Бич Божий

Византия, лето 968 года

Женский монастырь Святой Августины был сооружением старым. Стены его, толстые, шершавые, точно кожа слона, выглядели угрюмо. Ветер, прилетавший с Чёрного моря, беспрестанно сёк каменную кладку пылью и песком. Но с заветренной стороны, обращённой к северо-западу, где всего в нескольких верстах находился город Аркадиополь, камни были более гладкие, не такие истёртые, кое-где поросшие мхом. Низкие ворота могли пропустить лошадь и повозку, но не всадника только: ехавший верхом должен был пригнуться.

Над воротами, в башенке, помещался наблюдательный пункт. Там сидела привратница — старая худая монашка, с крупным горбатым носом, зорко следившая за движением по дороге. Но 12 июня, в день обычного славянского моления о дожде, духота и зной сделали своё дело: пожилая послушница, убаюканная жужжанием мух, осовевшая от жары, потерявшая бдительность, стала клевать носом всё ниже и ниже и в конце концов ткнулась бы им прямо в стол, на котором лежал Псалтырь, если бы не стук. Женщина открыла глаза, вздрогнула и увидела, что внизу, у ворот под башенкой, бьют копытами кони небольшого отряда незнакомых мужчин.

— Кирие елеисон! — прошептала она по-гречески, что по-русски значило: «Господи помилуй!» — и взволнованно стала дёргать верёвочки, по которым сигнал тревоги побежал в покои матери Евфимии, оживив серебряный колокольчик на конце подвешенного шнура. После этого, опять же по-гречески, крикнула мужчинам, привалившись к смотровому оконцу:

— Кто вы, миряне? Что вас привело к нашей скромной обители?

Смуглый юноша в серой одежде, тёмные курчавые волосы которого были убраны надетым на голову узким серебряным обручем-диадемой, поднял руку:

— Свет и благолепие вашим душам! С нами здесь Калокир — доблестный патрикий их императорских величеств. У него письмо к вашей настоятельнице.

Говорил он по-гречески с явным иноземным акцентом. А привратница рассудила: «Вероятно, болгарин. Или же мадьяр. Много их теперь служит императорам» — и ответила подобающим образом:

— Матери Евфимии будет сейчас доложено.

Между тем в наблюдательной башенке появилась сама игуменья. Чёрные одежды её шелестели по полу. Бледное лицо, нежный профиль и ум в глазах выдавали благородство происхождения.

— Передай, что приму только Калокира, — повелела она. — Без сопровождающих.

Выслушав привратницу, юноша сказал:

— Я телохранитель патрикия. Мы войдём вдвоём.

Евфимия помедлила. Но потом кивнула:

— Хорошо. Пусть заходят оба.

Калокир — двадцатипятилетий молодой человек, с рыжеватой бородкой, чуть прищуренными голубыми глазами и едва заметной улыбкой, постоянно игравшей в уголках его ярко-красных губ, — был одет изысканно и богато. Алый плащ с золотыми грифонами, кольца на руках, дорогие браслеты и застёжки-фибулы говорили о его достатке и пристрастии к роскоши. Бархатная шапочка, отдалённо напоминавшая современный берет, несколько игриво сидела, наползая на левое ухо. На груди горела золотая подвеска — солнце, украшенное рубинами, — знак патрикия.

По сравнению с Калокиром, юноша-охранник выглядел достаточно скромно: серый льняной кафтан с мелкой красной вышивкой по воротнику; красный кожаный пояс и довольно грубые остроносые сапоги. Только несколько драгоценных камушков было вправлено в лобный обруч. На ремне висел короткий меч — ножны, рукоятка сплошь отделаны элегантной зернью. Кольца тёмных непослушных волос обрамляли его лицо. Молодая щетинка пробивалась на подбородке. Карие глаза с длинными ресницами, сросшиеся брови дополняли портрет красивого юноши лет семнадцать-восемнадцать как будто.

Юркая монашка, суетясь и стараясь не смотреть на мужчин, приоткрыла дубовые ворота. Калокир и телохранитель оказались внутри. Взорам их предстал симпатичный внутренний дворик, утопающий в зелени: сочная трава, яблони в цвету, розы на затейливых клумбах. В центре дворика помещался небольшой водоём — в золотистой воде, сонно двигая плавниками, поедали корм зеркальные карпы.

— О, — сказан Калокир, — маленький Эдем за двойными стенами. Даже райские яблочки — в соответствии с Библией. Змея-искусителя только нет. Или, может, есть?

Не ответив ему, вёрткая монашка провела их но галерее. В глубине двора чёрным цветом выделялась часовня. Ставни келий были плотно закрыты. Ни души вокруг, ни шагов, ни шороха...

Евфимия вышла к гостям — строгая, холодная. Предложила сесть.

Стены комнаты были серыми, навевавшими грусть. Тусклая лампадка горела под образами. У окна — слюдяного, мутного — возвышался столик с раскрытым требником. Стулья для гостей, кресло для игуменьи были чёрного дерева.

— Я знавала одного Калокира, — тихим голосом произнесла Евфимия, — Калокира Дельфина. Лет пятнадцать тому назад, будучи в миру. И ему было лет пятнадцать... Видимо, не вас?

— Нет, — ответил с улыбкой патрикий, — вряд ли ваше преподобие могло меня видеть. Мой отец — протевон Феодосии из Херсонеса Таврического. Мне всего двадцать пять.

— О, тогда карьера ваша блестяща! Сделаться патрикием в эти годы...

— Да, на всё воля Господа. Умирающий император Константин, прозванный Багрянородным, — царство ему небесное! — ездил лечиться на тёплые воды Бруссы. Там же лечился и мой отец. Я сопровождал его. Император меня заметил и решил взять к себе во служение. А затем, окончив юридический факультет, я работал помощником в канцелярии Управления внешних сношений у Романа II.

— Значит, и Никифор Фока доверяет вам?

— Да, всецело. Но сегодня я привёз письмо вашему высокопреподобию от её величества императрицы Феофано.

— Вот как?! — вскинула брови взволнованная этим известием монахиня. — Милость её императорского величества безгранична. Наш монастырь Святой Августины — под её непосредственным покровительством...

— Что ж, не мудрено, — сказал Калокир, улыбаясь. — Ведь среди послушниц — первая дочка Феофано... от стратига Цимисхия...

— Ради Бога! — И напуганная игуменья подняла руки, умоляя патрикия замолчать.

— Ничего, ничего. Мой телохранитель, во-первых, посвящён в эту тайну, во-вторых, он умеет хранить секреты. Вот письмо. Я знаком с его содержанием. И без промедления выполню всё, что мне предписано.

Он отдал Евфимии скрученный в рулончик пергамент. Та взяла осторожно, развернула с благоговением и, слегка наклонившись к свету, стала читать послание. Под конец глаза её округлились, на щеках выступили пятна — розовые, нервные.

— Я прошу меня извинить, — пробубнила монахиня. — Мне необходимо покинуть вас на короткое время, — и, прижав письмо к высохшей груди, выскользнула из комнаты.

Юноша-охранник посмотрел на патрикия: что, опасность? Калокир же помотал головой: не волнуйся, всё идёт, как тому положено, мы играем безукоризненно.

В это время Евфимия извлекла из ниши в стене в смежной келье небольшой сундучок с ценными пергаментами. Покопавшись в нём и найдя нужный свиток, стала сравнивать подпись императрицы: Феофано... и Феофано... Вроде бы похоже... Да и след от печатки тот же... Или нет? Или не такой?

Несколько мгновений спустя строгая игуменья появилась перед гостями. Вид её был бесстрастен.

— Подлинность письма мною удостоверена, — заявила она. — Я распорядилась: сёстры помогут Анастасии побыстрее собраться. Да поможет вам Бог. Передайте её императорскому величеству, что обитель Святой Августины молится о её здоровье и о благоденствии всей императорской фамилии... — Осенив крестным знамением и того и другого, Евфимия покинула визитёров. Калокир и его охранник обменялись ироничными взглядами.

Не прошло и четверти часа, как открылась дверь и вошла монашка — худенькая и маленькая. Чёрные испуганные глаза её занимали половину лица. В тонких ручках с обгрызенными ногтями был зажат жалкий узелок. И на вид ей казалось не больше тринадцати.

— Мне велели... — еле слышно проговорила она, — мне сказали, что меня должны увезти... Я — сестра Анастасия...

«Господи, ребёнок ещё совсем, — удивился про себя Калокир. — Даже совестно отдавать её в лапы варваров».

Юноша-охранник также пребывал в каком-то оцепенении.

— Рад с вами познакомиться, ваша милость, — улыбнулся патрикий. Он шагнул ей навстречу и согнулся в нарочито подобострастном поклоне. — Надо ехать. Разрешите поднести ваши вещи? Я не вправе доверять эту ценность слугам...

Девочка смутилась:

— Что вы, что вы! Тут молитвенник и бельё, ничего такого. Я сама донесу.

По дороге к воротам бывшая послушница не смогла удержаться и начала выпытывать:

— Мы в Константинополь? А меня поселят во дворце Вуколеон или где? Как мне называть её императорское величество — мама, или нет? Или это будет звучать нескромно? Меня выдадут замуж? За кого? За какого-нибудь болгарского принца?

Калокир загадочно ухмылялся и отвечал:

— Ваша милость, потерпите ещё немного. Скоро всё узнаете. Я обязан хранить государственную тайну...

За воротами юноша-охранник усадил Анастасию на коня впереди себя. И проговорил:

— Я тебя держу. Можешь не бояться.

— Я и не боюсь, — фыркнула она. — Ты кто — болгарин? Произносишь слова нечисто.

— Нет, я русич.

— Русич — это кто? А, я знаю, это те, кто живут на севере, по течению Борисфена?

— Да, по-гречески — Борисфен, а по-русски — Днепр.

— Дн... пр... и не скажешь сразу! Как тебя зовут?

— Милонег.

— Милонег?.. Красиво.

Юноша пришпорил коня, и отряд вооружённых мужчин поскакал.

Но какое-то смутное сомнение всё-таки терзало игуменью. Походив взад-вперёд по келье, перечтя письмо от императрицы, Евфимия спустилась по галерее и опять зашла в смотровую башенку. Горбоносая монашка-привратница поклонилась при её появлении.

— Не заметила, сестра, а куда они поскакали? — обратилась настоятельница к чернице. — К югу, в Константинополь?

— Да, заметила, матушка, заметила. Поскакали они на север, в сторону Болгарии.

Лик игуменьи приобрёл восковой оттенок. «Обманули, — прошептала она, — девочку похитили... Я теперь погибла! Феофано меня казнит!..»

Болгария, лето 968 года

Царский дворец в Великой Преславе — белый, каменный, с позолоченной круглой крышей — вроде бы парил на фоне синего неба, посреди облаков. Буйные сады шумели вокруг. По реке двигались ладьи, ветер надувал огромные паруса, на торговой площади гомонил народ, а на паперти болгарского Софийского собора нищие и убогие лезли к прихожанам, шедшим домой с обедни.

Солнце палило яро. Но в саду царского дворца, под натянутым полотняным тентом и к тому же под дуновением мерно воздеваемых слугами опахал, было хорошо и приятно. В мягких креслах возлежали две высокородных особы — царь Болгарии Пётр и единственный брат правителя Византии, Никифора Фоки, — куропалат Лев Фока. И тому и другому было под пятьдесят. Но болгарский царь выглядел моложе. На его скуластом, с признаками монголоидной крови, лице был разлит покой. Из огромного кубка он потягивал красное вино; пальцы, сплошь покрытые кольцами, время от времени оглаживали бороду — наподобие мусульманина, совершающего намаз. Красные сафьяновые сапожки на его вытянутых ногах упирались в небольшую скамеечку.

Византийский гость Лев Фока был излишне полон. Он серебряным ножичком резал персик, отправлял сладкие кусочки в дырку под усами и ронял липкий сок на пурпурную паволоку своих одежд. Лысоватый, толстый, с крупным носом и большими глазами, куропалат слегка шепелявил и при этом брызгал слюной в своего собеседника.

— Кстати, о Феофано, — говорил византиец. — Знаешь новость? Русский князь Святослав выкрал из монастыря Святой Августины старшую её дочку.

— Старшую? — удивился болгарин. — Это же какую?

— У неё был роман с Иоанном Цимисхием. Феофано тогда звали Анастасо, и она танцевала в харчевне собственного папаши — забавляла клиентов. И Цимисхий в неё влюбился. Поселился с ней, и она родила ему девочку. Но однажды в константинопольском храме Святой Софии будущий император Роман, тогда ещё царевич, увидал красавицу Анастасо, воспылал к ней страстью и задумал жениться, несмотря на протесты августейших родителей... В общем, она сделалась царевной, а потом и императрицей, взяв себе имя Феофано. А Цимисхий сплавил малютку в монастырь.

— А зачем дочка императрицы князю Святославу?

— Вероятно, хочет породниться с царствующим домом. Кто их разберёт, этих нехристей!

Пётр сделал глоток вина и сказал с обидой:

— Верно, нехристей. Тем не менее император Никифор Фока взял и подбил Святослава на поход в Болгарию. Разве не он сделал Калокира патрикием и с роскошными дарами отправил в Киев?

Византиец вздохнул:

— Брат уже раскаялся. Калокир перешёл на сторону Святослава и толкает его на Константинополь. Хочет сам стать императором. А Болгарию отдать Святославу...

— Знаю, знаю. Вы попали в яму, вырытую для нас!

— Ну, пока ещё не попали, Пётр, — дружески взглянул на царя Фока. — Я для этого и приехал. Мы хотим прочного союза. Предлагаем выдать дочек твоих, царевен, за провозглашённых императорами малолетних Василия с Константином. Девочки могли бы уже сегодня отправиться в Константинополь, поселиться в Вуколеоне. Вместе с женихами проходить курс наук — арифметику, геометрию, астрономию, греческий язык... Кстати, пусть и сыновья твои, Борис и Роман, вместе с ними прибудут. Мы дадим им отличных учителей — по риторике и истории.

— Это всё возможно, — отозвался болгарин, проводя перстами по бороде. — Главное в другом. Как остановить Святослава? Я один не справлюсь. А Никифор не даёт подкреплений, собирается громить сарацин на Ближнем Востоке. Разве это политика?

— Мы заставим русских вернуться к себе домой. У тебя, я знаю, тесные контакты с печенежским ханом Киреем?

— Да, у нас был союз. Вместе воевали мадьяр.

— Надо направить к нему послов. И нацелить на Киев. Там, пока Святослав на Балканах, только небольшая дружина. Город не защищён. Неплохая пожива для печенегов, верно? И, узнав о том, что столица его в опасности, князь поскачет на выручку, уберётся из Болгарии восвояси.

Царь откинулся на подушки:

— Любопытная мысль. Есть о чём поразмыслить, по крайней мере... — Сделав знак виночерпию, он подставил кубок. — Выпьем за восстановление нашей дружбы!

— Выпьем, — согласился куропалат. — За союз Константинополя и Великой Преславы! Мы единоверцы. Нам не подобает бояться язычников.

И колокола на болгарском Софийском соборе, зазвонив мелодично, будто благословили тост коварного византийца.

Киев, лето 968 года

Прилетела оса, стала виться над недоеденным пряником, что лежал на краю стола.

— Ой, оса, оса! — крикнул княжич, отскочил и опрокинул скамью.

Асмуд повернулся и повёл седыми бровями. Брови были его косматые, нависающие, словно козырьки над крыльцом у дома. Шевелились они смешно, будто усики у той же осы.

— Эка невидаль! — произнёс учитель. — Насекомое, чай, не волк. Прогони — и всё.

— Да, а вдруг она укусит? — не решался его воспитанник.

— Коль заметит, что ты боишься, непременно укусит. — Асмуд подошёл и смахнул осу вместе с обслюнявленным пряником в растворенное от жары оконце. — Слабость не показывай никому. Уважают сильных.

Княжич поднял опрокинутую скамейку. Сел за стол. В руку взял писало — костяную палочку, вправленную в серебряный набалдашничек. К набалдашничку крепилась цепочка, за которую писало можно было подвесить к поясу.

— Ну, пиши, — обратился к нему наставник: — Вирник едет за сбором податей вместе с отроком-помощником и охранником-мечником. На неделю им положено отпускать на месте: семь ведёрок солоду для пива, половину говяжьей туши; в среду, пятницу — по головке сыру; ежедневно — две курицы; хлеба и пшена — сколько захотят. Едут они с запасным конём. Коням нужен овёс. Цены тебе известны. Вот и сосчитай, сколько стоит их недельное содержание.

Мальчик начал водить писалом по покрытой воском дощечке. Светлые его волосы были стрижены под горшок. Пухлые румяные щёки с конопушками и вишнёвого цвета тубы говорили о здоровье и весёлом характере. Он сидел в шёлковой сорочке, завязанной возле шеи красной витой тесёмкой. На концах у тесьмы болтались кисточки. Синие глаза возводил к потолку и чесал серебряным набалдашничком от писала в ухе.

— Что, заело? — спросил учитель, наклоняясь над ним. — Ну, подумай сам. Вспомни, сколько стоят овёс и сыр. В гривне — двадцать ногат. В каждой ногате — по две с половиной куны. В кунах — по две резаны. Думай. Скорей, скорей.

Княжич морщил лоб и кусал нижнюю губу.

— Это будет... Это будет... приблизительно двадцать кун!

— Щедрый ты, однако! — Асмуд повеселел. — Вирник у тебя лопнет от обжорства.

— Ну а сколько, деде?

— Думаю, что пятнадцати будет вполне достаточно... Хорошо, на сегодня арифметику бросим. Расскажи, что ты запомнил по русской истории с прошлого урока.

Мальчик вытянул губы и, болтая ногами, начал механически стрекотать:

Рюрик Ютландский княжил в Старой Ладоге век тому назад. В Новом городе с ним сражался Вадим. Но погиб в бою. Рюрик женился на Ефанде, народившей от него двух детей. А его шурин из Норвегии, Вещий Олег, победил Дира и Оскола в Киеве. И ходил на Царьград. А потом его укусила в ногу змея, и он тоже умер.

— Кто же сел тогда на киевский стол?

— Игорь, дедушка, — улыбнулся княжич.

— Верно, молодец.

— Деде, можно тебя спросить? — мальчик посмотрел уже с интересом.

— Спрашивай, конечно.

— Кто такие варяги?

— Так у нас на Руси называют викингов. Выходцев из Норвегии, Швеции и Дании.

— Значит, Рюрик — варяг?

— Варяг.

— И Олег — варяг?

— И Олег. Да и я, между прочим, тоже. Трое нас, братьев, из норвежского города Скирингссаля — Бард, Клеркон и я — на Руси остались. С Бардом я поселился во Пскове, а Клеркон — в Старой Ладоге. Он Свенельда родил, а у Барда Хельга родилась, или Ольга, бабушка твоя.

— Стало быть, и я — из варягов?

Асмуд рассмеялся:

— Да, на четверть.

Дверь открылась, и вошла Малуша — невысокого роста молодая женщина, лет двадцати пяти. Мальчик был похож на неё — те же пухлые розовые щёки, синие глаза. Белая материя ниспадала у неё с головы, к головному обручу было прикреплено несколько подвесок. Платье спереди чуть топорщилось — женщина ребёнка ждала.

— Мама, мама пришла! — крикнул княжич и вскочил ей навстречу.

— Кто бросается пряниками из окон? — говорила Малуша, прижимая сына к себе и целуя в темечко. — Чуть меня не зашиб, право слово.

— Это он, это он! — веселился мальчик, показывая на Асмуда пальцем.

— Мы сражались с осой, — улыбнулся тот. — Вместе с ней улетел и пряник...

— Да. она была такая здоровая, жёлтая и хищная! — княжич зажужжал и, изображая осу, начал бегать по клети.

— Как занятия продвигаются? — обратилась Малуша к Асмуду. — Воля не слишком балуется?

— Да не больше, чем остальные. Князь Святослав был куда менее усидчив. Ненавидел правописание.

— Я — как тятя! — продолжал жужжать мальчик. — Для чего учить буквы, если писарь имеется?

Мать остановила его, за руку взяла:

— Ну, пойдём проведаем бабушку. Ей сегодня лучше, — и спросила учителя: — Я не раньше времени его забираю?

— Ничего, — согласился Асмуд. — Будь по-твоему, добрая душа.

Старый холостяк, всю вторую половину жизни он учил княжеских детей: Ольгу, Святослава, Милонега, Ярополка, Олежку, Мстишу и теперь вот — Владимира. Сорок последних лет! Асмуд убирал со стола книжки и писала, восковые дощечки, думал, что, конечно, арифметика и правописание — это важно, но ещё важнее — воспитание добрых душ. К сожалению, в этой области у него успехов поменьше. Ярополк чересчур завистлив, Мстиша — лют... «Что поделаешь, — сетовал старик, — время наше жестокое. Не намного лучше, чем раньше. Ведь ещё латинянин Цицерон восклицал: “О tempora, о mores!” — “О времена, о нравы!” Управляя людьми, надо проявлять милосердие...» Он вздохнул и сказал себе: «Что тут философствовать! Нами правят боги. Как они хотят, так оно и случается... — Подошёл к окну, посмотрел во двор. — Парит сегодня сильно. Видно, быть грозе. Хорошо бы испить клюквенного квасу».

А Малуша и сын вышли из каменного трёхэтажного, островерхого терема и отправились по бревенчатой галерее вдоль стены, опоясывающей хоромы. Тут, внутри, за стеной, был своеобразный княжеский городок: кузня, помещение стражи, склады с продовольствием, кухня, винные погреба, чуть подалее — острог, несколько дворцов и жилые клети прислуги. В старом деревянном дворце обитала княгиня Ольга. С сыном своим Святославом пребывала она в натянутых отношениях и обычно предпочитала жить в собственном граде Вышгороде, в нескольких верстах на север от Киева. Но теперь Святослав был в походе, Ольга управляла одна и поэтому волей-неволей переехала в стольный Киев.

Доски перехода чуть поскрипывали под ногами Малуши и мальчика.

— Как взойдёшь к бабушке в одрину — наставляла мать, — не забудь отвесить поклон и сказать: «Здравия желаю, великая княгиня Ольга свет Бардовна». И к подолу её приложиться.

— Ладно, — княжич морщился на её слова, — помню хорошо.

В деревянном дворце было чуть прохладнее. Миновав несколько палат, в том числе и парадную, называвшуюся гридницей (в ней устраивались пиры князя с гридями — личной его дружиной), мать и сын оказались у спальни (или, по-другому, одрины: одр — постель).

— Покажись-ка! Так... — Осмотрев наследника с ног до головы и поправив ему тесёмочки на сорочке, женщина сказала: — Ну, пошли, — и открыла дверь.

На одре, под высоким балдахином, восседала княгиня. Стойки балдахина, из слоновой кости, были все в фигурках: снизу, у основания, по собаке сидело, выше — русалки полевые средь травы и цветов, выше — птицы, звёзды, кометы. Наверху балдахина сияло солнышко, вытканное золотом на парче.

Стены, потолок также были в рисунках: райские сады, птицы с головами красавиц, добрые олени, ласковые зайцы и священные петухи. Островерхое окно разноцветными стёклышками сверкало.

Ольге нынешней весной исполнилось пятьдесят. Миловидное некогда лицо несколько обрюзгло с годами, под глазами образовались мешки, зубы стали жёлтыми. Волосы её были спрятаны под шитой круглой шапочкой. Серьги-колты колыхались от мерного дыхания. Грузная, измученная болезнью — у неё постоянно кружилась голова, а в глазах при этом мелькали стаи чёрных мух, — бабушка сидела, откинувшись на подушки, словно тесто, вылезшее из квашни. Ей вчера сделали кровопускание. Чувствовала она себя лучше, но от слабости находилась в состоянии полудрёмы.

Рядом с ней сидел её духовник — православный священник отец Григорий. Как известно, Ольга крестилась 21 мая 946 года и взяла себе христианское имя Елена, в честь жены византийского императора Константина Багрянородного. Но языческая Русь называла её по-прежнему Ольгой.

У Григория была борода-лопата, щёки в красных прожилках и такой же круглый нос. На груди священника, выделяясь на тёмной рясе, находился массивный серебряный крест.

Княжич с поклоном произнёс заученное приветствие. Ольга подняла набрякшие веки, и в глазах её, увидевших внука, вспыхнула искра жизни.

— Кто к нам пришёл! — радостно проговорила княгиня. — Вольдемар, подойди сюда, детка.

Мальчик приблизился к бабушке и поцеловал подол шёлковых одежд. Та провела ладонью по его мягким волосам.

— Вот на кого надежда, — заявила она. — Ярополк слишком хил и мелок. А Олег простоват... Лишь Владимир — как «владыка примирения» Рюриковичей и древлян Нискиничей — станет князем, достойным Киева!

— Коли примет христианскую веру, — не замедлил проявиться отец Григорий.

— Слышишь, внучек? — оживилась княгиня. — Тятя твой, Святослав, убоялся своей дружины. Для него дружина, верящая в Перуна, выше спасения собственной души. Но тебе, Вольдемар, не пристало трусить. Обещаешь мне, своей бабушке, Киевскую землю крестить?

— Обещаю, конечно, — отвечал княжич легкомысленно.

Ольга засмеялась от радости. И отец Григорий благодушно кивнул.

— Ты, Малуша, не надумала ли креститься? — повернулась больная к матери Владимира.

— Право слово, не знаю, — потупилась та. — Я страшусь гнева Святославлева...

— Перед родами хорошо озариться светом учения Господа нашего Иисуса Христа, — наставительно произнёс священник.

— Да, самой покреститься и дитя новорождённое крестить, — подтвердила бабушка.

— Коли князь позволит...

— Да, позволит он, грешник окаянный! — покривила губы Ольга. — Жди от него этой княжьей милости!.. Надо решать самой.

— Хочешь, дам почитать тебе книгу святую — Евангелие от Матфея? — обратился к Малуше отец Григорий. — Давеча привёз из Моравии отец Иоанн. Писано кириллицей. Прочитаешь — вернёшь.

Женщина сказала с поклоном:

— Буду благодарна. Ознакомлюсь с душевным трепетом.

Неожиданно дверь открылась, и в одрину вбежали два взволнованных юноши — княжич Олег, лет пятнадцати, и его приятель, на три года старше, сын боярина Ушаты — Путята. Преклонив колена и отвесив поклоны, оба стали наперебой объяснять:

— Не вели казнить, а вели слово молвить, великая княгиня!

— Мы с дурными вестями!

— Степняки на подходе к Киеву!

— Мы с Путятой охотились вдоль Днепра в стороне Витичева. Смотрим, а на башне сигнальной костёр горит!

— И навстречу нам — беженец из Родни. Говорит, что в долине Стугны пыль стоит столбом — печенежская конница идёт!

— Мы сказали Люту... то есть Мстиславу Свенельдичу, он уже велел затворить ворота и пошёл снаряжать гонцов к Претичу в Чернигов, за помощью.

Ольга от этой новости подалась вперёд и с испуга перекрестилась:

— Свят, свят, свят, — прошептала она. — Да откуда ж им взяться, степнякам-печенегам, тут? Ведь они далеко, за днепровскими порогами. Хан их Куря — наш недальний родственник и в союзе со Святославом, вместе воевать ходили. Прежде не совались на Киевскую землю.

— Значит, было с чего обнаглеть поганым, — покачал головой священник. — Не дай Бог, что со Святославом стряслось в Болгарии!..

А Малуша крепко прижала к себе сына; тот уткнулся в тёплый мамин живот и стоял ни жив ни мёртв от страха. За окном раздавались раскаты всполошного колокола — он предупреждал киевлян о грозящей опасности, а ему вторил гром, исходящий с небес.

Переяславец-на-Дунае, лето 968 года

Церковь Успения Богородицы оставалась единственной в городе после его захвата Святославом. Он пришёл сюда прошлой осенью, накануне зимы, отхватил часть Болгарии — от низовьев. Дуная и почти что до самой Янтры, — овладел массой городов, а Переяславец провозгласил собственной столицей. Церкви все пожёг, а священнослужителей разогнал. Лишь одна небольшая церковка на окраине, за горой, странным образом тогда уцелела — может, потому, что была из камня, или по недосмотру воеводы Свенельда. В ней служил отец Нифонт — молодой, энергичный, с мощным красивым голосом. Прихожане относились к нему с теплотой и нежностью.

Князь, остыв, повелел Нифонта не трогать. А потом даже разрешил взятой в плен византийской монахине Анастасии на заутрени ходить. Но в сопровождении Милонега и приставленной к ней холопки.

Девочка, узнав, что её похитили и везут не в Константинополь, на юг, а в Переяславец, на север, долго плакала, не хотела есть и молила вернуть её в монастырь Святой Августины. Князь решил посмотреть на гречанку. Был он коренаст, круглолиц и брит. С бритой головы его свисал оселедец — длинный чуб, оставленный на макушке. Длинные усы были, как у рака. Мочку левого уха оттягивала серьга — золотая, толстая, а на ней жемчужины и рубин горели. Серые глаза гипнотически взирали на собеседницу.

— Хороша, — сказал Святослав, разглядывая монашку. — Греческая кровь — одухотворённая кровь.

Калокир, явившийся вместе с князем, говорил с ним по-русски:

— Но Анастасия — гречанка лишь наполовину; по матери Феофано. Иоанн Цимисхий, её отец, по происхождению армянин, из семейства Гургенов. Так же, между прочим, как и сам правитель — Никифор Фока.

— И армянская кровь не хуже, — отвечал Святослав. — Ты спроси у неё, пожалуйста, чем ей так не понравилось у меня в Переяславце? Плохо кормят? Невнимательно за ней ходят? Издеваются? Унижают?

Калокир перевёл на греческий. Девочка сидела нахохлившись, глазки долу, губки сужены. Посмотрела на Святослава мрачно:

— Как он думает — под замком сидеть приятно?

Князь ответил:

— Ничего, это ненадолго. Вот отправим её на Русь — будет без замка. Сделаем княгиней. Замуж выдадим за сына моего, Ярополка. Чем в монастыре погибать — может, веселее получится?

Дочка Феофано молчала, переваривая услышанное. А потом попросила кротко:

— Хоть позвольте мне по уграм на заутреню ходить. Две недели я не молилась в церкви. Это тяжкий грех.

Святослав разрешил и вышел.

Так она и стала посещать отца Нифонта.

С Милонегом, сопровождавшим её, поначалу не хотела общаться: он участвовал в её похищении. Но потом обида забылась, новые заботы стали занимать, и она задала вопрос:

— Милонег, скажи, Ярополк — добрый или злой?

Юноша посмотрел на неё с улыбкой:

— Нет, совсем не злой. Но не слишком добрый...

— Сколько лет ему?

— Около семнадцати.

— А на вид — симпатичный или уродливый?

— Да не знаю, право. Страшным его не назовёшь, но и не красавец. Не особенно такой видный. Он не богатырь.

— А по-гречески понимает?

— Как и я примерно. Нас один учитель учил. Знаешь, Ярополк — мой племянник. Сын моей покойной сестрицы. Мой отец ему — дед.

— Интересно! Твой отец — тоже князь?

— Нет, он волхв.

— Что такое «волхв»?

— Как тебе сказать? Чародей, прорицатель. Может исцелять, вызывать дожди, разгонять облака. Знает все приметы. И гадать умеет — по полёту птиц, по воде, по земле, по расположению внутренностей жертвенных животных.

— Надо же! — сказала она. — И тебе передал это мастерство?

Милонег мотнул головой:

— Я не захотел. Нет желания волхвовать, кудесничать. Место моё — на войне и в походе. В мечниках у князя.

Девочка внимала ему с любопытством.

— Есть ли в Киеве православная церковь? — продолжала она.

— Даже две: на Подоле — Ильи-пророка, но уж больно старая, а вторая в центре — Святой Софии, выстроена лет десять тому назад Ольгой Бардовной. Деревянная, небольшая, но красивая очень. Службы там отец Григорий ведёт. Он княгиню Ольгу крестил, стал её духовником, вместе с ней ездил в Константинополь, а по-нашему, в Царьград. Там она встречалась с Константином Багрянородным, получила благословение патриарха Полиевкта.

— Хорошо, — оценила Анастасия. — Значит, отец Григорий отпустит мне грехи...

Так они ходили по дощатой мостовой, мимо одноэтажных построек Переяславца. Сзади ковыляла холопка — привезённая Святославом из Хазарии, после его похода 964 года. Князю нравилось, как она готовит конину, и поэтому Суламифь отправлялась с ним во все его путешествия.

— Можно заглянуть к ювелиру? — как-то раз обратилась монахиня к Милонегу. — Только посмотреть. Всё равно у меня денег нет.

— Загляни, разумеется. Жалко разве?

Ювелирная мастерская представляла собой небольшой закут, где сидел мастер в кожаном фартуке и припаивал на какую-то брошку мелкие серебряные крупинки. Пахло канифолью. Отложив паяльник и поправив волосы, мастер встал и приветственно поклонился. Говорил он по-русски с явным болгарским акцентом:

— Добры дён, русски госпударь. Честь велика ест на меня посещение то ваш. Чем обязан русски госпударь?

Милонег сказал:

— Покажи-ка, братец, нам серебряные колечки.

Ювелир поклонился и достал несколько шкатулок. У гречанки заблестели глаза, и она, с непосредственностью подростка, начала примерять драгоценности. Небольшое кольцо с маленьким бриллиантиком пришлось ей по вкусу. Отведя руку в сторону, любовалась переливами граней камня.

— Эх, — сказала, снимая. — Почему я ещё не княжна? Не имею права себе купить...

— Сколько стоит? — спросил Милонег.

Мастер поклонился:

— Ползолотника, госпударь. Это ест десять динарий.

— Ладно, я беру, — мечник развязал кошелёк, висевший на поясе, вынул деньги, отсчитал серебряные монетки.

— О, зачем ты тратишься? — покраснела монашка. — Я не вправе принимать от тебя дорогие подарки.

— А, безделица, Анастасо, — отмахнулся юноша. — И тем более, что я тебе буду не чужой, дядей стану.

Взяв колечко, он надел его девочке на пальчик.

— Как красиво! — произнесла она в восхищении. — Я благодарю, Милонег. Можно мне поцеловать тебя в щёку? Как племяннице?

— Можно, — разрешил сын волхва несколько смущённо.

Он почувствовал на своей щеке след от маленьких нежных губ. Что-то ёкнуло у него в груди. Сердце замерло.

Выйдя из мастерской, молодой человек спросил:

— Хочешь, буду учить тебя русской речи?

— О, конечно! — обрадовалась она. — Это было бы очень хорошо! Я могла бы начать немедленно.

Мечник посмотрел на неё игриво:

— Что ж, произнеси: «лю-бовь»...

— Лу-бофф... — вытянула губы Анастасия. — Что такое «лубофф»?

— «Агапэ», — повторил он по-гречески.

Занимались языком каждый день после возвращения из похода в церковь. Милонег объяснял значения русских слов и попутно рассказывал об обычаях, праздниках, об устройстве жизни. Девочка внимала, иногда поражалась:

— Значит, ваша вера допускает иметь много жён?

— Допускает, да. Но, как правило, мало кто заводит себе сразу нескольких. Например, у Добрыни, шурина Святослава от второго брака, две жены. Русская, Несмеяна, в Киеве живёт. А вторая — хазарка, Юдифь, он её поселил в Вышгороде, в собственном дворце. И ещё у него дочка от чужой жены, от Белянки Ушатовны, бывшей замужем за Мстиславом Свенельдичем. Был большой скандал, поединок, и Добрыня ранил Мстишу. Тот едва жив остался. А Белянку свою запер в Овруче. Там она и разрешилась от бремени — девочкой Нежданой.

— А у нас, у христиан, многожёнство запрещено, — говорила гречанка. — Впрочем, — улыбнулась она, — грешников не меньше!

Он смотрел ей в глаза, чёрные, как бездна, на её длинные ресницы, загнутые кверху, на прекрасный рисунок небольших полных губ и старался подавить в себе чувство нежности, то и дело возникавшее в сердце. Уходил с уроков грустный. Долг и совесть мучили его.

Но однажды монашка заявила сама:

— Знаешь, Милонег, нам не надо больше видеться. Пусть другие провожают меня к заутрене. Если больше некому, лучше я совсем в церковь не пойду. И уроки наши тоже не надо продолжать.

Он оторопел и спросил, волнуясь:

— Почему? Я не понимаю.

— Не обманывай, понимаешь! — вспыхнула она. — Это плохо кончится.

На глазах у гречанки выступили слёзы. Милонег взял её за плечи — детские и хрупкие. И приблизил лицо к лицу.

— Нет, — проговорила она. — Мы погибнем оба. Слышишь, Милонег?..

Он не дал ей закончить мысль. Начал целовать жарко и восторженно. Но Анастасия, вырвавшись из рук, стала звать на помощь:

— Суламифь! Суламифь!

Подоспела холопка. Милонег; не сказав ни слова, выбежал из горницы, проклиная себя за безрассудство.

Киев, лето 968 года

Город готовился к штурму печенегами. Степняки расположились в долине, и от блеска островерхих золочёных шатров, если смотреть с городской стены, резало в глазах. Был загублен выращенный урожай — на полях с огородами, примыкавших к Киеву. Печенеги захватили стада, пасшиеся в долине, пчельники порушили и разграбили мастерские (основная масса ремесленников работала на Подоле, а Подол не входил тогда в черту города и поэтому стеной не был обнесён). Жители окрестностей в панике бежали — кто успел прошмыгнуть в ворота до их закрытия, кто на лодках переправился через Днепр. Впрочем, степняки не глумились над теми, кто остался: не насиловали девиц и замужних, не кастрировали мужчин. И вообще вели себя для захватчиков относительно смирно. Только обложили город, и всё. Да стреляли из лука в смельчаков, бесшабашно танцевавших и строивших рожи на гребне стены.

Но Мстислав Свенельдич, по прозвищу Лют, как начальник дружины, оставленной Святославом в Киеве, был готов к наступлению неприятеля. Он велел днём и ночью наблюдать за противником и мгновенно разжигать костры под котлами в случае опасности. А котлы располагались на стенах, и бурлящий в них кипяток низвергался на головы атакующих. Кроме этого всё оружие — палицы, мечи, луки, стрелы — раздавалось мужчинам от тринадцати до пятидесяти и отдельным, наиболее отчаянным женщинам. Уличные старосты следили за порядком. Продовольствие и напитки подлежали учёту и расходовались достаточно скупо.

В это время на другом берегу Днепра появилась дружина Претича. Был он князем в Чернигове и довольно близким родственником Мстислава (чья родная сестра. Любава Свенельдовна, была замужем за сыном Претича). Но, увидев многочисленность печенегов, князь слегка струхнул и переправляться пока что не стал. Он расположился на том берегу, наблюдая за развитием действий. А у стен было всё спокойно, небольшие перестрелки из луков да ночные костры в лагере пришельцев с танцами под бубен.

Так прошли три недели.

И однажды в горнице у Мстислава-Люта за обеденным столом собрались: сам хозяин, долговязый тридцатилетний мужчина с редкой бородой и бесцветными волчьими глазами; волхв Жеривол, отец Милонега, с гривой жёстких седых волос, бритыми щеками и орлиным носом, — было ему за пятьдесят; и Путята Ушатич, юный мечник Мстислава Свенельдича, девятнадцати лет, тоже его родственник — шурин, — угловатый парень со славянским лицом, сколь бесхитростный, столь и косноязычный. Он дружил с княжичем Олегом.

Ели на первое — окрошку, на второе — жареного гуся с яблоками, черносливом и баклажанами, кашу пшённую с маслом, мёдом, пили пиво и красное вино византийского розлива. И вели беседу.

— Не пойму этих степняков, — говорил Мстислав, сумрачно работая челюстями. — Что хотят? Отчего не начинают?

— Силы берегут, — выдвигал предположение Жеривол.

— На измор надеются взять. Дело ясное.

— А продуктов хватит у нас ещё недели на две.

— Голод порождает в людях безумства, — веско замечал отец Милонега. — А тем более — на руках у мужчин оружие.

Голос подал и юный дружинник:

— Как вернётся Святослав да узнает, что княгиню со внуками голодом морили, учинит нам расправу немилосердну.

— Это верно. Вдруг случится что? Не снести тогда головы всем, кто был в ответе.

Помолчали.

— Кабы вместе с Претичем степняков ударить! — помечтал Путята.

— Струсил Претич, убоялся печенежского воинства, — Жеривол вздохнул.

— Не поймёт другого: лучше умереть в бою, чем от гнева князя.

— Кабы с ним снестись, научить уму-разуму...

— Как же ты снесёшься? — усмехнулся Мстислав. — Живо полетит твоя голова от меча поганых.

