это».

Отчаянно желая сбежать, я пробираюсь через магазин как можно тише, затем выскальзываю наружу. А потом я бросаюсь бежать, несусь по тротуару, поскальзываясь на льду и снегу, слёзы застилают мне глаза…

Пронзительный автомобильный гудок останавливает меня как раз вовремя, не давая выбежать дальше по пешеходному переходу.

И тут я понимаю, что оставила свои наушники с шумоподавлением в магазине.

Спотыкаясь, я возвращаюсь на тротуар и прислоняюсь к витрине той самой кофейни, где я покупала своё горячее какао с мятой шесть дней в неделю в декабре этого года, недалеко от того места, где ко мне подошёл Трей, куда прибежал Джонатан, и все изменилось. Я хватаю ртом воздух и смотрю в небо, на падающие крошечные снежинки.

— Что мне делать? — шепчу я. Закрыв глаза, я позволяю прохладному ветру целовать мою кожу. Я позволяю своему сердцу биться медленно и ровно.

И тогда, подобно гладкой красоте свежевыпавшего снега, мой разум проясняется. Я веду себя… нелепо. Я услышала середину разговора между двумя людьми, которые снова и снова доказывали мне, что они достойны моего доверия и не предадут меня. О чём я только думала, убегая вот так? Я в безопасности с четой Бейли и Джонатаном. Должна быть причина. Объяснение…

— Габби! — голос Джонатана доносится с другого конца квартала.

И точно так же, как в то утро, когда он бежал в мою сторону, он снова бежит, перепрыгивая через сугробы и уворачиваясь от прогуливающихся парочек. Я смотрю, как он мчится ко мне, ветер треплет его тёмные волосы, а в этих зимне-зелёных глазах горит огонь.

А потом он останавливается у моих ног, пристально глядя на меня, держа в руке мои наушники.

— Я увидел их, — говорит он. — И понял, что ты была там, и я не знаю, что ты слышала, Габби, но я обещаю, что я на твоей стороне…

— Я знаю, — я подхожу ближе, обхватывая его руку своей. — Я знаю, что это так.

Его глаза всматриваются в мои.

— Знаешь?

Я слабо улыбаюсь, беру наушники и вешаю их себе на шею.

— Знаю. И я тоже на твоей стороне. Я не знаю, что вы обсуждали. Я лишь знаю, что ты боишься мне это сказать.

— Я… — он обнимает меня за плечи. — Я столько раз пытался, но так боюсь, что тебе это не понравится.

— Я слышала эту часть. Но я доверяю тебе, Джонатан.

— Да?

— Да.

Он хмурится.

— И всё?

Я киваю, смаргивая слёзы.

— Да. Ну то есть, я была бы не прочь услышать побольше о тех безжалостных капиталистических мерах, которые ты предпринял, чтобы спасти магазин, и за которые, как ты так уверен, я буду тебя презирать, но я действительно доверяю тебе.

Его челюсти сжимаются, как будто он собирается с духом.

— Это… онлайн-версия книжного магазина. Печатные копии, аудио, электронные книги. Читатели любовных романов — наш ключевой сегмент, наш целевой клиент номер один. Это привлечёт трафик на веб-сайт, а не обязательно в обычный магазин, и я знаю, что тебе это не нравится. Я знаю, Габби, ты хочешь, чтобы это место было переполнено людьми, как это было когда-то, но выбор стоял между книжным магазином такого типа или вообще закрытием, — его глаза изучают мои. — Я хотел сберечь его для тебя, чтобы «Книжный Магазинчик Бейли» оставался открытым для тебя долгие годы. Я знаю, это не идеально, но это единственный способ…

— Джонатан, — шепчу я.

Он смотрит на меня, затаив дыхание и широко раскрыв глаза. Он выглядит немного испуганным.

— Спасибо, — говорю я ему, поднося руку к его лицу и нежно поглаживая щёку большим пальцем в варежке. — За то, что объяснил это. За… всё, что ты сделал. Я даже не могу выразить, как много это значит, и я хочу услышать гораздо больше, но дело в том…

Я смотрю на Джонатана, и этот разрыв в моём сердце склеивается, поскольку всё, чем я восхищалась в этих двух мужчинах — мой заклятый враг и мой друг, моя суровая реальность и моё самое сладкое убежище — сливается в одну захватывающую дух, совершенно несовершенную реальность.

Всё сливается в нём.

— Вообще-то у меня свидание, — шепчу я, всё ещё поглаживая его по щеке. — И я бы не хотела заставлять его ждать.

Он очень внимательно смотрит на меня, изучая выражение моего лица.

— Так получилось, что и у меня тоже.

Слезы наворачиваются на мои глаза, угрожая пролиться.

— Скажи мне, где.

Джонатан подходит ближе.

— «Зимняя страна чудес» в оранжерее, — тихо произносит он, — ровно в 10:00 утра. Я встречусь с Маргарет Кэтвуд моей мечты. И я могу только надеяться…

Я бросаюсь на него, прижимаюсь губами к его губам горячим, твёрдым и неистовым поцелуем. От его глубокого, грубого стона у меня поджимаются пальцы на ногах, по коже пробегают искры. Рот Джонатана приоткрывается для меня, его язык находит мой, и это сплошной голод, и ожидание, и страстное желание, и облегчение. Это лихорадочно и пылко, прерывистые вздохи, мы хватаемся друг за друга, как будто наступил конец света, и мы держимся изо всех сил.

— Габриэлла, — его руки скользят вниз по моей спине, обхватывают мои бёдра, прижимая меня к себе.

— Джонатан, — шепчу я сквозь слёзы, крепко прижимая его к себе. — Это ты.

Он кивает, его руки скользят по моей спине.

— Ты не разочарована?

— Разочарована? — я смеюсь сквозь слёзы и целую уголок его рта, подбородок, затем посасываю впадинку на его горле, заставляя его бёдра прижиматься к моим. — Я веду себя так, будто разочарована?

— Нет, — хрипло говорит он, запуская руку глубоко в мои волосы, массируя кожу головы, а другая его рука скользит вверх по моей талии. Он снова целует меня, глубоко и бархатно горячо. — Нет, вовсе нет.

— Я чувствую облегчение, — мои руки находят его задние карманы и сжимают его округлую, крепкую задницу через ткань. — Восторг. За гранью счастья. Моё сердце разрывалось. Я хотела вас обоих, и теперь мне не нужно выбирать, потому что это всё… ты.

Он улыбается, не обрывая наш поцелуй.

— Даже с моими капиталистическими уловками и книжным онлайн-магазином?

Я киваю и утыкаюсь лицом в его шею, вдыхая запах древесного дыма и зимнего леса.

— Особенно с твоими капиталистическими уловками и книжным онлайн-магазином. Ты спас «Книжный Магазинчик Бейли».

— Для тебя.

— Для меня.

Я чувствую, как его улыбка становится шире, и Джонатан прижимается ко мне носом, затем прокладывает дорожку поцелуев по моей шее вниз к ключице.

— Я не буду там работать, — говорит он, — если ты этого не хочешь. Ты можешь забрать всё себе…

— Что?! — на меня будто выливают ведро ледяной воды. Вытаскивая руки из его карманов, я поднимаю голову. Наши носы соприкасаются, но поцелуя нет, только хмурый взгляд. — Я только что нашла тебя, и теперь ты покидаешь меня?