Тут лицо волхва стало хитроватым:

— Вот что надо сделать!.. — он отставил кубок. — Ведь людей, оставшихся на Подоле, они не трогают? Мы гонца оденем в простое платье, спустим со стены под покровом ночи. Он пройдёт через лагерь степняков, а затем переплывёт через Днепр.

— Риск велик, — покачал головой Свенельдич.

— Если в лагере его не раскроют, так застрелят потом в воде.

— Взрослых на Подоле не так уж много осталось, — согласился с Лютом Путята. — Все они на виду. Новое лицо обнаружат сразу.

— Значит, нужно ребёнка снарядить, — не сдавался кудесник. — Это я беру на себя. Вы подумайте, что сказать Претичу, как его подвигнуть на бой.

* * *

...А в покоях княгини Ольги началась кутерьма: у Малуши возникли первые схватки. Мать Владимира жалобно стонала, лёжа на высоком одре.

Временами накатывал на неё жаркий, душный сон: видела она себя маленькой, как горит любимый Искоростень — город, где она родилась, город её отца, князя Мала. «Тятя, — кричит во сне Малуша, — помоги, не бросай!» Но хватает её на руки не отец, а брат — восьмилетний Добрыня...

Открывая глаза, видела одрину — тётка Ратша гладила её по щеке, говорила ласково:

— Берегиня, Берегиня, сбереги милую Малушу, чистую её душу, как воды напиться, дай ей разродиться! — начинала пританцовывать и махать кнутом — справа, слева, отгоняя нечистых духов. Колдовала над водой, вешала над одром колоски пшеницы, ивовые ветви, мазала роженице лоб и губы мёдом.

Тётка Ратша не была учёной, как Жеривол, но слыла чаровницей-потворницей, заговаривала зубы, отводила порчу, принимала роды. И на княжьем дворе относились к ней благосклонно.

Тётка прыгала с распущенными волосами, тоже в одной рубахе, надетой на голое тело, босиком.

Вместе с ней танцевали и другие повитухи — из числа княжеских холопок.

Но тяжёлое забытье вновь накатывало на бедную роженицу, видела она лицо Мала, сосланного Ольгой в Любеч, где его презрительно называли Малко, не давали видеться с нею и Добрыней. А потом Свенельд, заправлявший в их Древлянской земле, появившись в Любече во время полюдья, меч вонзил отцу под сердце. «Тятя, тятя, — снова звала Малуша. — Не ходи туда, он тебя зарежет!» Он стоял, качаясь, пересиливая смерть, а Свенельд смеялся, обнажая длинные, хищные зубы...

* * *

В Киеве вечерело.

Жеривол взошёл на крыльцо дома купца Иоанна. Иоанн был варяг. Но не тот варяг, большинство которых приходили на Русь непосредственно с севера. Многие норвежцы и шведы счастье и богатство искали по всей Европе. Обживали Исландию. Добирались до Северной Америки. Обогнув Пиренейский полуостров, заходили в Средиземное море, плыли дальше, в Константинополь. Поступали на службу к императору. Становились землевладельцами и купцами. Из таких вот «византийских варягов» и происходил Иоанн. Он крестился в Константинополе, приезжал с товарами в Киев, тут женился, отстроился и осел. Продавал теперь русские товары в Царьграде. И растил трёх детей: двух родных — Павла и Фёдора, а ещё приёмную дочку Меланью, по прозвищу Найдёна. Девочку подбросили к церкви Святой Софии, а варяг Иоанн малютку удочерил.

Жеривол вошёл в дом к купцу, и навстречу ему появился хозяин — крепкий и подвижный, с умным загорелым лицом и приветливым взором. Руку приложил к груди, поклонившись:

— Здравия желаю. Чем обязаны? Разреши предложить чарку розового муската, привезённого мною из Царьграда? — говорил он с лёгким скандинавским акцентом.

Жеривол кивнул:

— Что ж, не откажусь. И, пожалуйста, Иоанн, давай по-простому. Сейчас не до тонкостей в обращении. Я пришёл по делу чрезвычайной секретности.

— В горницу прошу, — пригласил купец.

Горница была чистой, праздничной, с образами в красном углу. Сели, пригубили терпкое искрящееся вино.

— Мы с тобой — люди разной веры, — начал Жеривол, — да и разного племени тоже. Только Киев у нас один. Здесь живём, здесь испустим дух. Ты уйдёшь в киевскую землю — по христианскому обычаю, я взовьюсь к киевскому небу в дыме погребального костра — по обычаю русскому. Нам с тобой нечего делить. И пришёл я к тебе за помощью в этот роковой для Киева час.

— Слушаю, — ответил варяг.

— Сыну твоему; по прозвищу Варяжко, а по имени Павел, десять лет. Он смышлёный мальчик. А великая княгиня Ольга Бардовна стала для него крестной матерью. Княжескую милость надо оправдывать... Иоанн, я прошу: ты дозволь нам послать Варяжко с донесением к Претичу, — и кудесник рассказал купцу о намеченном. — Есть, конечно, немалый риск, — подытожил он. — Но другого выхода мы с Мстиславом Свенельдичем не смогли найти.

Иоанн сидел невесёлый. И задумчиво руки тёр, словно мыл их, подставляя под холодную водяную струйку. Наконец он проговорил:

— Я согласен. Если сам Павлуша возьмётся за это дело. Силой заставлять его не хочу.

— Ну, тогда прикажи кликнуть мальчика.

Павел был кудряв, или, лучше сказать, «каракульчав», — и напомнил Жериволу вьющиеся волосы его Милонега. Он смотрел ясно и открыто, в чём имел сходство с Иоанном. Ольга всегда хотела подружить его со своими внуками. Но из этой затеи ничего не вышло: старшие — Ярополк и Олег — знаться не хотели с «какой-то малявкой» (и к тому же «малявка» много образованней их была — мальчик говорил и по-гречески, и по-норвежски, разбирал кириллицу, знал основные псалмы наизусть); а Владимир, напротив, на два года моложе Павла, был не интересен ему самому. Бабушке пришлось ни с чем отступиться.

— Ты умеешь плавать? — задал свой вопрос Жеривол.

— Как и все ребята на нашей улице, — гордо сказал Варяжко. — В прошлом ещё году Днепр переплывали туда и обратно без остановки!

— Молодцы, хвалю.

Чародей объяснил своё предложение. У мальчишки загорелись глаза.

— Через вражий стан — ух, ты! — он едва не запрыгал от удовольствия. — То-то все друзья мне завидовать потом будут!

— Не спеши, прежде чем идти на это — подумай, — ласково вмешался отец. — Дело чрезвычайно опасное. Надо соблюдать осторожность. А иначе погибнешь.

— Понимаю, конечно, — по-взрослому ответил Варяжко. — Чай, не первый год на свете живу.

— Что ж, тогда пойдёмте ко Мстиславу Свенельдичу — потрепал юного героя по плечу Жеривол. — Нынче ночью и пошлём тебя с донесением. Ладно?

— Бог не выдаст — свинья не съест! — брякнул мальчик.

* * *

...Ночь была тиха и безлунна. Красными цветами на гагатово-чёрном фоне полыхали в долине неприятельские костры. Павла провели к Подольским воротам. Сняли два бревна и сказали, что спустят его на верёвках в эту расщелину. Иоанн, находившийся тут же, обнял сына, осенил крестом и проговорил:

— С Богом, мальчик!

Лют, Путята, Жеривол — все смотрели на Варяжку сочувственно.

— Не забыл уздечку-то? — произнёс Путята.

— Здесь она.

— Ну, тогда ступай.

Павла обвязали под мышками. Два дружинника начали спускать его за ворота.

— Осторожнее, осторожнее, — говорил Иоанн.

Наконец верёвки ослабли. Ратники втащили их опять на помост, брёвна уложили на место. Жеривол воздел руки к небу:

— Силы звёздные! Ветры буйные! Вы летите вдаль, через все моря, через все моря — на вершины гор, на вершины гор — ко вратам небес! Где в небесных возвышенных чертогах пьют-пируют наши покровители, наши покровители — грозные родители. Всем родителям родитель — неподкупный Род. Воевода и сын его — доблестный Перун. И держатель всех небес — яростный Сварог. И хозяин вечного огня — пламенный Дажбог. Не гневитесь, защитите. Вы пошлите к нам лёгкого Стрибога! Пусть летит он, подобно соколу, — быстрый, легкокрылый, заслонит собой отрока земли Русской — Павла, по прозвищу Варяжко, сына Иоаннова, — пусть укроет его от глаз печенежских, неприятельских, немилых, обернёт серой мышью, проведёт вдоль по берегу днепровскому, превратит в краснопёрку юркую и поможет переплыть через воды буйные. А за это принесём мы вам требы жирные, требы сочные, аппетитные. И восславим вас, воздадим хвалу; Воздадим хвалу — на сто тысяч лет!

Волхв завывал, кланялся, обращаясь на восток. Вместе с ним кланялись другие. Только Иоанн, как единственный христианин, истово крестился, бормоча иное: «Отче наш, Иже еси на небеси...» Жаркие слова молитвы смешивались с жаркой темнотой южной ночи.

Оказавшись на земле и избавившись от верёвок, Павел соскользнул за уступ моста, поднятого у Подольских ворот, и по мягкой насыпи съехал в ров с водой. Переплыть его было делом плёвым. Тёплая стоячая жижа отдавала запахом гнили. Скользкая противная глина на другом берегу не давала вскарабкаться наверх. Но, промучившись минут десять, мальчик всё же вылез на сушу, счистил с рук налипшую грязь, выбрался изо рва. Оглянулся вокруг себя. Прямо впереди почивал Подол. Слева и справа горели дозорные костры печенегов. «Главное теперь — не нарваться на конный их патруль, — подумал Варяжко. — Добежать до ближайшего овина, схорониться в нём, высушить бельё и дождаться утра».

Это также удалось довольно легко: брошенных дворов было очень много. Павел шмыгнул в незапертые ворота, разложил на соломе рубашку с портами, притащил из угла попону, растянулся на ней и прикрыл глаза. «Господи, — прошептал Варяжко, — сохрани меня и помилуй, дай мне сил Претича достичь...»

* * *

... А Малуша лежала совсем ослабшая, иногда закатывала глаза. Тётка Ратша хлопотала над ней.

— Не тревожься, девонька, — приободрила её тётка Ратша. — Самое тяжёлое уже позади. Дочку-то как назвать изволишь?

— A-а, я не думала... — прошептала женщина. — Может быть, Потворой, как и мою матушку, покойницу?.. Да, Потворой лучше всего... Покажи мне её, пожалуйста...

— Обязательно, сей же час доставят пред твои ясны очи, милая...

Принесли дитя, упакованное в кружевные пелёнки. Сморщенное личико, сомкнутые губки... Мать смотрела на дочь сострадательно.

— Солнце встанет — и дадим тебе покормить Потворушку, — улыбнулась знахарка.

— Нет, — сказала Малуша, — чует моё сердце: мне рассвет уже не увидеть... Крошку сберегите.

— Вот ещё чего выдумала, глупая! — рассердилась тётка. — Молодая, сильная — сто детей князю нарожаешь! А начнёшь каркать да вздыхать — и беду накличешь, так оно и сбудется. Унесите девочку! — распорядилась она. — Ну а ты поспи, душу успокой, утро вечера всегда мудренее!..

* * *

...Рыжий диск выплыл из-за леса. Осветил красные шатры лагеря черниговцев за Днепром, лодки на воде, жёлтой полосой закачался на волнах. Утренний туман медленно клубился в низинах. Ржали печенежские кони. И в честь Хорса, солнечного диска, драли глотки уцелевшие на Подоле петухи.

Павел открыл глаза, встал с попоны и пощупал одежду. Кое-где она всё ещё была влажной. Но пришлось надевать такую. Подпоясался сыромятным ремешком, взял специально приготовленную уздечку. Приоткрыл дверь овина. Он увидел Плотницкий конец (или, говоря современным языком, квартал) — жили здесь столяры да плотники — те, что строили и боярские хоромы, и простые дома, клали деревянные мостовые, делали домашнюю утварь из дерева — мебель, бочки, корыта, кадки... Некогда весёлый и шумный, Плотницкий конец точно вымер — не дымились летние печки во дворах, не звенели пилы, не визжали рубанки, не стучали молотки, забивавшие калёные гвозди... «Надо выбираться отсюда, — подумал Варяжко. — Если тут никто теперь не живёт, то моё появление будет подозрительным. Побегу или к Гончарам, или к Дегтярям, или к Кожемякам — может быть, у них есть народ на улицах». Юркнув за овин, он спустился в овраг, моментально обжёгся росшей там крапивой, но продолжил свой путь, несмотря на саднившие волдыри, вздувшиеся на голенях. Миновав пару огородов, Павел вновь свернул к жилью, к просыпавшемуся Подолу, и вблизи чьей-то кузни, где подковывали коней, налетел на печенежский патруль.

Три чернявых всадника окружили его. Были они в кожаных штанах и рубашках с металлическими заклёпками, островерхих кожаных шапках и коротких сапогах с бронзовыми шпорами. На запястьях у них, прикреплённые к темлякам, серебрились сабли. Из-за спин выглядывало по луку.

— Эй, ты чья, мальтшик? — плохо владея русским, произнёс главный в карауле. Печенеги по типу лица были ближе к современным узбекам, нежели к монголам. Главный имел усы-стрелочки и смешную бородку, словно бы приклеенную к нижней губе.

— Дворовой я, вавуловский холоп, мой хозяин — Вавула Налимыч, лавку имеет на Торжище, соль продаёт из Галича, — начал плакаться Варяжко, демонстрируя всадникам уздечку. — Конь от него убёг, по кличке Сивка. Говорят, к Кузнецким воротам поскакал. Вы не видели, часом?

Степняки залопотали по-печенежски.

— Я Вавуля знать, — обратился к Павлу главный в патруле. — Я ему спросить. Если ты наврать, будешь умирать.

— Да чего ж мне врать? — стал канючить Варяжко. — Отпустите меня, бога ради, мне без Сивки нельзя к хозяину возвертаться, он меня прибьёт.

Но патрульные слушать его не хотели и погнали Павла впереди себя. Он бежал и хныкал, а они с гиканьем и свистом направляли его по улицам. Жители окрестных домов, вросших в землю, с интересом глазели на эту картину. А патруль и мальчик миновали Брод, где дорога пересекала неглубокий ручей Юрковицу, несколько кварталов Гончарного конца, проскакали мимо Торжища, в глубине которого, обнесённый оградой, возвышался идол бога Велеса, покровителя купцов и хранителя денег, и упёрлись в ворота дома Вавулы. На призывы и крики вышел сам купец — плотный, розовощёкий, подпоясанный красным кушаком. Павел опять закланялся:

— Ты не гневайся, Вавула Налимыч, что не выполнил твоего наказа. Я искал сбежавшего Сивку, а меня схватили. Говорят, я вру, не холоп, дескать, твоей милости, а незнамо кто.

— Мальтшик чья, твоя? — перебил патрульный.

Иоанн, Варяжкин отец, был по положению выше Вавулы, ездил торговать в сам Константинополь, жил на территории города, за стеной. Но купцы, конечно, знали друг друга и приятельствовали отчасти. Так что у Налимыча не было сомнений, чей же сын перед ним стоит.

— Мой, конечно! — крикнул он с наигранной злостью. — Марш домой, ведьмино отродье, вечно встрянет в неприятности всякие! — и влепил Варяжке, убегавшему в дом, смачную затрещину. — Вы уж извиняйте его, несмышлёныша глупого, — обратился Вавула к печенегам. — Я послал его за конём. И уздечка моя, и холопчик мой. Не держите зла.

Главный в патруле вздыбил лошадь, развернул её, и они уехали.

— Затворяй, затворяй ворота! — стал махать руками купец. — Чтоб вас всех язвило!.. Колом в землю!.. Леший вас унеси... — И, оглаживая бороду, в дом вошёл.

Там на лавке сидел Варяжко — хмурый и нахохленный, недовольный собой.

— Ну, смельчак, — подмигнул ему Вавула Налимыч, — как попал к этим бусурманам?

Мальчик встал и отвесил земной поклон.

— Бог тебя храни за оказанное спасение.

— Сядь, дружочек, не мельтеши. Как же мог я не посодействовать Павлу Иоаннычу, мне знакомому со младых ногтей? Ты почти что за сына мне. Принесите каши! — крикнул он домашней прислуге. — Вот попотчую тебя, а ты мне расскажешь...

— Не могу, Вавула Налимыч, — Павел встал. — Надобно бежать. Дело срочное. Снарядили меня... Времени в обрез...

— Нешто каша пшённая помешает исполнению дела? — удивлённо сказал купец.

— Налегке — мне оно спроворнее. — Он заторопился уйти из дома.

— Стой, Павлуша. Квасу хоть испей. Квас-то можно!..

* * *

...Тётка Ратша оказалась бессильна помочь Малуше. Та действительно умирала.

— Волю кликните, — слабо попросила она голубыми безжизненными губами.

Челядинка побежала за сыном. А тем временем к ней в одрину зашли Ольга Бардовна и отец Григорий. Цвет лица у великой княгини был достаточно розов, спала одутловатость и блестели глаза. Головной убор с меховой опушкой, из-под которого выступал платок, закрывавший шею, и парчовая мантия, красные сафьяновые сапожки, позолоченный в руке посох — облик её говорил о вернувшемся здоровье и силе.

— Что ж ты, матушка моя, туг расквасилась? — и Малушина свекровь наклонилась к подушке умирающей. — Аль рожаешь в первый раз? Аль напортила тебе тётка Ратша? Внучку видела — славная девица, забавная. Будь по-твоему, наречём Потворой, а когда окрестим — имя дадим христианское.

— Всем премного благодарна, матушка ... — прошептала Малуша. — Я хотела бы сама окреститься перед смертью... и покаяться... и собороваться...

— Да, для этого и пришёл наш отец Григорий. Но, Бог даст, ты ещё поправишься. Ведь на всё воля Господа!

Тут открылась дверь, и вошла челядинка с Владимиром. Оба стали кланяться.

— Здравствуй, княжич, — сказала княгиня. — Подойди сюда. Матушка твоя сейчас нездорова. Поцелуй ей плечико. Будь хорошим мальчиком.

Глядя на Малушу испуганными глазами, мальчик боязливо приблизился к изголовью постели.

— Милый мой, — завздыхала женщина, — Волечка, голубчик... Ты такой у меня красивый... Вырасти здоровым, счастливым. И сестричку свою, Потворушку, всегда защищай... — Силы её покинули, и она замолкла.

— Мама, не оставляй меня, — слёзы покатились у него по щекам. — Ну, пожалуйста. Я же не смогу тут совсем один. Братья меня не любят; тятя со мной почти не играет...

— Вот неблагодарный ребёнок, — покачала головой Ольга Бардовна. — Я уж и не в счёт! Асмуд тоже побоку!

— Есть ещё Добрыня, — вновь заговорила Малуша, — дядя твой. Ты его держись. Он не посоветует плохо...

— Мама, мама! — стал кричать Владимир и трясти её за руку. — Я люблю тебя. Ну пожалуйста ну прошу, ну, не умирай!..

Но Малуша лежала печальная, с совершенно потусторонним лицом, ко всему на земле уже безучастная.

Плачущего княжича увели из одрины.

— Приступай же, святой отец, — повернулась к Григорию бабушка Владимира. — Кабы и в самом деле не опоздать: худо ей — по всему видать, помирает...

Ольга вспомнила, как хотел Свенельд после смерти Мала извести и его детей. Но она воспротивилась. Отняла Добрыню и послала учить на конюха. А Малушу заставила прислуживать в одрине. Кто же знал, что по смерти жены Красавы, дочери Жеривола, матери Ярополка и Олега, Святослав влюбится в Малушу, княжью ключницу? И Малуша понесёт от него? Очень гневалась тогда Ольга Бардовна, отослала беременную холопку с глаз долой — в дальнее сельцо Будотин. Там несчастная разрешилась мальчиком. Ольга гнев тогда сменила на милость, вольную дала детям Мала, внука и невестку распорядилась вернуть назад и сама назвала Владимиром — «владыкой примирения» — в знак соединения древнего рода Мала с родом Рюрика, правящего в Киеве...

В это время отец Григорий, подготавливаясь к крещению, пел вполголоса священный тропарь. Ольга Бардовна осеняла себя крестным знамением, повторяла вслед за духовником вещие слова...

* * *

...Павел огородами выбрался к Притыке — там река Почайна впадала в Днепр, и сюда же причаливали суда. Но теперь судов уже не было — часть из них ушла на сторону Претича, часть уплыла вверх по течению, к Вышгороду. А зато весь берег был усеян палатками степняков: тут располагалась дозорная часть печенежского войска, наблюдавшая, как ведут себя за рекой нерешительные черниговцы. Проскользнуть к воде незаметно не могла бы даже сороконожка. Делать было нечего: мальчик снова начал трясти пресловутой уздечкой. Он ходил от палатки к палатке, плакал и просил:

— Помогите мне Сивку отыскать... Мой хозяин Вавула Налимыч без него в дом не пустит... Вы не видели — статный, пригожий конь? Ох, за что мне такая немилость, наказанье Господне?..

Степняки смотрели на него с изумлением, пожимали плечами, кое-кто замахивался кнутом. Мальчик уходил, вскоре возвращался, жутко намозолил глаза и вскоре перестал привлекать к себе внимание. Всполошились печенеги внезапно: кто-то из них увидел, как Варяжко уплывает на сторону Претича. Стали потрясать кулаками, бегать и ругаться, и пулять в мальчика из лука. Павел слышал: стрелы ложатся рядом. Пару раз нырнул, не давая врагам прицелиться спокойно. Фыркал, наглотавшись воды, но уверенно плыл саженками — лишь потом, ближе к середине Днепра, отдохнул на спине, глядя в голубое июльское небо. Днепр был студён и могуч. Чистая вода его пахла хвоей. Между облаками порхали ласточки. «Кажется, прорвался, — думал Варяжко. — Хорошо, что у степняков нет ладей. А иначе, конечно, туго бы пришлось. Слава тебе, милостивый Боже! Вот уж как прогоним неприятеля — свечку пойду поставлю в церкви Святой Софии». Приближаясь к берегу, начал голосить — в лагере услышали и подплыли в лодке.

— Ты смотри! — удивлялись черниговцы. — Вот так чудо-юдо-рыба-кит! На глазах удрал у поганых! Ну, герой! Чище княжеского дружинника — молодец!

Обнимали, целовали, тормошили, хлопали по спине. Павел утирал стекавшую с волос воду, отдувался, говорил:

— Спаси вас Бог, спаси вас Бог, люди добрые. К князю Претичу надобно теперь. Я с посланием от Мстислава Свенельдича.

Претич — жилистый и седой, лет пятидесяти пяти, походил на усталую от жизни дворнягу с затупившимися зубами и хриплым голосом. Слушал он Павла с недоверием, думал: «Уж не вражеский ли это лазутчик? Отчего его пропустили печенеги? Может, в искус вводят нас специально? Переправимся через Днепр и в ловушке окажемся у поганых? Очень подозрительно». Наконец он спросил:

— Много степняков на Подоле?

—Да не так чтобы очень мало. Но стоит основное войско с запада и на юг. Видимо их невидимо. А со стороны реки будет меньше.

— Обстановка какая в Киеве?

— Скоро станет голодно. Хлеба мало.

— Сколько ещё продержатся?

— Десять дней, вряд ли больше. А потом настанет лихо.

Претич решил Варяжке поверить. Сведения, принесённые мальчиком, полностью совпадали с его расчётами.

— План у Люта такой, — продолжал рассказывать Павел. — Войско черниговцев делится на две части. Бо́льшая уходит на юг. И в районе Роси, переправившись через Днепр, в тыл заходит к поганым. Небольшой же отряд отвлекает внимание на себя, переправившись тут, у них на виду. И в момент удара черниговцев с юга, из города выйдет дружина Мстислава. Печенеги не выдержат и осаду снимут.

— Хорошо-то оно хорошо, — произнёс черниговский князь, — да ничего хорошего. Сколько моих ратников ляжет при захвате Подола?

— Да, а сколько погубит Святослав, коль узнает, что великую княгиню со внуками не смогли вызволить из города, уморили голодом?

— Тоже верно, как ни поверни — всюду клин... Ладно, Павел, Иоаннов сын, то, что ты сказал, я учту и взвешу. И не буду медлить. Время ожидания истекло. Надо действовать... А сейчас иди — выдадут тебе чистые порты, кашей с перепёлкой накормят и сытой напоят. Отдыхай, добрый молодец. Скоро в бой. Надо быть готовым.

Малая Азия, лето 968 года

В третий поход против сарацин византийский правитель Никифор Фока отправился всем семейством: вместе с женой Феофано и её детьми от первого брака — малолетними императорами Константином и Василием и двумя их сёстрами — Анной и Феофано-младшей. «Пусть помолятся в Палестине у священных камней», — отвечал Фока на вопросы своих сановников. Но была и другая, тайная причина этого решения: он отчаянно ревновал к Иоанну Цимисхию, у которого был с Феофано-мамой давнишний роман, даже общий ребёнок — Анастасия, с детских лет живущая в женском монастыре Святой Августины. И Никифор подозревал, что любовники встречаются до сих пор. Чтобы отстранить Цимисхия от похода, он сместил его с должности главнокомандующего всеми византийскими силами на Востоке и назначил главным управляющим (логофетом) почтами империи. А жену и детей взял с собой в поход. Так он рассчитывал помешать их свиданиям.

Но во избежание неприятностей он оставил женщин и детей вдалеке от боевых действий — в хорошо укреплённом замке Друзион, на пути к Палестине. Те томились от скуки и жары, плавали в бассейне с солёной водой, привозимой бочками с побережья Средиземного моря, лакомились крабами. Мальчики играли в мяч и тренировались в конной езде. Старшему, Василию, было десять, Константину же — меньше на три года. Хуже всех переносила поход маленькая пятилетняя Анна; родилась она недоношенной, через месяц после смерти отца — императора Романа II, и была болезненной, золотушной девочкой. По совету врачей Анну поили верблюжьим молоком и давали лекарство из смеси сока алоэ, сока лимона и мёда. Часто она хандрила, не хотела вставать с постели и просила увезти её обратно в Вуколеон. Старшая из детей — Феофано — угловатый подросток, превращавшийся в девушку, — презирала мать, братьев и сестру, всем грубила и, уйдя к себе в комнату, беспричинно плакала. Феофано-мама вечно спорила с Феофано-дочерью, била по щекам медлительную прислугу, за глаза ругала «этого несносного тюфяка, бросившего нас в Друзионе» и ждала тайных весточек от возлюбленного Цимисхия. Время для державных особ текло медленно.

Как-то вечером Феофано-мать приготавливалась ко сну. Две служанки её раздели, нарядили в прохладную шёлковую ночную рубашку, расчесали чёрные вьющиеся волосы, достававшие императрице до лопаток, смыли грим с лица, сделали ей маску из яичных желтков и мёда. Феофано не так давно исполнилось двадцать восемь. Все её считали развратной, но на самом деле в жизни этой женщины было только трое мужчин: Иоанн Цимисхий, император Роман II и Никифор Фока. Мужу Роману Феофано не изменяла. А любовная связь с Цимисхием, вспыхнув в ранней юности и создав Анастасию, возникла вновь параллельно с Никифором. Совесть не мучила её. Даже, скорее, наоборот: наставлять рога толстому придурку Фоке было весело и во многом приятно. А опасность щекотала любовникам нервы.

Маску сняли, сполоснули лицо ароматной водой, настоянной на жасмине. Феофано отпустила служанок, помолилась под образами и задула свечу. Шёлковые простыни холодили ей тело. «А Василий совсем большой, — вспоминала императрица недавнее своё наблюдение: мальчики в бассейне купались совершенно раздетыми, и она смотрела за ними. — Вылитый Роман. Сложен точно так же. Вероятно, будет не меньшим занудой — в жизни и в постели! — и она тихо усмехнулась. — Ах, Роман, Роман!.. Мы с тобой были счастливы... За Никифора вышла по необходимости... Жирные слюнявые губы... Бр-р!..»

— Феофано! — раздалось рядом, за окном; шёпот был не громок, но достаточно явствен.

Женщина в волнении села. Что это? Как понять? Показалось, нет?

— Феофано, — голос был знакомый. — Слышишь ли меня?

— Господи, Цимисхий! — спрыгнув с ложа, пылкая любовница подбежала к окну. Сдёрнула крючок и раскрыла раму.

С крыши спускалась верёвочная лестница. Вровень с наличником висел Иоанн.

— Ты с ума сошёл! — задохнулась она. — Ну, влезай скорей! Стража тебя заметит!..

Он схватился за раму, ногу поставил на подоконник. И в мгновение ока соскочил на пол в комнате. Сжал императрицу в объятиях.

— Фео, милая...

— Ио.

Жаркий поцелуй обжёг их уста. В голубом лунном свете рыжая борода армянина выглядела зелёной.

— Как, откуда ты?

— Из Константинополя, откуда же? Я не мог без тебя. Мы не виделись целый месяц.

— О, любимый мой! Я ждала от тебя записочку, не рассчитывала на большее...

— Я ведь лучше записки, правда? И меня труднее перехватить.

— Ио, ты безумец. Но я всё готова отдать за такое твоё безумство!..

После бурных ласк оба лежали томные. Поцелуи перемежали речью:

— Надо что-то делать, — говорил Иоанн. — У Никифора всё меньше и меньше сторонников. Зреет заговор.

— Поскорее бы! Он невыносим.

— Этот третий бессмысленный поход в Палестину всех взбесил окончательно. Денег в казне нет, а Никифор едет с огромными обозами, нанимает заморские войска... Русских варваров пустил в Болгарию, а потом послал собственного брата замиряться с царём Петром... Всё постыдно, чудовищно, дико...

— Где теперь наша девочка несчастная? Как с ней варвары могут поступить?

— Говорят, русский князь Святослав объявил, будто выдаст Анастасию за наследника престола, старшего своего сына.

— Всё из-за Никифора. Если бы не он, если бы не миссия Калокира в Киев...

— От Никифора пора избавляться. Пусть вернётся в Константинополь... Он за всё ответит. В том числе за судьбу нашей бедной дочери. Ты поможешь нам?

— О, ещё бы! Выдам с потрохами, отомкну замки, наточу кинжал... Мы объявим тебя василевсом, будешь управлять до совершеннолетия императоров, женишься на мне... Ты ведь женишься на мне, правда, Ио?

— Я мечтаю об этом днём и ночью... — Начал целовать ей глаза и губы. — Никому тебя больше не отдам. Будем вместе до конца нашей грешной жизни.

За окном кто-то тихо свистнул. Иоанн привстал и вытянул шею. Свист раздался громче.

— Это знак тревоги, — сообщил Цимисхий, молниеносно одеваясь. — Мы раскрыты. Что ж, придётся драться.

— О, мой Бог! — Феофано похолодела. — Если ты погибнешь, я умру от горя.

— Может быть, прорвёмся...

Он поцеловал её на прощание — мускулистый, сильный, хоть и ниже Феофано на целую голову, — и шагнул за карниз, на верёвочную лестницу. Вскоре лестница исчезла — вслед за своим хозяином. Женщина стояла и слушала: нет ли звуков боя? топота копыт? звона стали? Но суровый Друзион лишь чернел в ночи зубчатыми стенами. Выходила и пряталась за тучи луна. Далеко в песках, где-то к югу, выл шакал, навевая грусть. Становилось зябко.

* * *

А спустя несколько часов на походном столе в своей палатке византийский правитель Никифор Фока обнаружил неподписанное послание. Вот его слова:

«Василевс! Знай, что твоя жена, несравненная Феофано, продолжает встречаться с Иоанном Цимисхием. Этой ночью логофет тайно приезжал в замок Друзион и спускался в гинекей по верёвочной лестнице. Трое из пяти его слуг были схвачены и убиты охраной замка. Но ему самому и оставшимся слугам удалось бежать. Головы убитых отрублены и являются вещественным доказательством измены — сможешь их найти, возвратившись в замок. Берегись, василевс! Феофано и Цимисхий ненавидят тебя».

Тёмное от загара лицо Никифора стало ещё темнее. Он походил на брата Льва — тоже полный, с крупными глазами навыкате, волосатыми пальцами. Но природа оказалась к Никифору добрее: нос не такой мясистый, на конце чуть приплюснутый, вместо плеши, как у брата, только небольшие залысины, дикция нормальная, чистая.

Он сидел, стиснув кулаки, несколько мгновений. Кровь пульсировала в висках. Стали ярче глазные жилки.

Наконец Никифор позвонил в колокольчик.

— Пётр! — крикнул он хриплым голосом.

Полог палатки дрогнул, и вошёл евнух Пётр — правая рука Никифора, стратопедарх и его племянник.

В Византии оскопление незаконнорождённых детей было делом обычным. Так и Лев Фока, приживший мальчика от рабыни-мадьярки, распорядился его кастрировать. Мальчик с тех пор не имел права на наследство. Тем не менее Пётр воспитывался на равных с другими детьми, стал военным, получил звание стратопедарха, помогал Никифору, вёл его дела.

— Запиши, — распорядился василевс, — мой приказ: логофета Иоанна Цимисхия отстранить от должности, взять под стражу и отправить в его имение. Содержать под домашним арестом вплоть до моего возвращения из похода. Всё. И послать гонцов в Константинополь немедленно.

— Слушаюсь, ваше величество, — поклонился Пётр с улыбкой. Как неполноценный мужчина, незаконный сын Льва Фоки презирал всех влюблённых и испытывал радость от возможности их унизить.

Переяславец-на-Дунае, лето 968 года

В княжеском дворце на обеде было человек шестьдесят. Святослав любил пировать со своей дружиной. Он сидел во главе стола — с непокрытой головой, оселедец намотан на правое ухо, в белой простой сорочке, вышитой возле ворота шёлковыми нитками. От него по правую руку находился Свенельд — его двоюродный дядя и отец Мстислава-Люта. Он служил князю Игорю, вместе с ним ходил на Царьград и скрепил, в числе многих, договор между греками и русскими — о взаимном доверии, беспрепятственной торговле и военном союзе. Было это в 943 году. Год спустя случилось несчастье. Воевода Свенельд был направлен Игорем в полюдье — собирать с подчинённых Киеву земель установленную дань. Первыми платили древляне — в их столице Искоростени княжил Мал. Дань была неплохая — шерсть и шкуры, жито, мёд, ювелирные изделия. И Свенельд, и его дружина не имели к Малу претензий. Но внезапно к древлянам приехал сам Игорь. И потребовал столько же ещё. Те взроптали, Мал сказал: «Княже, не гневи древлянский народ. Мы отдали, что положено. Больше дани нет». Игорь взялся тогда за меч. Но дружинники Мала оказались проворнее: киевского князя связали, а потом предали страшной казни — разорвали пополам, привязав к двум согнутым берёзам... Набежавший вслед за тем воевода Свенельд страшно отомстил...

И теперь Свенельд был ещё не стар — только-только перевалило за пятьдесят. Он ходил в традиционном варяжском одеянии, бархатный кафтан с пуговицами из золота, в шароварах, подвязанных под коленями, гетрах. Борода короткая, чуть подкрашенная, чтобы скрыть седину. На запястьях — золотые браслеты. Главной приметой лица Свенельда были его волчьи глаза: бледно-серые с точечкой-зрачком. Не такие свирепые, как у сына Люта, но достаточно злые.

А с другой стороны от Святослава сидел Добрыня — брат Малуши, сын древлянского князя Мала. Отвечая на убийство Игоря, воевода Свенельд сжёг Искоростень, истребил многих его жителей, князя же с детьми обратил в холопов и отправил жить в близкий к Киеву Любеч. Было тогда Добрыне восемь, а Малуше — три. После смерти отца их взяла к себе во служение Ольга Бардовна. Мальчика учили на конюха, был затем придверочником, ключником во дворце Святослава. Вместе с юным князем ездил на охоту. Подружился с ним. И фактически свёл его с Малушей... Вскоре после рождения Владимира взлёт Добрыни был уже предрешён: Ольга Бардовна им вручила вольную, а любезный князь сделал собственным мечником. Взял в поход на Хазарский каганат, где Добрыня отличился мужеством и силой. Внешне он поддерживал со Свенельдом нормальные отношения, но в душе знал: час его придёт, и варяг этот ненавистный кровью своей заплатит за разор Древлянской земли и за смерть князя Мала...

Невысокий Добрыня был широк в плечах и пригож лицом. Русая борода завивалась колечками. Умный взгляд васильковых глаз подкупал и мужчин, и женщин. А улыбка от уха до уха — белозубая, молодецкая — не одно женское сердечко заставляла стучать с удвоенной частотой. Тридцать лет — удивительный для мужчины возраст: сил — хоть отбавляй, есть уже и опыт, и умение смирять чувства расчётом... Планы же у Добрыни были невероятные: киевский стол — ни больше ни меньше. Пусть не для себя, пусть для маленького племянника Владимира — лишь бы род князя Мала занял на Руси достойное место...

Далее сидел Калокир — византийский посланник, по приказу Никифора Фоки натравивший Русь на Болгарское царство, а затем решивший, что при помощи войск Святослава сможет взять Константинополь и занять трон в Вуколеоне.

Был среди дружинников воевода Вовк, по прозвищу Блуд, шурин Добрыни, сын воеводы Претича. Длинноносый и прыщеватый, он ел, чавкая и чмокая.

Милонег сидел напротив него, через стол, — грустный, погруженный в себя, пивший понемногу хмельное пиво, но почти не трогавший пищи.

А вокруг звякала посуда, пенилась брага, хохотали дружинники, рвали мясо рутами, утирали вышитыми салфетками бороды и губы. Поднимали кубки в честь князя, славных его побед в Греческой земле и во здравие его семьи — сыновей-наследников, матери-княгини и жены Малуши. А когда выпито и съедено было много, Святослав неожиданно сказал, громко и насмешливо:

— Что-то Милонег нынче сам не свой? Что печалишься, будто красна девица, у которой увели на гулянке милого? Или я ошибся?

Все кругом рассмеялись, стали ёрничать, сыпать шутками и толкать Милонега в бок. Юноша сидел с алыми щеками. Наконец он ответил звонко:

— Голова болит, милостивый княже, только и всего.

— Непорядок это, — продолжал насмешничать Святослав. — У моих дружинников голова болеть не должна, а больных да слабых я в дружине не потерплю. Говори открыто, Жериволыч, уж не в том ли причина, что уроки русского языка с греческой монашкой, на которые я дал тебе согласие, неожиданно у вас прекратились?

«Донесла хазарка-прислужница, — догадался юноша. — Больше некому». Молодой человек был готов провалиться сквозь землю. Но сказал уверенно:

— Нет, наоборот: те занятия прекратились по причине моей болезни.

— Ну, гляди, гляди, — посуровел князь. — Я тебе девку поручил, ты теперь за неё в ответе. Станешь сохнуть по ней, а тем паче — она по тебе, буйную головушку твою вылечу не травами и отварами, а мечом харалужным. Та гречанка — невеста Ярополка, твоего племянника. Каждого предам смерти, кто посмотрит на неё с мыслями блудливыми!

Вся дружина загомонила, стала обсуждать эту новость. Милонег сидел, вперившись в пустую тарелку.

— А туба у тебя не дура, — брякнул Вовк ему через стол. — Я бы тоже не устоял, право слово, в первый же момент залучил бы птичку в тёмном уголке!

Милонег посмотрел на Вовка с едва сдерживаемым бешенством. Пальцами сдавил крышку у стола — так, что даже ногти сделались бескровными. Ноздри округлил, яростно дыша.

— Блуд, заткнись. Скажешь про неё ещё слово — выпущу кишки.

— Ладно, ладно, — смутился тот. — Я пошутил. Мне и дела нет до этой милашки.

Не исключено, что их разговор мог бы кончиться мордобоем, если бы в палату не ввалился Путята. Был он весь в дорожной пыли, грязный и всклокоченный. Шапку снял, поклонился в пояс.

Шестьдесят челюстей в удивлении замерли.

— Чур меня, чур! — бросил кто-то.

— Ты ли это, Путяте?

— Прискакал из Киева?!

Святослав поднялся из-за стола.

— Что случилось? — проговорил.

— Не вели казнить, вели слово молвить, княже.

— Да, велю.

— Лихо пришло на Киевскую землю. Степняки осадили город. Месяц киевляне не могли выйти за ворота. Мы послали за Претичем во Чернигов. Он стоял, долго не решался, но потом ударил, перейдя через Днепр. А Мстислав Свенелвдич со своею дружиною выбрался из города и напал на поганых. Те бежали на юг, запросили мира. Дескать, не хотим Киев разорять, наша цель — Святослава выманить из Болгарии. Нам за то плачено от царя Петра.

Гул прошёл по рядам дружинников. Князь стоял, глядя исподлобья.

— А меня послали к тебе, — продолжал Путята, — доложить о том, что произошло. С города осада снята, степняки присмирели будто. Но в любой момент могут вновь напасть. И тогда ещё неизвестно, выдержит ли Киев. Вот, великий княже, всё как на духу! — и гонец опять поклонился в пояс.

Святослав сел неторопливо. Взгляд его был тяжёл и мрачен.

— Узнаю руку Никифора Фоки... — проворчал он с неудовольствием. — Сам бы Пётр не додумался до такого шага...

— Испугался, мерзавец, за трон в Вуколеоне, — согласился с ним Калокир. — Что намерен делать, Святослав Игоревич?

— Пусть сначала дружина скажет, — по традиции объявил Ольгин сын.

Мнения дружинников разделились: часть хотела тут же сниматься — ехать защищать землю предков; часть считала, что угроза невелика, надо завершить поход на Балканах, а затем уже идти биться с печенегами.

— Ну, а как поганые вновь пойдут на Киев? — возражал им Добрыня. — Под угрозой жизнь княжеских детей. Вот о чём надо прежде думать!

— Ничего с твоим племянничком в Киеве не случится, — говорил Свенельд, зло блестя глазами. — Печенеги не дураки, понимают: сунутся всерьёз — не снести им тогда головы от князя, наша месть будет беспощадна. Степнякам платили за русский страх. Это ясно. Исполнять их коварный план просто неразумно.

Святослав молчал. Напряжённо думал. И в конце сказал о своём решении:

— Я повелеваю: войско в сорок тысяч во главе со Свенельдом и Вовком остаётся в Переяславце. И надеюсь, что Калокир будет вместе с ними. Я завоевал эту землю и с неё не тронусь. Мы ещё прибьём русский шит на ворота Царьграда!.. А другую часть — в двадцать тысяч — я беру с собой Ты, Добрыня, поедешь тоже. Милонег повезёт гречанку в обозе. Разобьём поганых и вернёмся сюда. Не отдам Дунай! Здесь отныне моя столица! И да будет так!

— Будет так! — крикнули дружинники и сомкнули кубки.

Люди славили мудрость своего предводителя, обсуждали предстоящее дело. Между тем Путята приблизился к князю и сказал вполголоса:

— Извини меня, Святослав Игоревич, но имею я и другую весть, ибо то касаемо только лично твоей семьи.

Крупные шары-желваки вздулись на щеках Святослава.

— Говори, — разрешил правитель.

— От родов умерла Малуша. А на третий день умерла и новорождённая, дочка твоя — Потвора...

Князь прикрыл глаза и сидел, скорбный и сутулый.

— Бедная сестрёнка! — сморщился Добрыня. — Берегиня не сберегла... Ах, как горько! — и залился горькими слезами, уронив на руки светлую свою голову.

Болгария, лето 968 года

У царя Петра было превосходное настроение. Всё, что он задумал, складывалось отлично: Святослав ушёл на подмогу Киеву; установлен мир с кровожадным Никифором Фокой, более того — есть согласие женить малолетних византийских императоров — Константина с Василием — на болгарских царевнах, малолетних ныне Ирине и Кире; вместе с ними поедут учиться в Вуколеон юные царевичи — Роман и Борис; а любовница Петра — сдобная Мария, бывшая кормилица всех его детей, — от него беременна. Разве это не счастье? Правда, пять лет назад македонский боярин Никола, взбунтовавшись на западе Болгарии, отхватил себе половину территории царства. «Ничего, — думал Пётр, — скоро доберусь до наследников Николы — сыновей Давида, Моисея, Аарона и Самуила. Лишь бы только выбить Свенельда с северных земель, Доростол очистить с Переяславцем. Вновь Болгария заблещет могуществом — от великой Германской империи на западе и до Чёрного моря на востоке, от мадьярских земель на севере и до византийских на юге! Нам чужого не надо, я не претендую на бывшие наши владения на Волге — там, где жили предки и откуда затем пришли на Балканы; но Дунай от Янтры до устья — мой! Возвращу, как бы трудно ни было!»

Он, призвав писца, начал диктовать послание византийскому правителю по-гречески...

Тут необходимо одно пояснение. Дело в том, что в те времена термин «Византия» не употреблялся. Жители Восточной Римской империи с центром в Константинополе (ныне — Стамбул) величали себя потомками римлян, или ромеями. А свою страну, соответственно, Романией. Но поскольку обитали в ней преимущественно греки, то язык их «ромейский» был ничем иным, как изысканным диалектом греческого. (До Константинополя древнегреческий город на Босфоре назывался Византий. И отсюда произошло наименование этой страны — в поздней, современной научной литературе).

Словом, Пётр сочинил такое письмо:

«Василевсу Романии, предводителю ромейского народа, венценосному сокрушителю сарацин Никифору Фоке из рода Гургенов — года 6476 от Сотворения мира, месяца августа, третьего дня.

Ваша царственность! Шлёт Вам братские объятия царь болгарский Пётр, сын Симеона. Да хранит Господь Бог Вас, и Ваше семейство, и ромейский народ!

Мы весьма довольны миссией Вашего вельможного брата, куропалата Льва Фоки: наконец-то недоразумениям между нами положен предел, и оба наших народа в прочном союзе смогут приумножить общее могущество на Балканах, и в Европе, и в Азии! Благодарны Вам за честь, оказанную моим детям. Цесаревичи Борис и Роман вместе с цесаревнами Кирой и Ириной смогут прибыть в Константинополь по весне будущего года. Да благословит Небо предстоящий их брачный союз с императорами Василием и Константином!

Что касается союза военного, то, Никифор, прошу Вашу царственность не откладывать надолго подкрепление болгарскому войску, о котором было говорено со Львом. И хотя Святослав со своей дружиной поспешил на выручку осаждённому печенегами Киеву, всё равно оставшийся Свенельд очень нам опасен. Воевода Вовк продолжает разорительные набеги на болгарские города и сёла. С ними в Переяславце — изменник Калокир, голова которого слишком засиделась на его плечах. Надо предпринять совместную кампанию в отсутствие Святослава. Лучше этой осенью. В крайнем случае — ранней весной будущего года.

Жду вестей от Вашей царственности.

Здравие императорам Константину и Василию, сёстрам их порфирородным Анне и Феофано-младшей! Процветание Вам, Никифор Фока, и императрице Феофано!

Бог Вам в помощь!»

Не успел он закончить, как в палаты царя забежала прислужница с женской половины и закланялась, и заголосила:

— Батюшка, ваше величество, радость-то какая: разрешилась от бремени славная Мария, добрая кормилица царских детушек!

Пётр, по привычке, в волнении взялся за бороду:

— Кто? Родился-то кто?

— Девочка, ваше величество. Да такая белая, милая, пригожая — чисто вылитое ваше величество!

— Цыц, дурёха! Не болтай языком то, о чём болтать не положено. Передай Марии — я сейчас зайду, посмотрю на крошечку и благословлю её в этот мир.

Царь прошёлся к окну и обратно, встал на колени, поклонился иконе Божьей Матери и перекрестил себя.

— Назову её Софьей, — сказал. — В знак того, что верну под свою корону славный город Средец с церковью Святой Софии!..

Он не знал — да и знать не мог, что родившейся дочке уготована удивительная судьба — и не здесь, на Балканах, а на Руси...

Поднепровские степи, лето 968 года

Святослав сделал ставку на мобильную конницу: брать с собой пехоту в ладьях было нерасчётливо. Двадцать тысяч кавалеристов и кибитки в обозе — вот и весь, как сказали бы теперь, экспедиционный корпус. Он смотрелся в степи красиво: стройные могучие скакуны — все с мундштучными удилами, неподкованные, горячие, в лёгкой сбруе и с прямыми сёдлами. Сзади седел — притороченные доспехи... (Современные художники любят изображать древнерусское войско в походе — в островерхих шлемах и кольчугах, со щитами и копьями. Это всё фантазии: и пехота, и конница надевали доспехи только перед боем. Путешествовать в таком облачении было жарко, неудобно и тяжело.) На древках у конников развевались стяги — красные и белые, золотые; красный трезубец на белом фоне — гербовый знак киевских князей. Ветер надувал лёгкие полотняные и шёлковые одежды, развевал гривы лошадей, волосы у воинов. Сзади скакали запасные лошади, ехали кибитки обоза — с фуражом, доспехами, продовольствием, перевязочными материалами, лекарствами...

Тут же двигалась кибитка с гречанкой, рядом с возчиком скакал Милонег. Он смотрел на степной пейзаж, тянущийся мимо, ковыли, вспархивающих дроф, крупы лошадей, скачущих впереди, на колёса кибиток и думал: «Вот прогоним поганых, попрошусь обратно в Переяславец. Я не выдержу долго в Киеве. Видеть её женой Ярополка, представлять, как он может ею овладевать... Угораздило же меня присохнуть!» А потом шептал заклинания-остуды традиционные: «Встану я, сын Перунов, в чистом поле, да на запад хребтом, да к востоку лицом, помолюсь и поклонюсь Берегине с Ладой — пусть они сошлют с небес птицу-орла. Пусть садится орёл на ретивое сердце, вынимает печаль-кручинушку, тоску великую, полетит птица-орёл на океан-море, да садится на белый камень, да кидает там печаль-кручинушку, тоску великую. Как этому камню на сей земле не бывать, так и мне, сыну Перунову, тоски-кручины не видать!» Но остуды действовали слабо: ежедневное общение с Анастасией разрывало душу влюблённого.

Да и девочка чуралась его. Опускала глаза при встрече, лепетала в ответ что-то непонятное, перескакивая с греческого на русский и обратно. А хазарка-прислужница зорко наблюдала за ними.

Но однажды, когда до Киева оставался всего лишь день пути и когда Милонег, расстелив у кибитки рогожу, стал подкладывать под голову седло, готовясь ко сну, вдруг Анастасия чёрной тенью спрыгнула с повозки и склонилась к нему. Он привстал на локте, и лицо его оказалось рядом с лицом монашки. Юноша увидел в её глазах отблеск дальнего костра, на котором конники готовили ужин.

— Милонег... — прошептала девочка. — Суламифь есть храпеть... я хотеть объяснить... завтра будет Киев, а потом будет Ярополк... Господи! — всхлипнула она, перейдя на греческий. — Я сойду с ума, я не знаю, на что решиться. Я умом хочу сделаться примерной женой, чтобы княжич гордился мною... А душа... а моя душа... — Голос её прервался, но она нашла в себе силы вновь заговорить: — Не сердись, Милонег, ты, конечно, осуждаешь меня, если князь узнает, он меня убьёт, но держать в себе больше не могу... Я люблю тебя. Ты — единственный, кому я хочу подарить своё целомудрие... Выбор за тобой. Если хочешь — бежим!

Он провёл рукой по её щеке, ощутил бархатную кожу — тонкую и нежную, совсем детскую. Тихо-тихо поцеловал, непорочно, жалобно.

— Настя, милая... — Притянул монашку к себе, утопил нос в вортничке её платья. — Я бы с радостью... Но — нельзя, нельзя! Святослав — мой князь, муж моей покойной сестры, Ярополк — племянник... Существует долг... честь, приличие... Не могу предать — понимаешь?

Девочка заплакала:

— Значит, ты совсем не любишь меня...

— Глупая!.. Я тебя люблю. «Поллэ агапэ», — выговорил он по-гречески. — Мы с тобой «ои лиан филойнтес» — очень любящие, да?

— Как же, «филойнтес»! Отчего тогда не хочешь бежать?

— Я сказал тебе... Я и сам близок к помешательству... Думаю о тебе каждую минуту, ничего не могу поделать... Но такая, видно, наша судьба. Что по-русски значит «судь-ба»? Это «суд Божий». Боги всё решили за нас... Милая, прощай. Я готов за тебя умереть, но готов и умереть за верность слову, данному мною Святославу!..

— Значит, слово сильнее нашей любви? — Настя стала кусать ногти на руке.

— Настенька, любимая! — он схватил её, обнял, поцеловал — сильно-сильно, отстранил и вскочил: — Всё! Прощай! Больше мы с тобой никогда не увидимся! — и ушёл в сторону шатра Святослава, быстро скрывшись в непроглядной темноте летней ночи.

Бедная гречанка сидела убитая. Но потом услышала, как прислужница Суламифь кашляет во сне, перестав храпеть, ловко влезла опять в кибитку и легла на тюфяк.

— Где ты есть там ходить? — проворчала хазарка, недовольно ворочаясь под своим одеялом.

— Маленький нужда, — солгала монашка тоже по-русски.

— Маленький нужда и болшой лубов! — огрызнулась та, повернувшись к невесте Ярополка спиной.

Милонег же оказался у костра, близ которого, положив на колени руки, находился Добрыня. Он взглянул на юношу, улыбнулся и произнёс:

— Что, не спится?

— Да, не хочется, — ответил сын Жеривола.

— А Настасья-то не сбежит, пока ты гуляешь?

— Не сбежит. И куда бежать? Степь кругом.

— Ну, гляди, я предупредил. — Он подбросил в огонь пару толстых веток. — Что ж, садись. Правды нет в ногах. Покукуем вместе.

Ветки принялись гореть хорошо — с треском, щёлканьем, — осветив Добрыню оранжевым цветом. Милонег опустился рядом, на ковёр, расстеленный на траве.

— Хочешь ли вина? — посмотрел на него Добрыня. — Фряжское, хорошее.

— Что ж, не откажусь.

Брат Малуши достал кожаную флягу, вытащил пробку:

— На, отведай.

Тёплое вино было терпким. Милонег с удовольствием сделал три приличных глотка. Поблагодарил. И почувствовал, что немного расслабился.

— У меня в своё время тоже приключилась история, — будто угадав его мысли, отозвался Добрыня. — Первая любовь... Я тогда ещё был холопом, княжеским придверочником. И однажды на Купальскую ночь я случайно оказался в паре с Белянкой — дочкой боярина Ушаты. Было ей лет четырнадцать, мне — на два года больше. На Купалу нет бояр и холопов — все в одном хороводе ходят, вместе прыгают сквозь огонь, поливают друг друга из ведра и купаются... То была прекрасная ночь! Я влюбился в Белянку до потери сознания... — Он пошевелил веткой угли. — Но проходят праздники, наступают будни. Вскоре я узнал, что Мстислав Свенельдич, по прозвищу Лют, сватался к Белянке, и Ушата дал согласие на этот союз...

Милонег вздохнул:

— Ну а ты? Как себя повёл?

— Что мне было делать? Я — холоп, привратник, он же — сын самого Свенельда! Сразу после свадьбы Лют с Белянкой уехали в Овруч... Ты, наверное, знаешь: после убийства Мала, моего отца, наша исконная земля сделалась Свенельдовой вотчиной. А поскольку Искоростень был спален дотла, Овруч превратили в древлянскую столицу... У Белянки от Люта родилось двое детей... Но однажды, во время полюдья, мы увиделись. Я, уже вольный, сопровождал Святослава. А от Киева до Овруча — день пути... Наши чувства с Белянкой вспыхнули с новой силой, и на тайном свидании мы соединились... Ну об этом узнал Мстислав, чуть меня не зарезал, мне пришлось его ранить... В общем, от меня у Белянки родилась девочка Неждана.

— Но, насколько я знаю, ты женился на Несмеяне, дочке Претича из Чернигова? — произнёс Милонег.

— Да, пришлось. Так велел Святослав. Он хотел посредством нашего брака укрепить связи с Претичем. Ей тогда исполнилось тридцать. И у нас до сих пор не было детей...

— А Юдифь?

— О, Юдифь! Я привёз её умирающей из похода в Хазарию. Сладостная бестия... Поселил у себя во дворце, что построил в Вышгороде. От Юдифи у меня — близнецы, девочка Милена и парень Савинко. А потом пришло известие из Овруча о смерти Белянки. Я поехал и Неждану забрал к себе. В Вышгород отвёз, во дворец к Юдифи. Ничего, они подружились.

Затухал костёр. Догорала ночь.

— В общем, не грусти, — подытожил рассказ Добрыня. — Первая любовь — самая, конечно, прекрасная. Но бывают и вторая, и третья. Жизнь длинна. На её пути разное случается.

— Нет, — сказал Милонег, — кроме Анастасии, в жизни у меня никого не будет.

— Хватит, хватит, — ткнул его в плечо воевода. — Утро вечера мудренее. Спать пора. Скоро будем в стольном Киеве...

* * *

А когда рассвело, забежал в шатёр к печенежскому хану Кирею (по-русски — Куре) командир тысячи Асфар, рухнул в ноги, стал кричать и метаться:

— Не руби голову, светлейший, виноваты мы, мой дозор, мои караульные: проглядели, прохлопали. На подходе — конница Святослава!

Хан сидел застывший, как Будда. Жёлтое лицо прорезали морщины — шли они от скул к подбородку. На губе чернели небольшие усы. И бородка загибалась свинячьим хвостиком. Стопудовые веки выглядели сонными.

— Далеко? — спросил печенег низким голосом.

— Час езды отсюда.

— Хорошо. В лагере — подъём. Строить боевые порядки. Выедешь вперёд на своём коне, скажешь русскому воеводе: хан желает переговоров. Лично с князем, с глазу на глаз. Печенеги уйдут с Киевской земли, если Святослав нас не тронет.

— Будет исполнено, будет исполнено, — начал кланяться Асфар.

— Да, — сказал Кирей, проведя ладонью по блестяще-лысому черепу. — Не забудь прилюдно казнить всех своих дозорных. Как бы ни было, а служить хану плохо — никому не позволено.

* * *

...Замечательная картина — конница Святослава перед боем! Островерхие шлемы, блестящие на солнце, красные щиты каплевидной формы, лес взметённых к небу копий, бронь кольчуг.

Стяги, бунчуки. Трубный звук походного рога, грохот бубна. Звяканье удил. Храп коней.

А напротив, через поле, — печенежское войско. Кожаные щиты у мечников, кожаные шапки у лучников. Конница по краям. И людей у неприятеля больше — раза примерно в два. И поэтому, если ввязаться в бой, неизвестно ещё, кто окажется победителем.

С поднятой рукой, без оружия, выехал Асфар. Встал в середине поля: видно его хорошо, а стрела не долетит, не достанет. С русской стороны выехал Добрыня — тоже без оружия. Съехались, сказали друг другу приветствия. Плохо выговаривая слова по-гречески — на языке-посреднике — печенег изложил просьбу хана.

— Передам, — ответил Добрыня. — Встретимся тут же через четверть часа.

Князь пошёл на переговоры.

Возвели шатёр в центре поля. Справа, в сопровождении трёх телохранителей, появился Куря. Был он в высокой шапке, отороченной мехом, в куртке из зелёного бархата, расшитой жемчугом, и зелёных сапожках с загнутыми кверху носами. И на каждом из пальцев полыхало по перстню. Слева подъехал Святослав — в белых простых одеждах, с красным поясом и в красных сапожках. Голова ничем не прикрыта, неизменная серьга в левом ухе. Рядом с ним скакало трое мечников.

Оба властелина спешились и вошли в шатёр с двух сторон, Сдержанно поприветствовали друг друга. Сели на лежавшие на коврах тюфяки и заговорили по-гречески.

— Мне заплатили за то, чтобы выманить тебя из Болгарии, — улыбнувшись, показал небольшие резцы Кирей. — Я условие выполнил. Но сражаться с тобой, мужем моей покойной племянницы, у меня желания не было. Предлагаю разъехаться с миром.

— Как же я могу тебя отпустить, — возразил ему Святослав, — если ты унизил Русскую мою землю, осквернил её копытами своей конницы, Киев осадил, запер в нём моих сыновей, а твоих двоюродных внуков, и мою престарелую мать-княгиню? За такие поступки платят или жизнью, или крупной данью.

— Что ты хочешь, князь? — печенег был вполне спокоен.

Собеседник его молчал.

— Денег и рабов? Может быть, наложниц?

— Всё, что ты назвал, я сполна имею. Мне нужна твоя военная помощь.

— Вот как? Для чего?

— Я вернусь в Болгарию будущей весной. Стану бить Петра и его покровителей из Царьграда. Я уже в союзе с мадьярами. Присоединяйся. Все богатства Второго Рима мы разделим по справедливости.

Хан задумался. Веки его больше чем на треть радужки прикрыли. Наконец он проговорил:

— Хорошо, будь по-твоему, я согласен. Сам войной в Болгарию не пойду, но людей предоставлю и тылы тебе обеспечу крепкие.

— Значит, по рукам.

— Что ж, увидимся весной, Святослав.

— До свидания, Куря.

Через час печенеги стройными рядами уходили на юг. Русские смотрели на них, улыбались, щурились. Потешались вслед:

— Что, поганые, съели Киев? Суньтесь теперь ещё! Живо задницы ваши смуглые подсмолим! — и смеялись в голос.

Стоя у кибитки, степняков провожала взглядом Анастасия. В тёмном платке, тёмном платье, девочка, несмотря на зной, ощущала дрожь. «Господи, помилуй, Господи, помилуй», — повторяла она. Будет ли судьба благосклонна к ней? Как её встретит Ярополк? Как она встретит Ярополка?

Рядом на коне гарцевал Милонег. Юноша не смел встретиться с любимой глазами.

Киев, лето 968 года

Солнце к трём часам пополудни стало похоже на яичный желток. Серая дорожная пыль поднималась в воздух. Приходилось моргать и кашлять. Спрятаться от пыли можно было в кибитке, но внутри жар стоял ужасный — раскалённая парусина, висевшая куполом, обжигала пальцы, если к ней притронешься. Суламифь откинула задний полог и обмахивалась платком. Юная гречанка ехала раскисшая, ко всему безразличная, вместе с кибиткой безропотно переваливаясь из стороны в сторону и трясясь на ухабах. Топали копыта и скрипели колёса. Щёлкал кнут возничего, слышались его возгласы:

— Н-но, родимая! Шибче, шибче! Эх, залётныя! Скоро Киев...

И, действительно, тут же разнеслось: «Киев! Киев!»

Девочка стряхнула с себя дремоту, подползла на коленях к переднему пологу и, слегка приподняв его, ткнулась носом в плечо возничего. Тот увидел её и расплылся:

— А, проснумши... Глянь-ка вон туды, — и кнутом показал на второе солнышко, изредка мелькавшее в клубах пыли. — Стольный град. Видишь, нет? Здесь тебе и жить...

Сердце у монашки заколотилось. Вскоре солнышко стало больше, чётче, сделалось понятным: там, в лучах настоящего солнца, золотились островерхие крыши дивных резных теремов. Горизонт отступал, и гора, с Киевом наверху, делалась всё заметнее. Не случайно русские слова «город» и «гора» общий корень имеют. Город строился на горе. Огораживался оградой. У подола горы были огороды, лачужки. Мастерские, хибарки...

Наконец дорога выбралась на берег, Днепр блеснул внизу синим рукавом, и открылась картина: грандиозная река, плавная, седая, фиолетовый лес на том берегу, круча жёлтая с ласточкиными гнёздами; крыши кажущихся игрушечными домов на Подоле; городские стены, сложенные из брёвен, с вежами — смотровыми башнями, крепкими воротами, сплошь окованными железом, и подъёмные мосты на толстых цепях; над стенами — крыши теремов, позолоченные, похожие на пластинчатую кожу древних ящеров; всё это на фоне чистого голубого неба, редких облаков, в обрамлении зелени садов и травы.

— Что, красиво? — спросил возничий.

Девочка сказала:

— Очень красивый, да!

Вскоре стало видно, что по гребням стен бегают люди и машут руками, шапками и платками. Русское войско, а с ним и кибитка, прекратили движение. Киевляне опустили подъёмный мост, распахнули ворота. Князь выехал вперёд один. А ему навстречу вышли: Ольга Бардовна, Жеривол, княжичи и Претич, Лют, бояре — кланялись приветливо, хлеб и соль вручили на вышитом полотенце.

— Ярополка-то видишь, нет? — обернулся возничий к Настеньке. — Тот, который повыше. Худенький такой.

Юная гречанка всматривалась в фигурку. Но лицо различить на таком расстоянии было очень трудно.

Вышли из ворот музыканты — с бубнами, гудками со смыками и волынками. Стали петь, играть и приплясывать. Повалил народ. Неожиданно князь поднял руку, и по длинным рядам прокатилось, как по морю волны: «Анастасия!.. Анастасия!..»

Милонег, сидевший на коне сбоку от кибитки, приказал возничему:

— Ну, вперёд! — и поехал расчищать дорогу впереди себя: — Посторонись! Едет невеста Ярополкова! Путь невесте! Не зевай!..

Девочка, осенив себя крестным знамением, сжала от волнения руки.

Все смотрели на неё: с любопытством, удивлением, радостью. Расступались конники. Милонег делил ряды надвое. Наконец колёса загремели по брёвнам подъёмного моста. Ближе, ближе ворота... У монашки задрожал подбородок...

Святослав подошёл к кибитке. Посмотрел на Анастасию. Длинные его усы весело топорщились. Улыбались глаза. Протянул руку:

— Милости прошу в стольный град. Выходи, невестушка.

Девочка, смущаясь, приняла его руку, спрыгнула на землю. Рядом с князем пошла, глаз не смея поднять. Но потом подняла и увидела Ольгу Бардовну. У великой княгини — в мантии парчовой, с драгоценными подвесками и височными кольцами — на лице написано было лёгкое презрение.

— Да, красива, — сказала она ровным голосом. — Греческая кровь — сразу видно... Только не надейся, княже, что Никифор Фока будет после их союза лучше к нам относиться. Дочка-то внебрачная... Если б сам Цимисхий к власти у них пришёл — вот тогда больше вероятности.

— Поживём — увидим, — отвечал Святослав. — Познакомься, Анастасия: это твой жених — Ярополк.

К ней шагнул худощавый юноша — серые глаза, как у князя, неширокий лоб, скошенный чуть-чуть подбородок; бледное лицо, под глазами круги; в лобном обруче горели бриллианты.

— 3-здравия желаю, — княжич заикался слегка. — Очень рад з-знакомству. Понимаешь ли ты по-русски?

— Да, немножко есть понимать, — покраснела девочка.

— Это мой второй сын — Олег, — продолжал вести её Святослав. — Это третий — Владимир.

Мальчик посмотрел на неё снизу вверх: шаловливый, насмешливый, круглый нос — в мелких конопушках.

— Ух, какая красивая у меня невестка-то будет! — восхитился он. — Был бы я постарше, сам бы на ней женился!

Все кругом рассмеялись. Грянула музыка, и в толпе закричали: «Слава князю! Слава Киеву! Слава великим русичам!» Жеривол обнял Милонега, а Добрыня — Владимира. И процессия вошла в Градские ворота.

Повернули налево и пошли между стен: дело в том, что сквозного пути в город не было; в целях военной безопасности после внешних укреплений делали вторые, внутренние, с небольшим просветом между ними, и попасть из внешних ворот во внутренние можно было, двигаясь по периметру. С гребней стен сыпались цветы и горсти пшеницы: киевляне приветствовали князя и его семью, веселились счастливому избавлению от захватчиков.

Ярополк приблизился к Насте и сказал, волнуясь:

— Как п-прошло твоё путешествие? Ты устала, наверное?

— Да, немножко мы есть устали, — согласилась она. — Пить хотели. Мы идти очень далеко?

— Нет, не очень. Как придём во дворец, я в-велю принести питьё.

— Да, спасибо. Я хотеть спросить, Ярополче.

— Слушаю, пожалуйста.

— Ты не очень меня казнить, если я ходить церковь Святой Софий? Я христианский вер: Бог Отец, Бог Сын, Бог Дух Святой.

Княжич помотал головой:

— Н-ничего, я не стану против. Бабушка моя, Ольга Бардовна, тоже ведь крещёная. Но венчаться мне и тебе предстоит всё равно по славянскому обычаю, а не в церкви.

— Понимать. Это я терпеть.

А когда процессия прошла вторые ворота, сотни голубей взмыли в небо. Это было очень красивое зрелище: стаи белых птиц между облаков. Голубятню держал каждый уважающий себя киевлянин. И не ради писем — голубиной почтой на Руси почти что не пользовались, — только для забавы, для красоты. В пищу голубей не употребляли.

Мостовые в Киеве были деревянные. Их мели постоянно, чистотой заведовал княжеский тиун и его подручные; на того горожанина, возле дома которого находили грязь, налагали штраф.

— Вот детинец, — сказал Ярополк Анастасии. — Это княжьи хоромы, капище к-кумиров и торговая площадь — Бабин Торжок.

— Что есть «капище кумиров»?

— Это одно из наших святилищ. Туч приносят жертвы русским богам. А когда з-закладывали город, в жертву принесли человеческого младенца. И отсюда происходит имя «детинец».

— Маленький ребёнок убить? — поразилась гречанка.

— Не убить, а отдать на небо. Приобщить к богам. Он теперь с небес з-защищает нас.

Девочка от страха перекрестилась. Знала бы она, что сейчас Жеривол говорил князю Святославу! Для христианского уха наставления волхва были бы, по крайней мере, дикарскими.

* * *

— Завтра надо устроить праздник, — поучал ведун. — Соберём киевлян, всю твою дружину, отдадим на заклание юношу, быка и двенадцать петухов. Сварим мёду...

— Да, я сам брошу жребий, кто пойдёт на святую жертву. Подбери шестерых — лет пятнадцати-шестнадцати.

— Подобрал уже. Юноши пригожие, все один к одному. Боги останутся довольны киевским посланником.

— Хорошо. Есть ли среди них христиане? Я бы не хотел портить отношения из-за этого с матерью.

— Всё учёл. Пятеро из них нашей веры, а один иудей — хазарин.

— Значит, порешили.

Подойдя к воротам княжеских хором, Святослав повернулся к народу и сказал громогласно:

— Люди добрые! Я прогнал поганых с Киевской земли. Станем жить отныне, как прежде! Возблагодарим за это богов. Завтра будет праздник. Милости прошу — стар и млад, все, кто хочет, все, кто может, — сесть за общие столы, разделить с нами жертвенную трапезу. И отпраздновать бракосочетание сына моего Ярополка с греческой царевной. А теперь по домам — в баньке мыться, очищаться перед завтрашним священнодействием. Слава Перуну и отцу его Роду!

— Слава! Слава! — громыхнула толпа.

А позднее, когда Святослав, вымытый, душистый, несколько хмельной от выпитой браги, розовый от банного пара, сладко размышлял, кого вызвать из своих холопок на ночь к себе, двери его одрины открылись, и вошла Ольга Бардовна. Правый глаз её нервно вздрагивал. Это было признаком крайней возбуждённости.

— Ты, — сказала она и ударила посохом об пол, — ты велел Жериволу выбрать юношей на заклание? Или, может быть, я ослышалась?

— Маменька, не надо, — отмахнулся князь. — Я и так сделал более того, что мог сделать: запретил включать в их число юношей-христиан. Только для тебя.

— Ах, спасибо тебе большое, благонравный ты наш сыночек! — с показным сарказмом поклонилась та. Изменившись в лице, Ольга Бардовна вновь ударила посохом об пол. — Варвар. Людоед. Хочешь на равных быть с королями германцев, чехов и мадьяров, с василевсами Царьграда, а ведёшь себя, как последняя чудь и пермь.

— Я веду себя, как считаю нужным, — огрызнулся он. — Это ты всегда в рот смотрела Иеропии. На поклон поехала к Константину Багрянородному. А потом, когда он подох, устремилась за покровительством к германцу Оттону. «Ах, Оттонушка, защити, помоги, напусти на Русь римского епископа!» Нешто мы без римского папы управлять не умеем?

— Вижу, как ты умеешь, — посмотрела с презрением Ольга. — До сих пор краснею, как вспомню, что ты сделал с епископом Адальбертом. Старый человек, он приехал от германского императора с помыслами добрыми. Ну а мы? Выставили в шею, вырвали волосья и избили до полусмерти! Да, культурный князь, ничего не скажешь! Вся Иеропия над нами смеялась.

— Не смеялась, а трепетала. То ли ещё будет после того, как я щит прибью к воротам Царьграда! Сделаю Дунай внутренней рекой у моих земель, со столицей в Переяславце!

— Бросишь Русь? — поперхнулась княгиня.

— Разделю её между сыновьями. Справятся.

— Не посмеешь! — крикнула она. — Слышишь, запрещаю! Русь делить никому не дам. Вот умру — делай всё, что хочешь. Но пока я жива, Русь единой будет. Отмени заклание юношей, или мы поссоримся.

— Никогда, — сказал Святослав. — Мой народ хочет жертвы. Он её получит.

— Ну, прощай тогда, — повернулась Ольга. — Завтра же с утра уезжаю в Вышгород.

— Воля вольная. Скатертью дорога.

— Бездарь. Неотёсанный. Весь в отца-бражника! — и она ушла, громко хлопнув дверью.

— Ведьма старая, — пробубнил Святослав. — Всё равно по-моему будет. Я хозяин Руси. Мне перечить никто не смей!..

Новгород, лето 968 года

Вече, как всегда, собралось на Торговой стороне, на особой площади, где по северному краю протекал ручей, слева начинались улицы Рогатица и Бояна, справа, чуть поодаль, на холме Славно, высился кумир.

Современное представление о вече — как о чём-то шумном, беспорядочном и базарном, якобы призывом к которому служит звон вечевого колокола, все бегут и галдят, а нередко отношения выясняют при помощи кулаков. Но на самом деле ничего подобного не происходило. В Новгороде на этот счёт был железный порядок. Каждая улица имела собственное вече — небольшое, местное, — избирала старосту, наделяла его печатью. Уличанские старосты выбирали концевого — старосту каждого конца (квартала). Каждый конец обладал собственной печатью, знаменем и полком во главе с воеводой. А уже концевые старосты и другие лучшие люди собирались на городское вече.

Созывалось оно регулярно, по приказу посадника или тысяцкого. Городские чиновники, именуемые Подвойскими, или биричами, обходили концы и оповещали о вече. Все рассаживались на специально устроенные ступеньки. Дьяк и подьячие вели протокол. Каждый получал отдельное слово, и никто не перебивал. Был и колокол, но звонил он чисто ритуально, знаменуя собой начало заседания и его закрытие.

Только иногда, в пору смут и общественных волнений, вече возникало стихийно, при скоплении «лучших», «меньших» и «чёрных» людей. Но такие эпизоды были исключением.

В этот раз поводом послужила смерть посадника Остромира. Он ходил в посадниках тридцать лет, после гибели Игоря принимал жену его — молодую Ольгу Бардовну — с надлежащим к тому почтением, был согласен на все её условия: дань платить в две тысячи гривен ежегодно, в случае войны выступать с Киевом в едином союзе, но при этом сохранять новгородскую вольницу, напрямую не подчиняясь киевской княжьей династии. Святослав в Новгород не лез, покорив на востоке вятичей, хазар, ясов и касогов, а на юге — болгар. Жили в целом спокойно. Торговали, строились. Остромир искусно сдерживал мощную антикиевскую партию во главе с Угоняем — тысяцким. Тот хотел стопроцентной свободы, не платить дани и образовать Новгородско-Псковское государство, независимое от Киева. Остромир считал это преждевременным.

Но теперь он скончался. Угоняй созвал вече, чтобы коллективно решить: как себя вести дальше.

Собрались с угра. Пахло свежескошенным сеном, кожей вычищенных сапог. Тысяцкий сидел в кресле Остромира — капитальном, дубовом, с солнечным орнаментом на высокой спинке. Этот жест Угоняя многим не понравился: что ни говори, тысяцкий — ещё не посадник, и чужое место раньше времени занимать никому не след.

На ступеньках сидели концевые старосты, прочие бояре, сотские, подвойские. Все они — представители знатных родов и зажиточного купечества; в городе известные, слово их — закон. Дьяк ударил в колокол. Вече открыл Угоняй. С перебитым носом и неправильным прикусом зубов — нижняя челюсть выступает за верхнюю — он своим лицом мог напомнить современную собаку-боксёра. После традиционных приветствий тысяцкий сказал:

— Досточтимые граждане Господина Великого Новгорода! Предлагаю избрать нового посадника. Остромира любили все — за его доброту и ум, мудрость и учёность. Но эпохи кончаются, и эпоха достославного Остромира тоже канула в Волхов. Надо жить по-новому. Сколько можно заискивать перед Киевом? Главное — для чего? Наши с вами поля обильны, к нам приезжают гости-купцы со всей северной Иеропии, с Волги и с Востока. Мы торгуем в Германии, Галлии и у ляхов. Наш покровитель — Род, а не сын его Перун. Роду не приносят человеческих жертв, он не любит этого. Ибо Род — природа, Родина, родник, роды, рожь, урожай, плодородие, родители, родственники, порода... Наконец — народ!.. Отсоединившись от Киева, Новгород заживёт не хуже, а лучше. Сам себе голова. Мы не будем нападать на южных соседей. Пусть живут, как они хотят. Станем торговать и дружить. Помогать в случае опасности. Но пришла пора заявить киевскому князю: мы не данники тебе, мы должны быть с тобой на равных! А теперь — ваше слово.

Встал боярин Рог — чернобровый, с проседью в тёмной бороде. Он принадлежал к партии Остромира.

— Граждане! — произнёс боярин. — Я тут представляю Неревский конец. Наши уличанские веча обсуждали этот вопрос. Всё, что говорит Угоняй, выглядит красиво. «Независимость», «новгородская вольница»... Но нельзя забывать, что отказ от дани — это война. Святослав не потерпит этого, А дружина его сильна. Мы погубим людей, Новгород спалим, а добьёмся ли своего? Что такое две тысячи гривен в год? Для таких хозяев, как мы, сумма небольшая. А за эти деньги мы имеем и спокойствие, и достаток, и возможность самим решать все свои дела. Неревский конец хочет мира с Киевом.

Рога поддержал староста Словенского конца — Бочка. Маленький и толстенький, он кричал тонким голосом, в такт размахивая ладошкой:

— Умное правление — не лезть на рожон! Если б нас притесняли и душили налогами, мы, конечно бы, возроптали. Но теперь — повода не вижу! И посадника надо выбирать из числа холодных голов. Угоняй — горячая голова. Я свой голос за него не отдам!

«Погоди, придёт моё времечко — посчитаемся ужо», — думал тысяцкий, но держал пока язык за зубами.

Слово получил Плотницкий конец — староста Порей. Был он шурином Угоняя и придерживался его партии. Рокотал неторопливо, как из-под воды пускал пузыри:

— Нешто мы глупее поднепровских полян? Нешто Киеву мало земли без нас? Выберем Угоняя и накажем ему заключить союз с варягами, что сидя т в Старой Ладоге. Чудь и меря также будут на нашей стороне. Это сила! А полки Святослава далеко, в Болгарии. Их бояться нечего.

Спор зашёл в тупик, выступавшие начали повторяться, и тогда выступил Богомил, по прозвищу Соловей, новгородский волхв, столь же уважаемый, как и киевский Жеривол. У него была короткая стрижка, бритое лицо, подбородок с ямочкой. Он ходил в белой плотной мантии безо всякого украшения, только с небольшим шейным обручем, называемым также гривной. Богомил сказан:

— Если людям не хватает ума и рассудка, надо обратиться за советом к богам. Я вчера это сделал... Совершил таинство гадания, как учили предки, как написано в чудодейственных книгах, данных нам самими богами... Внутренности белого петуха открыли мне будущее...

— Что сказали боги? — в нетерпении спросил Бочка.

— Боги велели не избирать Угоняя. Более того, боги велели не избирать никого из новгородцев. Ибо смута тогда грозит великому городу нашему.

— Как же так? — удивился Рог. — Жить совсем без посадника? Это странно.

— Я не говорил — без посадника, — продолжал Богомил загадочно. — Я сказал — без посадника из нас. Боги велели ехать посольством в Киев. И просить Святослава посадить в Новом городе собственного сына.

Все недоумённо молчали. Наконец взорвался Порей:

— Ни за что! Соловей, наверное, резал не того петуха! Или не по правилам! Быть того не может, чтобы боги велели такую глупость!

— Не кощунствуй, — обиделся волхв.

— Как же понимать такое небесное изъявление? — обратился к нему Угоняй.

— Вижу в том добрый знак, — сказал Богомил. — Через сына сможем воздействовать на отца. А потом, в случае смерти князя, сына посадим на киевский стол. Так, без войны, будем править Русью.

Все задумались.

— Что ты ни говори, я проголосую за Угоняя! — произнёс Порей. — И других призываю — шевелить своими мозгами, а не петушиными!