Улыбка Джонатана милая и нежная, и он притягивает меня обратно в свои объятия и прячет мои руки в свои задние карманы.

— Я всегда у тебя есть, Габриэлла. И я с удовольствием останусь, но только не в том случае, если это сделает тебя несчастной.

Я таю в его объятиях, пока руки Джонатана успокаивающими кругами скользят вниз по моей талии, затем нежно поглаживают мою попу.

— Это сделает меня бесконечно счастливой, — говорю я ему. — Мы идеальная команда, ты и я, — наши взгляды встречаются. Я вынимаю руку из его кармана и убираю тёмную прядь волос с его лица. — Когда ты узнал? — спрашиваю я.

Джонатан наклоняется от моего прикосновения, его глаза закрываются.

— Наша ссора после встречи с четой Бейли. Когда я взял в руки любовный роман, и ты отпустила подколку про Джейн Остин. Это было почти дословно то, что я сказал, и о чём мы говорили в нашем чате. На секунду мне показалось, что я схожу с ума, и мне всё мерещится, но потом я попросил тебя назвать ещё несколько твоих любимых романов, и те, на которые ты указала, были теми самыми, которые мне назвала МКЭТ. Потом я пошёл домой и попытался поговорить с тобой в телеграме о работе, чтобы узнать, смогу ли я получить ещё какие-нибудь подсказки. Когда ты сказала, что у тебя есть один коллега, который делает тебя несчастной и ненавидит праздники, я понял, что это ты. По крайней мере, я был уверен настолько, насколько возможно.

— Вот почему ты это сказал, — шепчу я. — Когда мы поцеловались. «Я не должен этого делать. Пока что нет».

Вздохнув, он открывает глаза.

— Я хотел подождать, пока мы оба не узнаем, пока всё не станет известно и открыто. Только ты была такой идеальной, стояла там, ловя снежинки на язык, и улыбка озаряла твоё лицо, и я знал, что ты хотела меня, даже несмотря на то, что разрывалась на части. Я провёл с тобой тридцать минут в моей машине, слушая хрипотцу в твоём голосе, наблюдая, как ты ёрзаешь своей маленькой попкой по сиденью, потираешь бёдра, пялишься на мои губы и… Боже, Габби, я не мог остановиться. Не тогда, когда ты была прямо там, со мной.

— А когда мы поцеловались? — я прикусываю губу, вспоминая каждое горячее, влажное прикосновение наших языков и ртов, то, как его руки вцепились в моё пальто и прижимали наши бёдра друг к другу.

На мгновение он притихает, пристально глядя на меня, крепко обнимая, так крепко, как будто боится, что я могу исчезнуть, когда он меня отпустит.

— Вот тогда-то я начал молиться, потому что поцелуй с тобой был как вода в пустыне, солнечный свет, пробивающийся сквозь горизонт, ибо я бесповоротно влюбился в тебя, и пути назад не было. Я не верующий человек, Габриэлла, но я так чертовски усердно молился, чтобы это не оказалось какой-то ужасной шуткой, чтобы ты обрадовалась, когда поймёшь, что это был я, что какая бы космическая сила ни подарила мне возможность ворваться в твою жизнь, она не настолько жестока, чтобы помешать мне навсегда остаться рядом.

— Джонатан, — я отстраняюсь, обхватывая ладонями его лицо. — Мой Мистер Реддит. Мой личный сварливый Скрудж Макгринч. Это был ты. Должен был быть ты.

— Как ты узнала? — тихо спрашивает он.

Я улыбаюсь так сильно, что у меня болит лицо.

— Ты спалился. В тот вечер, когда мы закрывались, ты упомянул Мистера Реддита.

Его глаза выпучиваются.

— Чёрт. Правда?

Я киваю.

— Я не осознавала этого до прошлой ночи… ну, сегодняшнего раннего утра. Во сне сообразила.

Его улыбка медленная, ленивая и такая высокомерно-чувственная, что мне хочется стереть её поцелуем с его лица.

— Я тебе снился, не так ли, Ди Натале?

Я игриво пихаю его.

— Я уже призналась в этом в ту ночь, когда мы закрывались, — наше веселье улетучивается, когда я смотрю ему в глаза. — Почему ты не сказал мне сразу, как только заподозрил это?

Он проводит костяшками пальцев по моей щеке, нахмурив брови. Такой серьёзный.

— Сначала потому, что я был потрясён. Мне нужно было время, чтобы разобраться в этом. И потому что ты ненавидела меня, Габриэлла. Особенно после того, как я понял, как сильно мне хочется, чтобы всё сложилось, я понял, что тебе нужно время, чтобы увидеть мои менее ужасные качества… — он медленно выдыхает струю воздуха. — И мне нужно было время, чтобы закончить создание книжного онлайн-магазина, а затем набраться смелости рассказать тебе об этом. Мне казалось неправильным раскрывать, кто я такой — кто мы такие друг для друга — до того, как я расскажу тебе всё, в том числе и про магазин.

— Я так рада, что это был ты, — шепчу я, обвивая руками его шею и крепко прижимаясь к нему. — Я так сильно хотела, чтобы это был ты.

Он впитывает меня, и его губы изгибаются в нежной улыбке.

— Посмотри на себя.

Я смотрю на свой уродливый рождественский свитер с возмутительными мерцающими огоньками, который только и ждёт, когда я щёлкну скрытым переключателем, и он запоёт.

— Кошмарно, правда?

— Красиво, — шепчет он, лаская руками мою талию, притягивая меня ближе. — Ты самая красивая. Здесь, — он наклоняется и целует меня в висок. — Здесь, — над моим сердцем. — И здесь, — затем его губы касаются моих.

Мои губы приоткрываются, когда он крепче сжимает меня в объятиях. Этот поцелуй тихий и нежный, но длится он недолго. Считанные мгновения спустя Джонатан вынуждает меня пятиться, пока мы не натыкаемся на стену. Я начинаю срывать с него куртку, стаскивая свою.

— Подожди, — говорит он, хотя это звучит так, будто ему меньше всего хочется говорить такое, особенно когда я провожу рукой по его твёрдому бедру, туда, где я вижу явные доказательства того, что он изнывает так же сильно, как и я. — Притормози. Габриэлла.

Боже, этот голос, глубокий и повелительный, именно так он звучал в моих фантазиях о грязном аристократе, спутанных простынях, многочасовых занятиях любовью. Он сводит меня с ума.

— Ты нужен мне, — говорю я ему.

— Боже, Габби, — он притягивает меня ближе, и его руки скользят вниз по моей заднице, к бёдрам, приподнимая меня и обхватывая ногами за талию. — Ты мне тоже нужна.

— Итак… насчёт того свидания? — говорю я ему. — Как насчёт того, чтобы перенести его? Куда-нибудь, где есть кровать. И где никто нам не помешает, чёрт возьми. В течение нескольких дней.

— Ко мне домой, — говорит он. — Никаких соседей по комнате. Никто не мешает.

Я целую его крепко и глубоко, затем медленно скольжу вниз по его телу.

— К тебе домой, — я делаю шаг назад.

— Эй, — он хмурится. — Куда ты идёшь? У нас свидание.

— Мне просто нужно… ненадолго заскочить к себе домой? Пятнадцать минут?

— Пятнадцать минут! — он орёт так, будто я сказала ему подождать пятнадцать лет.

— Просто взять кое-что из необходимого. Подсказка: я не буду упаковывать нижнее белье.

Его глаза темнеют. Он устремляется ко мне.

— Я отвезу тебя. Так будет быстрее.

На моём лице появляется лукавая улыбка.

— Я сказала пятнадцать минут, Фрост, и я говорила абсолютно серьёзно.

Я визжу от смеха, когда он наклоняется и перекидывает меня через плечо, легонько шлёпая по заднице.

— Ладно. Просто будь готова компенсировать упущенное время.

***

— Срань господня, — судя по звукам, Джун роняет свою подводку для глаз. — Скрудж — это Мистер Реддит? Джонатан Фрост?

— Это как сюжет книги, — говорю я ей, собирая самую хаотичную в мире сумку для ночевки. Моя личная подушка. Пушистые носки. Никакого нижнего белья. Куча свитеров. Любовные романы. Тонкое мятное печенье. — И всё же это моя реальность. Я никогда не перестану щипать себя.

— Вы собираетесь трахаться до умопомрачения, не так ли?

— Несколько дней подряд, да, — я плюхаюсь на кровать рядом с Пряничком и скармливаю ей пригоршню лакомств. — Не скучай по мне слишком сильно, — говорю я ей. — И не волнуйся, я скоро приведу Джонатана, чтобы ты могла с ним познакомиться.

Имбирный Пряник урчит, как двигатель без глушителя, и хотя это, вероятно, потому, что я дала ей в три раза больше лакомств, чем обычно, я предпочитаю верить, что это её волнение по поводу встречи с мужчиной, который не очень терпеливо ждёт внизу в своём внедорожнике.

— Габби? — голос Джун доносится из ванной, которая наделена двумя дверями и соединяет наши спальни.

— Да?

— Каковы были шансы, что всё так сложится? Ты вообще осознаёшь?

Взглянув в окно, выходящее на улицу, и на машину Джонатана внизу, я представляю его — тёмные волосы, строгие черты лица, глаза цвета зимней зелени, эту мягкую, тёплую улыбку, предназначенную только мне.

— Ужасающе мизерные, — говорю я ей. — Я самый счастливый человек в мире.

Слезая с кровати, я перекидываю сумку через плечо. Такое ощущение, будто Рождество наступило повторно.

Джун ловит меня в зеркале, наблюдая за моей ослепительной улыбкой, за сердечками, пляшущими в моих глазах.

— Вау, — говорит она. — Ты втюхалась по уши.

Я улыбаюсь ещё шире.

— Ага.

— Что ж, главное, чтобы он просто заслуживал тебя, — бормочет она, возвращаясь к подводке для глаз.

— Учитывая, что он создал интернет-магазин с достаточной прогнозируемой прибылью, чтобы «Книжный Магазинчик Бейли» был в безопасности ещё долго, и он сделал всё это для меня…

— Чёрт возьми, — на виске у неё красуется полоска чёрной подводки для глаз. Джун отбрасывает подводку в сторону и поворачивается ко мне лицом, в глазах у неё стоят слёзы. — Больше никакой сопливой ерунды. Это портит мои стрелки. Почему ты обязательно мучаешь меня сентиментальной чушью, рушащей макияж?

— Потому что мне нужна твоя поддержка. Твоя и Элая.

Она фыркает, вытирая глаза.

— Мы знаем, что Элай руками и ногами за.

— Верно. Он уже планирует нашу двойную свадьбу с ним и Люком. Он на седьмом небе от счастья. Я хочу, чтобы и ты чувствовала то же самое, Джун.

Преодолевая небольшое расстояние между нами, она крепко обнимает меня, и её голос звучит хрипло, когда она целует меня в висок.

— Если кто и заслуживает счастливого конца, так это ты, — она шлёпает меня по заднице, когда я выбегаю из ванной. — А теперь иди и пошали как следует!

Глава 14

Плейлист: Gwen Stefani — Under the Christmas Lights

С пылающим сердцем я сбегаю вниз по лестнице своего многоквартирного дома, выскакиваю за дверь и бросаюсь в объятия Джонатана.

Он смеётся тепло и глубоко, целуя мои щёки, нос, рот.

— Я скучал по тебе, — говорит он. — Худшие пятнадцать минут в моей жизни.

— Мне показалось, что прошло пятнадцать дней, — я улыбаюсь ему, беру его за руку, когда он протягивает её, чтобы я могла перешагнуть через очередной сугроб и сесть на своё место в его внедорожнике.

Джонатан ведёт машину, и мы препираемся. Я жалуюсь на то, что он соблюдает скоростной режим, когда на дороге совсем немного снега, и я отчаянно хочу оказаться у него дома, уже голой. Он напоминает, что ему очень хотелось бы находиться у себя дома и уже голым, но это я потребовала заскочить ко мне. Честно говоря, после того, как мы в течение двух недель вели себя прилично, это ощущается просто прекрасно. Такое чувство, что я надеваю свою самую мягкую рубашку и забираюсь под самое уютное одеяло — знакомое, безопасное и правильное.

— Удовлетворена? — спрашивает он, паркуя машину.

— Пока нет, — перебравшись через центральную консоль, я устраиваюсь у него на коленях так, как хотела, когда он в первый раз отвозил меня домой. — Но скоро буду удовлетворена.

Джонатан даже не может скрыть улыбку, когда я запускаю руки ему под рубашку, осторожно избегая места над бедром, куда помпа вводит инсулин, и дразню его живот и грудь. Его глаза закрываются, когда я прокладываю дорожку поцелуев вверх по его шее, подбородку, скулам, затем к уголку рта.

— Я чуть не проехал там на красный свет, — бормочет он, скользя руками вниз по моим бёдрам к заднице, лаская, сминая. — Всё из-за тебя и твоих сексуальных требований.

— Тебе нравятся мои сексуальные требования.

— Да, — признаётся он, прижимая меня к себе там, где он твёрд и натягивает брюки. — Но они ещё больше понравятся мне наверху, на кровати перед камином.

Я вырываюсь, скатываясь, как перекошенный снежок, обратно на своё сиденье и распахиваю дверцу.

— Поторопись!

Смеясь, Джонатан обегает машину и заключает меня в объятия. Я обвиваюсь вокруг него, как огромная коала, а он открывает дверь своего дома и трусцой поднимается по лестнице.

— Впечатляющая физическая сила, — говорю я ему.

— Хоккей весьма хорош для кое-чего.

— Для того, чтобы взбегать по лестнице со своей сексуально требовательной женщиной и не запыхаться?

Он выгибает бровь, открывая дверь в свою квартиру.

— Да, но в целом… — он пинком захлопывает за нами дверь. — Для выносливости.

По нажатию кнопки на пульте дистанционного управления в камине в гостиной его квартиры оживает пламя.

— Вау, — шепчу я.

Он усмехается и говорит:

— Придержи эту мысль.

Демонстрируя впечатляющую силу, Джонатан перетаскивает свою низкую кровать-платформу из угла студии через всё помещение, пока она, накрытая уютными одеялами, не оказывается прямо перед камином.

Не успеваю я сказать хоть слово, а Джонатан уже снимает с моих плеч пальто и вешает его на вешалку. Оставив лёгкий, как пёрышко, поцелуй на моей шее, он вдыхает меня. Я вздыхаю, откидывая голову ему на плечо, как мне этого хотелось. Его руки обхватывают меня сзади, а я протягиваю руку назад и провожу ладонью по твёрдым, толстым очертаниям его эрекции.