Лучшие люди эту реплику обсмеяли и затем приступили к голосованию. Каждый получил от подьячего по квадратику бересты. Было необходимо выдавить писалом только одну букву: «У» — Угоняй или «Б» — Богомил. Под конец собрали «избирательные бюллетени» в общий короб, и подьячие стали подсчитывать голоса. Дьяк провозгласил:

— В нынешнем вече — двадцать шесть законных его участников. Все они подали свои буквы. Результаты такие: за Угоняя — десять, а за Богомила — шестнадцать. Утверждается предложение Богомила!

Волхв воздел руки к небу:

— Слава Роду! Слава мудрости проницательных новогородцев!

Угоняй со своими друзьями, проклиная кудесника, быстро покинул площадь. Остальные, окружив Соловья, говорили, что именно ему, чародею, надо возглавить посольство в Киев.

Киев, лето 968 года

В церкви Святой Софии, больше похожей на часовенку, деревянной, уютной, изнутри расписанной приглашённым специально греческим богомазом, подходила к концу заутреня. Возблагодарив Иисуса Христа за счастливое избавление киевлян от печенегов, ведший службу отец Григорий благостно сказал:

— Низко поклонимся, братие, отроку Павлу, сыну Иоаннову, за мирской его подвиг. Не жалея живота своего, он отправился через бурный Днепр и подвиг войско Претича на святую битву с полчищами захватчиков. Так и только так должен поступать христианин — отдавая всего себя людям, Родине и высокой идее. Многие лета рабу Божьему Павлу, и его отцу Иоанну, и всему их семейству!

Павел стоял смущённый, очи долу, теребил в руке шапку. Иоанн, напротив, был горд, радостно кивал взглядам прихожан, как бы говоря: да-да-да, это мой старший сын оказался таким героем, это я его воспитал в духе заповедей Иисуса Христа, это благодаря ему мы теперь живём, радуемся, молимся. На него посмотрела Анастасия — чуть левее стоявшая, в чёрном простом платке, тёмно-фиолетовом платье. «Мальчик похож немного на Милонега, — подумала она. — Господи! О чём это я? У меня сегодня бракосочетание с Ярополком. Вспоминать другого — тяжкий грех», — и перекрестила себя, торопливо шепча молитву. В это время отец Григорий также осенил паству крестным знамением, и народ начал расходиться из церкви.

— Извините меня, владыка, — подошла к священнику Настя, говоря с ним по-гречески. — Я хотела бы побеседовать с вами.

— Говори, дочь моя, слушаю внимательно.

— Вы, конечно, знаете: князь Святослав выдаёт меня замуж за Ярополка. К сожалению, они не христиане, и венчание будет не в церкви, а по древнему языческому обычаю. Я хотела бы покаяться в этом, исповедоваться, получить отпущение грехов.

— Что ж, приветствую твоё несомненно законное желание. Воспоследуй за мной, дочь моя, и очистись от всех поступков, камнем лёгших на твою бессмертную душу...

Исповедовалась она в задней комнате церкви, сидя на маленькой скамеечке, пальцы сплетя в нервический узел. Говорила порывисто:

— Отче, есть в чём раскаяться... Ярополк мне не мил. Он хотя и достойный юноша, но люблю я другого. Думаю о нём и переживаю...

— Кто же это? — спросил священнослужитель.

Чуточку замявшись, девочка ответила:

— Милонег.

— А, из наших... Я-то, грешным делом, подумал, что ещё из твоей жизни в монастыре...

— Что вы, отче, как можно!

— А была ли ты, дочь моя, с Милонегом близка?

— Да, два раза. Первый раз мы поцеловались в Переяславце, а второй — на подходе к Киеву.

— Целовались только?

— О, не больше!

Пастырь улыбнулся:

— Ну тогда не страшно, грех твой не велик. Бог тебя простит.

— О, благодарю! — и она прижалась губами к его руке.

— А других не имеешь каких богомерзких дел?

— Больше никаких, клянусь, отче!

— Хорошо. Выйдешь замуж за Ярополка — после брачной ночи выкупайся в реке, скверну смой с себя, а потом поставь свечку Деве Марии, Пресвятой Богородице нашей. Ничего, на Страшном суде Иисус Христос, Бог даст, не станет тебя карать за союз с язычником, — и отец Григорий дал ей вкусить от хлеба и вина, сняв грехи и благословив на праведные дела.

* * *

...В это время Добрыня умывался в одной из клетей княжьего дворца, где уснул, допоздна пируя с несколькими гридями. Окончание вечера он помнил с трудом: голова гудела, а во рту была выгребная яма. Поливал ему из кувшина белобрысый холопчик, поражённо смотревший, как катаются у Добрыни на плечах и на шее живописные мускулы. Воевода кряхтел, брызгался и крякал. Принял от холопчика полотенце, тёр лицо и грудь. Мокрые пшеничные волосы завивались на лбу у него колечками.

Приоткрылась дверь, и Добрыня увидел Претича. Косо падавший из оконца свет представлял черниговца совершенной дворнягой: патлы седые — как висячие уши, щёки дряблые, губы — брылы, и глаза побитого существа.

— Вот где ты, — оживился Претич, показав при разговоре зубы жёлтые и неровные, как опята, выросшие на пне. — Я тебя ищу по всему дворцу.

Отдав полотенце холопчику, брат Малуши отослал слугу и затем натянул рубаху на голое тело. Вежливо сказал:

— Что ж, присядем. Слушаю тебя.

— Надо потолковать, Добрынюшка, — брылами-губами затряс Претич. — Как-никак не чужие мы. Я тебя за сына считаю. И прошу поэтому по-отечески: помирись-ка, пожалуйста, с моей Несмеяной. Плакала вчерась. Упрекала тебя, сердешная: все дружинники домой воротились, жён своих милуют, только я одна, как соломенная вдова, дескать, бобылюю. И то правда: ты домой ночевать не явился, будто нет у тебя жены, будто холостой. Я, конечно, знаю: Несмеянин-то норов — не подарок, баба своенравная, в мать пошла, мне от той, покойницы, доставалось шибко. Но коль скоро уж вы обвенчаны — объезжали дуб и озеро, клялись Ладе и Леле, — надо вместе жить, как от века завещано. Внука мне родить. Чай, не девочка уже Несмеяна — тридцать пять годков. Скоро поздно будет. Надо бы поспеть, пока молодые.

Зять его вздохнул:

— Я обиделся на жену за её ненависть к Неждане. Нешто дочь моя в чём-то виновата? Я привёз Неждану из Овруча, после смерти Белянки, поселил у себя в дому. Что тут началось! Вечные придирки, разные уколы — ешь неправильно, говоришь неправильно, моешься неправильно. Слёзы, крики... Мне пришлось дочку увезти. Разве что дело? Если любишь меня, то люби и моих детей; а тем более, боги нам не дали детушек совместных.

Претич рассудил:

— Правильно считаешь. Я уж говорит Несмеяне. Дескать, выбирай: или норов твой, или муж. Коли муж — сдерживай себя, уступай, не лезь. Вроде согласилась. Ты не гневайся, Добрынюшка, отнесись к бабе с пониманием. У неё от бездетности злость внутри играет. Понесёт ребёночка — сразу помягчеет.

Брат Малуши нехотя сказал:

— Ладно, я попробую... Пусть она готовится: вместе пойдём на праздник. Будет паинькой — ворочусь домой.

Радостный черниговец хлопнул в ладони:

— Молодец, зятёк! Милые бранятся — только тешатся. Побегу скажу Несмеяне: то-то будет рада, лучшие наряды наденет, кичку расписную, рясны, гривны, обручи и перстни. В грязь лицом не ударит перед народом. Дай тебя поцелую, добрый.

Тесть и зять по-родному облобызались. После ухода Претича сын древлянского князя Мала вытер щёку, сплюнул на пол и проговорил, к самому себе адресуясь:

— Потерплю чуток. Посажу Владимира на стол — буду поступать, как душе угодно... Несмеяна — что ж? Сына мне родит — всё тогда прощу.

* * *

...Между тем приготовления к свадьбе шли уже полным ходом. Весь обряд венчания полагалось совершить до полудня: «чтоб семья в гору шла». Выбранные заранее девушки из боярских семей были назначены дружками невесты. Встретив Анастасию после церкви, повели для омовения в баню. Там её раздели и натёрли золой (мыла ещё не знали), тёплой и холодной водой облили, причитая при этом:

— Мылася — испугалася, чисто вся растерялася... Потеряешь ты, молода, да из косы алу ленточку, да свою дивью ту красу-красоточку...

А в предбаннике уже ждала тётка Ратша, исполнявшая обязанности свахи. Усадив Анастасию на лавку, расчесала ей волосы, заплела в косу красную шёлковую ленту. Дружки облачили невесту в белую рубашку, а затем подошли с понёвой — юбкой — и, раскрыв её, стали голосить:

— Вскочи, милая, вскочи, славная!

Ратша объяснила гречанке, что таков обычай: прыгнуть в понёву — значит удачно «выскочить замуж». Девочка справилась с этим благополучно: влезла босыми ногами на скамью и скакнула. Дружки затем надели на неё мягкие чувяки, вышитую безрукавку и красивый кожаный пояс. Ратша навела марафет: насурьмила девочке брови, нарумянила щёки. Шею ей украсили ожерельем из янтаря. К поясу привесили амулеты: колокольчики и кусочки шерсти. Рукава у рубашки закрепили дорогими браслетами. Голову покрыли шёлковым платком.

Параллельно шли приготовления ложа: простыней застелили двадцать семь ржаных снопов, а под потолком развесили шкурки сорока соболей. Всю одрину Жеривол окропил из чары заговорённой священной водой. Произнёс молитвы.

Наконец составили брачный поезд — несколько колясок с запряжёнными в них белыми конями. В гривы и хвосты коней были вплетены разноцветные ленты, а коляски убраны яркими коврами.

Ярополка вывел Добрыня — оба в дорогих парчовых нарядах, вышитых рубахах, гривнах и браслетах. Поклонились Святославу и пошли за невестой. Девушки-челядинки мели перед ними дорогу.

В клети сидела Анастасия, рядом с ней стояла тётка Ратша. Поклонившись, Добрыня произнёс:

— У меня есть купец, а у вас — товар. У меня есть жених, а у вас — невеста. Так нельзя ли их свести в одно место?

Ратша поклонилась и сказала:

— Коли с добрыми словами, добрыми делами — что ж, бери, нам не жалко! — и передала Добрыне гречанку. А сама пошла за женихом.

По дороге их обсыпали рожью, хмелем, мелкими монетами и овсом.

В свадебном поезде устроились так: впереди — Святослав и Жеривол; во второй коляске — Ярополк и Добрыня; в третьей — Ратша с Анастасией; а за ними — дружки, музыканты, родственники, бояре. Щёлкнул бич, свистнули возницы, зазвенели колокольчики под дугами. И процессия понеслась за ворота детинца, к Лысой горе, где стоял четырёхгранный кумир.

Это был колоссальных размеров идол с четырьмя головами — каждая голова на особой грани, каждая грань смотрит в определённую сторону света. Главное божество — Макошь-Берегиня, матерь урожая, обращённая к северу. Справа, на восток, — Лада-Рожаница, покровительница любви и семейного очага. С запада — Перун с молотом в руке — бог войны, громовержец. И Дажбог, наконец, обращённый на юг, — олицетворение солнца, пламени, плодородия и тепла.

Выйдя у подножия Лысой горы, все по узким ступенькам поднялись к кумиру, стали на колени. Жеривол, воздев руки к небу, произнёс молитву. Святослав специальным топориком обезглавил трёх петухов — белого, чёрного и рябого. Окропил кровью идола и ладонью, вымоченной в крови, руки новобрачных соединил. Молодым поднесли на блюдечке кольца — символ женского детородного органа. А жених и невеста надели их друг другу на палец — символ мужского органа. Дружки при этом спели:

— Стоит девка на горе и дивуется дыре — свет моя дыра, дыра золотая, куда тебя дети? На живое мясо надета!

И под звуки бубна молодым надели на головы венки — «обвенчали», а кудесник три раза обвёл брачующихся вокруг идола. Их опять обсыпали — перьями умерщвлённых петухов, славя при этом разлюбезную диди-Ладу, вместе с дочкой её божественной — диди-Лелей. Снова сели в коляски и поехали в близлежащие рощи — объезжать святые дубы и священное озеро — Опечень. А к одиннадцати угра возвратились на княжий двор, где уже стояли накрытые столы с угощениями.

Тут произошли следующие действа. Тётка Ратша увела молодую в клеть, расплела ей косу, расчесала волосы смоченным в вине гребнем, заплела в две косы и надела кичку. Вывела к столу и сказала:

— Гости дорогие, вот невеста-краса, и была у неё одна коса, а теперь две косы, значит, стало больше красы. Всех она теперь поцелует, но пускай жених её не ревнует, потому что она, горда-тверда, будет отныне его навсегда!

И Анастасия пошла по рядам, кланялась, как её учили, и говорила: «Спасите вас боги за вашу доброту!» — и прикладывалась к устам каждого. Женский стол стоял отдельно: разодетые боярыни и супруги купцов, дружинников. Стол мужской — ближе к княжьему; тут сидели, помимо прочих, Иоанн-варяг, сын его Павел и Вавула Налимыч, громко облобызавший княжну в обе щеки. Княжий стол стоял на сенях — на втором этаже дворца. Тут Анастасия поцеловала дружинников, и Мстислава Свенельдича, от которого сильно пахло потом, и учителя Асмуда, щекотнувшего её своими бровями, воеводу Претича, маленького Владимира в его конопушки и зардевшегося Олега. Рядом с Жериволом сидел Милонег. Что ж, пришлось поклониться и ему, прошептать слова благодарности и скользнуть губами по его губам. Он легонько сжал её руку, и невеста при этом едва не лишилась чувств. Но пришла в себя, наградила поцелуями Жеривола, Добрыню и Святослава. Подошла к Ярополку, и Добрыня связал их у пояса шёлковой алой лентой. Новобрачные поклонились, выпили вина — каждый из отдельного кубка, несколько глотков, а затем слили своё вино в общий кубок и отпили вместе. Ратша принесла им большое яблоко — символ эротической силы, и они вкусили его, весело хрустя. Жеривол нарядился в медвежью шкуру, стал плясать вокруг молодых, говоря при этом: «Как мохнат хозяин леса — так и вы будьте богаты! Как силён хозяин леса — так и вы будьте плодородны! Как умён хозяин леса — так и вы сохраняйте рассудительность!»

Вынесли большой каравай — в три обхвата. Святослав отрезал кусок, разломил его надвое и вручил жениху с невестой. Те посыпали солью, обмакнули в вино и съели. Каравай затем разделили на много частей и раздали гостям. Ели также: расписные пряники, крашеные яйца, чёрную икру, осётров отварных, кашу сладкую и кашу солёную, пили мёд и пиво. Выпив, били глиняные чарки, восклицая громко: «Сколько черепья — столько и ребят молодым!»

Вынесли зажаренную свинью. Отрезанную голову её поставили среди княжьего стола, рылом к воротам, — символ плодородия. Ели свиное мясо, приобщаясь к его магической силе. Ели гусятину, а гусиный язык дали новобрачным — он, согласно поверью, будоражил чувственность.

После третьей перемены жениху и невесте полагалось удалиться в одрину. Их вела за собой тётка Ратша. Занавесив платком оконце, чародейка обсыпала ложе хмелем и дала новобрачным чару с вином, чтобы они умылись.

— А теперь, молодка, ты должна разуть молодого мужа и вином сполоснуть его ступни. А супруг должен сапожком по плечам тебя ударить — это будет означать, что ты ему покорилася. — Ратша наблюдала за исполнением ритуала, а затем произнесла:

— Я приду через час за рубашкой молодицы, на которой останется девушкина кровь, дабы всем показать, что невестушка была чиста и невинна! — поклонилась и вышла.

Оба сидели с разных концов одра. Ярополк пошевелил пальцами на ногах, липкими от вина, и сказал, смущаясь:

— З-знаешь, Настя, у меня из женщин никого ещё не было.

Девочка ответила:

— Я иметь гоже никого.

Он взглянул на неё:

— Люб ли я тебе?

Та пожала плечами:

— Мне отец Григорий учить: «Стерпится — слюбится», да?

Ярополк дотронулся до её руки. Новобрачная инстинктивно дёрнула локтем, чтобы руку свою отнять, но потом обмякла и позволила жениху пальцы поцеловать.

— Ты такая к-красивая, Настя, — он смотрел на неё с восхищением. — Как царевна-лебедь. Ты не бойся меня, пожалуйста, я тебя любить буду нежно-нежно, как сама того пожелаешь.

Девочка взглянула на него исподлобья. Он сидел взволнованный, красный от стеснения и совсем не страшный. Добрые глаза, приоткрытый рот. Волосы, конечно, жидкие, на щеках — юношеский пух, подбородок маленький. Но бывают и некрасивее. Ей ещё повезло, что не злой и не мерзкий. Может быть, действительно: стерпится — слюбится?

— Ты смотреть в окно, — сказала она. — Я сама раздеться и ложиться в постель. И тогда ты ко мне идти.

— Будь по-твоему, — кивнул Ярополк.

* * *

...Праздник на сенях и на княжьем дворе шёл по нарастающей. Пили за молодых, за великого князя, за могущество Руси и богатство её народа.

— Спой, Добрынюшка, спой! — попросил Олег. — Больно я люблю, когда ты поёшь!

— Да не время ещё, — покривился тот.

— Спой, пожалуйста, — поддержал сына Святослав. — Тихо все! Наш Добрыня свет Малич из рода Нискиничей будет петь! Гусли принесите!

Если хочет князь — отказать нельзя. Как ударил Малушин брат белыми своими перстами по струнам, как запел чистым низким голосом, так заслушались люди, зачарованные сидели. Воевода же пел:

— Во лесу ли, во дубраве, на высоком дубу чёрный ворон сидит. Чёрный ворон сидит, чёрным глазом глядит. «Ах ты, ворон-воронок, вещая ты птица, ты скажи мне, добру молодцу, сколько лет живёшь?» Отвечает ворон: «Триста лет живу, всё на свете видел, всё на свете знаю, всех на свете могу рассудить». — «Ты скажи мне, ворон, вещая ты птица, где мой батюшка, Мал свет Нискинич, князь древлянский, мой заступник и мой господин?» Отвечает ворон: «Мал свет Нискинич, твой батюшка, князь древлянский, твой заступник и твой господин, он убит-зарезан нечестивой рукой и сгорел на краде — погребальном костре, косточки его лежат в глиняной крыне, а стоит та крыня на столпе-избушке об одной ноге, во сыром бору, да под Овручем, вместе с остальными дедами, да на кладбище-жальнике, на печальной лесной буяве. И никто на радуницу не приходит ко столпу, и никто не поминает убиенного князя, и никто не приносит ему кутью, крашеных яичек. Бедные его косточки!» — «Ты скажи мне, ворон, вещая ты птица, кто же тот злодей, кто убил-зарезал батюшку моего, Мала свет Нискинича?» Отвечает ворон: «А убил твоего отца ворог-тать — заморский гость, злой и подлый, гадкий и худой. Ты бери скорей, добрый молодец, харалужный меч-кладенец, ты взнуздай коня — буйную головушку — и скачи за море. Там, на море-океане да на острове Буяне, дуб стоит. В дубе том дупло. А в дупле ларец. А в ларце сидит заяц. В зайце — утка. В утке — яйцо. А в яйце — игла. Коль сломаешь ту иглу — и придёт конец тому татю. А пока не сделаешь этого, то не будет тебе покоя и никто тебя не утешит — ни краса-девица, ни богатства, ни яства». Эх, вы, гой-ecu, добры молодцы! Отпустите меня в чисто поле, поскачу скорей отомстить за батюшку, за его безвинно сложенную головушку!..

Все сидели, удивлённые неожиданным поворотом песни. Встал Мстислав Свенельдич, по прозвищу Лют, бледный от гнева, и сказал:

— Это как понимать? В чей ты огород бросил камень, Добрыне? На кого намекаешь? Уж не на моего ли отца, Свенельда Клерконича?

— Разве твой отец убил князя Мала? — усмехнулся воевода. — Вот не знал! Мне Малуша говорила, но я не верил. Что тебе известно об этом?

У Мстислава пошли пятна по лицу:

— Хочешь ссоры, Добрыне? Что ж, изволь, устрою. Мы, Клерконичи, били древлян и будем бить, жгли их города и будем жечь, их князей изводили и будем изводить!

Встал и Добрыня, зло ответил:

— Ну а мы, древляне, ваших жён имели и будем иметь, — намекая на свой роман с Белянкой, Мстишиной супругой.

Оба кинулись друг на друга, но их сразу же разняли.

— Прекратите! Я сказал — прекратите! — топнул ногой Святослав. — А не то прикажу на кол посадить и того и другого! — У него на виске вздулась жила. — Праздник мне испортили! Негодяи! — он шагнул к Добрыне, посмотрел на него в упор: — Ты какого лешего стал его задирать? Свадьба тут, веселье, а не тризна по погибшему Малу!

— Виноват, — опустил глаза воевода. — Хмель ударил в голову. Ты прости меня, княже. Сделал, не подумав.

— Пёсья кровь! — выругался тот и пошёл ко Мстиславу. — Ну а ты станешь лезть опять на рожон — отберу Древлянскую землю! Понял, нет?

Лют ещё тяжело дышал и никак не мог успокоиться. Он проговорил:

— Не имеешь права, княже. Нам Древлянская земля дадена Ольгой Бардовной во кормление на вечные времена.

Святослав схватил серебряный кубок и плеснул вино Мстише в физиономию.

— Остудись чуток! — рявкнул он. — На Руси нынче правлю я! Как хочу, так оно и будет. Убирайся прочь, с глаз моих долой, и скажи спасибо, что сегодня свадьба. Станешь мне в другое время перечить — казню.

Вытащив платок. Лют утёр мокрое лицо и, бурча проклятия, стал спускаться по лестнице с сеней. Все его провожали испуганными взглядами.

Святослав вернулся на княжеское место и спросил:

— Отчего не слышу сопелей с бубнами? Свадьба продолжается!

Заиграла музыка, и гнетущая напряжённость стала мало-помалу разряжаться.

Тут вошла тётка Ратша, гордо пронесла вдоль стола белую рубашку Анастасии.

Поклонилась князю:

— Принимай, княже, сей подарок. Алое на белом — знак честного тела Настенька просила кланяться и принять её в семью как любезную невестку!

Святослав развернул материю: все увидели ярко-красные пятна крови. Одобрительный гул пошёл по рядам.

— Да здравствует Анастасия Иоанновна, новая княжна в роду Рюриковичей! — крикнул Жеривол. — Слава Ладе! Слава Леле! Слава Берегине!

Возбуждённые гости стали бить в ладоши, кто-то пустился в пляс, павой прошлась по кругу танцующих Меньшута — дочка купца Вавулы Налимыча, стройная, весёлая, как отец, краснощёкая. Тут же пошёл вприсядку Варяжко. И всеобщее ликование вновь заполнило княжеский дворец. Мало кто заметил, как ушёл за ворота Милонег и, гонимый печалью, побрёл по улицам Киева, плохо разбирая дорогу. Выбрался на берег Днепра, рухнул на траву и, никем уже не смущаемый, разрыдался в голос.

Но хмельное пиво и молодость сделали своё дело: юноша утих, повернулся на спину, положил руку на глаза, заслоняясь от света, и довольно быстро уснул, словно провалился в тёмное узилище. Разбудили его шум толпы, звуки бубна, голос Жеривола. Милонег привстал и увидел, что уже далеко за полдень, солнце красное, катится за Киев, а на берегу Днепра видимо-невидимо народу собралось принести в честь богов человеческую жертву.

В кресле с высокой спинкой сидел Святослав, сбоку от него стоявший Добрыня на серебряном блюде держал белый кубик слоновой кости — с чёрными кружочками на каждой грани — от одного до шести, — точно такой же, что сейчас применяется во многих настольных играх. Жеривол прочитал молитву, и все долго кланялись. Наконец волхв вынул из рукава своего балахона список юношей — кандидатов в жертву. Началась жеребьёвка. Смерть предназначалась тому, у кого первым игральная кость ляжет отметкой шесть.

— Рыжко! — выкрикнул чародей.

Святослав бросил кубик. Первый кандидат получил четыре и был отвергнут.

— Богша!

Снова кубик полетел на серебряное блюдо и остановился на цифре два.

— Еловит!

Все смотрели на руку князя. Еловит отпал, ибо получил тоже два.

— Ждан!

Долго вращался кубик, но опять кандидат не определился: Ждан набрал только пять очков.

— Новожил!

Кость легла гранью с двумя точками. Люди загудели от возбуждения.

— Соломон, сын хазарский!

Святослав поболтал кубик в кулаке, плюнул и подбросил. Тот упал на блюдо, покатался секунды три и свалился так, что на верхней грани было пять кружочков.

Киевляне ахнули.

— Как поступим, княже? — спросил Жеривол. — Можно расценить, что святые боги жертвы не хотят, и закончить на этом. Или по-другому: новый список составить...

Святослав молчал. Милонег увидел неподалёку от князя новобрачную пару — Ярополка с Анастасией. Девочка была несколько бледна; в русском сарафане и кичке — с длинными тяжёлыми ряснами, ниспадавшими от висков к груди, — выглядела как-то непривычно. Сердце юноши больно сжалось.

— Отче, погадай на меня, — произнёс Милонег и шагнул вперёд. Он заметил, как ресницы Анастасии вздрогнули, и она посмотрела на него с удивлением. Страшный смысл сказанного был гречанке ещё не ведом.

Киевляне зашелестели.

— Это не по правилам, сыне, — улыбнулся волхв. — В жертву предназначены эти шестеро...

— Но гадание их отвергло, — возразил Святослав.

— Можно повторить.

— Для чего повторять, если случай выпал бросить на Милонега?

У кудесника кровь отхлынула от лица. Он проговорил:

— Милонег — мой единственный сын... Остальные юноши — не единственные дети в семьях, я так выбирал...

— Чепуха, — рявкнул князь. — Если жребий выпадет на него, он предстанет перед богами. Это честь для волхва, как ты... И потом, разве хорошо: у других людей можно юношей забирать, а тебя не тронь? Где же совесть твоя? Или я не прав?

Возражать Святославу было трудно, а когда он находился под парами, все кругом знали давно: лучше не перечить, выйдет хуже. И поэтому, содрогаясь, волхв ему ответил:

— Прав...

— То-то же, святейший... — Князь блеснул хитрыми очами. — Ставим на Милонега! Двум смертям не бывать, а одной не миновать!

До Анастасии дошёл смысл происходящего. Голова её отчаянно закружилась. «Господи, — прошептала она по-гречески. — Если Ты спасёшь его, я останусь верной женой Ярополку до конца моих дней!»

Кубик блеснул на солнце. Застучал гранями по блюду.

— Шесть! — крикнул Святослав.

— Шесть! — возликовала толпа.

Жеривол покачнулся. У Анастасии потемнело в глазах. Где-то рядом заиграла ритуальная музыка. Милонега тут же раздели донага, облачили в яркую пурпурную мантию, а на голову надели венок из красных цветов. Святослав подошёл к быку, лежащему на специальной площадке, — ноги несчастного животного были связаны; красный испуганный глаз посмотрел на князя. Князь полоснул мечом по горлу быка. Хлынувшая кровь моментально наполнила приготовленный для этого таз. Кровью Святослав вымазал себе руки и лицо, передал тазик Жериволу, тот проделал то же самое. Пальцы его заметно дрожали. Он, приблизившись к Милонегу, поднял на сына полные слёз глаза.

— Бедный мой сыночек, — произнёс отец.

— Отче, ничего. Главное, ты держись. Я уж как-нибудь.

— Глупый, глупый мальчик, — волхв зачерпнул кровь из тазика и любовно провёл рукой по щеке Милонега. — Жаль, что ты уже не поймёшь: беды наши временны; то, что гнетёт тебя, завтра кончится. Знаю, вижу: любишь эту девочку. Но любовь прошла бы. Встретил бы другую, тоже славную... — Он провёл рукой по другой щеке сына.

— Отче, нет. Я ведь тоже ворожить умею чуть-чуть. Настенька — моя единственная любовь.

— Этого никто знать не может. Даже ворожеи...

— Не хворай. Будь всегда здоров...

— Сыночка, прощай!..

Милонега подвели к лодке, по бортам увитой толстыми гирляндами. Положили в неё бычью голову, много всякой снеди, дорогую утварь. Посадили юношу, руки и ноги привязали к скамьям. И толкнули в воду.

Лодка поплыла — дальше, дальше от берега. Люди шли за ней, танцевали, пели и благодарили богов.

Милонег почувствовал, как вода сквозь нарочно проделанные отверстия заполняет дно. Страха не было. Красное кровавое солнце, уходя за Киев, золотило крыши его теремов. Синий Днепр тёк спокойно и безучастно, морща гладь золотыми волнами. Где-то там, далеко позади, оставалась Анастасия, уходили заботы и треволнения. Наступала вечность...

Лодка постепенно тонула. Грохотали бубны и визжали сопели. Танцевали люди.

— Слава Роду! Слава Перуну! Слава Берегине! — распевали они.

Нос у лодки первым ушёл под воду. Задралась корма. И буквально через мгновение волны сомкнулись над головой Милонега.

— Боги приняли жертву! — раздалось среди киевлян. Радости толпы не было границ.

Лишь Анастасия, потеряв сознание, как убитая птица, тихо повисла на руках Ярополка.

Константинополь, осень 968 года

Как уже говорилось, оскопление незаконнорождённых мальчиков широко практиковали при дворе в Византии. Император Роман Лакапин повелел кастрировать сына своего, Василия Нофа, плод его любви к русской пленной. Евнух вырос в монастыре, был начитан и образован. В силу своего положения, он не мог претендовать на наследство и трон, но отец-император завещал ему небольшое имение, приносившее неплохой доход. Новый император, Константин Багрянородный, был женат на сестре евнуха Василия — Елене — и назначил его собственным помощником. Но судьба переменчива, а особенно при дворе, где всегда плетутся интриги: после смерти Константина Багрянородного к власти пришёл его сын Роман II — со своим помощником, тоже евнухом — Иосифом Врингой. А Василий Ноф отправился в собственное имение. Некоторое время спустя он вернулся в столицу, жил у себя во дворце, читал лекции на юридическом факультете университета и лелеял честолюбивые замыслы...

Час его пробил со смертью Романа II (слухи ходили, что Феофано и Василий императору подсыпали яд). Ноф поддержал Никифора Фоку, поднял восстание в Константинополе и, вооружив три тысячи собственных рабов, осадил дворец Вринги. Вринга был низложен и отправлен в ссылку. А Никифор Фока, объявленный василевсом, евнуха Василия сделал председателем сената, первым министром и присвоил ему титул паракимомена.

К осени 968 года евнуху исполнилось шестьдесят четыре. Он был худ и злобен, маленького роста, с жёлтым сморщенным лицом, крючковатым носом, сгорбленной спиной и кривыми ногами. Паракимомен ходил, опираясь на палку. Ненавидел всех, кроме чёрного кота по кличке Игрун, — толстого, закормленного сметаной и здорового как собака. Кот был также кастрирован во младенчестве Евнух возил его с собой в сенат, в замок Вуколеон и на ипподром. Только перед храмом Святой Софии оставлял на руках у раба при входе.

Две недели назад у Василия Нофа с отстранённым от должности логофета Иоанном Цимисхием состоялся такой разговор.

— Не волнуйся, — сказал паракимомен, сидя с Игруном на коленях и водя жилистой ладонью по спине кота. — Я добьюсь, что Никифор переменит своё решение. Сможешь жить ближе к Феофано — например, в Халкидоне Будешь еженощно ездить к ней через Босфор.

Рыжий армянин покраснел. Произнёс, отводя глаза:

— Я прошу без пошлых намёков. Речь идёт о чести императрицы!

— Что ты, что ты! Я не стал бы намекать на несуществующие вещи... Пошутит, пошутил. Буду говорить откровенно: ты мне нужен, Цимисхий.

— Для чего?

— Знаешь, для чего... Василевс Никифор Фока — политический труп. Он зарвался Задушил всю страну налогами, запретил монастырям земли покупать и так далее. Больше тебе скажу: хочет оскопить императоров Константина и Василия и отправить их в монастырь. А престол завещать брату Льву..

— Быть того не может!

— Правда, правда. Без тебя я не справлюсь, но и ты без меня ничего не сможешь. Надо быть в союзе. Если победишь — станешь василевсом. Гарантирую.

Иоанн посмотрел на евнуха с недоверием:

— Ты, Василий, хочешь уничтожить меня? Я начну собирать людей, а Никифор потом будет извещён? И отрубит мне голову?

— Сомневаешься? Правильно делаешь, Цимисхий. В наше время нельзя доверять никому. Я и сам себе иногда не верю... Пошутил, пошутил. Поезжай в имение своё и жди перевода в Халкидон. Сам увидишь, что я не лгу.

Паракимомен был уверен в поддержке Иоанна. Оставался патриарх — неподкупный девяностолетний старик, тоже евнух, сторонившийся закулисных игр. Но, как стало известно Нофу, высший церковный иерарх выражал недовольство политикой Никифора в отношении священнослужителей. В частности, Фока издал закон, по которому сам утверждал всех епископов, — одного желания патриарха было отныне мало. И Василий, оставив Игруна на попечение слуг, покатил в резиденцию главы греческого православия.

Звали патриарха Полиевкт. Высохший, больной, он впадал иногда в беспамятство, рвался в такие минуты изгонять Антихриста из храма Святой Софии, якобы сидящего там под аналоем; но обычно был тих и вял, обожал варенье из вишен и часами слушал, как поют псалмы.

Неожиданный визит паракимомена патриарх воспринял без удивления. Подал руку для поцелуя. И, тряся голым подбородком, произнёс голосом скрипучим и нудным:

— С чем пожаловал, первый министр? Не случилось ли что худое в палестинских землях с войском Никифора Фоки?

— К сожалению, нет, ваше святейшество.

— Почему — «к сожалению»? — вытянул губы Полиевкт.

— Потому что клятвопреступнику не должна удача сопутствовать.

— Наконец-то и ты осознал это в полной мере! — оживился старик. — Я всегда говорил, что Никифор Фока — воплощение дьявола. Мало того, что церковь нашу по миру пустил, так ещё и женился на этой Мессалине-Феофано, будучи крестным отцом её дочери, маленькой принцессы Анны. Это тяжкий грех!

— Да, но вы, как мне помнится, этот брак освятили...

— Мне пришлось. Я потребовал от Никифора: или развестись, или оказаться отлучённым от церкви. А Никифор сказал: «Я выбираю Феофано!» Вот мерзавец!.. Но собрание епископов разрешило женитьбу — в виде исключения... Кроме того, отец василевса — Варда Фока — и ещё протопоп Стилиан присягнули на Библии, что Никифор никогда не крестил принцессу. Ложь, конечно, но, с формальной точки зрения, было чисто... — Тонкая шея Полиевкта, не выдержав тяжести белого клобука, склонилась, и патриарх, утомившись разговором, тихо задремал.

Впрочем, забытье длилось несколько мгновений; немощный старик пробудился, заморгал, закашлял и привёл клобук в вертикальное положение.

— Да? — спросил он. — Так о чём бишь мы?

— Существует мнение, что Никифор Фока исчерпал свой потенциал...

Патриарх посмотрел на Нофа. В целом картина выглядела комично: оба евнуха — сморщенные, сухие, жутко некрасивые, но роскошно одетые — в дорогие материи, вышитые золотом и усыпанные бриллиантами.

— Если вы убьёте его, я буду против, — проскрипел Полиевкт. — Но любой другой способ отстранения поддержу... А кого хотели бы вместо?

— Иоанна Цимисхия.

Патриарх поморщился:

— Тоже запятнал себя связью с Феофано. Но Цимисхий умнее, тоньше, не такой негодяй... с ним сотрудничать будет легче...

Паракимомен встал, кивнул:

— Ваше святейшество, рад, что вы меня поняли. — Он поцеловал Полиевкту руку — Думаю, излишне напоминать, что наш разговор — государственная тайна?

Тот махнул перстами:

— Прочь, прочь ступай, я тебя не видел, ты меня не слышал... Но учти: только не убийство. Прокляну, отреку!..

— До свидания, ваше святейшество, доброго вам здоровья...

И, стуча палкой по шлифованному мрамору, евнух вышел из резиденции. «Только не убийство! — повторил паракимомен. — Говорить легко, сделать трудно. Без убийства не обойтись. Но его представить можно по-разному...»

Этот человек предрешал судьбу половины Европы и части Азии: Византии, Руси, Сирии, Италии. Жилистыми узловатыми пальцами дёргал за ниточки Историю...

Киев, осень 968 года

На могильном кресте было вырезано кириллицей: «Раба Божья Аграфена, урождённая Малуша, дочь древлянского князя Мала Нискинича, преставилась в лето 6476, месяца иуля 6 дни. Упокой душу чистую, праведную!»

Княжич поклонился и поставил на могильный холмик глиняный горшочек с кутьёй (или коливом) — кашей, сваренной из пшеничных зёрен; этим кушаньем поминали усопших. А Добрыня зарыл в могилку несколько яиц и смочил землю брагой из кувшина.

Похоронена Малуша была по христианскому обычаю, так как отец Григорий окрестил её перед смертью, а потом отпел. Рядом высилась церковь Святой Софии. Здесь неподалёку лежал князь Оскол, в летописи названный Аскольдом, тоже крещёный. И аскольдова могила до сих пор в Киеве известна.

— Мама иногда приходит ко мне во сне, — поделился княжич. — Говорит: «Воля, не шали, слушайся Асмуда и дядю Добрыню». Я и не шалю, правда, дядя?

Воевода присел, обнял племянника за плечи:

— Да, наставник тобой доволен. — Он утёр на его щеках бусинки-слезинки. — Скоро я начну тебя обучать разным премудростям военным. Настоящий князь должен не только хорошо читать и считать, говорить по-гречески, геометрию знать и астрономию, но и крепко сидеть в седле, метко стрелять из лука, саблей уметь орудовать, кистенём и палицей.

— «Настоящий князь»! — вздохнул мальчик. — Настоящий князь — Ярополк и ещё Олег. А меня дразнят сыном ключницы.

Взяв племянника за руку, брат Малуши усадил его на скамеечку, стоявшую у ограды, под плакучей ивой, и в тени ветвей, скрывшись от осеннего солнца, произнёс наставительно:

— Потерпи немного. Все узнают, что только ты — настоящий князь. Внук не только И горя, но и князя Мала.

— Расскажи мне о дедушке, — попросил Владимир. — Сколько раз просил Асмуда, а он всё не хочет. В роде Рюрика знаю каждого, про Нискиничей — ничего. Почему от меня скрывают?

Дядя потрепал его по макушке:

— Хорошо, расскажу. На Руси, ты знаешь, несколько племён. Вятичи, радимичи, уличи... На Днепре на равнине живут поляне, а на запад от Киева — древляне. Это мы, наше племя. Называемся так, потому что у нас много лесов. И живём охотой. Собираем мёд. Делаем пеньку... Никого не трогаем. Поклоняемся дубам и берёзам... Ну так вот. Каждое племя имеет князя. У полян были братья — Оскол и Дир. А у нас — князь Ниской. Небольшого роста, но сильный. И когда известный тебе вещий Олег со своей дружиной Киев захватил, Дира и Оскола убил, так сказал Нискому: «Покоришься — я не трону древлян». И Ниской согласился. Дань платили приличную, но без разорения.

Всех такой порядок устраивал. А когда Ниской умер, начал править сын его единственный — Мал Нискинич.

— Дальше знаю, — перебил Владимир. — Игорь потребовал больше дани, и его убили. А Свенельд отомстил древлянам и спалил их столицу Искоростень.

— Так, да не больно так, — ответил Добрыня. — Мал хотел жениться на Ольге Бардовне, засылал сватов. А Свенельд заманил их в баню и спалил. Только после этого началась война. Мал устроил грандиозную требу — далеко в лесу начертил на земле Лихо Одноглазое, в сердце ей поставил жертвенник с едой и телами животных, чучело Морены-Яги; головы свиней и медведей ставили на кольях — тычинушках, а затем подожгли. Но, как видно, боги не приняли нашей жертвы... Помню, как нас уводили в рабство: я несу на руках Малушу, мы идём по скалистому берегу Ужа, а за нами горит Искоростень... Да, мы были в рабстве. Но остались князьями по крови. И поэтому ты — не сын ключницы, а достойный внук князя Мала и князя Игоря. И тебе править на Руси!

Мальчик посмотрел на него заворожённо, широко распахнутыми голубыми глазами:

— Да неужто, дядя?

— Верь, племянник, и это сбудется. Только раньше времени не трепи языком. Враг узнает и помешает. Надо помнить. Нам предстоит ещё много крови. Киевский стол даром не возьмёшь.