— Я хочу тебя так сильно, что едва могу ясно видеть, — хрипло говорит он.

— Эта помешанная на праздниках цыпочка с работы тебя возбудила? — шепчу я. — С её пышными бёдрами, взъерошенными кудрями и склонностью действовать тебе на нервы?

Он издаёт стон смеха.

— Похоже, ты говоришь по собственному опыту или что-то в этом роде. У тебя есть коллега, к которому ты неравнодушна?

— Ты сводишь меня с ума, — я разворачиваюсь в его объятиях и рычу эти слова ему в рот, пока мы целуемся, прикусываю его губу. — Ты создан для того, чтобы делать меня дикой.

Джонатан обхватывает моё лицо и снова целует, крепко и жадно, ведя нас к кровати.

— Ты себе даже не представляешь.

— Я хочу знать.

— С того момента, как я осознал статистическую вероятность, что МКЭТ — это ты, — говорит он между поцелуями, — учитывая все совпадающие обстоятельства и улики, я пропал. Всё, что я подавлял рядом с тобой, Габриэлла, — поцелуй, — всё, что я запрещал себе воображать с МКЭТ, — поцелуй, — объединилось. Я был в полном раздрае. Мне приходилось наблюдать, как ты ходишь по магазину и сверлишь меня взглядом, всё ещё ненавидя меня до глубины души. А потом мне приходилось идти домой и каждый вечер удовлетворять себя в душе, потому что ты приводила меня в ярость и делала меня таким чертовски твёрдым.

У меня отвисает челюсть.

— Я хочу увидеть повторение этого попозже.

— Я так рад, что это ты, Габриэлла, — он заканчивает разговор о похоти и переходит к романтике, прижимает меня к себе, дразнит мои соски через свитер. — Я бы не смог вынести иного расклада.

— Джонатан, — шепчу я, безумно счастливая от того, как он прикасается ко мне. — Я тоже.

Взяв меня за руку, он садится на кровать и тянет меня вниз, пока огонь весело пляшет позади нас.

Я плюхаюсь к нему на колени, глядя на Джонатана сверху вниз, пока он убирает с моего лица выбившиеся локоны и заправляет один мне за ухо. Я просовываю руку ему под рубашку, поднимаюсь по груди к сердцу, а затем целую его. Наши языки соприкасаются, и это кремень и сталь, воздух вырывается из нас, мы оба снимаем обувь, заползаем обратно на кровать, срываем одежду друг с друга.

— Ты потрясающе пахнешь, — шепчу я, уткнувшись носом в его шею, вдыхая его запах. — Почему ты так потрясающе пахнешь?

Джонатан издаёт смешок, но звук становится натянутым и срывающимся, когда я облизываю его адамово яблоко, пробуя на вкус его кожу.

— Это просто гель для душа. Когда я понял, что резкие запахи вызывают у тебя головную боль, я перестал пользоваться одеколоном и перешёл на такой вариант.

Я вздыхаю от удовольствия, бесстыдно трусь о него, прикасаясь к нему, пробуя его на вкус.

— Это недопустимо мило.

— Я старался, — признаётся он, целуя безумно чувствительное местечко на моей шее, прикусывая зубами моё ухо. — В очень скрытной манере.

— Одежда, — ною я. — Снимай. Всю.

Он хватается за низ моей кофты и начинает поднимать.

— Скажи мне, Габриэлла. Чего ты хочешь. Чего ты не хочешь. Обещай, что скажешь.

— Я обещаю, — говорю я ему, целуя в подбородок, проводя ладонью по его штанам, где он твёрдый и натягивает ткань.

Джонатан снимает с меня свитер, затем футболку под ним, обнажая мою грудь, так как на мне нет лифчика. Какой в нём был смысл, если Джонатан всё равно просто снял бы его?

Его руки дрожат, когда он скользит ими вверх по моей талии и нежно обхватывает мои груди. Его большие пальцы обводят мои соски, пока он целует мою шею, подбородок, рот.

— Почему ты такая красивая?

— Потому что я твоя.

— Моя, — шепчет он, наклоняясь, чтобы поцеловать мою грудь, втягивая каждый сосок в рот долгими медленными посасываниями, которые посылают волны удовольствия вниз по моему животу и ниже, туда, где я мокрая и умираю от желания его прикосновений.

Вжав меня обратно в кровать, он стягивает с меня леггинсы. И видя меня, он втягивает прерывистый вдох. Его руки скользят по моей обнажённой заднице и притягивают ближе.

— Я хочу свести тебя с ума, — бормочет он.

Я приподнимаюсь на локтях, чтобы лучше видеть его, наблюдаю, как его руки путешествуют по моему телу.

— Пожалуйста, сделай это. Ты был слишком мил последние две недели. У меня ломка.

Смеясь, он прижимается поцелуем к моему бедру, затем к животу. После первого нежного поцелуя в мой клитор я выгибаюсь и падаю обратно на кровать.

Он улыбается, выглядя в высшей степени довольным.

— Настолько впечатляет, да?

Я заставляю себя подняться.

— Просто притормозите там, мистер Фрост. Мне самой нужно кое-кого раздеть.

Сначала я снимаю с него свитер, тёмно-нефритовый, как вечнозелёная хвоя в полночь. Затем я снимаю с него обтягивающую белую майку, обнажая красивое мускулистое тело, покрытое тёмными волосками. Я касаюсь его твёрдой груди и плоских тёмных сосков. Затем я целую и посасываю их, заставляя его стонать.

Добравшись о его брюк, я останавливаю себя. Моя рука покоится у него на бедре, рядом с местом введения лекарства и карманом, где я вижу его помпу.

— Покажешь мне?

— Я… — он прочищает горло. — Мне нравится полностью отсоединять помпу, чтобы я мог свободно двигаться и не беспокоиться о том, что не так дёрну трубку, — я внимательно наблюдаю за ним, пока он отсоединяет тонкую прозрачную трубку помпы от маленького диска на его коже, затем берёт его в руку. — Только не давай мне заснуть после того, как ты меня вымотаешь, — он одаривает меня улыбкой. — Лучше потом снова подключить всё обратно.

— Я не дам тебе уснуть, — тихо говорю я ему, нежно прослеживая по V-образным линиям вдоль его бёдер, вверх по сильным мышцам, соединяющимся с рёбрами.

Достав помпу из кармана, Джонатан аккуратно кладёт и помпу, и трубку на ближайший журнальный столик. И когда он поворачивается обратно, я дарю ему долгий, медленный поцелуй.

— Это за что? — спрашивает он.

— Просто мне захотелось.

Он улыбается, вспоминая свои собственные слова, сказанные в ту ночь, когда он отвёз меня домой, в ту ночь, когда всё начало меняться.

— Я хотел сделать гораздо больше, чем просто помочь тебе сесть в мою машину, Габриэлла.

— Это чувство было взаимным, — говорю я ему, переворачивая Джонатана на спину. Я расстёгиваю его ширинку, затем стаскиваю вниз брюки и боксёры. Боже, он прекрасен, весь такой длинный, с мощными мускулами и толстой, вздыбившейся эрекцией. Я целую его большие, мускулистые бёдра, стройные ноги, каждый дюйм его тела, такой твёрдый под упругой, тёплой кожей.

— Габриэлла, — шепчет Джонатан, притягивая меня ближе, целуя мою шею, ключицу, нежно теребя ртом один из моих сосков, затем другой. — Я хочу, чтобы ты кончила.

— Я хочу, чтобы мы оба кончили, — я улыбаюсь, когда он переворачивает меня на спину и опускается вниз по моему телу.

— Ты первая, — говорит он, весь такой рычащий и властный, что заставляет меня бесстыдно широко раздвинуть ноги. — Вот так, да? — лукаво спрашивает он, прокладывая дорожку поцелуев вверх по моим бёдрам.

— Боже, да. И я недавно сдала анализы. ИППП нет.

— Аналогично. По обоим пунктам, — тихо говорит он. У него вырывается болезненный стон, пока он поглаживает меня кончиками пальцев. — Чёрт, ты мокрая. И мягкая. И великолепная, — затем он опускается и тянет меня за бёдра, пока я не оказываюсь прямо перед его лицом, и его язык опускается именно туда, где мне хочется его ощутить.

Он начинает мягко ритмично поглаживать мой клитор, затем скользит одним пальцем глубоко внутрь, размеренно лаская меня, наблюдая за мной, изучая, что заставляет меня таять и стонать.

Для меня это происходит не быстро, но Джонатан, кажется, ничуть не возражает. Он облизывает, пробует на вкус, дразнит, поглаживает меня пальцами. Он говорит все грязные вещи, которые, как я знала, он скажет, и некоторые, которых я не ожидала услышать — слова, от которых моя спина выгибается дугой, и желание поёт в моих венах.

Мне жарко, и всё же я дрожу, удовольствие бурлит глубоко внутри меня, отдаётся в груди и горле, кончиках пальцев рук и ног.

— Так хорошо, — шепчу я.

Из его горла вырывается глубокое, удовлетворённое урчание.

— Хорошо.

— Так хорошо, — повторяю я снова, когда он находит идеальный ритм губ и рук, его язык обводит мой клитор, два пальца потирают точку G. Я выгибаюсь дугой на кровати. — Не останавливайся. Именно так. Пожалуйста, не останавливайся.

Джонатан снова стонет, так явно возбуждённый тем, что заводит меня. Он вжимается пахом в матрас в такт движений своих пальцев, его глаза закрыты, будто он пребывает в экстазе. Я хочу посмотреть, как он трахает постель, потому что он так отчаянно хочет меня, но тут он принимается двигать пальцами сильнее, быстрее, мои глаза закрываются, и наслаждение разливается по моим конечностям, тугое и раскалённое добела. Я сгибаю ноги, обхватывая ими его плечи. Прижимаясь бёдрами к его рту, я запускаю пальцы в его волосы.

— О Боже, я так близко. Пожалуйста, я так…

Я сотрясаюсь, ахая снова и снова, пока он проводит языком по моим дрожащим бёдрам, растягивая мой оргазм, пока я мягко не отталкиваю его, умоляя не делать этого больше.

— Габриэлла, — говорит он, наклоняясь надо мной.

— Джонатан, — отзываюсь я, затаив дыхание, притягивая его бёдра ближе к своим. — Никаких ИППП. Мы это уже обсуждали. Я принимаю таблетки каждое утро.

Его толстая длина, потемневшая, с влажной головкой, трётся об меня.

— Без презерватива? — выдыхает он.

— Мне не нравится, как они ощущаются. Я понимаю их важность, и я могу использовать их, если нужно, но если ты не против без…

— Я очень даже не против без, — Джонатан обхватывает мою грудь и прижимается ко мне, доводя до очередного оргазма уверенными, медленными движениями своего члена по моему клитору.

Я так близка, трусь о него, бессвязно умоляю, пока мне, наконец, не удаётся произнести:

— Внутри. Я хочу, чтобы ты был внутри меня.

Джонатан жадно целует меня и начинает входить, но это так туго, и я начинаю паниковать. Его рука скользит по моим волосам, массируя кожу головы. Он целует меня в щеку, в нос, в мою верхнюю губу.

— Расслабься для меня, Габриэлла.

Я стону от приказа, прозвучавшего в его голосе, чувствуя, как моё тело отзывчиво расслабляется. Он осторожно входит чуть глубже.

— Дыши, красавица, — говорит он мне на ухо, прежде чем запечатлеть долгий, горячий поцелуй на моей шее. Он большой, и всё так тесно, но я мокрая, такая мокрая, и он целует меня, хвалит меня, пока я не чувствую, что он вошёл полностью.

Я хватаю его за плечи, выгибаясь навстречу.

— Ты нужен мне.

— Я здесь, — он стонет, входя в меня, его хватка на моём бедре такая жёсткая и собственническая. — Я прямо здесь, и ты чертовски восхитительна. Черт, ты ощущаешься так хорошо. Такая тугая и тёплая.

Джонатан прижимает меня к себе, задевая то местечко глубоко внутри, от чего у меня перехватывает дыхание, и мои бёдра неистово прижимаются к его паху.

Он крепче обхватывает меня руками, вдавливает своим весом в матрас, заставляя чувствовать каждое движение его бёдер, равномерное трение его паха о мой клитор. Он целует мою шею, губы, грудь. Всё так быстро и отчаянно, и я начинаю дрожать под ним, выгибаться и кричать, а потом меня накрывает такими мощными волнами, что только его тело может удержать меня.

— Габби, — шепчет он. — О, Боже, я чувствую тебя.

Он отстраняется и входит в меня быстрее, жёстче, воздух шумно вырывается из него.

— Я сейчас кончу, Габби.

Я прижимаю его к себе, когда он снова опускается и просовывает руки между моей спиной и кроватью, обнимая меня. Он входит глубже, с каждым глубоким, страдальческим стоном подкидывая меня выше по матрасу. Я чувствую, как он теряет контроль, чувствую, как его тело капитулирует перед моим, и я крепко обнимаю его.

— О боже, Габби. Ох, бл*дь…

— Я хочу всего этого, — говорю я ему, крепко целуя, впиваясь пальцами в его задницу, побуждая его двигаться сильнее. — Дай мне всё.

С криком он вонзается в меня и изливается с долгими и горячими, неистовыми толчками бёдер, выкрикивая моё имя, пока не проливается весь. После минутного молчания и дюжины нежных, бездыханных поцелуев Джонатан поднимается с моего тела и притягивает меня в свои объятия. Насытившиеся и ошеломлённые, мы смотрим друг другу в глаза.

— Вау, — шепчу я.

— «Вау» — это ты верно сказала, — говорит он с мягкой улыбкой, пока его рука обвивается вокруг моей талии. Он смотрит на меня так пристально, и его мягкая улыбка становится ещё шире.

— Что такое?

Он счастливо вздыхает.

— Ты здесь.

Теперь моя улыбка вторит его.

— Я здесь. У нас только что был потрясающий секс. Что я сделала, чтобы заслужить это? Я была непослушной? Или хорошей?

Он смеётся глубоким и раскатистым смехом, притягивая меня ближе в свои объятия, медленно целуя.

— И то, и другое.

Отстраняясь, я провожу руками по его волосам и осматриваю его.

— Ты осознаёшь, как нам повезло? Что мы нашли друг друга не один раз, а дважды?

Джонатан смотрит мне в глаза, выражение его лица такое серьёзное.