— Ты поможешь мне, дядя?

— Я живу этой мыслью.

И они обнялись — крепко, по-мужски, как и подобает соратникам.

Вдруг приблизились топот и крики: «Воеводу Добрыню — к князю! Воеводу Добрыню — к князю!»

— Ну, пора, — брат Малуши взял Владимира за руку. — Святослав мне велел присутствовать на приёме посольства из Нового города.

— А когда мы начнём занятия по военным премудростям?

— Завтра и начнём.

* * *

Но назавтра жизнь дяди и племянника потекла по-иному. А произошла эта перемена после разговора, состоявшегося у князя. Дело было так.

В гриднице — зале парадной княжьего дворца — Святослав сидел в красном высоком кресле. Настроение у него было доброе. Он мотал правый ус на палец, говорил мягким голосом и смеялся на удачные шутки. В креслах чуть пониже сидели: старшие княжичи — Ярополк и Олег, в белых простых одеждах, подражая отцу; Жеривол — в белой мантии; сын Свенельда Лют — в бархатной тужурке; и вбежавший перед самым началом приёма Добрыня — раскрасневшийся от быстрой ходьбы и немного взволнованный. На скамейках напротив разместилось посольство: Богомил, по прозвищу Соловей, и ещё четверо знатных новгородцев, среди них — Рог и Бочка. Поднеся дары Святославу — шкуры, серебро, золотую утварь, — представители городского веча изложили просьбу: княжича прислать для суда и власти.

— Остромир скончался, — заключил Соловей, — и пошли раздоры. Помоги замириться, княже.

Честно говоря, этот поворот не входил в планы Святослава. Он хотел, уходя будущей весной на Балканы, Ярополку передать киевский стол и в подмогу ему оставить Люта, а Древлянскую землю у Свенельда забрать, посадив в Овруче Олега. Новгород не вписывался в эту задумку. Но терять такую славную вотчину тоже было жалко.

— Благодарен новгородцам за честь, — весело ответил развалившийся в кресле князь, — но неволить сыновей не пристало Сами согласятся — я не стану противиться. Говори, Ярополче.

Юноша склонился в поклоне; его жидкие волосы скреплены были лобным обручем; небольшой подбородок упирался в грудь.

— Отче, — произнёс Ярополк, выпрямившись, — сердце не лежит у меня к Новгородской земле. Мне милее Киев. Лучше умереть холопом на родине, нежели посадником на чужбине. Уж не гневайся, отче.

— Я не гневаюсь, — сказал Святослав. — Ну а ты, Олеже? В Новгород поедешь?

Бравый ширококостный средний сын мощную пятерню приложил к груди:

— Отче, дозволь остаться. Любо мне воинское дело, просится душа с тобой на Балканы. Я от скуки умру на сводах да вечах среди новгородцев. Над собою пока не властен — как же властвовать над другими, отче?

— Тоже верно, — поддержал Олега отец. — Видишь, Богомил, как оно выходит. Не желают княжичи. Мне послать больше некого в Новый город.

Наступила пауза.

— Княже, у тебя есть и третий сын, — вдруг сказал Добрыня.

Святослав засмеялся. У него были крепкие красивые зубы, как у доброй лошади. Вслед за ним засмеялись прочие: Жеривол — негромко, сдержанно, княжичи — с издёвкой, лишь Мстислав Свенельдич губы зло скривил. Красный, гневом налитый Добрыня напряжённо молчал.

— Да, действительно! — потешался князь. — Как ты смотришь на это, Соловей? Мальчик умненький, на лету хватает науки — Асмуд очень его хвалил в последнее время. А в придачу ему я пошлю Добрыню — дядькой и вторым наставником. Славная выйдет парочка! — и опять живо рассмеялся.

Новгородцы сидели хмурые. Неожиданно ответил Богомил:

— Почему бы нет, досточтимый княже? Твой Владимир, конечно, мал, но Добрыня зато всех заткнёт за пояс. Мы о нём наслышаны. Станет он посадником при племяннике-князе.

Святослав перестал смеяться. Поглядел серьёзно.

— Что ж, — сказал, — может, ты и прав. Как считаешь, Мстише?

У Мстислава Свенельдича было лишь одно на уме: с глаз убрать Добрыню скорее — и чем дальше, тем лучше; в Новгород так в Новгород, может, там и сгинет. И поэтому Лют заверил:

— Мудрое решение. Лучше не придумаешь.

— Ну а ты, Жериволе, возражать не станешь?

— Я пророчу славное правление княжичу при содействии Добрыни, — объявил кудесник.

— Позовите тогда Владимира, — распорядился князь.

Мальчик вошёл в палату несколько встревоженный. Люди заулыбались: конопатый, маленький, в бархатных варяжских штанишках и белых гетрах, был он совсем ребёнком, и при мысли, что это — будущий правитель Господина Великого Новгорода, разбирало веселье. Княжич поклонился и спросил — чистым, звонким дискантом:

— Отче, звал меня?

Святослав смотал со среднего пальца длинный сивый ус и проговорил:

— Звал, голубчик, звал. Есть к тебе вопрос. Ты хотел бы вместе с дядей твоим в Новгород отправиться, княжить там как мой представитель?

Мальчик заморгал и взглянул на Добрыню. Тот кивнул ему чуть заметно.

— Да, хотел бы! — ответил он.

— Так тому и быть! — повелел Святослав. — Это уже не шутка. Собирайся, Добрыне, в путь-дорогу. Правь по совести. Нашего Волю береги. Если что с ним случится — не снести тебе головы, — и подставил руку для благоговейного поцелуя воеводы. — Богомиле, доволен ты?

— Благодарствую, княже, — сказал Соловей. — Думаю, что тебе не придётся раскаяться в нынешнем поступке.

И посольство единодушно отвесило поясной поклон.

Вышгород, осень 968 года

Ольгин град был на север от Киева — час езды на лошади. В ясную погоду с киевской Замковой горы можно разглядеть его очертания. Был он невелик и пригож, омываемый Днепром и Десной, с крепкими крепостными стенами, башней над воротами и двумя высокими теремами — Ольгиным и Добрыниным. Пожилая княгиня иногда каталась на лодке и внимала чтению по греческим книгам. Чаще же лежала в одрине, предавалась воспоминаниям. Выдали её, шестнадцатилетнюю девушку, кроме родного Пскова не бывавшую даже в Новгороде, полукровку — мама русская, а отец из шведов, — за сорокалетнего князя Игоря. Сватом был Свенельд — брат её двоюродный. Мужа она увидела первый раз на свадьбе. Игорь носил короткую бороду, говорил рублеными фразами и любил напиваться в одиночестве. Киев не понравился Ольге — в Пскове было чище и дышалось свободнее. Муж приставал с любовью по три раза на дню, делал это грубо, с неким животным рёвом, а особенно — в пьяном виде, получал удовольствие быстро и охладевал, не заботясь о её ощущениях. Ольга родила на второй год замужества.

Святослава сначала воспитывала сама, а затем выписала из Пскова дядю Асмуда, брата её отца. Он преподавал ещё Ольге — греческий язык, математику, правописание и историю. Княжич не любил заниматься и в науках не преуспел. Скачки, кулачные бои и охота — это увлекало его много больше.

Игорь, отправившись в поход на Балканы, взял себе в наложницы мадьярку. А затем с ней вернулся в Киев. С Ольгой он рассорился и отправил в Вышгород. Святослава же оставил с собой, поручив девятилетнего мальчика воеводе Свенельду — обучать всем премудростям военного дела.

Как-то в Вышгород приехали заморские гости — продавать дорогие ткани, вина, специи. Был среди них блондин — невысокого роста, статный, с белозубой улыбкой. Ольга завела с ним беседу. Говорил он уверенно, отвечал умно и понравился ей своим обхождением. Посулил привезти греческие книги. Ольга приняла его у себя в палатах, потчевала мёдом, а затем, как-то безотчётно, отдалась ему, приведя в одрину. С ним она впервые поняла, что такое чувственная любовь. Молодой человек признался: вовсе он не гость, а древлянский князь Мал Нискинич, обрядившийся в платье купца, чтобы с ней увидеться. Он в неё влюбился три года назад, увидав в Киеве на Купальские праздники. А теперь, когда умерла у него жена Потвора и остался он вдовцом с сыном и дочерью на руках, вспомнил давнюю симпатию... Мал покинул Вышгород, обещав вернуться.

Но произошла история с Игорем: он потребовал слишком много дани, и древляне его убили, привязав к двум берёзам, наклонённым к земле; распрямившись, деревья разорвали пополам Ольгиного мужа. После этого Мал к ней заслал сватов. Ольга приняла их душевно и подумывала ответить согласием, но Свенельд, по собственному почину, запер представителей Мала в бане и спалил. Вспыхнула война. Битву с древлянами начал, как положено, юный Святослав, бросив копьё нетвёрдой детской рукой. Воевода Свенельд сказал: «Начал князь — мы продолжим» — и Искоростень был тогда сожжён. Мала с детьми схватили и хотели убить, но вмешалась Ольга. «Унижение хуже смерти, — объяснила она. — Пусть живёт в граде Любече, станет холопом при конюшне». Это был единственный способ сохранить любимому жизнь.

Вскоре Свенельд стал её любовником. Вместе они ездили в полюдье, объезжали владения, устанавливали места сбора дани и её размеры — то есть «погосты» и «уставы». С ними был Святослав. Простудившись на одной из стоянок, юный князь подхватил лихорадку и едва не умер. Ольга поклялась: «Если он поправится, то порву со Свенельдом и приму христианскую веру». Через день Святослав пошёл на поправку. Ольга сдержала слово.

А сына доверив Асмуду и Свенельду, совершила поездку в Константинополь. Дважды побывала на приёме у императора — Константина Багрянородного, обещала ввести христианство на Руси и признать главенство византийского патриарха. Но не получилось: партия Жеривола-Свенельда, подчинившая себе Святослава, оказалась сильнее. Ольга ограничилась строительством деревянной Софии и поддержкой небольшого её прихода в Киеве.

Мал погиб от руки Свенельда, а Добрыню с Малушей Ольга взяла под своё покровительство. Много раз говорила с сыном, убеждая его креститься. Святослав не хотел. Более того: он женился на дочери Жеривола, печенежке наполовину, без согласия матери. Ольга демонстративно уехала в Вышгород, и самостоя тельный князь (а ему уже исполнилось двадцать два) начал править один...

Да, воспоминания... Многие грехи тяготили ей душу. И пожар Искоростени — более других. Сможет ли Господь этот грех простить? И оставить её в раю? Или же низвергнет в Тартар, обрекая на вечные муки ада? Дума о Божественной каре изводила княгиню, не давая успокоения.

Прибежавшая холопка прервала её мысли.

— Матушка Ольга Бардовна! — закричала та. — Едут, едут! Цельный караван!

— Кто такие, откуда? Говори, как следует.

— Значится, из Киева. Спереди ладья — парус ейный — красный, на ем трезубец. Не иначе — князь.

— Господи, Пресвятая Богородица, — прошептала женщина и перекрестилась. — Что-то мой сынок снова выдумал. Может, новый поход? Но сейчас походу не время — осень. Глядя в зиму, не идут на врагов...

Но сомнения вмиг рассеялись: это был Добрыня с маленьким Владимиром, направлявшийся в Новгород. Там же ехала Несмеяна — тощая жена воеводы с челядью, а в других ладьях — Асмуд, Богомил со своим посольством, небольшая дружина, лошади, еда.

— В Псков-то не заглянете? — спрашивала княгиня, принимая родственников в парадной палате. — Я, как видно, не выберусь уже. За меня поклонитесь праху маменьки и тятеньки.

— Побывать не мешало бы, — согласился Асмуд. — Я один из братьев остался. Да и то: младше Клеркона на восемь лет, ну а Барда — на пять.

— Доведётся гостить в Старой Ладоге, — продолжала напутствовать Ольга Бардовна, — то привет передайте Олафу Трюгвассону; что живёт там с женой и дочерью. Он далёкий наш родственник и норвежский конунг.

— Что такое «конунг»? — задал вопрос Владимир; он сидел и болтал ногами, явно тяготясь разговором взрослых.

— Князь по-скандинавски — каган. Олаф — наш двоюродный дядя по его жене, Торгерде. После того, как в Норвегии власть захватил Харальд Серый Плащ — старший сын Эйрика Кровавой Секиры, — Олаф с семьёй скрылся на Руси. Мы его приветили, хоть родство наше и не кровное.

— Да, знакомство это будет не лишним, — поддержал Добрыня. — Посетим непременно Старую Ладогу.

— Сколько вы пробудете в нашем городе?

— День-другой, думаю, не больше. Надо двигаться, коль погоды стоят хорошие.

— Станете сниматься — скажите. Выйду проводить. Годы мои такие — может быть, и вижусь с вами в последний раз.

— Не накликай беды, племянница, — пожурил её Асмуд. — Я вон старше тебя на шестнадцать лет, а и то о смерти пока не думаю.

— Я всегда тобой восхищалась, дядя.

* * *

Во дворце Добрыни шли приготовления к ужину. Несмеяна командовала холопами, распоряжалась насчёт перемены блюд, а затем — ночлега. Девки бегали с этажа на этаж кто с подушкой, кто с сундучком; дым валил из печной трубы летней кухни, расположенной посреди двора; поросята визжали, куры кудахтали, ощущая своё съестное предназначение. Наконец, отдав последние указания, Несмеяна прогнала всех из клети, села у оконца, дух перевела. Ей в последнее время нездоровилось. Кожа на лице, далеко не первой свежести, светлым пушком покрытая, стала суше, бледнее, начала шелушиться. Заострились скулы. И глаза будто бы запали. Если Претич, её отец, походил на дворнягу, то она собой представляла совершенную колли — с длинным носом, небольшими зубками, расположенными по эллипсу острыми ушами, сросшимися с шеей. Глядя в зеркальце, — не стеклянное с амальгамой, как у нас, а кусок серебра, отшлифованный до блеска, — Несмеяна думала: «Вот ведь незадача... Только примирилась с Добрыней, и семейная жизнь на лад пошла, взял меня с собою — нате вам, расхворалась, стала хуже прежнего. Как разлюбит меня теперь? Скажет: некрасивая, злая, старая... Тётка Ратша надавала порошков из трав, разных снадобий — ничего не действует. Разве что последнее средство — выкупаться в козьем молоке? Но придётся подождать до приезда в Новгород. Здесь-то молока столько не возьмёшь...» В дверку постучали.

— Кто? — спросила она, не сумев скрыть досады.

— То Юдифь...

— А, входи, входи.

Мужнина наложница выглядела прелестно: тонкое точёное личико, глазки-черносливины, розовые губки. В голубой полупрозрачной накидке, прикреплённой к голове золотой тесьмой, в шёлковом халате тёмно-синего цвета, синих туфельках, шитых серебром, пленная хазарка не могла не вызвать тайной зависти в Несмеяне. Поклонившись, Юдифь мягко улыбнулась:

— Я хотела сказать: банька есть готов. Ты хотеть идти?

— А Добрыня не возвращался от Ольги Бардовны?

— Нет, ещё не видеть.

— Ну, тогда пойду сполоснусь. Может, станет легче.

— Я хотеть боярыне помогать.

— Ничего, как-нибудь управлюсь.

Несмеяна подумала: «Задушить бы тебя, змеюку. Если ляжет с ней, я её убью. А потом себя. Чем терпеть позор, лучше умереть».

Вскоре появится Добрыня с Асмудом и племянником. Отпустив учителя, пожелавшего перед ужином подремать у себя в светёлке, дядя и Владимир стали подниматься по лестнице в терем. Им навстречу выбежала Юдифь. Поклонилась, сказала:

— Господин Добрыня Малович, господин Владимир Святославлевич, милость есть просить, есть добро пожаловать.

— Здравствуй, милая. — Он поцеловал щёчку-персик наложницы с явным удовольствием. — Где мои ребятки? Проводи, покажи. Пусть поздравствуются с отцом. Познакомятся со своим двоюродным братцем.

Княжичу хазарка понравилась. Он подумал: «У меня тоже будет много жён. Самых разных племён и стран. Но таких, как Несмеянище, брать не стану».

Дети Юдифи — близнецы Савинко и Милена — не произвели на Владимира особого впечатления. Было им года два. Мальчик тёмненький, косоглазенький, больше в мать, чем в отца; девочка, напротив, блондинка, нос пупырышком — как Добрынин, Малушин и его самого, — здесь порода Нискиничей проявилась уже в полной мере.

— Ну, идите к тятеньке, — ласково пропел дядя. А Юдифь подтолкнула их, лопоча что-то по-хазарски.

Гё испуганно жались друг к другу, наконец Милена заплакала, а Савинко спрятался за мать.

— Вот ведь глупые, — засмеялся княжич. — Тятю своего не признали.

— Ничего, привыкнут ещё, — не обиделся воевода.

И они пошли во вторую клеть. Там сидела девочка, вышивая на пяльцах. Подняла лицо, глядя на вошедших.

— Здравствуй, моя Нежданушка!

— Тятя, тятя! — и она бросилась на шею Добрыни. — Как ты долго не ехал! Все глаза проглядела, сидя у окошка!

Дочка и отец целовались звонко, радостно. Было ей без малого девять лет. Тёмно-русые красивые волосы на пробор расчёсаны, в косу сплетены. Розовая лента обнимала голову. Брови были тёмные, прямо-таки собольи. Карие глаза блестели озорством. Красный сарафан доставал до пят. А короткие рукава рубашки обнажали руки. Стройная, весёлая, девочка казалась маленькой русалкой.

— Как ты стала на Белянку похожа! — восхитился Добрыня. — Познакомься, доченька: это твой двоюродный брат, сын Малуши и князя Святослава, — Владимир. Едем с ним княжить в Новый город.

Посмотрев на него с любопытством, девочка спросила:

— Можно тебя обнять?

— Можно, — ответил мальчик и покраснел. Он почувствовал её поцелуй у себя на щеке, чмокнул тоже, но промазал, угодив сестре прямо в ухо. Та поморщилась:

— Оглушил совсем!

— Извини, я нечаянно, — окончательно стушевался княжич.

— Я надеюсь, что вы подружитесь, — обнял их обоих Добрыня.

В это время по лестнице поднялась Несмеяна. Баня оживила её лицо; щёки стали порозовее.

— А, милуетесь? — увидала она идиллическую картинку. — Не пора ли ужинать? В гриднице всё уже готово.

— Здравствуй, маменька, — опустила глаза Неждана.

— Здравствуй, доченька, — хмыкнула её мачеха. — Выросла, гляди! Хочешь с нами ужинать или ты с Юдифью, отдельно?

— С вами, если можно, — поклонилась она. Лёгкая гримаска пробежала по Добрыниному лицу. Он проговорил:

— Коль Юдифь захочет, сядет с нами в одной гриднице.

— Ты посадишь холопку в одну гридницу с господами? — нагло спросила Несмеяна.

— Ну, во-первых, она не холопка — я давно дал ей вольную. Во-вторых. Юдифь — мать моих детей. К сожалению, о тебе этого не скажешь.

Задрожав от гнева, женщина ответила:

— Попрекаешь, да? Я. что ль, виновата?

— Постеснялась бы при детях, — покачал головой Добрыня.

— Если ты пригласишь вечерять Юдифь, я накрою ужинать у себя в одрине.

— Если ты уйдёшь ужинать в одрину, — парировал муж, — завтра же возвратишься в Киев. В Новгород я тебя не возьму.

Несмеяна, обливаясь слезами, выбежала из клети. А Владимир с Нежданой рассмеялись ей вслед.

— Тихо, тихо, — пожурил их Добрыня. — Детям нельзя смеяться над взрослыми, а тем более над слабыми жёнами, у которых глаза на мокром месте.

Ужинали целой компанией: во главе стола — Добрыня с племянником, справа — Несмеяна, Неждана и Асмуд, слева — Богомил с новгородскими боярами. А Юдифь помогала челяди ухаживать за гостями. Ели сытно и плотно, говорили об урожае, о торговле с заморскими странами, о балканском походе Святослава. После пирогов и медового сбитня все присутствующие мужчины стали расслаблять пояса. Тут Юдифь и произнесла:

— Есть один гусляр, он хотеть сюда заходить, песня петь дорогому гость.

— О, да что ж ты молчала раньше! — встрепенулся Добрыня. — Проси!

Дверь открылась. В гридницу вошёл стройный человек в красной шёлковой рубашке, мягких сапогах. Верхняя часть его лица прикрывалась шапкой-маской с прорезями для глаз. Он держал в руках дорогие гусли.

— Здравия желаю всем князьям да боярам, — поклонился гость. — Благодарствую за приём и желание выслушать меня.

— Кто ты, человече? — обратился к нему брат Малуши.

— Странствующий гусляр.

— Как зовуг тебя?

— Ветер Ветрович, Гром Громович, Дождь Дождович — кличьте, как понравится.

— Что ты нам споёшь?

— Песню о любви, — и, усевшись сбоку на лавку, он провёл пальцами по струнам. — Как во Киеве во граде княжий терем высится. Княжий терем высится, в небо упирается. В том высоком терему, в горенке-светёлочке, у резного у оконца плачет красна девица. Плачет, убивается, да душой терзается, да бегут из глазынек слёзыньки горючие, слёзы драгоценные, будто скатный жемчуг. Ты не плачь, не плачь, любушка-голубушка! Вот настанет час — прилечу к тебе. Прилечу к тебе — увезу с собой: за море далёкое, да от мужа хилого, от замка калёного, из темницы проклятой. Знаю, что не любишь ты мужа окаянного, бледного да хворого, глупого да мерзкого. Знаю, что ты думаешь, будто я преставился, сгинул, перекинулся, не хожу под солнышком. Знай, моя любимая, что я жив-живёхонек, сердце моё стукает, бьётся, как воробушек. О тебе я думаю, о тебе, желанная, потерпи немножечко, скоро мы увидимся. Всё преодолею я — реки полноводные, и чащобы дикие, и моря солёные; обезглавлю Ящера, поборюсь с Мореною, Переплуту хитрому я навру с три короба. Потерпи, любимая, скоро мы обнимемся, крепко поцелуемся, больше не расстанемся. Светит солнце жаркое, светит, разгорается, так горит моя любовь — ярко, огнедышаще!

В воздухе повис последний аккорд.

— Чур меня, чур! — прошептал Добрыня. — Если б я не видел своими глазами, как великие боги приняли его в жертву, я бы мог поклясться...

Несмеяна поглядела на него испуганными глазами:

— Да? И ты так считаешь?

— Я узнал его! — крикнул княжич. — Это Милонег! Безутешный певец молчал, свесив голову в шапке-маске.

— Отвечай, незнакомец! — воевода встал. — Или я нарочно открою твоё лицо. Мы узнаем правду! Ты без этого отсюда не выйдешь.

Тот печально посмотрел на Добрыню и, ни слова не говоря, начал стягивать с головы материю.

Несмеяна ахнула и лишилась чувств. А Владимир на всякий случай спрятался под стол.

На скамье сидел действительно Милонег.

— Вы не есть пугаться, — сказала Юдифь, мягко улыбаясь. — Он не есть покойник. Он спастись тогда на реке.

Богомил и Неждана вместе с хазаркой стали воскрешать Несмеяну. Распустили ей воротник, дали выпить воды, уксусом натёрли виски. Наконец, она открыла глаза, задышала глубже.

Поборов волнение, брат Малуши подошёл к Милонегу. Убедившись, что это не призрак, воевода спросил:

— Значит, ты не умер?

— Да, случилось необъяснимое, — юноша вздохнул. — Я и сам это плохо помню. От воды верёвки ослабли... Я скользнул наверх... Не успел даже нахлебаться...

— Чудеса, да и только! Не иначе, Жеривол спас тебя каким-нибудь сильным волхвованием! Отчего же ты оказался тут, не вернулся в Киев?

Тот развёл руками:

— Побоялся гнева Святославлева. Может быть, со временем он меня простит...

Несмеяна села. Впрочем, потрясение было слишком сильным, и она пришла в себя не полностью.

— Проводите меня в одрину, — попросила она. — Ой, нехорошо мне, нехорошо...

— Не волнуйся, лапушка, — успокоил её Добрыня. — Видишь, он не мёртвый. Боги не приняли его.

— Вижу, вижу. Тошно мне, однако.

— Ну, иди, иди. Я зайду попозже.

И служанки увели Несмеяну.

— Я доплыл до берега, — пояснил Милонег, — и пошёл на север. А придя сюда, в ножки бросился к Ольге Бардовне, и она позволила в Вышгороде остаться.

— Хочешь — едем вместе? — предложил Владимир; он уже давно вылез из-под стола и смотрел на юношу весело.

— Нет, благодарю. Я хочу быть поближе к Киеву.

Воевода сжал его плечо:

— Не надейся. У НЕЁ всё идёт как надо. Привыкает, на люди выходит вместе с мужем.

— Я люблю её.

— Времечко пройдёт — всё быльём затянется.

— Я не разлюблю никогда. — Он сидел упрямый, с полоумным блеском в карих своих очах.

— Ну, гляди, гляди. Как бы не раскаяться...

* * *

Ночью Добрыня заглянул к Несмеяне. Та лежала бледная; в плошке с маслом плавая фитилёк, пламя его мерцало, и по стенам клети двигались ужасные тени. Губы Несмеяны дрожали.

— Ты разлюбишь меня, Добрынюшка? — с болью в голосе спросила она.

— Успокойся, не разлюблю. Завтра встанешь бодрая, и поедем в Новгород.

— А не бросишь меня, не отправишь в Киев?

— Нет, не брошу, можешь быть уверена.

— Поклянись, пожалуй.

— В чём поклясться, не понимаю?

— Что теперь не пойдёшь к наложнице.

Воевода слегка насупился, но потом сказал утвердительно:

— Да, клянусь.

— Чем клянёшься?

— Жизнью княжича.

— Хорошо, поверю.

Он поцеловал её в лоб и вышел.

* * *

...Утром Несмеяну посетил Соловей, расспросил боярыню о её самочувствии, веко оттянул, поглядел язык, сделал пассы рядом с головой, ухо приложил к животу. Снова сделал пассы. Сел, задумался.

— Мне сдаётся, — проговорил, — что зачала ты дитятко. Срок, наверное, слишком невелик, и поэтому утверждать не берусь наверняка. Но такое предположение у меня имеется.

— Да неужто?! — Несмеяна села и едва не расплакалась от восторга. — Можно сказать Добрыне?

— Погоди чуток. Вот приедем в Новгород, посмотрю опять. Подтвердится если — скажешь обязательно.

* * *

А Добрыня умылся, вышел на крыльцо, посмотрел на Днепр. Холодок залез ему под рубаху, лёгкие заполнил, голову прочистил. Богатырь вдохнул утреннюю свежесть, ощутил приятность, словно выпил родниковой воды, и сказал подручному:

— Нынче едем. Собирай людей. И ладьи готовь.

Провожать гостей весь, наверное, Вышгород высыпал. Стар и млад глазел на княгиню Ольгу, вышедшую в дорогих одеяниях, круглой шапке с меховой оторочкой, опираясь на посох. Шла Юдифь с малыми ребятами. Рядом с ними — Неждана в простеньком платочке. Утирала слёзы.

— Что ты, девонька, — говорил ей отец. — Кончится зима, в Новгороде освоимся, приготовим палаты для тебя и Юдифи, и тогда уж приедете. Ты сама подумай: как могу я ребят сейчас брать в дорогу? А к весне они подрастут, будет не опасно.

— Не бери ребят, — умоляла девочка, — а меня возьми. Ну, пожалуйста, тятенька, мне так скучно здесь...

— Ничего, Нежданушка, солнышко, голубушка. Я тебе гостинцев пришлю с оказией. Напишу письмо. Не заметишь, как времечко пройдёт.

Начали прощаться. Воевода обнял подошедшего Милонега, хлопнул по спине и спросил:

— Ну, в последний раз: может, с нами двинешься?

— Нет, останусь.

— Что ж, бывай здоров.

Ольга Бардовна махала платочком. Вёсельные лопасти погрузились в воду, начали грести, паруса с трезубцем выгнулись от ветра, и ладьи, оказавшись в фарватере, заскользили на север.

— Дай им Бог! — сказала княгиня.

Константинополь, осень 968 года

Возвращение василевса Никифора Фоки из похода было скромным. Он не смог разбить сарацин, ускользнувших от него в последний момент и укрывшихся в Сирии, не привёз богатств и дешёвых рабочих рук. Настроение его было мрачным. Он подозревал Феофано. Перестал с ней общаться, истово молился и подумывал о ссылке жены и её детей в монастырь на какой-нибудь дальний остров.

Подъезжая к столице, василевс распорядился триумфального шествия по городу не устраивать. Торжества прошли на константинопольском ипподроме. На кафизме — царской трибуне — сам Никифор Фока сидел — в золотой диадеме, сплошь усыпанной большими рубинами, красной паволоке и такого же цвета сапогах, а в руках сжимал скипетр и державу. Рядом с ним была Феофано: тоже в диадеме, но украшенной крупным жемчугом, на плечах — многоцветная мантия, золотом расшитая, платье узкое, элегантное; и лицо расписано ярким гримом; в правой руке — пальмовая ветвь из золота.

Малолетние императоры восседали тут же. Сбоку раболепно улыбался евнух Василий. Разумеется, привели под белы рученьки патриарха; плохо видя и плохо слыша, Полиевкт то и дело спрашивал: «Кто это? Что там происходит?» На других трибунах находились военачальники и почётные граждане, должностные лица империи, представители других государств. Много было и простых горожан, только не женщин и рабов.

Праздник начался торжественной песней. Стоя, все исполнили гимн Иисусу Христу за Его покровительство в нелёгком походе. Стройными рядами мимо кафизмы прошествовали войска. Бросили к ногам василевса неприятельские знамёна и бунчуки. Провели закованных в цепи пленных. Подтащили к Никифору Фоке схваченного в одной из битв генерала из палестинцев; василевс поставил на обритый затылок мусульманина ногу в алом своём сапоге. На довольно скромной повозке провезли захваченные сокровища. Снова спели гимн. И на этом свернули праздник; а тем более, начался мелкий дождь, дул холодный ветер, и вообще было по-осеннему грустно.

Как обычно, василевс отправился в церковь Пресвятой Богородицы, что на Форуме, где прислужники-евнухи сняли с него торжественные наряды и надели обычные — повседневные тунику и хламиду. На коне Никифор Фока проследовал во дворец Вуколеон. Патриарха на традиционном его осле отвезли в патриаршие палаты. Пленников распихали в тюрьмы. Граждане, обсуждая праздник, шли по улицам кто куда.

А в священных палатах Вуколеона евнух Василий говорил Никифору.

— Ваше величество, дипломатия Романии победила. Святослав ускакал восвояси, и болгарские войска бьют успешно русских. Князь оставил несколько тысяч воинов во главе со Сфенеклом... или же Сфенельклом? Бог их разберёт, этих варваров. Но болгарский царь просит подкреплений. Он боится возвращения Святослава. Да и Калокир, изменивший нам, тоже чрезвычайно опасен.

— Что ты предлагаешь? — василевс поднял мутные глаза; он уже успел пропустить несколько бокалов, но вино вместо облегчения принесло ему чувство отвращения ко всему.

— Предлагаю снарядить в поход небольшое войско. Тысяч десять примерно. Во главе с Иоанном Цимисхием.

— Ни за что, — ответил Никифор, багровея буквально на глазах. — Слышать не хочу об этом подонке.

— Ваше величество! Иоанн, конечно, подонок — в этом нет сомнений, — и пускай находится вне империи. Будет занят делом и не сможет вмешиваться в личную жизнь вашего величества...

— Как ты смеешь?! — заорал василевс. — Пакостный скопец?! Издеваешься надо мной?!

— Ваше величество, разве б я посмел?.. Не хотите Цимисхия — ради Бога, можно любого взять.

— Пусть в Болгарию отправляется Варда Склер.

— Он обидится, я боюсь. Что такое Болгария для магистра и стратилата? Пятнышко на карте. Он привык мерить континентами!

— Вздор. Ублюдок. Впрочем, я согласен. Варду трогать нечего. Я пошлю туда евнуха Петра, моего племянника. Он там всех объегорит. Почему вы, евнухи, такие коварные?

— Нет моментов — тех, которые отвлекают нас от дела, — гаденько расплылся первый министр.

— Жалко вас, однако, — и правитель налил себе из кувшинчика вина. — Но, с другой стороны, быть всё время зависимым от женских капризов... Ах, Василий, Василий! Ревность меня сжигает... Я схожу с ума! — и Никифор выпил. — Я люблю её. Я её ненавижу!

— Есть одно только средство, ваше величество.

— Да? Какое же?

— Убедиться наверняка: изменяет вам Феофано или подозрения вашего величества совершенно беспочвенны. Если изменяет — сослать. Если нет — попросить прощения.

Василевс надулся, соображая. А потом сказал — тупо и наивно, как дурачок:

— Но ведь я отправил Цимисхия жить в его имение. И устроить проверку просто нет возможности!

— Так верните его обратно, ваше величество. Не в Константинополь, конечно, а куда-нибудь в Халкидон. И поставьте дозорных: пусть они шпионят. Это я беру на себя. Засекут измену — сразу доложу вашему величеству.

Пьяное лицо правителя Византии просветлело от восхищения:

— Гениально, Василий! Распорядись немедленно. Мышеловка захлопнется, уличив Феофано. И тогда я смогу насладиться её позором!

Евнух уважительно поклонился.

Старая Ладога, осень 968 года

Олаф Трюгвассон, младший сын правителя Норвегии — конунга Харальда Харфагра, по прозвищу Прекрасноволосый из династии Инглингов, — был произведён на свет в 932 году. Все младенческие годы он прожил в замке матери — юной благородной Рихильды. Харальд наезжал временами. Он любил Рихильду, но дела государства ставил выше своей любви: целью его жизни было объединение всей Норвегии в мощное государство. Конунг выполнил задуманное на три четверти: под его начало собралось большинство земель, но мятежный Тронхейм на юго-востоке покоряться не стал, жил самостоятельно. С тем Прекрасноволосый и умер. Олафу тогда было восемь лет.

На престол претендовал Эйрик Кровавая Секира, отличавшийся самодурством и злобой. Но благоразумные бонды (бояре) не признали в нём нового верховного конунга, вынудили бежать из Норвегии и провозгласили своим правителем сына Прекрасноволосого — Хокона Доброго. Он сердечно отнёсся к младшему брату — Олафу — и отправил его учиться в Англию, при дворе короля Эгельстана, где учился сам. В Англии Трюгвассон и принял христианство.

Он вернулся в Норвегию образованным человеком. Поселился в замке матери Рихильды и женился вскоре на дочери шведского ярла — Торгерде. Та родила ему двух детей — мальчика и девочку, умерших во младенчестве.

В 960 году сын Эйрика Кровавой Секиры — Харальд Серый Плаш — при поддержке датского конунга сверг Хокона Доброго и убил его. Унаследовав нрав своего папаши, Серый Плащ вёл себя в Норвегии как завоеватель — отнимал и грабил усадьбы, взвинчивал поборы, совершенно разорил непокорную ему Бьярмию. Олаф Трюгвассон со своей Торгердой чудом ушёл от погони воинов Серого Плаща и бежал за море — в Старую Ладогу, к дальнему родственнику жены, торговавшему на Руси скандинавским оружием. Вскоре Торгерда родила третьего ребёнка — девочку, которую назвали Малфридой. Все боялись, что малютка не выживет и отправится в лучший из миров, вслед за старшими братом и сестрой. Но печальная участь миновала Малфриду — крошка подросла, превратившись в совершенного ангела: милое создание с круглым личиком, белыми кудряшками и небесного цвета удивительными глазами. Папа Олаф и мама Торгерда не могли нарадоваться, глядя на неё.

Весть о приезде в Новгород маленького князя Владимира с его дядей Добрыней мало взволновала норвежца. И хотя формально Старая Ладога подчинялась новгородскому вечу, всё сводилось к выплате приемлемой дани, установленной ещё Ольгой двадцать лет назад. С прежним посадником, Остромиром, Олаф поддерживал дружеские контакты. А Владимир считался хотя и дальним, но всё-таки родственником, и бояться его не было причин.

Но, в отличие от супруга, у Торгерды вдруг появилась идея, от которой у Трюгвассона заиграло воображение. Мать Малфриды сказала:

— Почему бы не выдать нашу девочку за Владимира Святославлевича? Обручить их, пока не вырастут, а затем обвенчать по христианскому обычаю?

— Но, насколько я знаю, все они, за исключением Ольги, язычники, — усомнился Олаф.

— Ну, сегодня — язычники, завтра — христиане. Дело же не в этом. Мы получим богатые земли и возможность влиять на политику Руси. Если не вернёмся в Норвегию, разве будет плохо? Если же вернёмся — зять на киевском престоле тоже не окажется лишним, правда?

— О, до киевского престола Владимиру далеко! — Трюгвассон рассмеялся.

— Не загадывай, дорогой супруг. Жизнь меняется неожиданно. Думал ли ты при дворе английского короля, что окажешься в Старой Ладоге?

«А действительно, почему бы нет? — согласился про себя сын Прекрасноволосого. — Слава Богу, я привёз из Норвегии достаточные богатства. Если будет нужно, снаряжу дружину в поддержку Владимира. Приглашу отряды из Швеции. Очень даже просто».

Чтобы всё обдумать как следует, Олаф вышел из тёплой комнаты, называемой по-русски «истбой», и прошёлся по галерее вдоль стены. Он любил размышлять на ходу, в ясную погоду дыша свежим воздухом — у бойниц крепостной стены или же спустившись на берег Волхова.

День выдался неважный: небо было сплошь затянуто облаками, сыпал мелкий дождь, ветер налетал резкими порывами. Завернувшись в плащ, эмигрант-норвежец прогулялся по сырым доскам галереи, посмотрел на реку — серую, вздыбленную и неласковую — и плотнее натянул на голову шапку, чтобы ветер не сорвал её неожиданным ударом; нет ничего глупее вида человека, догоняющего собственную шляпу, сброшенную ветром... «Что ж, Торгерда права, — думал Олаф. — Я ничем не рискую, но могу, в случае удачи, выиграть многое».

Возвратившись в клеть, Трюгвассон сочинил послание, написав его по-норвежски руническими буквами на куске пергамента. Вот оно:

«Князю Великого Новгорода Владимиру, сыну Святослава, Рюриковичу, и посаднику Великого Новгорода Добрыне, сыну Мала, Нискиничу, от конунга Хордаланна норвежского в изгнании Олафа Трюгвассона, сына Харальда Харфагра Прекрасноволосого из рода Инглингов, поклон.

Рад поздравить вас как с прибытием в Новгородскую землю, так и с утверждением вас на вече, а тем более, мы приходимся друг другу дальней роднёй — через род супруги Торгерды.

Мы желали бы нанести вам визит и обговорить ряд вопросов, представляющих интерес как для нас, так и для вас, а возможно, для будущего всей Великой Руси. Не соблаговолите ли принять нас в ближайшие две недели? Ждём ответа через посыльного, вам доставившего это письмо. Я не знаю ни глаголицы, ни кириллицы, но найду, кто бы мог прочесть.

С пожеланием здоровья и процветания, Олаф.

Старая Ладога, года 968 от Рождества Христова, месяца октября, 17 дня».

Киев, осень 968 года

Жизнь есть жизнь, и гречанка Анастасия постепенно начала привыкать к своему положению. Ярополк ей не докучал: приходил в одрину раз в десять дней, иногда даже просто так — рядом полежать и пообниматься. Он вообще был довольно вял, мнителен, болезнен, часто вызывал Жеривола — получал от него лекарства, натирался мазями и поэтому периодически пах — то барсучьим жиром, то древесным дёгтем. В каждом ухе у Ярополка было заткнуто по тряпице, смоченной в каком-нибудь снадобье. Он боялся сквозняков, мылся в бане редко, не любил холодных закусок — даже зелень заставлял подогревать на огне — и порой беспричинно плакал, обернувшись одеялом в своей одрине. Но к жене относился ласково, разрешал молиться по-христиански, отпускал с прислужницами гулять по лесу и позволил держать в клетке чижика. Настя учила мужа правильному выговору по-гречески и сама от него училась русскому языку, русским присказкам. Говорила она уже в целом правильно, иногда только путая падежи и склонения.

Как-то, будучи в церкви и решившись на исповедь, Настя заглянула к священнику. Тот её принял по-отечески, но, не выслушав покаяния, сразу произнёс:

— Хорошо, что ты пришла, дочь моя. Сам хотел встретиться с тобою. Здесь тебе принесли подарок... — И, открыв золотой ларец, вынул небольшого формата книгу, переплёт которой был окован серебром, кружевной филигранью, содержал золотые пластины из перегородчатой эмали — финифти.