— Мы самые везучие на свете.

— Почему у тебя такой вид, будто тебе от этого грустно?

Он притягивает меня ближе и снова целует.

— Я слишком хорошо знаком с вероятностью и статистикой.

— Что это значит?

— Это значит, что одно неверное движение, — тихо говорит Джонатан, прижимаясь своим лбом к моему, — один-единственный неверный шаг, и я бы разминулся с тобой. И я не хочу такого мира. Я никогда не захочу мира без тебя.

— Джонатан, — я обхватываю ладонями его лицо, всматриваясь в глаза. Они влажные. — Эй. Всё в порядке. Я здесь.

Он сжимает меня в объятиях и зарывается лицом в мою шею, вдыхая меня.

— Засахаренные сливы, — шепчет он. — Ты пахнешь терпкими сливами и сахаром с корицей, и это, бл*дь, самый лучший запах в мире.

Я улыбаюсь, проводя пальцами по его волосам, надеясь, что это его успокоит.

— Ты испытывал небольшой стресс, не так ли? Под маской крутого парня ты прятал все эти знания и беспокойство.

Он прижимается ко мне и утыкается в изгиб моей шеи, нежно целуя меня там.

— В тот последний вечер на работе, когда ты сказала мне, где встречаешься с ним — со мной — я так сильно хотел тебе сказать. И так много раз за те три дня, что мы были в разлуке, я почти писал тебе, почти звонил, почти отправлял сообщение в телеграме, где рассказывал тебе всё, но… — он отстраняется, удерживая мой взгляд. — Но я просто не мог этого сделать. Я всё время боялся, что расскажу тебе, и ты будешь по-настоящему презирать меня за то, что я сделал с магазином, и тогда я потеряю тебя…

— Никогда, — говорю я ему.

— Теперь я это знаю, — отвечает он тихо, почти про себя, играя с прядью моих волос. — Вот почему я встретился с миссис Бейли, чтобы получить совет о том, как наконец набраться смелости рассказать тебе.

— Ты справился, — я улыбаюсь ему. — Мы оба справились.

— Да, — его глаза всматриваются в мои. — Мы это сделали.

И долгое время мы лежим там в тишине, нет ничего, кроме мягкого танца пламени костра, звуков нашего дыхания и шепота голосов, когда мы касаемся друг друга и смотрим друг на друга, взрываясь смехом и улыбками, собирая воедино прошедший год, соединяя каждую частичку нас самих и наших отношений. Прошлое слилось в одно славное, многообещающее целое.

После сладкого, медленного поцелуя Джонатан кивает, показывая подбородком в сторону миниатюрной рождественской ёлки, приютившейся на каминной полке и сверкающей крошечными огоньками.

— Вот что ты со мной сотворила, — ворчит он. — У меня есть рождественская ёлка. Я агностик, который, несмотря на свою деловую хватку, ненавидит пустые потребительские порывы этого сезона, и вот я здесь, с рождественской ёлкой на каминной полке.

— Думаю, что она недостаточно маленькая. И ей определённо не хватает ёлочной звезды на макушке, размером с ноготь, — я нежно целую его. — Это очень мило, Джонатан, но просто чтобы ты знал… тебе не обязательно любить праздники. Я достаточно сильно люблю их за нас обоих.

На минуту воцаряется тишина. Он проводит кончиком пальца по моей груди, делая соски твёрдыми и чувствительными.

— Я не то чтобы так сильно ненавижу праздники, — говорит Джонатан. — Просто у меня… не так много счастливых воспоминаний о них. Мои родители не ладили. Они всегда много ссорились, но хуже всего было во время праздников — они скандалили, хлопали дверями, уезжали ночью и не возвращались до следующего дня.

— Моя сестра Лиз, с которой ты познакомилась, она старше, и она несла такое бремя в это время года, пытаясь компенсировать враждебность моих родителей, сделать всё более «праздничным» и «счастливым» для меня. Когда я стал старше, это просто казалось мне глубоко несправедливым и угнетающим — это давление и чувство вины, если мы не всегда были «весёлыми» просто потому, что наступил декабрь месяц и «приближалось Рождество!»

Я смотрю на него снизу вверх, проводя пальцами по его волосам.

— Мне жаль. Это можно понять.

Он поворачивает голову и целует мою ладонь.

— Тебе не нужно сожалеть, Габриэлла. И я говорю всё это к тому, что, хотя у меня не так много положительных ассоциаций с праздниками… — он нежно обхватывает мою грудь, затем медленно целует меня. — Я думаю, что в будущем они появятся.

Я вздыхаю, не отрываясь от поцелуя, но затем отстраняюсь, встречаясь с ним взглядом.

— Я всё равно сожалею, что это было так тяжело. Для тебя и Лиз.

— Спасибо, Габби, — он целует меня крепче, пытаясь двинуться дальше от этого момента. И я понимаю. Но мне нужно, чтобы он это знал. Садясь, я переворачиваю Джонатана на спину, затем сажусь верхом ему на колени. Я кладу руки ему на плечи и смотрю вниз, приподняв одну бровь.

Он одаривает меня весёлой, ласковой улыбкой.

— Я вижу, что ты делаешь. И у тебя не совсем получилось, — нежно, указательным пальцем, он приподнимает дугу моей брови выше. — Вот, уже лучше.

— Хорошо. А теперь слушай сюда, чемпион.

— Чемпион, да?

— Ты меня слышал, — я прекращаю притворяться и наваливаюсь на него всем весом, заставляя Джонатана резко выдохнуть и обхватить меня за талию. — Особенно теперь, когда я знаю, почему праздники тебе не нравятся, мне нужно, чтобы ты мне поверил — да, я люблю праздничное настроение и праздничное веселье, но не так сильно, как я люблю… — я смотрю ему в глаза, боясь сказать что-то настолько правдивое так скоро. Вместо этого я говорю ему: — Я не хочу, чтобы ты менялся ради меня. Я хочу тебя таким, какой ты есть, Джонатан Фрост. Этого более чем достаточно.

Его глаза всматриваются в мои.

— Я верю тебе. И я знаю, что ты никогда не ждала бы, что я изменюсь. Я просто думаю, что будет чертовски невозможно не полюбить праздники хоть немного теперь, когда я смогу разделить их с тобой.

Я прикусываю губу, чтобы не расплакаться.

— Это… до абсурда мило, Джонатан.

Улыбаясь, он тянет меня вниз и заключает в свои объятия.

— Габриэлла, — тихо произносит он, закидывая мою ногу себе на талию.

Он снова твёрдый, уютно устроившийся и горячий между моих бёдер.

— Джонатан, — шепчу я.

Его губы касаются моих, когда он говорит мне:

— Габриэлла, я люблю тебя. Я не жду, что ты скажешь в ответ то же самое, но я не могу больше ни минуты жить без того, чтобы не сообщить тебе правду.

Я задыхаюсь, радостная и взволнованная, но прежде, чем я успеваю сказать хоть слово, он целует меня плавящим душу, переворачивающим мир поцелуем.

— Мне теперь трудно назвать определённый час, — тихо говорит он, — или место, или взгляд, или слово, когда был сделан первый шаг. Слишком это было давно. И я понял, что со мной происходит, только тогда, когда уже был на середине пути.