— Отче, что это? — удивилась она.

— Посмотри сама: Евангелие от Луки. Мне передала старая паломница, шедшая к святым местам в Палестину. Дар княгини Ольги. Та сие Святое Писание повелела поднести тебе в знак расположения как сестра во Христе.

— О, какая милость с её сторона! — восхитилась гречанка. — Я не стоила такая вниманье. Чем могу дарить в ответ?

— Праведностью поступков, дочь моя, и смирением духа. Будь благоразумна, службу во храме посещай регулярно и молись как следует. И склоняй супруга в лоно нашей церкви. А тогда обвенчаем вас, как положено в православии. Снимем грех.

— Я попробовать, отче.

Рассмотрев Евангелие у себя в светёлке, Настя обратила внимание на кружок из красных чернил, обводивший номер страницы 46. А вглядевшись в текст, обнаружила крохотные красные точки возле ряда букв. Плохо понимая зачем, стала их выписывать на клочке пергамента. И была потрясена, получив по-гречески: «Я остался жив. Проклинаю себя, что тогда не бежал с тобой, как хотела ты. Мы увидимся, несмотря ни на что. Люблю. Твой Милонег».

Краска бросилась в лицо византийки. «Господи, он спасся! — прошептала она. — Мы увидимся... Нет! Я сказала, что останусь верной Ярополку, если Милонег будет жить. И теперь сдержу данное Богу слово. Нам не суждено с ним соединиться. Это святотатство». И затем расплакалась — чуть ли не навзрыд.

Новгород, осень 968 года

Караван Добрыни плыл речным путём «из греков в варяги»: по Днепру и Березине, волоком — в приток Дисны (там, в районе Крулевщины, по земле — не более версты), а по Дисне — в Западную Двину. Снова волоком — в Ловать (около Межи), а из Ловати — в Ильмень, из Ильменя — в Волхов и в Новгород. Двигались две недели. Если не считать смерти одного из дружинников, угодившего под ладью во время первого перехода по суше (зазевался и был раздавлен), и довольно приличной бури, разразившейся при входе в Ильмень (ветром сломало мачту в грузовой ладье, где везли лошадей и снедь), всё прошло относительно спокойно. Даже весело. Богомил рассказывал страшные истории о подводном ящере, якобы живущем в Волхове и предпочитавшем лакомиться маленькими детьми, а Добрыня пел под гусли самые любимые свои песни. Несмеяна пребывала в добронравном расположении духа, не ворчала, не придиралась и вообще вела себя удивительно приветливо.

Новгород открывался с Волхова бесконечными постройками из брёвен, но не столь высокими, как в Киеве, а приземистыми и строгими. Киев поражал золотыми крышами, голубятнями, теремами, Новгород — причудливостью деревянной резьбы, основательностью и крепостью. Справа располагалась Торговая сторона — там преобладали кварталы купцов и простых людей; Вечевая площадь была и гостиный двор. Основное население составляли ильменские славяне. Слева жили кривичи, чудь и меря, высились хоромы — городок-детинец, созданный самим Рюриком. В дохристианские времена эта сторона называлась Чудинской, а потом, после возведения храма Святой Софии, — Софийской. Если в Киеве было населения тысяч пятьдесят, не меньше, то в пределах Нового города — десять-двадцать. Кстати, «Новым» его озаглавили по сравнению с Ладогой, наречённой отныне «Старой».

В рюриковом детинце жил посадник Остромир. Он не занимал княжьего дворца, а отстроил себе другой — скромный, но добротный. После смерти посадника там по-прежнему находилась его родня — дочка Верхослава с внуком Улебом. Дочка была вдовой: муж её, сотский Ратибор, утонул в Ильмени года три назад.

Верхослава с челядью вышла встречать княжий поезд: поднесла хлеб-соль, поклонилась в пояс и произнесла приветственные слова. Было ей лет примерно тридцать: статная, высокая — на голову выше Добрыни, с выдающейся грудью и большими неженскими руками. Серые глаза глядели спокойно. А пунцовые губы выглядели сочно, будто зёрнышки спелого граната.

Несмеяна зыркнула на супруга: тот смотрел на дочь Остромира недвусмысленным взором. Сердце заныло от ревности.

Ключницей во дворце была Жива — добрая толстуха неопределённого возраста. Говорила она без умолку, княжича водя по покоям. Вслед за ними двигался Асмуд, шевелил кустистыми своими бровями, изучал, в порядке ли одрина, помещение для занятий, туалетная комната с горшком.

— Это клеть господина наставника, — продолжала ключница, открывая двери. — Светлая, красивая. Простыни заморского полотна. Подшивала собственноручно. Коли будет холодно, то имеется одеялко — шерстяное, варяжское. Свечи сальные в этом коробе. Из окна вид на Волхов, но уступ стены не даёт ветру залетать, и в любую погоду в клети хорошо. Что ещё желаешь, господин Асмуд?

— Сколько лет тебе, Жива? — обратился учитель к ней.

— Сколько есть — все мои, — прыснула она.

— Замужем? Одна?

— Одинокие мы: проживали с сестрицей, одинокой тоже, но она преставилась прошлой осенью. Весь дворец на мне оказался. Ничего, справляемся.

— Квас имеется в погребе?

— Как же, как же: из смородины, из ревеня, из морошки, из клюквы и из яблок тож. Оченно вкусные, пробу сама снимала.

— Распорядись, пожалуйста, пусть принесут из яблок.

Через день пошли прогуляться: княжич, Добрыня и Богомил под охраной нескольких дружинников. Осмотрели Гончарный конец — мастерские с глиняной утварью по дворам; по мосту через Волхов перешли, обогнули Плотницкий конец, Вечевую площадь. Из домов выбегали люди — все хотели видеть маленького князя, шапки с голов снимали, кланялись приветливо. Те, что побойчее, обращались к Богомилу с вопросами. Дескать, как же теперь окажется: если правит князь — не отменят ли вече? Волхв разъяснял: князь — блюститель порядка и согласия между общинами, он судья и военный командир вместе с тысяцким и посадником. Но верховная власть остаётся за вече, в ведении которого — и война, и мир, и размеры податей. Вече главнее князя: может его сместить. Князь на вече присутствует, но голосовать не имеет права... Люди кланялись удовлетворённо: новгородская вольница им была дороже всего.

Подошли к дому Соловья: толстые ворота тесовые и высокий забор. На крыльце встретила жена Доброгнева, дочь Божена и сын Божата. Дочке было года четыре, и она смотрела набычившись, нижнюю надув губку.

— Познакомься, княже, — наклонился к Владимиру Богомил, — это сын мой, Божата. Старше тебя на лето. Он толковый мальчик. Будет хорошо, если вы подружитесь.

Сын кудесника выглядел серьёзным. Волосы льняные, чуть заметные брови, белые ресницы — походил на росток, выросший без солнца. Вместе с тем Божата не казался болезненным — он вполне соответствовал нормам развития мальчика в девять лет.

— Здравствуй, — сказал Владимир. — Ты в затрикий умеешь играть?

— Нет, — ответил Божата. — Это как?

— Интересно очень. На доске в клеточку, — фигурки. Пешки, конь, ладья, король, королева... В гости приходи — научу.

Доброгнева угостила обедом: вкусной наваристой ухой — из ершей, окуней и щук, сочным и острым жарким из лосятины, сладкой кашей из толокна, пирогами с черникой. После трапезы мальчики пошли в комнату Божаты — посмотреть на его гербарий, а мужчины, оставшись в горнице, стали за кубком пива разбирать политические вопросы. В частности, грядущее вече, где Добрыню предстояло избрать посадником, а Владимира утвердить наместником киевского князя.

— Большинство — за нас, — говорил кудесник, — и сторонников Угоняя тоже можно переманить. Обещать им свободы, а потом и признаться, что в твоём понимании — Род главнее Перуна.

— Да неужто это может иметь значение? — удивился Добрыня.

— Безусловно. Мы хоть и Новый город, но за старину держимся вовсю. Церковь не так давно разрушили православную, а попа утопили в Волхове. Даже идол Перуна мне не дали поставить: только Род, и всё. Чуть не забросали каменьями.

— Да, Святая Русь... — Пива отхлебнул воевода. — А княгиня Ольга о христианстве ещё мечтает. Тут с Перуном не разобраться — а она о христианстве!

Богомил ответил:

— Я читал христианские книги. Много в них достойного, но — не наше, не русское. Каждый народ собственную душу имеет. Русская душа не примет Христа.

— Да, и мне наши боги ближе, — подтвердил брат Малуши.

Не дремала и оппозиция. В доме Угоняя заседали его друзья, обсуждали тактику на вече.

— Он с ума сошёл, этот волхв! — рокотал Порей, староста Плотницкого конца. — Мало того, что напустил киевлян, так ещё и согласился сосунка взять наместником! Неужели Новгород это стерпит?

— Сосунка — это полбеды, — вторил Угоняй, мрачный и озлобленный. — Так ещё и сына холопки Пусть отпущенной — всё равно! И Добрыня — отпущенный холоп. Он у Святослава служил в конюшне! А теперь хочет стать посадником. Ну не наглость ли?

Все товарищи его поддержали. Киев беззастенчиво унижает Новгород. Утверждать Владимира, избирать Добрыню — честные новгородцы выступят резко против.

— Ну а если вече это решение примет, — рявкнул Угоняй, — мы тогда задействуем силу. Роду Нискиничей Новгородом не править! — и ударил кулаком по столешнице.

И друзья одобрительно загудели. Но решение веча было принято. Тезис о холопстве должной реакции у новгородцев не возымел.

— Не шуми, Угоняй, — оборвал его Рог. — Ты прекрасно знаешь, что по крови они — князья. Да, Свенельд обращал их в рабство. Но военное поражение никому не заказано. Род Нискиничей — древний род. И Добрыня доказал своё мужество в битвах Святослава.

Голоса распределились: за Владимира и Добрыню — 23, а за их противников —11. Соловей одержал внушительную победу.

* * *

Между тем юный князь с удовольствием общался с Божатой. Научил его играть в шахматы-«затрикий», показал сделанные из бронзы маленькие фигурки византийских воинов: лучников и конников, со щитами, саблями — и другие свои игрушки. И уговорил Богомила, чтобы тот разрешил Божате заниматься с ним у Асмуда математикой, грамотой и другими науками. Волхв, разумеется, согласился.

— Хочешь, выйдем на речку погулять? — предложил как-то раз Божата.

— Не получится, — ответил Владимир. — Без охранников меня из дворца не выпустят.

— Никому не скажем.

— Всё равно увидят.

— Мы тайком. Знаю потайной ход. Мы с ребятами раньше часто лазили, до приезда вашего. Интересно было: Рюриков дворец поглядеть!

— Ну а если хватятся?

— Мы совсем недолго. Глазом не моргнут — а мы уже дома, — и они побежали. Между брёвен протиснулись, встав на четвереньки, вылезли наружу, спрятались в кустах. Но погони не было. Мальчики тогда медленно пошли вдоль реки.

— Осенью не тот вид, — говорил Божата, обводя рукой унылый пейзаж. — Серо, скучно. И вода холодная. Но зато в червене и серпене — диво дивное. Всё зелёное, бабочки летают, рыба плещется. Любишь рыбу удить?

— Я и не удил никогда, — признался Владимир. — В Киеве рыбаки продают на Бабином Торжке: выбирай — не хочу!

— Дело же не в этом. Интересно её ловить. Насадить на калёный крючок червя, бросить в воду и ждать: клюнет или нет? Тут у нас ловятся снетки, сиги и лососи. Прошлым летом вот такого вытащил! — и Божата показал руками рыбину в аршин.

— Врёшь ты всё! — раздалось за спинами мальчиков. — Сроду в Волхове не было такой рыбы.

Рядом с ними стоял крепкий скуластый парень лет двенадцати с нагловатым лицом. Нижняя его челюсть выступала за верхнюю. А на голове была шапка с волчьим мехом. Волчий хвост, прикреплённый к темечку, болтался по спине.

— А, Мизяк, — произнёс Божата. — Что тебе от нас надо?

— Мне? От вас? — хмыкнул Волчий Хвост. — Вздуть как следует — больше ничего.

— Ну попробуй, вздуй. Это князь Владимир. Если тронешь его хоть пальцем, твой отец Угоняй всыплет тебе по первое число.

Тот расхохотался:

— Ошибаешься, моль задохлая. Тятя мой киевлян не любит. А тем более из холопов. Разве это князь?

Не успел Мизяк закрыть рот, как Божата двинул ему ногой по коленке. Волчий Хвост завыл и согнулся. А Владимир сорвал с него шапку, бросил наземь и вдавил в глину каблуком. Но сынок Угоняя был не робкого десятка. Быстро придя в себя, он набросился на мальчишек и, схватив за шиворот того и другого, начал лбами сталкивать и пинать ногами. Но Божате удалось вырваться, он повис на Волчьем Хвосте, укусил за ухо и боднул в плечо головой. Рухнувший Мизяк навалился на маленького князя, продолжая тузить его кулаками. Ком из трёх мальчишек покатился по берегу, фыркая, сопя и рыча проклятия. Эта схватка могла бы кончиться не так скоро, если бы не пара дружинников, выбежавших из ворот детинца. Драчунов разняли, отвели во дворец и поставили перед Асмудом. Тог сурово глядел на троицу — грязную, лохматую, в порванной одежде, с исцарапанными лицами.

— Ну, — сурово спросил учитель, — кто из вас начал драку?

Мальчики молчали.

— Отвечай, Владимире.

— Это наше дело, — глядя исподлобья, отозвался князь. — С кем хочу, с тем и бьюсь. Я тут самый главный!

— Главный — да, — Асмуд пошевелил бровями. — Ты отец новгородским жителям. Праведный судья, командир народного ополчения. И обязан быть примером во всём. Потому как спрос с тебя больше, чем с других.

— Драку начал я, — произнёс Божата. — Я ударил первым. И вообще, из-за меня князь попал на берег. Я его провёл.

— Что ж, тогда в наказание отлучаю тебя от наших занятий до конца недели, — заявил наставник. — А Владимиру предстоит разговор с Добрыней. Пусть решает дядя... Ну а ты, — обратился он к Волчьему Хвосту, — невиновен, значит?

Отпрыск Угоняя смотрел в пол, вытирая кровь, тёкшую из уха, прокушенного Божатой, шморгал носом.

— Коли невиновен, ступай. Мы тебя не держим.

Волчий Хвост подтянул порты и ушёл, не сказав даже «до свиданья». Но спустя два дня встретился Божате на улице.

— Слушай, эй, — обратился Мизяк, подходя к сыну Богомила. — Да не бойся ты! Больше бить не стану.

— Я и не боюсь.

— Ладно, ладно. Если честно, я не ожидал, что вы не выдадите меня деду. Попроси от меня прощения у Владимира.

— Вот ещё чего не хватало. Хочешь — сам проси. Приходи во дворец. Помогу пройти.

— Нет, нельзя. Вдруг отец проведает? Уши надерёт.

— Ну, тогда не знаю. Дело не моё.

— Хорошо, подумаю. Может, и зайду. Видно будет.

* * *

А в канун 8 ноября (или грудня, по-древнему), в дни богини Макоши-Берегини (в аккурат после дня рождения маленького князя), посетили Новгород именитые обитатели Старой Ладоги: Олаф Трюгвассон и его семья. Викинги приплыли на прекрасной ладье, с десятью гребцами — дюжими норвежцами, состоявшими в услужении конунга; в бархатной одежде и плащах, подбитых соболиным мехом. Девочка была в коричневой шапочке и коричневых изящных сапожках, вышитых серебряной ниткой. Но Владимиру дочка Олафа не слишком понравилась — больно уж похожа была на куклу, и в глазах — никаких эмоций. На два года моложе, маленькая Малфрида для него казалась неинтересной.

В честь гостей пировали в гриднице. Обсудили политические вопросы, в том числе — обручение детей.

— Как ты, княже? — усмехнулся Добрыня, глядя на племянника.

Тот сидел насупленный, переносица — в мелких складках.

— Что молчишь? Дашь своё согласие?

— Нет, не дам, — выдавил из себя ребёнок.

— Объясни, пожалуй.

— Не хочу — и всё! — и в его глазах промелькнула злоба.

— Это не ответ, — дядя покачал головой. — Расскажи, что тебя смущает. Может, мы поймём и тогда оценим.

Мальчик ёрзал на стуле, не решаясь произнести. Но потом сказал:

— Мне мила другая!

Все невольно заулыбались.

— И не смейте смеяться! — закричал Владимир. — Всё обговорено. Вырастем — поженимся!

Обстановку разрядила Торгерда. Говорила она по-русски лучше Олафа.

— Кто избранница твоя, юный князь? — обратилась она к парнишке. — Если не секрет?

После паузы тот ответил:

— Дочь Добрыни, Неждана, — и залился краской.

Все взглянули на воеводу. У богатыря вытянулись губы:

— Я не знал. Вот те на! — хлопнул себя по коленям Добрыня. А подумав, заметил: — Как родитель, не могу вас благословить.

— Почему? — изумился князь.

— Я бы мог сказать, как и ты сказал: «Не хочу — и всё!» Но, в отличие от тебя, я скрывать не стану: мне важнее твой союз с дочкой Трюгвассона. Это укрепит наши с тобой позиции. Или ты не хочешь стать великим князем всея Руси?

Глядя в стол, побеждённый Владимир проговорил:

— Хочу.

— А тогда обручись с Малфридой.

Слёзы потекли из глаз мальчика. Ненавидя себя, он схватил платок, вытер мокрое лицо и, по-прежнему не глядя ни на кого, всячески пытаясь подавить спазмы, шедшие из горла, от чего голос прерывался бульканьем и хрипом, сокрушённо пробормотал:

— Обручусь, изволь...

Неожиданно Малфрида произнесла:

— А реветь начнёшь — я сама за тебя не пойду, понятно?

Гости покатились со смеха. Даже юный князь криво улыбнулся сквозь слёзы.

Был составлен брачный договор: дети считались отныне женихом и невестой — с обязательством через восемь лет сделаться супругами. Копию Олаф взял себе, а вторую с гонцом отправили в Киев — утвердить и одобрить у Святослава.

Накануне отъезда норвежцев мальчик подошёл к своей наречённой и сказал, несколько стесняясь:

— Ты красивая... Может, и смогу тебя полюбить через восемь лет.

Девочка ответила:

— Ты мне тоже нравишься. Приезжай к нам в гости, если хочешь, летом. Вместе будем плавать на лодке и скакать на лошади.

— Может, и приеду. Если не задержат важные дела. — Он смотрел уже успокоенно, с некоторым вызовом.

— Буду ждать. — В голубых глазах Малфриды вспыхнуло кокетство. У Владимира застучало сердце: он почувствовал себя настоящим мужчиной.

* * *

Между тем в доме Угоняя состоялся разговор тысяцкого с сыном.

— Всё идёт как по маслу, — хищно улыбался отец. — Сам великий Род драку вашу устроил у реки и с Божатой встречу. Обязательно иди во дворец. И войди к ним в доверие. Вместе отдыхай, забавляйся, ешь. В курсе будь: где, чего. Да запомни: главный враг — Добрыня. Вырвем корень зла — и с мальчишкой тогда управимся.

— Я боюсь — не выдержу, — сетовал Мизяк. — Больно уж нахальный этот Владимир. Руки так и чешутся личико ему изукрасить.

— Ничего, терпи. Зверя подстережём, выследим, опутаем — и тогда забьём. Сбросим киевлян — сами станем править.

— Постараюсь, тятя.

* * *

Во дворце тоже происходили события. Асмуд влюбился в Живу. Говорил ей приятные слова и щипал за щёчку. Та хихикала:

— Господин наставник, что ты, право слово, как маленький.

— А пошла б за меня? — спрашивал варяг.

— Не пугай, пожалуйста. Я ведь женщина одинокая, за меня и вступиться некому.

— Нет, ну всё-таки, говори: пошла б?

— Засмеют же люди: ишь, чего надумали на старости лет.

— Да какие ж наши лета? Мы ещё ого-го! Мне всего шестьдесят один, да тебе сорок восемь будет. Разве это возраст?

— Шутки шутишь, господин наставник?

— Нет, серьёзно, Жива.

— Ты такой благородный, умный... Я же — темнота, всё по дому да по хозяйству...

— И наследство тебе оставлю — кое-что нажил за долгие годы. Лучше пусть тебе, чем кому-нибудь.

— Ну, не знаю, право. Разреши мне подумать, господин наставник.

— Думай, думай...

Между тем росла симпатия Добрыни к дочке Остромира. Кланялись они подчёркнуто вежливо, с затаённой улыбочкой, говорившей о многом. Иногда обменивались незначащими словами. Но Добрыня чувствовал: стоит сделать шаг — Верхослава уступит, сделается его, наградит ласками и нежностью. А её высокая грудь и крепкий стан обещали немыслимые блаженства.

Но жена была начеку. И когда новгородский посадник окончательно надумал заглянуть ночью к белотелой вдовушке для намеченного свидания, Несмеяна устроила маленький спектакль. Нет, она не кричала, не крушила посуду, не грозила покончить счёты с жизнью. Просто, смахнув слезу, прошептала грустно:

— Вот она, награда: я хочу супругу сына произвести, а супруг бежит за чужими юбками.

— Что ты мелешь? — возмутился Добрыня.

— А вот то, мой любезный муж. Богомил слушал мою утробу: говорит, будто к лету мальчика рожу.

— Быть того не может!

— Правда.

Он присел рядом с Несмеяной, обнял за костистые плечи, тихо покачал, как младенца в люльке:

— Счастье-то какое! Коль и впрямь будет сын — нареку его Любомиром. В знак того, что мы больше не поссоримся — никогда. Обещаю крепко.

— Не сбежишь к этой, Верхославке?

— Не сойти мне с этого места, если убегу.

— Как мне радостно это слышать, Добрынюшка.

— Не тревожься, милая: если я сказал — значит, как отрезал. И действительно: он крепился долго...

Киев, зима 968 года

Накатила зимушка-зима. Навалило снегу, льдом сковало ручьи и речки, задымились печи в домах, и народ оделся в шубы и тулупы. Все готовились к святкам — славить бога зимы Коляду. 23 декабря (или студня, по-старому) в очагах гасился огонь, добывался новый — трением дубовых дощечек, — и пеклись специальные хлебы, чтобы отдавать колядующим. Собственно, «коляда» — это сокращённый вариант выражения «коллективная еда», складчины, когда ритуальные хлебы и другая снедь собиралась колядующими в мешки, а затем торжественно поедались всеми. Девушки гадали о будущем женихе — и по первому встречному, и по тени свечи, и заглядывая в кольцо, брошенное на блюдо с водой. Символом Коляды был козёл. И поэтому одевались в вывернутые мехом наружу шубы, маски с рогами и бородами, блеяли, скакали, пели специальные колядки о будущем урожае:

Ой, Овсень, ой. Коляда!

— Дома ли хозяин?

— Его дома нету.

Он уехал в поле пашеницу сеять.

Сейся, пашеница, колос колосистый,

Колос колосистый, зёрнышко зернисто!

26 декабря, в день Дажбога, собирались возле Лысой горы. Приводили жертвенного козла Жеривол на виду у всех нож точил, распевая песни, заклиная небо не скупиться на снег зимой, на тепло весной, на дожди в июне («кресене») и на сушь в июле («червене»). Волхв резал козла («делал карачун»), мясо которого затем варилось в котле и съедалось всем народом с ритуальным хлебом и специально приготовленным творогом. Начинался пир — с пивом, пирогами, плясками, кострами.

Павел, по прозвищу Варяжко, сын купца Иоанна, тоже готовился к колядкам: сделал маску рогатую из куска бересты, паклю привязал вместо бороды и разрисовал разноцветными красками. По бокам прикрепил тесёмочки. Начал примерять. Тут зашла его сестра Меланья, по прозвищу Найдёна. Ей уже исполнилось тринадцать, и была она не родной дочкой Иоанна, а приёмной.

— Ты чего? — спросила девица, раздувая щёки. — Хочешь пойти на эти бесовские игрища? Все твои ребята — язычники, — объяснила сестра. — Это праздник не наш, не христианский, понятно? Мы обязаны отмечать Рождество Христово — двадцать пятого декабря, и Крещение в январе — шестого. Больше ничего.

— Брось, Найдёнка, не вредничай. Я ж не собираюсь к Лысой горе идти, есть козла варёного. Просто так побегаю и поклянчу хлебов. Подурачусь со всеми. Разве это грех?

— Грех, конечно. Погляди на себя. Что за вид? Борода, рога. Никого не напоминает? Всё отцу расскажу, как приедет из Царьграда. Пусть тебя проучит.

— Просто ты завидуешь: хочешь сама пойти, но боишься Бога. Он на то и Бог, чтоб прощать.

— Глупый ты, Павлушка. Маленький ещё. Рассуждаешь по-детски.

— Строишь из себя святую угодницу. А самой с парнями обниматься охота — будто я не вижу! — и, одевшись в шапку, шубку, валенки, прихватив маску, выбежал из дома.

* * *

Вечерело. Снег хрустел у него под ногами. Небольшой морозец покалывал щёки. Струйки пара вылетали из носа и мгновенно таяли в густеющих сумерках.

За углом он услышал бубен, колокольца и дудки. Улыбнувшись, побежал нагонять ребят. Но увидел, что идут не его друзья, а чужая компания — различил среди колядующих тётку Ратшу, дочь Вавулы Налимыча — славную Меньшуту — и ещё нескольких знакомых с Подола.

— Эй, Варяжко! — крикнула Меньшута. — Хочешь с нами?

— Я своих ищу, — отозвался Павел.

— Ну и зря. Мы идём к князю во дворец, там дают жареных курей и хмельное пиво. Не пойдёшь — раскаешься.

— Ладно, уговорила.

И они гурьбой двинули к детинцу. Впереди скакал длинноногий парень в волосатой шубе и мохнатой маске: прыгал, пританцовывал, в воздухе размахивал тонкой красной палкой с бубенцами и лентами.

— Это кто? — спросил у Меньшуты Варяжко.

Девушка пожала плечами:

— Я его не знаю. Он пришёл уже с тёткой Ратшей, весь уже одетый, раскрашенный А поёт забавно. Ты послушай.

Юноша притопывал, хлопал рукавицами:

Мороз, Мороз Морозович!

Ходи кутью есть!

Цепом голову проломлю,

Метлой очи высеку!

Мороз, Мороз Морозович!

Ходи кутью есть!

А летом не бывай:

Цепом голову проломлю,

Метлой очи высеку!

— Где-то я его слышал, — сдвинул брови Павел. — Но не помню, где.

Подошли к воротам детинца. Спели песенку:

Три-татушки, три-тата,

Отворяйте ворота.

Подавайте сала клин,

Можа — хлеба, можа — блин!

И дружинники их впустили. Стали колядовать возле княжьего крыльца — громко, весело. Вышел Святослав — в шубе, но без шапки, красных сапогах. Поклонился в пояс, сделал знак перстами — слуги вынесли дары. Вслед за князем вышли сыновья — Ярополк в лисьей шапке, с поднятым воротником лисьей шубы, и Олег — крепкий, как отец, но лицом попроще. Рядом с Ярополком семенила Анастасия — скромно, но красиво одетая, в куний воротник прятала лицо от мороза.

Тётка Ратша прокричала очередную колядку, а Меньшута с Варяжко станцевали, как водится, в «два притопа и три прихлопа», ойкая и дурачась. Парень в шубе и маске спел:

Помнишь, я сказал тебе

По-эллински: «Агапэ»?

Ты по-русски мне в ответ:

«Я люблю тебя, мой свет!»

Князь и княжичи рассмеялись, не почуяв подвоха, но Анастасия узнала его. Лишь один человек на всём белом свете так произносит заветное «агапэ». Да, конечно, это был Милонег. У гречанки задрожали колени, и она взяла Ярополка под руку.

— Что с гобой? — посмотрел на неё супруг.

— Голова что-то закружить, — прошептала несчастная. — Думать, что, наверное, от морозный воздух.

— Да, сегодня холодно, — запахнул шубу Ярополк. — А ещё идти на Лысую гору! Хорошо тебе — ты крещёная, вправе отказаться.

— Я остаться здесь, полежать в одрина.

— Ну, ступай, ступай. Отдохни порядком. Как вернусь — зайду. — Муж поцеловал её в щёку.

Поклонившись, Настя исчезла во дворце.

По ступенькам поднялась в терем, забежала в одрину, рухнула на колени под образами. Стала креститься, кланяться и молить по-гречески:

— Господи, сохрани и помилуй! Пусть останется жив-здоров, но уйдёт, уедет и со мной больше не увидится. Удержи меня от греха, огради от его любви, разлучи нас навеки. Господи, прошу! Господи, за что такие мучения?..

Сзади скрипнула дверь. Юная гречанка обернулась и ахнула: на пороге стоял Милонег — в шубе, но без маски.

— Ты сойти с ума, — прошептала женщина. — Как сюда попасть?

— Чепуха. Знаю с детства выходы-входы. Все направились к Лысой горе, я же — скрылся, — опустившись рядом с ней на колени, холодом, морозом обдал. — Настенька моя... Славная, любимая...

Бывшая монашка стояла, словно неживая.

— Ну, скажи что-нибудь, желанная... Получила моё Евангелие?

— Получила, — пискнула она.

— И письмо прочла?

Та кивнула.

— Я решился, потому что не мог... Мука смертная — знать, что ты чужая жена... Милая, хорошая... — Он схватил её ладони в свои. — Если помнишь, если любишь ещё — бежим!

— Нет, — сказала гречанка тихо. — Я давать обет...

— Не смеши меня — что ещё за обеты? — начал целовать её щёки, губы. — Брось, забудь. Нет на свете ничего важнее любви. Нашей с тобой любви — понимаешь это? Убежим, скроемся, уедем. В Новгород, к Владимиру. Нас Добрыня не выгонит, он хороший. Ну а выгонит — дальше побежим, в Швецию, к варягам.

— Нет, пожалуйста... Дьявол-искуситель... Я не мочь... Бог меня карать...

— Нет, любимая. Я приму христианство. Я уже решил. Мы с княгиней Ольгой говорили много... Обвенчаемся в церкви. Будет по закону! Грех — сейчас с язычником жить!

— Господи... — и Анастасия заплакала. — Я не мочь, я не мочь... — Но слова Милонега, ласковый его голос, добрые глаза и нежнейшие поцелуи делали своё; бывшая монашка потянулась к нему, руки обвила вокруг шеи, губы утопила в его губах. Спрягала лицо на его груди. В шутку попеняла: — От тебя пахнуть, как козёл...

— Это шуба такая, извини. Два часа на морозе прыгал, прежде чем зашёл.

Губы их сошлись, и горячий поцелуй лучше слов сказал: оба любят и готовы на всё! Красная лампадка образа освещала. Золотился оклад. Красно-рыжие блики омывали влюблённых: тонкую шею Анастасии, запрокинутую назад голову, профиль Милонега — нос горбинкой, — и сплетённые руки. Богородица смотрела на них. И кивала вроде бы: да хранит вас Господь, дета неразумные!..

Вдруг открылась дверь: на пороге стоял грозный Лют. А из-за спины выглядывала хазарка Суламифь, прислуживавшая княжне, глухо бормоча:

— Он подняться... я видать... обнимать... целовать...

— Пёс поганый! — крикнул сын Свенельда. — Как ты смел дотронуться до чужой жены? До снохи Святославлевой? Как ты смел не погибнуть летом на Днепре? Надругаться над жребием? — выхватив из ножен меч, он закончил: — Ничего, я восстановлю справедливость. Ты заплатишь за всё, жалкий вор!

Милонег попятился. К счастью, короткий меч тоже был у него под шубой, в ножнах, прикреплённый к поясу. Сбросив козий мех и оставшись в одной рубашке, юноша смотрел на Мстислава. Настя, ломая руки, призывала их образумиться и просила Люта лучше убить её, чем невинного Милонега.

— До тебя очередь дойдёт, — процедил сквозь зубы Свенельдич, адресуясь к гречанке. — Отобьём у тебя охоту мужу изменять, — и взмахнул мечом.

От удара неимоверной силы Милонег мог быть разрублен от плеча до пояса, если бы не прыгнул вовремя назад. Лют ударил снова. Но клинок пришёлся в клинок, высек брызги искр и не смог поранить противника. Жериволов сын защищался ловко. Уклонялся, отступал, действовал быстрее и тоньше. Но Мстислав был сильнее: меч его крушил всё подряд — стол, скамью, спинку у одра, а попав в тюфяк, поднял в воздух клубы пуха. Настя забилась в угол. Двое мужчин пробегали мимо неё, яростно сопя, потные, свирепые. Бились насмерть. Но в конце концов Милонегу удалось обмануть Свенельдича: юноша набросил на него простыню с одра и ударил по голове крышкой от разрубленного стола. Лют осел и свалился.

— Убегай! — крикнула гречанка. — Он сейчас очнуться!

— Без тебя не сделаю шага. Только вместе! — отвечал Милонег.

Но на лестнице послышался топот: это поднимались дружинники, вызванные хазаркой.

— Мы погибнуть! — задрожала Анастасия.

— Береги себя! — посмотрел на неё влюблённый с душераздирающей нежностью. — Я вернусь за тобой! Обещаю! — И, ногой высадив оконце, прыгнул в темноту.

Пролетев по воздуху сажень с четвертью, он благополучно врезался в снег на скате крыши, съехал вниз, снова полетел кувырком, сорвавшись со стены, и затих в сугробе. Вылез, отряхнулся и, не замечая мороза и того, что всего лишь в одной рубашке, побежал к дому Жеривола.

В это время очнувшийся Лют сдёрнул с головы простыню и, ругая дружинников, бросился в погоню. Оседлав коней, поскакали из детинца, обогнули стену, осмотрели сугроб, спасший Милонега.

— В общем, так, — приказал Мстислав. — Ты, Шарап, направляйся к северным воротам, ты, Балуй, — к южным. Наглухо закрыть! Ты, Микула, скачи на Лысую гору, князю доложи. А со мной — Пусторосл и Батура, мы в его отчий дом поедем. Больше Милонежке некуда бежать. Схватим тёпленьким.

И действительно: не успел Жериволов сын юркнуть в дверку, напугав бабку Тарарыку до смерти (ключница волхва в первый момент подумала, что явился призрак, и едва не хлопнулась в обморок), как в ворота стали дубасить Лют и его подручные.

— Отворяй, Тарарыка, — заорали они. — Или подожжём, выкурим его.

Бабка запричитала:

— Да кого ж, родимые? Я одна-одинёшенька, только спать легла.

— Милонега — «кого»!

— Чур меня, чур! Что ж вы говорите, для чего надсмехаетесь надо мной, над старой? Милонежек давно мёртвенький лежит, упокоился во Днепре.

— Хватит притворяться, — разозлился Лют. — Пришибу, коли не откроешь.

Милонег, спрятавшись за створкой ворот, Тарарыке кивнул. Бабка отомкнула запоры. Трое всадников проскакали во двор.

— Где он прячется? Говори, Яга!

— Нету никого, я сказала. Коль не верите — поищите сами.

— И поищем, поищем! Ежели найдём — хлопнем тебя, как муху!

Спешившись, они побежали в дом. Милонег же прыгнул в седло одного из коней, резко его пришпорил, выскочил со двора — да и был таков.

Он помчался к северным, Подольским воротам, теша себя надеждой, что они ещё не закрыты. Но расчёт его оказался ложным: несколько привратников грелись у костра, явно сторожа вход и выход. «Значит, с юга тоже не проскочить, — закусил губу Милонег, поворачивая коня. — Что же делать?»

Лишь один человек мог его укрыть — православный священник отец Григорий. И влюблённый в гречанку поскакал к церкви Святой Софии.

Между тем Свенельдич рыскал по дворам. На подмогу ему прискакали дружинники, посланные Святославом с Лысой горы, во главе с княжичем Олегом. Быстро договорились, кто в каком конце ищет. Церковь Святой Софии выпала Олегу.

Он, подъехав к дому отца Григория, постучал в калитку.

— Кто? — спросил холоп.

— Я — Олег Святославлев. Где хозяин твой?

— Дома, почивает.

— Подыми его. Я хочу зайти.

Заспанный Григорий вышел в горницу. Там сидел Олег — шапка на столе, сапоги в снегу: даже не обмёл, направляясь в дом. Княжич поднял недобрые глаза — вылитый отец.

— Ну? — проговорил. — В доме или в церкви?

— Что? — захлопал веками священнослужитель.

— Не финти, Григорий. Человек ты правдивый, вера не позволяет тебе лукавить. Милонег у тебя: видел во дворе свежие следы от копыт коня. Где он спрятался? Отвечай.

— Что ты хочешь сделать с ним? Ежели убить — я его не выдам.

Княжич хмыкнул:

— Без тебя, пожалуй, найдём... Ну да ладно, могу сказать: убивать я его не стану. Дядя всё-таки. Для начала поговорю.

— Слово потомка Рюрика?

— Коли обещал — значит, так и будет.

— В церковь тогда пошли.

Петли на дверях были смазаны, открывались плавно. Княжич оказался внутри. В полумраке горело несколько лампад, а со стен на него смотрели лики святых. Каждый шаг отдавался эхом.

— Милонеже, — позвал средний сын Святослава (а под куполом повторилось: «...эже, эже, эже...»). — Выходи («..ди, ди...»). Это я, твой племянник («...янник, янник...»). Надо поговорить («...ить, игь...»).

Справа от алтаря, на клиросе, от стены отделилась тень.

— Слушаю тебя, — произнёс беглец.

— Сказывай по чести: ты и Настя — вправду полюбовники?

Два здоровых парня смотрели друг на друга — сильные, упрямые: сыну Жеривола — почти восемнадцать, а Олегу — шестнадцать.

— Я люблю её. А она меня Я хочу обвенчаться с ней по христианскому обычаю.

— Про другое спрос. Брат мой — рогоносец?

Милонег помедлил. Но ответил честно:

— Нет.

Святославлевич хмыкнул:

— Жаль. Мне приятнее было бы видеть Ярополка рогатым...

— Почему, Олеже?

— Это наше дело. В общем, так: я тебя не встретил. Отсидишься до завтра, вечером во время гульбы выйдешь за ворота. А потом куда?

— В Вышгород опять, к Ольге Бардовне. У неё надёжно.

— Бабушке — поклон. Я её люблю. Я и сам принял бы христианство, если б не отец... Слушай, Милонеже. Князь опять думает идти на Балканы. Ярополка оставить в Киеве, а меня хочет посадить на Древлянской земле. Если так случится, если ты и Настя обвенчаетесь в церкви, можете приехать ко мне в Овруч. Я укрою вас.

Сын волхва преклонил колено:

— Благодарствую, племянниче. Я теперь твой должник.

— Ладно. Ты не просто родственник, ты мне мил душой. Люта я ненавижу. Прощай.

— Да хранят тебя боги, княжиче...

* * *

А наутро в гриднице размышляли, как быть: Святослав, Олег, Ярополк и Лют. Жеривола, вопреки обычаю, приглашать не стали — всё-таки отец Милонега, заинтересованное лицо.

— Хорошо искали? — хмуро вопросил недовольный князь.

— Каждый двор прочесали, рыскали всю ночь, — виноватым голосом произнёс Свенельдич. — Как сквозь землю провалился.

— В церкви были?

— Я ходил, вырвал у Григория бороду, — отозвался сын. — Никого не видел.

— Странно, странно. Розыски продолжим. А теперь — об Анастасии. Что она?

Ярополк вздохнул:

— Плачет, убивается. Дурно ей, бедняжке.

— Знамо, что невесело. Мужу изменять. Ишь, чего удумала, а ещё монашка! Проучил ты её как следует?

Сын отвёл глаза:

— Бить не бил. Так — сказал пару грозных слов.

— «Грозных слов»! Знаю я твои «грозные слова»! Накажи примерно. В тереме запри. Под замком держи, на воде и хлебе. Чтоб раскаялась, в ножках ползала и вымаливала прощение.

— Жалко, тятя.

— Нечего жалеть! А тебя, небось, она не жалела, лобызаясь с хахалем. Пусть спасибо скажет, что не выпороли её. По закону — надо бы. Но на первый раз — хватит ей и этого. А потом посмотрим.

Участь свою гречанка приняла со смирением. Лишь спросила у Ярополка:

— Милонега нашли?

Тот позеленел, чуть ли не набросился на неё с кулаками:

— Дрянь ты, Настя! Думаешь о ком?! Смеешь говорить!!! — взад-вперёд прошёлся по клети, несколько остыл и сказал: — Нет, пока не нашли. Но достанем из-под земли. И посадим на кол. Сомневаться нечего. Можешь быть уверена.

Громко хлопнул дверью. Бедная монахиня завалилась в подушки.

Болгария, весна 969 года

Лишь подсохли дороги, как царевен Киру с Ириной и царевичей Бориса с Романом начали готовить в Константинополь. Караван составлялся длинный — множество красивых кибиток, в них полно царедворцев, фрейлины, лакеи, лекарь, пекарь и так далее. Целый полк дружинников. Хлопоты по сборам заняли неделю.

В это время прибыл евнух Пётр Фока во главе десятитысячного войска. Византийцев пришлось размещать в близлежащих к Великой Преславе селениях; воины от скуки начали пошаливать — отнимать у крестьян овец, портить местных девок и лупить местных мужиков. А тем более состоял экспедиционный корпус на две трети из наёмников: из грузин, армян и хорватов — с ними трудно было договориться. Приходилось спешить с выступлением против русских.

Но сначала проводили в дорогу наследников. Ранним мартовским утром царь спустился по ступеням дворца. Лёгкий ветерок теребил его бороду, распушал мех на шапке, шевелил мантию из красной парчи. Драгоценности сверкали на солнце. Сзади стояли: патриарх, члены боярского совета, «малые» бояре — не входившие в совет, Пётр Фока, мелкие придворные. Суетились слуги. Кони каравана, запряжённые цугом, нервно перебирали копытами.

Щурились от солнца наследники: старший сын Борис — чернобровый красивый мальчик лет тринадцати, мало похожий на отца, не такой ширококостный, с узким приветливым лицом; младший сын Роман — пухлый, весёлый, добрый, между верхними резцами — расщелина, делавшая его похожим на зайца; старшая дочь Ирина — ей недавно исполнилось двенадцать, и она находилась в стадии «гадкого утёнка» — с длинным нескладным телом, нервными руками и стеснительными ужимками; Кира — младшая дочь, десяти лет, хитрая и скрытная. В золотом расшитой одежде, с волосами, смазанными жиром, дети царя Петра выглядели забавно, чересчур по-взрослому.

Проведя ладонью по бороде, их напутствовал отец:

— Ну, пора, пора. Раньше уедете — раньше приедете. Будьте благоразумны, помните, что вы — отпрыски болгарского самодержца, представители великой страны, слава её и честь. Соблюдайте приличия, ревностно учитесь, набирайтесь мудрости: знания, полученные в Константинополе, пригодятся на родине. Ты, Борис, будешь коронован после меня. Начинай готовиться с юных лет. Наблюдай, запоминай, всё процеживай через ум — лучшее бери, скверное отбрасывай. Не шали, Роман. Баловаться — грех. Вы за ним смотрите, пожалуйста, он ещё такой невоспитанный... Дочери мои! Вы должны понимать, что у вас — особая доля. Если братья ваши едут в Константинополь просто учиться, черпать знания в центре православного мира, вы, помимо учёбы, станете невестами молодых правителей Романии. Это и почётно, и очень ответственно. Прежде всего, должны приглянуться — и Василию с Константином, и императрице, и Полиевкту. Заслужить доверие. Оправдать надежды. Я надеюсь на вас. Ваша покойная мать Мария смотрит на всех с небес, радуется вашему грядущему счастью. Да хранит вас Господь! Дети мои любимые... Что ж, давайте поцелуемся на прощание — когда свидимся ещё!.. — И, смахнув слезу, царь пошёл обнимать наследников.

Вместе с ним всплакнула Ирина — и не столько по причине отъезда (путешествие и дальнейшее замужество волновали её самым положительным образом), сколько от упоминания матери — девочка любила её, и скоропостижная смерть царицы до сих пор, по прошествии двух лет, жгла и мучила. А Роман разрыдался в голос: он хотя и мало что понял из напутственной речи, но предчувствие чего-то ужасного больно поразило его, сжало сердце и исторгло слёзы. Старший сын обнимался сдержанно, как и подобает преемнику; Кира ткнулась в бороду отца, фыркнула, сказала: «Хорошо, что я младшая. Младший, Константин, говорят, красивее, чем Василий». — «Ничего, ничего», — невпопад утешил её Пётр.

Погрузились в кибитки, царь взмахнул платком, и процессия тронулась. Патриарх осенил караван крестным знамением... Знали бы они, где окажутся через несколько лет: кто в могиле, кто в плену, кто в монастыре!.. Но об этом позже.

А тогда, в марте 969 года, собирались идти на русских. Состоялся разговор меж двумя Петрами — византийским стратопедархом и болгарским царём.

— Надо действовать стремительно, — говорил болгарин. — Нам известно, что Свенельд собирает дань в районе Доростола. А в Переяславце остался Калокир с воеводой Вовком. Выгодный момент, чтобы их накрыть.

— А не лучше ли вначале разбить Свенельда? — рассуждал вслух скопец. — Доростол ближе и доступнее.

— Но зато лучше укреплён. Выдержит вполне многомесячную осаду. А тем временем Вовк придёт на помощь. Да ещё, не дай Бог, возвратится Святослав! Нет, любезный тёзка, надо начинать с Переяславца. А затем оставшихся русских мы запрём в Доростоле. Голодом уморим и жаждой, изведём атаками. Быстренько сдадутся.

Византиец задумался. Серое его лицо, на котором не росли волосы, было морщинисто и болезненно. Глубоко посаженные глаза излучали отрицательную энергию. Вечно влажные губы выгибались вперёд, как у негра. Царь старался не смотреть на посланца Константинополя: вид скопца был довольно мерзок.

— Да, согласен, — подытожил евнух. — Мы пойдём на Переяславец. Выступим немедленно. Калокир нужен мне живьём. В клетке, как животное, привезу его василевсу Убивать мы патрикия вряд ли станем. Это было бы лёгкой карой за его предательство.

Царь невольно вздрогнул. «Господи, — подумал монарх, — с кем приходится сотрудничать, дабы отстоян, свободу Болгарии!» Он не понимал, что высоких целей невозможно достичь низменными средствами.

План внезапного нападения на Переяславец евнух выполнил отменно. Он ударил с юго-востока — с неожиданной стороны, чем посеял панику в русском войске. Подготовиться к ответному бою не было возможности. Византийцы лезли на стены города по специально заготовленным лестницам. Разобрали брёвна. И в образовавшийся проём проскакала конница. Завязались уличные бои.

— В Доростол! — кричал Калокир, бегая по княжьему дворцу в развевающейся мантии. — Надо уходить в Доростол!

— Я людей не брошу, — Вовк уже в кольчуге и шлеме залезал на коня. — Бьёмся до последнего.

— Идиот! — потрясал кулаками патрикий. — Ты уложишь тысячу; ничего не достигнув. Преимущество на их стороне. Надо отступить. Погрузить оставшихся на ладьи и подняться вверх по Дунаю — до Доростола. Мы спасём дружину. И соединимся с людьми Свенельда. Сгруппируемся — и тогда ударим. Надо проиграть, а потом сквитаться.

Вовк, гарцуя, ответил:

— Ты неправ, неправ. Сил пока достаточно. Уходи один. Мы тебя прикроем. Доберись до Свенельда, пусть идёт к нам на выручку. Длительную осаду мы, конечно, не выдержим.

И, взмахнув рукой, поскакал в сторону воюющих.

Положение было критическое. Часть стены горела. Трупы лошадей и людей в лужах крови валялись. Рядом бились ещё живые, молотя друг друга палицами и саблями. Стрелы свистели в воздухе. Раздавались крики, ругательства, стоны, ржанье. Вовк повёл дружину в контрнаступление, но оно захлебнулось, напоровшись на свежие силы неприятеля. И несдобровать бы русским, если бы не спасение, неожиданно пришедшее от самих переяславцев. Вдруг на улице появился полк во главе с православным священником, отцом Нифонтом. Он шёл с вдохновенным лицом, в руке — меч, на груди — медный крест, а в глазах — отвага.

— Братья и сёстры! — говорил по-болгарски. — Город не сдадим! Святослав, конечно, язычник, но ведь наших, славянских, кровей. С ними трудно, но можно жить. Греки же хотя и христиане, но болгар ненавидят. Обращают в рабство. Царь заключил с ними мир из корысти, но не ведает, что, расправившись с русскими, греки и его уничтожат, сделают Болгарию собственной провинцией Братья и сёстры! Защитим свою независимость! Не потерпим позор от ромейских разбойников!

А в полку действительно были не только мужчины, но и женщины. Дрались переяславцы отчаянно. Русские, воспрянув, бросились на врага с новой силой. Полчаса — и всё было кончено. Греки дрогнули, а затем побежали. Общими усилиями быстро удалось погасить пожар и восстановить разобранную стену. Город хотя и был окружён, но не сдался.

Вовка ранили в шею. Травма была не смертельная, но кровавая, неприятная. Он с усилием слез с коня, с головы стащил шлем, вытер пот со лба, грязь и кровь размазав. Подошёл к священнику, обнял его за плечи и сказал по-болгарски:

— Нифонт, благодарен тебе, как брату. Если бы не ты, если бы не жители, нам бы не выстоять, правду говорю. Святослав тебя не забудет.

Молодой священнослужитель улыбнулся непринуждённо:

— Мы иначе поступить не могли. За себя сражались, за Родину. За детей болгарских — чтобы выросли свободно и весело, а не сделались наложницами ромеев и скопцами в их монастырях. Сделали дело, угодное Иисусу.

Вовк, держась за рану, сел на камень. Как и Претич, его отец, походил на дворнягу, только более молодую, кудлатую. Обратился к Нифонту:

— Распорядись, пожалуйста: выставить дозор, мёртвых сжечь либо похоронить и собрать оружие. Надо приготовиться к новому натиску. Я пойду подлечусь, рану перевяжу и вернусь обратно.

* * *

Калокир тем временем плыл к Свенельду. Он стоял на корме ладьи, возле кормчего, и смотрел на волны, убегавшие вправо и влево от скользящего по Дунаю судна. Оптимизм вернулся к патрикию. Он уже опять строил планы, взвешивал шансы на успех, вспомнил о жене, оставшейся в Херсонесе. Калокир не виделся с ней третий год — как уехал по приказу Никифора в Киев. Рядом с ней, в Тавриде, подрастал их сын Лев — он родился незадолго до отъезда патрикия к Святославу. И хотя у Калокира были женщины, но свою Агнессу он любил больше всех. Часто вспоминал её шелковистые, вьющиеся волосы, пахнувшие сеном и утренней свежестью, голубые глаза — умные, овальные, сладкий возбуждающий рот. Изменяет ли ему Агнесса? Калокир не верил, гнал от себя тягостные мысли. Вот вернётся Святослав, и они начнут новое наступление на Константинополь; город будет их, Калокир станет императором, и Агнесса приедет к нему из Тавриды. Льва он провозгласит собственным преемником. А Никифора уничтожит. Заодно и Цимисхия. А Василия с Константином, сёстрами и матерью выселит на дальний остров Крит. Пусть гниют в монастыре до скончания века!..

Дул попутный ветер, и за десять часов пути удалось добраться до Доростола. Солнце уже катилось красным закатным шаром по макушкам лесных деревьев на другом берегу Дуная, как ладьи беглецов из Переяславца бросили якорь возле городского причала. Калокир поспешил к Свенельду. Он застал воеводу поедавшим своё любимое блюдо — фаршированное свиное филе. Пожилой варяг выслушал патрикия без смятения, тщательно жуя и прихлёбывая пиво из высокого кубка. Вытер губы платком, бросил его на стол и тогда лишь поднял глаза — волчьи, злые, с чёрной точечкой зрачка на белёсом фоне.

— Вовк, — произнёс Свенельд, цыкнув зубом, — не послушавшись тебя, он погубит армию. Святослав его за это распнёт. Впрочем, не успеет: греки это сделают много раньше. — Воевода задумался. — Взяв Переяславец, Пётр Фока нападёт на нас. Вот что плохо. Надо известить Святослава. Без его поддержки мы не просидим в Доростоле и до мая месяца.

— Кто поедет? — спросил Калокир.

— Я отправлю в Киев Путяту. Парень он сноровистый, преданный, надёжный. Вместе с тремя-четырьмя ребятами из дружины будут в стольном граде через десять дней.

— Надо приготовиться к длительной осаде.

— Продовольствия и воды достаточно. Люди за зиму отдохнули, так что всё в порядке. Оттеснить мы болгар не сможем, но и захватить себя не позволим.

А наутро Путята, переправившись с подручными на левый берег Дуная, устремился к Киеву. Путь его пролегал по лесам мадьяр, но поскольку венгры (угры) были со Святославом в союзе, можно было двигаться беспрепятственно. Миновав Карпаты, переправившись через Прут, Днестр и Южный Буг, на вторую неделю русские гонцы оказались в приднепровских степях.

Византия, весна 969 года

Ночь стояла безлунная. Три неясных тени по скалистой тропинке сошли на берег, отвязали лодку, погрузились в неё и спустили вёсла на воду. Море было спокойно. Сзади засыпал Халкидон. Впереди, через сам Босфор, мелкими огнями различался Константинополь. Лодка шла уверенно, двое гребли сильными руками, третий, на руле, направлял движение. Было тихо, лишь скрипели уключины и ритмично дышали гребущие, сидя лицом к своему рулевому. Приближался Царьград. Выступила караульная башня: свет от внутренних факелов проникал сквозь её бойницы. Тёплый ветерок с Мраморного моря нежил рулевому левую щёку.

Наконец лодка ткнулась в берег. Рулевой поднялся и сказал товарищам:

— Я вернусь через два часа. Ждите тихо.

Подойдя к стене в условленном месте, он нашёл свисавшую с гребня верёвочную лестницу, откинул плащ, закреплённый на шее, и, проворно перебирая ступени, начал восхождение. Наверху ждали два сообщника. Подхватив рулевого, те втащили его на гребень и, ни слова не говоря, повели по стене к лестнице, висевшей с внутренней стороны. Первый из них остался, а второй спустился вслед за рулевым. Завернувшись в плащи, двое неизвестных заспешили по узким улочкам, направляясь ко дворцу императоров — Вуколеону.

Каменные стены Вуколеона в темноте выглядели неясной махиной. Но и тут спускалась в обусловленном секторе верёвочная лестница, по которой рулевой смог проникнуть внутрь, в сад с цветущими мандариновыми деревьями, проскользнул мимо не работавших ночью фонтанов, по ажурной решётке влез на второй этаж Порфирной палаты, составлявшей часть женской половины (гинекея) с пирамидальной крышей, по карнизу добрался до балюстрады, спрыгнул на балкон, юркнул в приоткрытые двери, в полутёмный огромный зал. И попал в объятия поджидавшей его Феофано. Вы, наверное, уже догадались, кто был рулевым: разумеется, Иоанн Цимисхий, пылкий возлюбленный несравненной императрицы.

— Всё спокойно? — оторвавшись от губ красавицы, произнёс её фаворит.

— О, конечно! Злобный Никифор, помолившись, уснул, главный кубикуларий Михаил с нами заодно — он следит за всеми подчинёнными ему евнухами. Дети тоже спят. Можно ничего не бояться.

— Разве что меня?.. — тонкий скрипучий голос долетел к ним из темноты.

— Кто здесь? — вздрогнул Иоанн и схватился за меч, прикреплённый к поясу.

— Не спеши, Цимисхий... Это я, Василий Ноф, паракимомен... — и зловещий евнух вышел из-за портьеры. Феофано ахнула, прячась за спину своего любовника.

— Ты следил за нами? — нервничал военный, не сводя глаз с первого министра.

Разумеется, — согласился тот совершенно невозмутимо. — Лестницы — мои, провожатые — тоже... Если бы не я, то тебя арестовали бы ещё на берегу... Разве непонятно?

Рыжий армянин стиснул рукоятку меча:

— Ты за это поплатишься, видит Бог!..

— Ах, опять торопишься, мой хороший, — с сожалением посмотрел на него Василий. — Стоит мне подать условный сигнал, и сюда ворвутся десять моих гвардейцев, скрутят тебя немедленно и сдадут охране Вуколеона. Лучше поговорим, как пристало союзникам...

— Я — твой союзник? — удивился тот.

— Разве ты забыл о нашей договорённости? Я добился твоего прибытия в Халкидон и не выдал тебя Никифору, несмотря на то, что знал, как ты ездишь к Феофано по ночам с декабря по март. Это ли не гарантия моего к тебе отношения? Время пришло платить за мою лояльность.

— Что ты хочешь, Ноф?

— Согласованности в действиях Мы берём на себя охрану Вуколеона, ты находишь верных тебе людей и в условленный час поднимаешься с ними в спальню Никифора. Феофано откроет двери...

— Ты уверен в этом? — рассердилась императрица.

— С полном на то гарантией. У тебя, светлейшая, нет альтернативы. Смерть Никифора выгодна тебе — мёртвый, он не сможет оскопить твоих сыновей и не станет впредь помехой в вашей с Цимисхием любви. А живой он опасен. Вог скажу ему, что роман ваш в разгаре, приведу нескольких свидетелей... Где окажется тогда Иоанн?

Феофано в раздражении отвернулась.

— И когда ты планируешь... эту «акцию»? — мрачно произнёс армянин.

— Время скоординируем после. Главное — готовься. Мне ведь важно было заручиться твоим согласием, — и скопец, опираясь на посох, удалился из залы, наступая бесшумно на плитки пола.

— О, мой Бог! — прошептала императрица. — Я сойду с ума... он опутал нас, делает что хочет...

— Ну, тебе не в первый раз убивать мужей, — зло заметил Цимисхий.

Феофано округлила глаза:

— Ты о смерти Романа, что ли?

— А о чём ещё! Слухи были, что скопец и ты медленно его отравляли.

— Ложь! Наветы! Как ты мог поверить?

— Почему бы нет? Я надеялся, что тобой движет любовь ко мне. Я не знал, что ты согласишься выйти за Никифора.

Та взглянула на него со смущением:

— Да, я слабая женщина... он завоевал меня вместе с титулом василевса... В этом, кстати, ты ему помогал. Кто отдал Никифору тайное послание Иосифа Вринги — с предписанием Фоку уничтожить? Кто его подбил идти на Константинополь? Ты и твой дядя! Вы вдвоём фактически возвели его на престол! А теперь хватает наглости меня упрекать... Я боялась за маленьких императоров. А Никифор обещал сохранить им жизнь и корону.

— А теперь хочет оскопить! И назначить преемником собственного брата — Льва! — Иоанн взял её за плечи. — Ладно, хватит ссориться. Мы должны быть вместе. Василевс умрёт.

Феофано опустила ресницы:

— Я на всё согласна.

— Помнишь, мы об этом говорили ещё в замке Друзион?

— Помню, разумеется. Ты тогда обещал, что, взойдя на престол, женишься на мне и не тронешь мальчиков.

— Подтверждаю, да, — и Цимисхий обнял императрицу, — Наконец-то мы станем с тобой законными супругами...

— Милый Ио...

— Фео, дорогая...

И они устремились в спальню Феофано...

Скоро произошло и другое событие в Вуколеоне: прибыли из Болгарии царственные отпрыски. Девочек-царевен разместили, соответственно, в гинекее, а царевичей-мальчиков — в комнатах, где жили маленькие императоры. Появление сверстников было детьми Феофано принято по-разному. Император Василий смотрел на Ирину достаточно равнодушно: её длинная шея и манера жеманиться ничего в нём не вызывали, кроме определённой досады; девочки не слишком интересовали его; он хотел стать военным, победителем сарацин и других нехристианских народов; женщины не входили в эти грандиозные замыслы. Константин же, напротив, с Кирой познакомился весело, рассмотрел её с любопытством, нашёл очень симпатичной, пригласил вместе погулять и пообещал покатать по Константинополю. Феофано-младшая не заметила болгар вовсе. Их приезд совершенно не тронул сердце юной барышни. Феофано знала, что её прочат за Оттона — сына германского императора, и жила только этой мыслью. Но зато царевич Борис поразил воображение маленькой Анны. Девочка смотрела на него, как на чудо, — чернобровый, стройный, с тонкими чертами лица, нежными руками, — он казался героем греческого эпоса, юным таким Парисом, соблазнившим Елену Прекрасную. А Борис не видел Анну в упор: да и что может испытать тринадцатилетний подросток, глядя на тщедушную пятилетнюю девочку, малопривлекательную дикарку? Вероятная дружба с Константином или же с Василием больше волновала его. Так что Анне выпало довольствоваться Романом.

Занимались вместе и отдельно. Дети болгарского монарха постигали греческий по особому курсу, познавали азы его грамматики и стилистики. Мальчики скакали на лошадях, обучались рукопашному бою, бегали и прыгали. Общей группой ходили в церковь, изучали Библию, пели хором, славя Иисуса Христа.

Всё произошло неожиданно. Прискакал гонец из Великой Преславы с сообщением о внезапной смерти царя Петра. И тринадцатилетний Борис, как наследник престола, должен был отправиться обратно в Болгарию.

Плакала Ирина. Букой глядела Кира. Совершенно бессмысленно улыбался Роман.

Брат простился с ними, по-отцовски наказал всем вести себя хорошо и уехал. Вслед ему из окна смотрела маленькая Анна. Ей хотелось плакать, но она крепилась.

Киев, весна 969 года

Вслед за Масленицей первая пахота пришла. Это был особый обряд, на который не пускали малолетних детей, дабы не узнали они прежде срока тайну зарождения жизни.

В поле выходили лишь мужья со своими жёнами. Жеривол, воздев руки к небу, пел молитвенные слова — с просьбой о хорошей погоде, своевременном дожде, быстрой жатве и обильном хлебе осенью. Резали барашка, пили жертвенную кровь и кропили ею землю. Зарывали в неё крашеные яйца, голову убитого медведя, конские копыта и свиной пятачок. Дальше все садились на расстеленные прямо на земле медвежьи шкуры — и с таким расчётом, чтобы женщины елозили по шерсти голыми задами (по поверью, это помогало женскому и всеобщему плодородию). Ели кашу, пили брагу, пели песни, поминая предков. А затем, по сигналу Жеривола, совершалось массовое соитие, означавшее оплодотворение семенем — жён, земли и Природы в целом. После этого разрешалось беспрепятственно и пахать, и сеять.

Святослав заранее объявил, что от княжьей семьи в обряде будут участвовать Ярополк и Анастасия. Сын пытался ему перечить, говорил, что жена — христианка, заставлять он её не хочет, и вообще в последнее время, после случая с Милонегом и «домашнего ареста» гречанки в наказание за содеянное, отношения их испортились, стали нервными, а участие в коллективном совокуплении всё испакостит окончательно. Как ни странно, брата поддержал и Олег. Он сказал: у народа одни традиции, у князей могут быть другие; князь не должен представать перед всеми в унизительном виде. Святослав же, намотав ус на палец, был непоколебим: князь не должен сторониться народа, и в традициях предков нет ничего неловкого; ну а то, что она христианка, — это никого не волнует, здесь живёт — и обязана подчиняться.

— Тятя! — рухнул перед ним на колени старший сын. — Не могу я этого совершить, хоть убей — не могу! Стыдно, страшно! Настя меня возненавидит!

Но отец и слушать не желал ничего. Пригрозил проклясть и лишить наследства. И Олега припугнул соответственно:

— Станешь не по делу встревать — и тебя женю и заставлю лечь на шкуры вместе с остальными. Ясно или нет?

Тот смолчал. Но зато Лют не преминул подольститься к князю (знал, что Святослав собирается отнять у Свенельда вотчину в Древлянской земле и отдать Олегу):

— Дети малые, неразумные. Хочешь, княже, я за них двоих поучаствую в этом празднике?

— С кем же? — помягчел Святослав. — Ты ведь вдов как будто.

— Так женюсь — эка невидаль! Выбери для меня любую — прекословить тебе не стану.

Ольгин сын вспыхнул этой мыслью. И спросил:

— А возьмёшь Найдёну, дочь приёмную купца Иоанна?

И Мстислав Свенельдич глазом не моргнул:

— Отчего не взять? Девушка хорошая.

— Так христианка же, как и Настя. Сможешь уломать?

— Отчего не смочь? Как ты скажешь, княже, так оно и будет.

Святослав посмотрел победно на Ярополка:

— Понял, сыне, как пристало отвечать великому князю? Свадьбу Люта тотчас же сыграем. И отправитесь вчетвером на праздник — Мстиша и Найдёна, Ярополк и Анастасия. И да будет так, солнышко пока светит и пока свет стоит!

В первую минуту дочь купца страшно испугалась. Лют ей совсем не нравился, да и был старше лет на двадцать. Но тщеславие вскоре захватило её: девочке-подкидышу, без роду и племени, мало что могло обломиться; и как манна небесная — предложение первого боярина при дворе Святослава, хоть и отличавшегося свирепостью, но богатого, властного и умного; моментально сделаться хозяйкой нескольких дворцов, вотчин и бесчисленных слуг; одеваться в дорогие одежды, покупать у заморских купцов украшения и наряды по малейшей прихоти — всё это вскружило голову девице. А поскольку отец сказал: пусть сама решает — принуждать не хочу; но, коль скоро согласится, то не буду препятствовать, — дело было сделано в считанные дни. Свадьбу закатили не такую пышную, как у Ярополка, но пол-Киева было пьяно. Всё прошло на приличном уровне. Удалившись с невестой в одрину, вёл себя достаточно нежно и доставил ей несколько приятных мгновений; так что сетовать было не на что.

Но иначе получилось с Анастасией. Ярополк со скорбным лицом сообщил ей о велении князя. С женщиной случилась истерика — с криками, слезами, обмороком и бредом. Еле успокоили, кликнув тётку Ратшу. Та дала гречанке выпить специальный настой из маун-травы и произнесла заклинание. Ночью больная спала умиротворённо, а наутро, только лишь забрезжил рассвет, побежала в церковь. Повалившись в ноги отцу Григорию, стала умолять его о спасении.

— Дочь моя, — взволновался тот, — как я могу тебе помочь? Праздник дикий отменить я не в силах. Ровно как и благословить тебя на неповиновение князю. Обстоятельства выше нас. Наш Господь Иисус Христос призывал всех к смирению Боль, невзгоды мы должны сносить терпеливо. Твой нелёгкий крест — муж-язычник. Покорись, дочь моя, и твои страдания воздадутся тебе сторицей в лучшей, загробной жизни.

— Нет! — воскликнула она, отступая. — Ни за что, никогда! Я себя убиваю, если это быть!

— Бог карает самоубийц, — не одобрил священнослужитель. — Их нельзя хоронить вместе с христианами и потом устанавливать на могиле крест.

— Это всё равно! Лучше быть без крест, чем сквернить себя тяжкий грех, как Содом и Гоморра!

— Богохульствуешь, дочь моя!

— Я просить об один: взять меня под зашита в церковь Святой София. Я сижу и не выхожу. Святослав не посмел здесь меня захватать.

— Ошибаешься, к сожалению. Для него церковь — не святыня. Он и кровь прольёт в Божьем храме, коли пожелает.

— О, пожалуйста, отче, разреши мне немножечко находиться тут! — и она сложила молитвенно руки.

— Отказать я тебе не вправе. Но учти: будет только хуже. — Покачав головой, пастырь запер её внутри.

Бедная гречанка начала молиться, стоя на коленях у изображения Богородицы.

Но случилось так, как Григорий предполагал. Святослав сам к нему явился белый от гнева, в свите гридей-мечников. Рачьи его усы кровожадно топорщились.

— Где моя сноха? — вопросил светлейший. — Где ты прячешь её, долгогривый рясник, поп?

— Я не прячу, — кротко отозвался Григорий, глядя в пол; борода его мягко скользила по цепи, на которой висел серебряный крест. — Божья раба Анастасия молится в церкви, убоявшись ритуала первой пахоты. Он — противу нашей христианской морали.

— Цыц, елейщик! Будешь рассуждать — вырву твою мерзкую волосню. И ещё на кол посажу. Приведи её сюда — живо!

— Не пойдёт она.

— Сделай, чтоб пошла.

— Обещала руки на себя наложить в случае насилия.

— Врёт, пугает.

— Не путает, княже. Истинно наложит. У неё адский свет в глазах.

— Чушь собачья! В общем, так: или ты её сейчас приведёшь сюда, или я велю церковь подпалить.

У священнослужителя дрожь пошла по телу.

— Не посмеешь, княже, — прошептали его уста.

— Я? Прикажу этим молодцам, а они уж спроворят быстро.

— Матери побойся, Ольги Бардовны. Проклянёт тебя за такое дело.

— Ой, уж много раз она меня проклинала, сбился я со счёта. Мне никто не страшен — ни христианский бог, ни измысленный вами дьявол. Как сказал, так оно и будет. Приведёшь сноху?

— Я попробую пригласить...

Но гречанка не покорилась. Более того: не впустила в церковь даже отца Григория, забаррикадировав двери.

— Значит, будем её выкуривать, — заключил Святослав.

Поп упал в ноги князю, стал просить одуматься, не сквернить Божий храм, не губить невестку, а и тем и другим — собственную душу. Но мольбы были тщетны, Ольгин сын стоял на своём. Гриди натащили соломы, обложили церковь со всех сторон. Запалили факел.

— Предлагаю в последний раз! — крикнул Святослав. — Выходи по-хорошему, Настя.

— Нет! — раздалось в ответ. — Лучше умирать!

Князь махнул подручным. Вспыхнула солома. Зарыдал священник, стоя на коленях, голову склонив и лицом уткнувшись в сомкнутые ладони. Плечи его дрожали.

Церковь занялась моментально. Словно жертвенный гигантский костёр, горела она, хрупкая и стройная, круглой маковкой вознесённая к небесам. Из соседних дворов высыпали люди. Кто-то в трепете, кто-то с явной злостью — все смотрели на огонь заворожённо. А когда почерневший крест, подкосившись, рухнул с высоты, что-то дрогнуло в сердце князя. Он сказал подручным:

— Высадите двери. Может, ещё жива, упрямица...

Те, рискуя оказаться погребёнными под горящими брёвнами, кинулись в пожарище. Скрылись в дыму и пламени. Вынесли гречанку — в тлеющей одежде, с обгоревшими волосами, обожжённую, бездыханную. Положили на землю, стали приводить в чувство.

Наконец веки Насти со спалёнными ресницами дрогнули и открылись.

— Нет, не померла, — оживился народ.

— Отнесите её в хоромы, — разрешил Святослав. — Пусть в себя приходит. — И сказал, усмехнувшись: — Пересилила, стерва. Отвертелась от праздника...

Купол церкви в это время рухнул — с треском, грохотом, целый столб огня выплеснув наверх. Вся толпа инстинктивно колыхнулась назад. Лишь отец Григорий продолжал стоять в той же позе — сломленный, согбенный.

Разговоров о поджоге в Киеве было множество, обсуждали, спорили, рядили. А наутро, собираясь на праздник первой пахоты, Лют спросил у Меланьи:

— Не боишься, девочка?

— Вот ещё! Эка невидаль, — дёрнула плечами дочка варяга.

Муж расхохотался:

— Ты христианка же, и тебе не пристало заниматься любовью по языческому обряду. Нет?

— Ты мой бог, — отвечала Найдёна. — Я тебе поклоняюсь, больше никому.

Щёки её пылали. Возбуждённая грудь под рубашкой вздымалась.

Восхищенный Мстислав обнял её и поцеловал. Но при этом сказал:

— А гляди: вон Анастасия ни в какую не захотела. Вишь, чего наделала из-за этого своего упрямства!

— Ну и дура, — оценила его жена. — Со своим уставом не ходи в чужой монастырь. Да и княжич — слюнтяй. Бабу не сумел себе подчинить, раззява.

Лют погладил милую:

— Правильно, хвалю.

— А дозволь мне купить рясны золотые — больно мне понравились в мастерской у Братилы! — стала ластиться женщина.

— Любушка моя! Для тебя — ничего не жалко! — согласился он. Праздник прошёл на славу.

Вышгород, лето 969 года

От известия о пожаре в церкви Святой Софии с Ольгой Бардовной сделался удар. Омертвели правая нога и рука, подскочила температура, и язык ворочался еле-еле. Слабая, безвольная, мать-княгиня лежала тихо, только время от времени слёзы капали у неё из глаз. И прислужница утирала их кружевным платочком.

В Вышгород приехал отец Григорий. Рассказал о случившемся, но и обнадёжил: прихожане начали средства собирать, чтобы службу восстановить в старой церкви Ильи-пророка на Подоле, а купец Иоанн отвалил сто золотников (на такую сумму можно было купить пять заморских невольников).

— Службу восстановите... — через силу произнесла княгиня. — А вот кто мне сына сделает заново?.. Грешника, антихриста... Дума эта убивает меня...

— Не кручинься, матушка, — успокоил её святой отец. — Во грехе пребывает по неведенью своему. Человек он не злой, отходчивый. Накричит, даже поколотит, а потом жалеет, что побуянил. Сказывали, что и Настеньку навестил он в одрине, спрашивал о её здоровье, подарил золотые колты. Бог даст, придёт ещё в лоно церкви. Сына не проклинай. Иисусом Христом завещано: зло на ближнего совестно держать.

Ольга Бардовна тяжело дышала. После паузы задала вопрос:

— Что за вести... прибыли с Путятой... из Болгарии?

— Говорят, плохие. Якобы болгары при поддержке греков то ли взяли, то ли осадили Переяславец. Святослав собирается ехать к нашим на выручку.

— Скоро ли отбудет?

— Вроде бы в начале иуля.

— Повидаться желаю с ним... перед смертью, в остатний час...

— Что ты, Ольга Бардовна, ты ещё поправишься, станешь танцевать. Да и то: Святослав уедет, кто ж осмелится править в Киеве? Кроме как тебе, больше некому.

— Будто бы не знаешь.

— Видит Бог: не имею понятия.

— Ярополк в Киеве, а Олег в Овруче...

— Да Господь с тобой! Ярополк — кисель, не окреп ещё ни умом, ни телом. А Свенельдич Олега за Древлянскую землю загрызёт живьём.

— Я сказала сыну... Русь делить не позволю... Внуки перессорятся... А поганые — тут как тут, поимеют счастье... Но — упёрся, злится, ругается. Для него Дунай краше всех днепров... Наказанье просто... — Слёзы потекли по её щекам.

— Успокойся, матушка. Про раздел земель ничего не слыхивал. Не посмеет, думаю. Ты за Святославом пошли — дескать, повидаться накануне похода — и поговори с ним по-матерински. Может, образумится, не допустит глупости.

— Да, пошлю, сегодня же и пошлю...

Предстояла отцу Григорию и другая работа: Милонег, скрывавшийся от великого князя во дворце Ольги Бардовны, захотел креститься.

— Истинно ли веруешь, сын мой? — произнёс священнослужитель. — Не боишься ли гнева своего отца, Жеривола? Он не любит святую церковь. А узнав о пожаре в нашей Софии, радовался вельми и поставил требы идолам на Лысой горе.

Преклонив колено, Милонег сказал:

— Я хочу быть с Анастасией. И соединиться с ней именем Христа. Остальное для меня не имеет никакого значения.

— Не раскаешься ли в содеянном, не в порыве ли безрассудных чувств совершаешь это, а потом изменишь мнение: мол, ошибся и поспешил?

— Никогда. Взвесил хладнокровно.

— Коли так — крещу.

Прилетела в Вышгород тётка Ратша, стала пользовать Ольгу Бардовну, потчевать разными отварами, танцевать и произносить заклинания. На четвёртый день у недужной спала температура, улучшилась речь, на отнявшихся руке и ноге понемногу зашевелились пальцы. Тётка Ратша торжествовала.

А увидевшись с Милонегом, сунула ему свёрнутый кусочек пергамента. Он раскрыл его и прочёл по-гречески: «Люблю. А.» Милонег поцеловал милые каракули, бросился за Ратшей, стал её расспрашивать:

— Как она? Сильно ли болеет после пожара?

Дряблое лицо ведьмы было непроницаемо. Складки на щеках лежали торжественно.

— Ничего, оклёмывается помалу, — только и ответила тётка.

— Передашь записку?

— Нет. Опасно. Говори на словах.

— Первое: крестился. И второе: люблю. Третье: скоро увидимся.

Знахарка взглянула на него с сожалением:

— Не мечтай о последнем. Схватят — разорвут.

— Бог меня поддержит.

В дни второго моления о дожде, то есть с 3 по 6 июля (червеня), прибыл в Вышгород Святослав. Был он энергичен и строг — в том обычном настроении, что случалось с ним накануне похода. Быстро вошёл в одрину к матери, преклонил колено, край одежды поцеловал. И сказал, вставая:

— Ратша уверяет, что ты поправляешься. Очень, очень рад.

— Сядь, сынок... — попросила княгиня. — Не спеши, пожалуйста. Дай мне посмотреть на тебя. И поговорить напоследок...

Он согласно сел, принялся накручивать ус на палец.

— Скоро ль выступаешь?

— Вот отмолимся о дожде и отбудем.

— Земли поделили?

Святослав помедлил, но решил мать не огорчать и соврал:

— Нет ещё пока. Если встанешь — может, и делить будет незачем.

— Я не встану, милый... Даже если встану, то уж ненадолго... оставляй всё на Ярополка. А Древлянскую землю не бери у Свенельда. Он Олега убьёт.

— Пусть попробует только! — рассердился князь. — Ослеплю тогда, вырву ему язык. Буду беспощаден.

— Поклянись мне, родной, что, пока я жива, Русь делить не станешь... Умиротвори душу матери. Дай успокоение перед смертью.

— Хорошо. — Он поцеловал княгиню в плечо. — Будь по-твоему. Мне здоровье твоё важнее.

Ольгины глаза просветлели. Непослушной кистью робко перекрестила сына.

— И ещё об одном молю. Наперёд скажи, что и это выполнишь.

— Как же так — загодя сказать? — удивился князь.

— Да, скажи, чтоб не передумал.

— Ну, клянусь, клянусь. Сделаю, что хочешь.

— Ты сегодня добрый... Благодарна тебе, сыночек... — Левой, действующей рукой, провела по его лицу. — Не держи зла на Милонега.

Святослав сразу помрачнел. Дёрнул себя за ус и проговорил:

— Где он? У тебя?

— Да, нашёл приют... Он крестился недавно у отца Григория...

— Вот мерзавец! Задушу ублюдка!.. Пусть придёт немедля!

Мать-княгиня заволновалась:

— Ты ведь слово дал — зла не причинить...

— Я ж не ведал, о чём ты! Он не умер во время жертвы богам. А потом залез в одрину к моей невестке. Целовал её! Может, обесчестил — кто знает! Как же я могу это ему спустить?

— Поругай, конечно, накажи за дело, я не возражаю. Но не убивай — прояви великодушие, как тебе пристало. — Ольга Бардовна дрожала от напряжения.

Святославу сделалось её жаль:

— Не переживай. Коли обещал — не убью.

— О, счастливый день! — улыбнулась та. — Бог меня наградил за все мои добрые дела...

Привели Милонега. Он упал на колени, начал кланяться князю и княгине и просить о прощении.

— Я ведь предупреждал тебя, — оборвал его Святослав, — помнить, в Переяславце, на пиру? Как же ты, червь, холоп, воли княжьей посмел ослушаться, осквернил чертоги сына Ярополка?

Молодой человек молчал, стоя на коленях, понурый.

— Счастье твоё, что княгиня Ольга покровительствует тебе. Вот моё решение: завтра, в Ярилов день, будешь бит на Бабином Торжке. Двадцать девять ударов розгами. Отлежишься дома, а затем отправишься вместе с нами в Болгарию. Коль убьют в бою — значит, то судьба; коли выживешь — боги тебя простили. Всё!

Милонег захотел поцеловать ему край штанины, но правитель Киева оттолкнул юношу ногой. Гриди Святослава утащили наказанного. Он почти не сопротивлялся. Думал, что увидится с Настенькой — или во время порки, или накануне отъезда...

Добрые слова Святослава помогли матери-княгине: 5 июля встала она с постели, ела с аппетитом, говорила с отцом Григорием о возможности съездить в Псков, на могилы предков. Но 10 июля с ней случился новый удар, парализовавший её окончательно.

Еле шевеля языком, Ольга Бардовна сказала священнику:

— Исповедоваться... хочу...

— Полно, матушка, — отвечал ей Григорий. — Я уж все грехи много раз тебе отпускал.

— Об одном не знаешь...

— Скрыла от меня?

— Скрыла... да... Было мне в ту пору тридцать семь годков... Мы размолвились с сыном... Стал он править... Я уехала в Вышгород... Здесь меня навестил Свенельд... Он склонил опять... Проявила слабость... — женщина, устав, замолчала.

— Ничего, что ж теперь кручиниться? — успокоил её духовный отец. — Столько лет прошло!