Тепло разливается из моего сердца в мои руки, прикасающиеся к нему, в мои губы, целующие его. Моя любовь — это сияющий восход солнца, разливающийся по твёрдой заснеженной земле.

— «Гордость и предубеждение», — шепчу я.

Джонатан кивает.

— Лучшее у Остин.

— Да, это действительно так.

— Довожу до твоего сведения, что жанр любовного романа этим не ограничивается, но «ГиП» — это неплохое дерьмо. Столько напряжения, — рычит он, не отрываясь от моей кожи, — и тоски, и работы…

— Прежде чем они оказываются готовы отбросить свои осуждения и предвзятые представления, — я смотрю ему в глаза. — Быть храбрыми и отказаться от своих щитов. Вот тогда они ясно видят друг друга. И они безумно влюбляются.

Он целует меня, глубоко и неторопливо. Я чувствую, как сильно он хочет меня.

— И они заслуживают своего счастливого конца.

— Больше никакой безответной тоски, — говорю я ему.

— Больше не нужно быть храбрым в одиночку, — говорит он. — Теперь мы храбрые вместе.

— Вместе, — я улыбаюсь ему и удерживаю его взгляд. — Я тоже люблю тебя, ты же знаешь.

Джонатан улыбается, накручивая на палец прядь моих волос, затем подносит её к губам для благоговейного поцелуя.

— Я знаю.

Я изучаю его, и его суровые черты смягчаются, когда он встречается со мной взглядом и расплывается в ещё более ослепительной улыбке. Я ерошу его тёмные, чудесные волосы. На его щеках румянец. Его бледно-зелёные глаза сверкают. Я хочу сто жизней смотреть на это лицо и любить его.

— Я люблю тебя, — шепчу я, протягивая руку между нами, поглаживая его, когда он прижимается ко мне. — И я хочу тебя. Таким образом. Тысячью способов.

— Боже, да, — стонет Джонатан. Он погружается в меня, пока мы лежим на боку, лицом друг к другу, одна рука у меня на спине, другая между нами, потирает мой клитор. Я льну к нему, насаживаясь на всю его длину, глядя ему в глаза, купаясь в свете камина, спутанных простынях и тепле его тела, прижатого к моему.

На этот раз всё не безумно, а восхитительно медленно и терпеливо, тянется так долго, потому что мы отчаянно хотим, чтобы это не заканчивалось. Бёдра Джонатана двигаются вместе с моими, его хватка сжимается крепче. И когда его большой палец обводит мой клитор в нужном месте, я начинаю кончать вокруг него.

Не сводя с меня глаз, Джонатан крепко прижимается ко мне и погружается в меня, обретая свою разрядку. А потом мы лежим, сплетаясь в объятиях друг друга, затаив дыхание, купаясь в свете камина и мерцающих огоньках самой крохотной рождественской ёлки.

Моя рука на его колотящемся сердце, его рука на моём, и я целую мужчину, которого люблю. Мой самый счастливый хэппи-энд.

Джонатан тоже целует меня, нежно и прохладно, как падающий снег, и шепчет то, что я уже знаю, пробирая до костей…

Я тоже его хэппи-энд.

Эпилог. Джонатан

Плейлист: Crofts Family — Merry Christmas, Marry Me

Она высовывается за порог, зимний ветер ласкает её медово-каштановые кудри, заставляет красное платье-свитер прильнуть к её роскошному телу. Я никогда не был большим любителем подарков, но теперь они нужны мне ещё меньше: Габриэлла — это достаточный подарок для меня.

— Счастливого Рождества! — кричит её последний покупатель с тротуара — ребёнок, укутанный в пухлую куртку и пушистые белые наушники, которые навевают старые, приятные воспоминания и приступ ностальгии.

— Счастливого Рождества! — кричит в ответ Габриэлла, машет рукой и лучезарно улыбается.

И, как всегда, её лучезарная радость поражает меня, как стрела в сердце.

И, как всегда, она слишком долго стоит на улице в одном лишь лёгком платье, которое не защищает её от холода.

— Миссис Фрост.

Она оглядывается через плечо — взметнувшиеся локоны, сверкающие карие глаза и глубокие, милые ямочки на щёках. Боже, она прекрасна.

— Да, мистер Фрост?

— Я бы хотел, чтобы сегодня вечером мы с женой встретили Новый Год без переохлаждения…

— О, боже мой. Я просто немного продрогла во время того похода в день солнцестояния. У меня не было переохлаждения.

— Джун была другого мнения.

Она закатывает глаза, оборачивается и ещё раз машет мальчику снаружи.

— Вы с Джун — два чересчур заботливых человека.

— Также известных как прагматики, которые любят тебя, несмотря на твою непрактичную склонность брести по снегу высотой по бёдра, — подойдя к ней сзади, я обнимаю её за талию. — Как насчёт того, чтобы присоединиться ко мне в тепле?

Вздохнув, Габби позволяет мне развернуть её и затащить внутрь, затем закрывает за нами дверь. И кто бы мог подумать, она дрожит. Обхватив меня руками за талию, она прижимается к моей груди, чтобы согреться.

— Отмораживаешь задницу ради клиентов, — бормочу я.

— Проводы покупателей заставляют их чувствовать себя ценными и особенными, — чопорно говорит она мне. — Это то, что называется положительным опытом обслуживания клиентов, и, как показывают наши маркетинговые исследования, является основной причиной, по которой клиенты сообщают о возвращении в наш офлайн-магазин. Кто-то же должен это делать, учитывая, что другой парень, который околачивается поблизости — настоящий Гринч.

— Мм, — я провожу ладонями по её рукам, согревая её. — Тебе следовало бы выпнуть его куда подальше.

Её улыбка возвращается во всей своей захватывающей силе.

— Думаю, я оставлю его себе. Может показаться, что он приносит больше вреда, чем пользы, хмуро глядя на посетителей, пока они листают его книги…

— Наши книги. И это не библиотека. Если они просматривают это, они это покупают.

— Наши книги, — уступает она, и её пальцы скользят по моим волосам. — Этот парень, однако, обманчив. Сначала я подумала: «Он такой Скрудж!» Оказывается, у него золотое сердце. Он хорошо инвестировал и сделал этот книжный магазин стабильно прибыльным за последние десять лет, и угадай, что он потом сделал? Он начал жертвовать деньги!

Я недовольно шиплю, потому что знаю, что это рассмешит её.

— Что ещё хуже, — говорит Габби сквозь приступы смеха, — у него хватило наглости стать соучредителем благотворительной организации, посвящённой… ни за что не угадаешь, — она заговорщически наклоняется ко мне. — Потребностям зимнего времени года. Людям, которым нужна помощь с платой за отопление и освещение их домов. С покупкой пальто, сапог, шапок и перчаток для тех, у кого этого нет. И огромный фонд для покупки подарков детям, чьи семьи не могут себе их позволить.

— Похоже, он тот ещё кадр.

— О, это так, — она обвивает руками мою шею и покачивает нас из стороны в сторону. — Но я люблю его. Так сильно, очень сильно.

Мои руки скользят вниз по её талии, и я веду её назад, пока она не прижимается к двери.

— Джонатан! — шипит она. — Что ты делаешь? Мы травмируем какого-нибудь бедного ребёнка, который просто захочет зайти и купить книгу…

— Магазин закрыт, — я переворачиваю вывеску, запираю засов, затем подхватываю Габби на руки и несу к новейшему элементу магазина: крепкой деревянной лестнице, которая скользит по встроенным книжным полкам. Это воплотило фантазию Габриэллы о воссоздании момента с Белль в «Красавице и чудовище», и это воплотило мою фантазию о том, чтобы сидеть у камина и заглядывать под её платье.

— Мы не можем просто закрыть магазин, — говорит она. — Нам нужно поддерживать прибыль, мистер Фрост. Важнейшая прибыль будет потеряна.

— Боже, мне нравится, когда ты говоришь со мной о деньгах. К счастью, после долгого и настойчивого… — я сажаю её на ступеньку лестницы, задираю платье до этих роскошно полных бёдер, затем раздвигаю ей ноги, чтобы она почувствовала и не оценила двойной смысл моих слов, — изучения цифр, я определил, что мы можем позволить себе потерять пятнадцать минут работы.

— Пятнадцать минут? — она выгибает бровь. — После стольких лет ты ужасно уверен в своих силах соблазнителя, Джонатан Фрост.

— Чертовски верно.

Её голова откидывается на ступени лестницы, когда я целую её в шею, опускаю вырез платья и освобождаю её грудь. Я дразню каждый сосок своим ртом, жёстко, ритмично посасывая, в то время как мои большие пальцы обводят её шелковистую внутреннюю поверхность бёдер медленными кругами и сводят её с ума.

— Что я сделала, чтобы заслужить утренний оргазм? — спрашивает она с мечтательной улыбкой на своём великолепном лице.

— Ты была непослушной, Габриэлла.

Она прикусывает губу.

— Это была просто маленькая праздничная шалость.

— Это было очень похоже на настоящее уведомление о проверке налоговой службы, пока я не увидел, что оно адресовано Джонатану Скруджу Макгринчу.

Она хихикает.

— Надо держать тебя в тонусе, Фрост.

Я прикусываю её шею, затем оставляю влажный, горячий поцелуй.

— Тебе повезло, что я люблю тебя.

— Очень повезло, — выдыхает она, и её руки скользят по моей спине, затем ниже, притягивая меня ближе. — А теперь напомни мне, пожалуйста, насколько именно повезло.

— Это мне тут повезло, — говорю я ей, когда она расстёгивает мою пряжку, избегая расположенного поблизости места крепления инсулиновой помпы и трубочки у меня на бедре.

Запечатлев горячий, медленный поцелуй на впадинке моего горла, она как сексуальная воровка-карманница перекладывает мою помпу из переднего кармана в задний, чтобы она не мешалась, затем расстёгивает молнию на моих брюках и освобождает мой член, который уже пульсирует, такой твёрдый и жаждущий её.

В тот момент, когда я погружаюсь в неё, мы оба стонем от облегчения.

Сколько раз я это делал? В скольких местах и сколькими способами? И всё же каждый раз, когда я с ней, я испытываю отчаяние и опустошение, изнываю в нетерпении перед моментом, когда окажусь внутри неё.

С первым глубоким толчком моих бёдер её глаза закрываются. Она цепляется руками за мою рубашку и прикусывает губу. Сильно. Вид этого вынуждает меня издать грубый и низкий горловой стон.

Габби сжимается вокруг меня, мучая, потому что ей это нравится, и я не смог бы жить без этого. Это заставляет меня крепче вцепиться за лестницу и сильнее обхватить её другой рукой.

— Веди себя прилично.

Она хрипло смеётся.

— Лучше не буду.

Ещё одно сжатие вокруг меня заставляет меня толкнуться в ней.

— Чёрт, Габби.

Наблюдая, как её полные губы приоткрываются от удовольствия, эти кошачьи карие глаза распахиваются и находят мои, я касаюсь её клитора именно так, как она любит, тугими, быстрыми движениями, которые заставляют её сжимать каждый мой дюйм и жёстко насаживаться на меня, добиваясь своей разрядки. Лестница скрипит. Крики Габби становятся громче, раскрепощённее, эхом разносятся вокруг нас, хриплые и бездыханные. Я впитываю каждый отчаянный вскрик моего имени, каждое выдохнутое «да» и «пожалуйста», и «я люблю тебя», пока она не кончает, тяжело дыша, и не увлекает меня с собой.

После того, как мы приводим себя в порядок и поправляем одежду, я снова беру Габби на руки и несу её к одному из кресел перед камином.

— Зачем опять несёшь меня? — спрашивает она, обвивая руками мою шею и тяжело опуская голову мне на плечо. Её голос томный и довольный. Я живу ради этих интонаций в её голосе.

— Потому что одного краткого переноса через порог квартиры после свадьбы абсолютно недостаточно.

Она смеётся.

— После таких забав на лестнице я бы в мгновение ока потащила твою прекрасную задницу под венец, если бы ещё не сделала этого раньше, Джонатан Фрост.

— Знаю, — говорю я ей, целуя и опуская на пол. — Но приятно сознавать, что ты вышла за меня замуж много лет назад, и не только из-за моих безжалостных капиталистических махинаций, которые позволили тебе всю жизнь питаться шоколадным молоком.

— Горячим какао, — игриво рычит она, обхватывая меня за талию и снова целуя. Её глаза всматриваются в мои. — Кстати, о безжалостных капиталистических махинациях, я всё ещё не уверена, что простила тебя за то, что ты вытворил после свадьбы.

— Габриэлла, — я опускаю в одно из кресел и сажаю её к себе на колени. — То, что я «вытворил», было свадебным подарком.

Сняв ботинки, она сворачивается калачиком у меня на груди, устраиваясь именно там, где я хочу её видеть. Кончиком пальца она проводит по моему обручальному кольцу — широкому ободку из белого золота с выгравированными внутри снежинками, точной копии более изящного кольца, украшающего её палец.

— Покупка для нас этого магазина — самый непростительно романтичный поступок, мистер Фрост. Но я изо всех сил стараюсь забыть прошлое, — выражение её лица становится серьёзным, когда она смотрит на меня снизу вверх. — Это был самый лучший подарок на свете. И я никогда не смогу сделать тебе такой же подарок в ответ.

— Габриэлла. Любовь всей моей жизни, ты уже вручила мне такой подарок.

Она наклоняет голову, её улыбка такая мягкая и любопытствующая.

— И что это за подарок?

Я прижимаю её руку к своему сердцу и целую её со всей любовью в моём сердце.

— Это ты сама.

КОНЕЦ

1Его фамилия Фрост с английского переводится как «мороз, иней», её фамилия Ди Натале переводится с итальянского как «рождественская».

2Строчка одноимённой песни All I Want for Christmas is You.

3Кресло-шар — это по сути один из тех больших фитнес-мячей, на которых может спокойно сидеть и прыгать взрослый человек, но внизу есть основание с колёсиками, чтобы придать более устойчивое положение. Если есть желание, можете погуглить balance ball chair и посмотреть картинки.

4Если вы не знаете, что за сайт Реддит, можете представлять себе Пикабу — очень похожая структура, но сайт намного крупнее и масштабнее, ну и естественно англоязычный.

5Здесь стоит пояснить, что под местной лигой всё равно подразумеваются любители. Это не профессионалы, для которых хоккей — работа. Это люди с обычной дневной работой, создавшие регулярные команды и участвующие в состязаниях меж собой. Поэтому матчи часто проходят по вечерам или выходным.

Content

Хлоя Лиезе
Мотив омелы