— Погоди... — вновь заговорила княгиня. — Это не конец... Понесла я тогда от Свенельда...

— Господи! Неужто?

— А в положенный тому срок родила ребёночка... девочку...

У отца Григория побелели губы:

— Где ж она теперь?!

— Мы ея подбросили... к церкви Святой Софии... Ты и подобрал... и отдал купцу Иоанну...

— Свят, свят, свят! — осенил себя крестным знамением священник. — Кто бы знал, что Найдёнка — дочь твоя?!

— Дочь... моя...

— Стало быть, она вышла замуж за родного брата?!

— Да, по отцу за родного брата... — И княгиня Ольга забылась.

А священнослужитель, потрясённый, сидел, продолжая креститься.

Он соборовал умирающую — под молитву смазал священным елеем лоб её, щёки, губы, грудь и руки. В 5 утра 11 июля 969 года сердце Ольги остановилось.

В соответствии с волей вновь преставившейся, погребли её по христианскому обычаю. Приезжал Святослав, постоял над могилой матери и, ни слова не проронив, ускакал восвояси, в Киев. Утром 14 июля тридцатипятитысячное войско князя выступило в Болгарию.

Новгород, лето 969 года

«Князю Великого Новгорода Владимиру Святославлевичу Рюриковичу, сыну моему, и посаднику Великого Новгорода Добрыне Малевичу Нискиничу, шурину моему, многие лета.

Отправляясь в поход на дунайские земли, сообщаю вам о решении своём. Княжить посадил Прополка в Киеве, а Олега в Овруче. В Киеве тысяцким остался Мстислав Свенельдич, в Овруч я направил тысяцким Путяту Ушатича. Наказал княжить честно, справедливо, лишнего не брать, своего не упускать, распрей не иметь меж собой, приходить на помощь в случае нужды. Это же наказываю и вам.

А к сему сообщаю, что великая княгиня Ольга Бардовна опочила месяца червеня 11 дня в городе Вышгороде. Где и упокоена по её велению.

А к сему сообщаю, что послание ваше получил ещё осенью, да послать ответ было недосуг. Я благословляю брак сына моего Владимира с дочерью норвежского конунга Олафа Трюгвассона. Пусть поженятся, как сговорено, через восемь лет.

Ухожу щит прибить к воротам Царьграда. Или голову сложить посередь поля брани. Третьего не дано.

Руку к сему приложил князь Великого Киева и всех его земель Святослав Игоревич Рюрикович».

Этот пергамент привезли уже в августе — после интересных событий, происшедших на Купальские праздники. Дело было так.

Новгород готовился к самому весёлому, после Коляды и Масленицы, торжеству. Загодя собирали дягиль и перунику — священную траву, зашивали в края полотнища — русальского знамени — и традиционно благословляли Богомила быть во главе дружины русальцев. Он давал клятву: «Да погаснет очаг в моём доме, пусть поганые змеи и ящеры гнёзда в нём совьют, да не примет небо дым моего костра, если я нарушу священный обряд и обижу русалок». Поливали знамя специально заговорённой водой, а мужчинам-русальцам. отпостившимся девять дней, раздавали специальные посохи (тояги) с маленьким дуплом наверху — вкладывали туда ковыль — «вильскую траву». Наши предки называли русалок «вилами», или же «виолами», — представляя их нимфами полей, родников и зелёных рощ, орошающих нивы (орошать — роса — русалка — Рось — Русь), повышающих плодородие, заговаривающих болезни и предсказывающих судьбу.

Начиная русалью неделю, Соловей разливал из священной чары воду с чесноком, угощая членов своей дружины. Те себя украшали венками, прикрепляли к поясу колокольчики и под звуки музыки, развернув русальское знамя, начинали пляску-движение от дома к дому, от улицы к улице. Все подхватывали их песни, начинали вместе с ними плясать в совершенно невероятном ритме — до изнеможения и до полной прострации, падая прямо на мостовую. Богомил с помошником-причтой нёс впереди процессии чучело коня с настоящим конским черепом на шесте. Праздник заканчивался тем, что русальцы, обойдя по кругу весь город, возвращались в исходную точку, где тоягами разбивали глиняный кувшин, брызгая во все стороны душистым отваром — из священных трав.

Следующим этапом были выборы собственно Купалы. Из шести кандидаток — девушек пятнадцати-шестнадцати лет — избирали самую симпатичную. Это и была героиня праздника. Сняв с неё одежду, увивали тело Купалы цветами, ивовыми зелёными ветками и священными травами и несли на руках к берегу реки. Там её обливали («купали») с головы до ног, пели ей любовные песни с неизменным притоптыванием: «то-то!», «туту!» — и водили вкруг неё хороводы. Тут же начинали пить и закусывать, Зажигали необъятных размеров костёр из дубовых сучьев: в центре — столб, изукрашенный колосьями, сверху — пук соломы. Разбивались на пары — девушка и юноша; взявшись за руки, прыгали попарно сквозь огонь, в голом виде купались и разгульно занимались любовью. Девушки снимали с голов венки и пускали их плыть по воде. Завершался праздник следующим образом: старики на горе прятались за чучело из соломы, кругом ставили бороны зубьями вверх — караулили восходящее солнце. С первыми лучами резали быка, мясо его варили и ели совместно. Обсуждали результаты Купальской ночи — девушки и юноши, решившие пожениться, объявляли об этом громогласно. Все их благословляли...

* * *

Первые схватки Несмеяна почувствовала 26 июня, в самый разгар торжеств. Еле разыскали среди танцующих Богомила, привели во дворец. Волхв примерно час приходил в себя, долго вслушивался в биение новой жизни. Произнёс в утешение:

— Успокойся, матушка. Твой сынок здоров и пригож. Пробивается к выходу. Скоро примем...

* * *

А Купальские праздники были также отмечены и другим событием — смертью старосты Плотницкого конца. Вот как получилось.

Накануне торжеств в город заявился Лобан — старший брат Волчьего Хвоста, Угоняев сын. Был он повольником. Молодые ребята из свободных людей, лет по семнадцать-девятнадцать, собирались в небольшие дружины и скакали из города — промышлять по округе, буйствовать и бражничать, обирать плохо вооружённых купцов и сражаться, присоединившись к отрядам варягов, рыскавших по финскому побережью, — в общем, выплеснуть энергию и «повольничать». Новгородские отцы на такие проказы смотрели снисходительно. Пользы было больше, чем неприятностей: парни закалялись в боях, отводили душу и возможность имели перебеситься, не ломая городского уклада; возвращались более взрослыми, умиротворёнными и не без добычи в мешках. Многие мужи в юности прошли «университеты» повольников, отправляя затем детей по уже испытанной тропке.

И Лобан приехал после года отсутствия. Он раздался в плечах и оброс усами, выглядел уже не бычком, но быком — с толстой крепкой шеей и глазами навыкате. Общая черта угоняйского рода — нижняя челюсть, выступающая за верхнюю, — и ему была свойственна в полной мере. От отца узнав о делах, происшедших в городе, — выборах Владимира и Добрыни, унижении перед Киевом и так далее, — сын ответил коротко:

— Да убить их — и дело с концом, лопни мои глаза!

— Это правильно, — сказал Угоняй, — но учти: вече на стороне киевлян. Если вскроется, что убийца — я, мне не быть уж тысяцким, а тем паче потеряю надежду сделаться посадником. Надо всё обдумать как следует. Вон Мизяк по моему наущению водит дружбу с киевским князьком. Раз! — подсунет ему наливное яблочко с ядом — и порядок. А тебе не мешало бы втереться в доверие к дяде-древлянину.

— Мудрёно это, тятя. Я финтить не обучен. Саблю в руку — голова супостата с плеч долой — и всё.

— Хитрость небольшая — саблей-то махать. На рожон не лезь. Дело всё испортишь.

Но Лобан, выпив с повольниками-друзьями мёду и достаточно захмелев, пошёл рыскать по берегу в поисках Добрыни. А посадник между тем шёл вдоль Плотницкого конца, направляясь к Рогатице, чтобы по мосту перейти через Волхов. Давнешний отказ с Верхославы опечалил его, раздосадовал и расстроил; вспомнилась Белянка, встреча с ней тоже на Купалу, первая любовная ночь... Как давно это было! Целых пятнадцать лет назад. И Белянки его любезной нет уже в живых, и Неждане, их несчастной дочери, скоро будет десять, и Владимир, племянник, сговориться с ней успел, что они поженятся! Да, забавно... Ну а где его, Добрынине, счастье? В ком оно? В сыне Несмеяны, который должен родиться? В детях от Юдифи? Или, может быть, он вообще не создан для семейной жизни, и его удел — посадить Владимира на киевский стол? Но ему, Добрыне, только тридцать лет. Силы в нём клокочут ещё великие. Он ещё найдёт ту единственную любовь, о которой сам же поёт под гусли. Быть того не может, чтоб не нашёл!.. Ах, проклятая Верхослава! Ну, зачем ты бросила его в эту ночь — терпкую и душистую?

Неожиданно перед ним возникла фигура.

— А, посадничек, — пророкотал голос, и Добрыня узнал Порея. — Не боишься ходить один, без своих охранников? Не ровен час — прирежут. — Он с трудом стоял на ногах, совершенно пьяный.

— Уж не ты ли меня прирежешь, дядя? — усмехнулся Малушин брат, будучи хотя и ниже старосты Плотницкого конца, но намного крепче.

— Я не я, но желающие найдутся, — объявил Порей и срыгнул винным перегаром. — Всё ж таки на выборах, если помнишь, ты набрал одиннадцать голосов противников. Это много.

От костра стали подниматься плотницкие люди, начали роптать и поддерживать старосту:

— Мытники замучили, — говорили они, — задушили своими поборами.

— На постройке мостовых платят мало, без харчей, подмастерья разбегаются кто куда.

— Соловей Роду поклоняться не хочет, в Ляльник плохо пел, требы не поставил...

Напряжение нарастало. Подогретый медовухой народ гомонил с неприязнью.

— Ну, давайте соберём концевое вече, — соглашался Добрыня. — Посидим, обсудим. Разрешим вопросы, которые наболели.

— Надо Угоняя посадником выбирать! — крикнул кто-то. — Киевляне — пришлые! А древляне — тем более!

Тут Порей и спросил:

— Это правда, что древляне едят мышей, по утрам не моются?

— Ложь, — ответил Добрыня.

— Правда, правда! — крикнули в толпе.

У Добрыни лопнуло терпение. На ремне у него висел — нож не нож, меч не меч (мы теперь бы сказали: «кортик»), — дядя Владимира выхватил его и сказал:

— За такие слова можно схлопотать. Я обиды терпеть не буду!

И в какую-то долю секунды он заметил выражение глаз людей, стоявших перед ним: все смотрели не на него, а немного выше — видя НЕЧТО, находившееся за спиной у Добрыни. Он мгновенно среагировал и, присев, шарахнулся в сторону. Это его спасло: страшный удар Лобана, целившего меч в голову посадника, вдруг пришёлся на пустоту; лезвие со свистом пролетело мимо и вонзилось между шеей и грудью Порея. Кровь фонтаном брызнула из жил. Староста схватился за горло, прохрипел что-то непонятное и свалился навзничь.

Берег опустел моментально. С криками и визгом люди бросились врассыпную. Скрылся в сумерках и Лобан. Лишь горел костёр, на земле лежал распростёртый Порей и стоял Добрыня — тяжело дыша, с «кортиком» в руке. Пятна Пореевой крови расплывались у него на рубахе.

Вытащив платок, он прикрыл им покойнику лицо, вытер рукавом пот со лба и помчался к Словенскому концу, чтоб найти тамошнего старосту Бочку и предупредить его о случившемся. Этот факт мог служить поводом для волнений — новгородский посадник должен был предотвратить все последствия.

* * *

А в одрине у Несмеяны плач раздался — резкий, жалобный. Богомил показал женщине ребёнка: сморщенное личико, слипшиеся волосики.

— Мальчик, мальчик!

— Любомир... — сказала роженица, улыбнувшись устало.

И никто из них знать тогда не мог, что за миссия выпадет родившемуся младенцу — через двадцать лет, при Крещении матушки-Руси...

Болгария, лето 969 года

На седьмую неделю осады Переяславца съели собак и кошек. Начали охотиться за воронами, но воронье мясо поддавалось готовке плохо, несколько детей отравились, и несчастных птиц бросили отлавливать. Рейды приносили мало добычи. Кроме того, греки не хоронили умерщвлённых противников, трупы валялись на земле, превращаясь в корм для всё тех же ворон. Так что получалось, что не люди съедали птиц, а наоборот. Рейды пришлось приостановить.

Но переяславцы трудности переносили стойко. Даже когда совсем кончились зерно, жмых и солома, перешли на лебеду и крапиву, не случилось ни одного факта каннибализма. Люди умирали прямо на улицах. Перспективы не было. И тогда воевода Вовк, злой и отощавший, взвинченный падением дисциплины у его дружинников, предложил настоятелю Нифонту, предводителю местных жителей:

— Русичи уходят из города, уходи и ты с нами.

Тот воскликнул:

— Как? Бросить моих людей, братьев и сестёр, веривших мне и бившихся не на жизнь, а на смерть?

— Уведи с собой, скольких сможешь.

— А других предать? Немощных, больных? Несмышлёных деток?

— Коль останешься — хуже будет. Греки никому спуску не дадут. Не продержитесь и четверти часа.

Нифонт ухватил воеводу за руку:

— Вовк, не уходи. Вместе начали — вместе сложим головы. Лучше смерть, чем позор предательства. Может быть, Свенельд к нам придёт на помощь.

— Если не пришёл до сих пор — значит, не придёт. Зря я не послушался тогда Калокира. Жертвы оказались напрасными. Должен уберечь хотя бы последних.

Проповедник церкви Успения Богородицы посмотрел на него недобро:

— Население останется в городе. Будь что будет.

— Дело ваше. Я предупредил.

— Вот как платят русичи за добро, — произнёс священник, — за поддержку, за братские чувства наши...

— Замолчи, дурак! — рассердился сын черниговца Претича. — Я спасаю войско. Святослав нас привёл сюда. А потом и бросил. Мне Переяславец даром был не нужен. Выберусь отсюда и уйду на Русь. Возвращусь к отчему двору, к очагу своему родному...

— Что ж, прощай.

— Предлагаю в последний раз: забирай людей и пойдём из города. Немощные и больные всё равно умрут — не от голода, так от греков. Сильных — сохранишь.

— Я сказал: прощай. Разговор окончен.

— Ну, как знаешь, Нифонт.

Под покровом ночи русские дружинники разобрали стену — ближнюю к Дунаю, примыкавшую к небольшому заболоченному озеру Балта и поэтому менее контролируемую противником, переправились по воде бесшумно, выбрались на берег, перебили охрану, сторожившую несколько ладей, погрузились в них и поплыли вниз по дунайскому течению. Греки и союзные им болгары, выйдя из шатров на рассвете, были удивлены, обнаружив признаки проведённой операции: брёвна от стены, трупы воинов на пристани и отсутствие кораблей. В город они вошли практически беспрепятственно. Нифонта хотели повесить, но его защитил евнух Пётр. Он велел привести настоятеля к себе и сказал священнику:

— Ты распространял слухи в городе о злодействах ромеев. Ложь и чушь. Русские вас предали, потому что они язычники. Мы — христианской веры. Будем жить в мире и согласии.

Нифонт возразил:

— Вы хотите сделать Болгарию северной провинцией, вашим протекторатом. Святослав же никогда не претендовал на болгарский трон.

— Потому что не мог физически. Если б мог, то давно бы уже сидел в Преславе. Выбора практически нет: или мы, или русичи. Собственные силы Болгарии слишком незначительны... Выбирайте. «Верность» киевлян вы уже испытали. Может быть, поверите нам?

И действительно: казней в Переяславце не было. В город подвезли много продовольствия, начали строительство некогда разрушенных Святославом храмов, а приехавший из Преславы патриарх объявил о назначении Нифонта епископом. Сломленный священник долго каялся, говоря, что дьявол в образах язычников помутил его рассудок, заставляя служить сатанинской власти.

Отдохнув, греко-болгарское войско двинулось захватывать Доростол.

* * *

Ну а что же Вовк? Не успел он достичь места впадения Прута в Дунай, как на горизонте показались паруса с красными трезубцами. Воевода вначале не поверил своим глазам. Нет, сомнений не оставалось: возвращался Святослав с подкреплениями союзников (по пути к русским примкнули несколько полков хана Кирея и мобильная конница венгров-угров). В общей сложности антивизантийская коалиция составляла 50 тысяч человек. С этой армией можно было войти не то что в Константинополь — в Рим и Александрию. Но, встречаясь со Святославом, Вовк не столько торжествовал, сколько трусил: он боялся, что князь не простит ему сдачу Переяславца. И поэтому пришлось прибегнуть к вранью.

— Не казни меня! — крикнул воевода и припал к сапогу владыки. — Христиане нас предали! Нифонт открыл ворота грекам. Мы спаслись чудом на ладьях.

— Шелудивый пёс! — Святослав отпихнул его и сказал с презрением: — Кличку недаром носишь — Блуд. Вижу тебя насквозь, всю твою натуру. Как ты смел уходить с бесчестьем? Город не держать до последнего? Умереть, но не сдаться?

— Княже, пощади! Мы оголодали. Мор пошёл у меня в дружине. Сытые болгары с греками нас мог ли бы перебить — всех до единого!

— Лучше б перебили, чем глаза твои блудливые видеть перед собой. — Сын княгини Ольги помолчал, а затем проговорил несколько спокойнее: — Оставляю жизнь тебе только из уважения к Претичу. Свой позор смоешь кровью в сече. Дайте ему поесть. Он, действительно, как мешок с костями. Уведите прочь!

Операцию по захвату Переяславца провели на одном дыхании. Пётр Фока, уходя к Доростолу, в городе оставил небольшой гарнизон. Сил его хватило на пятнадцать минут борьбы. Русские взломали ворота, и венгерская конница, с посвистом и гиканьем, понеслась по улицам. Печенеги рубили, не выбирая, — всё, что движется. Город запылал. Святослав лично разгромил церковь Успения Богородицы. Восемь тысяч переяславских христиан — в том числе женщин, стариков и детей — были преданы казни. Эта вакханалия продолжалась неделю.

Вскоре Святослав помягчел, утолил свою кровожадность, возблагодарил Перуна и Хорса за их покровительство и, доверив Переяславец тысячному отряду во главе с Милонегом (юноше по пути в Болгарию удалось вернуть расположение князя), двинулся на помощь Свенельду.

В Киеве Милонег был сечен на Бабином Торжке: двадцать девять ударов плетью (в кожаные ремни вделаны железные крупные колючки) вытерпел достойно, день и ночь пролежал пластом в доме Жеривола (волхв лечил спину сына одолень-травой), встал наутро совершенно здоровым и спустя несколько часов плыл уже в ладье вместе с гридями Святослава. С Настей они не виделись. Но влюблённый юноша попросил отца передать ей пергамент, на котором вывел по-гречески:

«Зорька ясная, солнышко моё, ласточка небесная! Я проститься хочу. Новая разлука ожидает нас. Князь меня помиловал, но берёт в поход. Где, возможно, уготовано мне голову сложить. Если не вернусь, помни, дорогая: я любил тебя — больше всех на свете, и последним словом, с уст моих сорвавшимся, будет “Анастасия”. Если же вернусь — можешь быть уверена: в лапах у язычников я тебя больше не оставлю. Преподобный отец Григорий окрестил меня, и теперь моё имя — Савва. Мы отныне с тобой — общей веры. Да хранит тебя Бог наш Иисус Христос; пусть защитницей станет Пресвятая Дева Мария. Помолись и ты, ненаглядная, за спасение наших душ. Помню ежечасно. Повторяю имя. Предан до конца. До свидания, моя любимая!»

По дороге в Болгарию сделали привал на острове Хортица — жертвенную трапезу там устроили, сидя возле дуба Перуна. Савва Милонег пел под гусли самые любимые песни князя. Был за это полностью прощён, а по взятии города даже произведён в воеводы. После ухода князя с войском к Доростолу он, оставшись в Переяславце, разыскал ювелира, у которого год назад приобрёл для Анастасии серебряное колечко. Мастерская того осталась цела, сам он не пострадал — только старший сын был затоптан венгерской конницей. Милонег, ни слова не говоря, выложил ему пять золотников, а уже затем попросил выковать кольцо — копию давнишнего. Ювелир сказал:

— Русски госпударь много е платить. Тако драго не е.

— Ничего, ничего, это компенсация за твои страдания. Мой тебе подарок. Будь любезен, прими.

Мастер поклонился и деньга взял.

Между тем Святослав с ходу обрушился на армию византийского стратопедарха, обложившего Доростол. Греки дрогнули, побежали в панике, вслед за ними устремились болгары и рассеялись по долине Янтры. Печенеги добивали отставших. Святослав въехал в город триумфатором. Жители встречали его хлебом-солью. Калокир обнял от души и поздравил с прибытием, говорил, что теперь надо брать Преславу, Пловдив, Аркадиополь, а за ними — Константинополь. Князь не возражал. Радостный Свенельд потчевал высокого гостя лучшими болгарскими яствами. Святослав сообщил ему о кончине Ольги. Воевода поник, сделался печатен и скорбен. Только и спросил:

— На кого ж теперь ты оставил Русь?

— На детей своих: Ярополка, Олега, Владимира. Старший — в Киеве, вместе со Мстиславом. Младший, под присмотром Добрыми, в Новом городе. Средний, с Путятой, в Овруче.

Нос у воеводы заострился:

— В Овруче? Олег? Значит, ты забрат у нас Древлянскую землю?

Святослав примирительно похлопал его по плечу:

— Разрази меня гром, Клерконич, что вы с Лютом держитесь за этот участок леса? Ты смотри: завоюем сейчас Болгарию, сделаю тебя в Преславе своим наместником. Станешь вровень с королями Иеропии.

Тот ответил мрачно:

— Мне древлян и уличей твой отец отдал. Говорил: на вечные времена. За мои заслуги... Не по справедливости действуешь, княже.

— Брось сердиться, я тебя прошу. Надо в будущее смотреть. Впереди Царьград. Золото, рабы, плодородные пашни. Что такое Овруч по сравнению с этим? Тьфу, сельцо, маленькая крепость. Ну, Свенельд? Хватит обижаться. Вот моя рука!

Святослав протянул ему руку. Воевода помедлил, но потом, скрепя сердце, неохотно её пожал. Это все заметили. В том числе и князь.

— Но учти, Клерконич, — рассердился он. — Будешь зло держать, дуться, строить козни — не снести тебе головы. Говорю при всех.

Но Свенельд уже справился с собой, и глаза его больше не горели волчьими огнями. Он проговорил:

— Княже, извини. Просто весть о матушке твоей, а моей двоюродной сестрице, помрачила мне разум. Можешь быть уверен: я служить буду, как и прежде, — честно, преданно, не на жизнь, а на смерть. Милость и немилость — всё приму от тебя в смирении.

— То-то же! — дёрнул головой Ольгин сын, отчего усы его описали в воздухе дугу. — Мне перечить никто не смей. Я здесь господин! Русью назову всю великую страну — от варягов до греков! Ясно?

Ох, напрасно Святослав поверил Свенельду! Этот скандинав обид не прощал. Вида не показывал, дожидался часа, но потом разил беспощадно. И судьба киевского князя решена была на пиру в Доростоле. Дело было только теперь во времени.

Через несколько дней, в городе оставив тысячный отряд во главе с воеводой Вовком, Святослав пошёл воевать Преславу.

Киев, лето 969 года

Жеривол отнёсся к изменению сыном веры в целом сдержанно. Он лечил Милонега после порки — разукрашенную спину покрывал платком, смоченным в отваре одолень-травы. И когда тому сделалось немного полегче, попенял несильно:

— Что ж ты, Милонежка, наших богов исконных поменял на бога заморского, иудейского? Плохо это, сыночек.

— Бог один, — отозвался юноша, морщась, превозмогая боль. — Просто Он явился евреям — в образе одного из них. Я поклоняюсь не иудею, но Богу.

— Ты противоречишь себе, — возразил Жеривол любовно. — Если Бог один, то какая разница, как его называть, и зачем тогда менять веру? Саваоф — это русский Род. Сын его — Перун.

Богоматерь — Макошь-Берегиня. Веруя в Перуна, веришь и в Христа.

Милонег усмехнулся:

— Нет... Твой Перун — громовержец, с молотом в руке. Признаёт кровавые жертвы. А Христос — это чистота, искупление, святость; Он учил добру, а не силе; ведь добро не может утверждаться оружием.

— Знаю, знаю, — вздохнул отец, — если тебя ударили по одной щеке, то подставь другую. Только человек без собственного достоинства мог такое насочинять. Русичи не примут христианства. Мы народ гордый.

Сын сказал:

— Если каждый возлюбит ближнего и дальнего своего, как самого себя, то не станет бить его по щеке, и не будет подобных трудностей.

Жеривол поменял ему платок на спине:

— Может быть, в теории... Но в реальной жизни?.. Люди злы.

— Христианство сделает их добрее.

— Нет, не думаю...

* * *

По отбытии Милонега с князем волхв отдал тайное письмо гречанке. Та его прочла и заплакала. Спрятала у себя в перине. Долго молила Бога, чтоб помог влюблённым встретиться опять.

Но случилось вот что: Суламифь, убирая одр Анастасии, обнаружила в перине письмо. И снесла его Мстиславу Свенельдичу. Лют по-гречески плохо читал и пошёл к Найдёне — перевести. Долго они смеялись над строчками: «зорька ясная, солнышко моё, ласточка небесная...», обсуждали, есть у Ярополка рога или нет. А потом хитрый воевода как бы невзначай встретился с княгиней во дворе дворца. И сказал с поклоном:

— Здравия желаю, Анастасия Иоанновна, зорька ясная, солнышко моё, ласточка небесная...

Молодая женщина вздрогнула, и глаза её в пол-лица, чёрные, бездонные, стали и черней, и огромней. А Мстислав, криво улыбаясь, продолжил:

— Грамоты секретные прятать надо лучше...

Чувствуя, что ноги у неё сейчас подогнутся, Настя пролепетала:

— Ты, конечно, хочешь отдать письмо Ярополку?

— Что ты, матушка, разве я недруг князю? Он расстроится, расхворается, осерчает на тебя, ты расквасишься тоже... Нет, спокойствие семьи Ярополка — для меня святое! Но, с другой стороны, если ты не сделаешь так, как я велю, князь письмо увидит... Выбирай, Анастасия Иоанновна, всё в твоих руках..

— Что ты хочешь? — с трепетом спросила она.

— Как во вторник пойдёшь купаться на Днепр, отошли из купальни всех своих холопок. Только и всего.

Щёки у неё побелели:

— Мстиша, ты не могешь... Не можешь... Я порасскажу Ярополку...

— И тогда он получит послание Милонега. Ах, прости, — Саввы... Интересно, веры чему будет больше: сбивчивым твоим объяснениям или же пергаменту?

Вся дрожа от беспомощности, Настя проговорила:

— Хорошо... сделаю, как хочешь... Но с один мой условий тут. Брови Люта взмыли вверх, к самым волосам:

— Вот как? И с каким же?

— Сразу же, в купален, возвращай письмо. Я его порвать. Чтобы не было повторяться это.

— М-да, обидно, — крякнул воевода. — Ну да ничего, я согласен. Баш на баш. Коль договорились, то поступим по справедливости... — И, насвистывая, ушёл — долговязый, небритый, с волчьими зрачками и убийственным запахом из-под мышек.

Настя проревела всю ночь, а наутро, с красными глазами и опухшими веками, не притронувшись к пище во время завтрака (Ярополк: «Нездоровится, душенька?» — «Да, немножко дурнота у меня в живот. Я хотела бы искупаться, это идти на пользу». — «Ну, сходи, развейся. Здесь я тебе не спутник. У меня от речной воды сыпь идёт и случается лихоманка»), побежала на речку. С ней была Суламифь и ещё две холопки-девушки. Княжеская купальня представляла собой небольшой бревенчатый сруб, уходящий одной стеной прямо в воду. А внутри были стол и лавки — можно было отдохнуть после плавания, выпить квасу, подкрепиться арбузом, яблочком и послушать пение приглашённого гусляра. Женщины плавали отдельно от мужчин. Но, естественно, на законных супругов это правило не распространялось.

Настеньку раздели, закрутили волосы на макушке, закрепили специальным гребнем из слоновой кости и надели бархатную шапочку.

— Ax! — княгиня сделала вид, что вспомнила. — Суламифь, я позабывала книжку. Принести, сделай одолжение. На столе в одрине лежала, с серебро на обложке. Я хотела почитать после искупаний.

Это поручение не доставило пожилой хазарке радости, но, ни слова не говоря, поклонившись, женщина ушла из купальни. Настя, держась за поручни, сделала несколько шагов по ступенькам. Чуть прохладная речная вода, желтоватая, но прозрачная, облизала её ступни, розовые пятки и пушок на голени. Было хорошо и приятно. С шумом бросившись в волны, задохнувшись в первый момент от смены температур, сплёвывая и брызгаясь, бывшая монашка поплыла по-собачьи. Бросила весёлый взгляд на холопок:

— Жарко, девушки?

Те слегка смутились:

— Жарко, матушка, жарко.

— Я вам разрешу искупаться на полчаса, без пригляда от Суламифь. Я справлялся одна, сама. Можете идти из купален. Да?

Челядинки закланялись, поблагодарили и со смехом убежали из помещения. Настя вылезла из воды, обернулась в простынку, села на большую скамью. Ощутила дрожь. «Господи! — сказала она по-гречески еле слышно. — Господи, защити меня от этого человека, сделай так, чтобы он не смог надругаться надо мной, но письмо отдал!» Было тихо. Рыжие дубовые доски пола сделались коричневыми под её следами.

Скрипнула петля. Молодая женщина оглянулась: ей с порога улыбался Лют. Зубы у него были длинные и неровные (знатные бояре заставляли лекарей зубы себе подравнивать металлической мелкой пилкой, но Свенельдов сын боли зубной боялся пуще всего на свете).

— Молодец, Иоанновна, — усмехнулся Мстислав, затворяя дверь, и набросил крючок на петлю. — Сделала, как положено... Я ценю такое повиновение.

— Ты письмо принести? — прохрипела Анастасия.

— Не волнуйся — тут.

— Я хотела видеть.

— Сомневаешься, значит? Думаешь, надую? Да не бойся, отдам, как договорились. — Вытащив пергамент, он засунул рулончик под ворох её одежд, сложенных на лавке. — Ну, видала? Вот. Я своё обещание выполнил. Очередь за тобой, — и, приблизившись, сбросил простыню с её смуглых плеч.

Настя сидела, не шелохнувшись, плотно закрыв глаза. Всё она стерпела покорно: липкие, слюнявые поцелуи Люта, колкость его щетины, грубые и бесцеремонные ласки.

Дёрнули за ручку двери, громко постучали. Раздался голос Суламифи:

— Почему закрыт? Госпожа княгиня, книжку принести.

Лют, надев порты, сбросил крючок с кольца. Увидав Мстислава, старая хазарка отпрянула.

— Ты меня не видела, ясно? — наставительно сказал воевода.

— Понимать, понимать, очень понимать, твоя светлость, — начала кланяться рабыня.

— То-то же! Молчи! — и прелюбодей вышел вон.

Настенька заплакала. Скрючившись, сидела, обернувшись в простынку и лицо уткнув в мокрую материю. Суламифь опустилась перед ней на колени и, тоже глотая слёзы, произнесла:

— Это я виноват... Я не знать, что хотеть заставить... Ты казнить меня, госпожа княгиня!

— Ладно, ладно, — вытерла ладонями щёки бывшая монашка. — Бог тебя простит... Всё уже пройти...

Встав, она подняла одежду, извлекла пергамент и развернула. Он был чист. Лют её обманул. У Анастасии потемнело в глазах, и она, вскрикнув от отчаяния, рухнула без чувств.

Византия, осень 969 года

Для убийства Никифора Иоанн Цимисхий выбрал самых отчаянных: таксиарха Льва Педасима, знаменитых патрикиев Льва Валантия, Фёдора Чёрного, Иоанна Ацифеодороса и стратига Михаила Бурзхия; в планы были посвящены ещё пятеро; день и час пока не определили — ждали сигнала от Василия Нофа.

Положение осложнялось тем, что Никифор неожиданно стал готовиться к войне с наступавшей русской армией. Вести из Болгарии поступали скорбные: Святослав разгромил войска евнуха Петра, взял Преславу, захватил малолетнего царя Бориса, но короны его не лишил, а назначил регентом при нём воеводу Свенельда; сам пошёл на юг, оккупировал Пловдив, Фракию, далее — восточную часть Болгарии, пересёк границу Македонии и вошёл в ближайший к столице Византии крупный город Аркадиополь. Лишь начавшиеся дожди и осенняя грязь на дорогах защитили Константинополь от неотвратимого штурма. Если судить по сведениям, полученным от лазутчиков, Святослав решил перезимовать на уже достигнутых рубежах и возобновить кампанию сразу же по весне. У Никифора оказалось в запасе несколько зимних месяцев. Он послал письмо своему наместнику в Малой Азии, тоже армянину, видному военачальнику, стратилату Варде Склеру. Василевс просил его посетить Константинополь для секретного разговора. Склер явился в Вуколеон на исходе осени.

Был он красив и мощен, высок. Чёрная короткая борода начиналась едва не у самых глаз. Плечи и торс казались высеченными из камня. Шуток не понимал. По сравнению с ним Никифор Фока (и тем более евнух Василий) выглядели пигмеями.

Василевс устроил аудиенцию в Хризотриклинии — тронном зале Священных палат Вуколеона. Он сидел в золотом облачении — постаревший, угрюмый, с синими кругами у глаз и почти что полностью седой бородой. Справа от трона и в значительно более скромном кресле находился Ноф — с неизменным своим котом Игруном на коленях. Чёрный кот шевелил хвостом, и глаза его, словно изумруды, вспыхивали зелёными искрами.

После традиционных приветствий византийский повелитель проговорил:

— Как дела в Палестине, Варда?

— Всё по-прежнему, ваше величество, — отвечал гигант, стоя перед ними. — Сарацины угомонились — судя по всему, копят силы.

— Сколько человек в общей сложности под твоим началом?

— Тридцать девять тысяч.

— Это слишком много. На зиму оставим ровно половину. А весной я пойду в поход с отдохнувшим резервом. Если жив останусь, конечно... — Василевс посмотрел на евнуха: тот не поднимал глаз от спины кота, по которой гладил узловатыми, загнутыми от ладони пальцами.

— Вы болеете, ваше величество? — с прямотой военного удивился Склер.

— Дело не в болезнях, — проворчал Никифор. — Ехал я недавно с процессией по улице, и какой-то монах, бросившись под самые копыта моего коня, сунул мне записку и скрылся. Я потом велел разыскать его, но напрасно — как сквозь землю провалился, мерзавец.

— Что же было в записке, ваше величество?

— Очень любопытное сообщение... Процитирую тебе наизусть: «Василевс, хоть я и ничтожный червь, но, по Промыслу Всевышнего, мне открылось, что умрёшь ты в течение третьего месяца, наступить имеющего после грядущего сентября». Значит, в декабре, через тридцать дней.

Евнух рассмеялся — высоко и скрипуче:

— Не могу успокоить его величество и подвигнуть не тревожиться из-за всяких бредней. Стены Вуколеона крепки. Кто отважится посягнуть на священную жизнь василевса? Как считаешь, Склер?

Стратилат сказал неожиданно:

— Да хотя бы ты, первый наш министр.

Жёлтая рука паракимомена перестала водить по шерсти.

— Ты в своём уме, Варда? — произнёс Василий.

— Думаю, что да. Если будет заговор, во главе него станешь ты. В сущности, зарезать Никифора не намного труднее, нежели отравить Романа II, это знают все.

Евнух так внезапно вскочил, что Игрун плюхнулся на мраморный пол.

— Врёшь! — воскликнул убогий. — Доказательств нет! Император умер от загадочной лихорадки, привезённой им из похода в Азию!

— Странная болезнь, — усмехнулся Варда, — поразившая только императора, лишь его одного, больше никого — ни тогда, ни теперь!

— Ты поплатишься, Склер! — пригрозил председатель сената. — Лучше извинись. Месть моя будет зла.

— Хватит, Василий! — сморщился Никифор. — Ты мне действуешь на нервы. Сядь и замолчи. Я тебе доверяю — вот что главное Мнение Склера — личное его дело, он тебя не любит, Бог ему судья. Мы позвали его не для ссор и не для обид. Он — единственный человек в нашем государстве, кто способен остановить наступление Святослава. Варда, мой приказ: отводи из Палестины двадцать тысяч бойцов, здесь получишь столько же. И не позже марта навались на Аркадиополь. Слабое звено в войске князя — печенеги и угры. Эти побегут раньше всех. Ты обязан пресечь любые попытки наступления на столицу. Понял?

— Понял, ваше величество. Думаю, что справлюсь.

— Стратопедарх Пётр Фока будет у тебя в подчинении.

— Ненавижу евнухов, — тут же среагировал стратилат, — ну да что поделаешь, выдержу и это.

У Василия дёрнулась губа, но премьер-министр сдержался, не заговорил. Кот опять устроился у него на коленях, и коварный председатель сената успокаивал себя, чувствуя под пальцами мерное мурлыканье драгоценного Игруна.

* * *

В это время в женской части Вуколеона шли обычные занятия маленьких болгарских царевен и сестёр императоров Византии: Феофано-младшая и Ирина музицировали на арфе, а Ксения и Анна пели известные стихи:

Дай мне розовую розу,

Дай мне звончатую арфу,

Я по струнам побряцаю,

Я вступлю в круженье пляски!

А ты, о дева, с радующим голосом,

Напеву вторь кимвальными ударами...

После уроков Ксения и Анна вышли в сад, чтобы посекретничать, как секретничают девочки всего мира, где и когда бы они ни жили.

— Слышала хорошую весть? — стала тараторить болгарка, жаром дыша на ухо подруге. — Русские не тронули брата Бориса, он живёт в Преславе и по-прежнему почитается как царь. Значит, не так уж плохо, как твердили. Святослав — не злодей, несмотря на то, что язычник.

— Всё равно я боюсь язычников, — отвечала Анна. — Знаешь, год назад Святослав украл из монастыря Святой Августины мою сводную сестру и увёз к себе в Киев. Как представлю себе на миг — вдруг бы мне пришлось оказаться на месте Анастасии, — прямо замираю от ужаса, по спине бегают мурашки... быть среди язычников... жить по их обычаям... говорят, они человеческие жертвы иногда приносят своим богам. Можешь себе представить?

— Слышала об этой истории — про Анастасию. Но её выдали за старшего сына Святослава, сделали княжной. Почему бы нет? Русские — богатые.

— Ты не понимаешь! Быть женой язычника — это грех! Ведь они не венчались в церкви.

— Ты права. Хорошо, что я знаю своего жениха — Константана. Он мне нравится. У него такие выразительные глаза.

— Он похож на маму. А Василий — на папу. Это но рассказам, конечно: я отца не знала, он скончался до моего рождения.

— Это правда, что его отравили?

— Говорят...

— У меня вот отец тоже неожиданно умер. Был такой здоровый. Вдруг его отравили тоже?

— Кто?

— Я понятия не имею... Вроде некому.

Девочки присели на край бассейна с рыбками.

— Лишь бы с царём Борисом ничего не случилось, — прошептала Анна, опустив пальчик в воду.

— Интересно, а какие мы будем через двадцать лет? — задала вопрос Ксения. — Сколько я рожу детей Константину? Женится ли на тебе Борис?

Анна покраснела:

— Я боюсь, что не женится.

— Почему?

— Он такой красивый и взрослый...

— Через двадцать лет тебе будет двадцать шесть, а ему — тридцать четыре. Разница нормальная.

Если б Анна знала, что спустя двадцать лет окажется в Киеве, да ещё на ложе киевского князя!..

Новгород, осень 969 года

День рождения князя Владимира — 5 ноября (грудня) — совпадал с праздничной неделей-куроедицей Макоши-Берегини. Это божество почиталось новгородцами свято. Макошь — «мать хорошего урожая» — представлялась пряхой, покровительницей колодцев и защитницей женщин. В иерархии женских божеств Макошь находилась на первом месте. У других племён Макошь называли иначе: Дивой, Подагой («подающей блага»), но везде — Берегиней. На рисунках она была в кокошнике, сарафане, с поднятыми к небу руками. Позже в этой позе стали изображать Пресвятую Деву Марию — вспомним хотя бы Богоматерь Оранту, украшающую купол современного Софийского собора в Киеве.

Богомил возглавлял процессию. Он шагал в ниспадающем до земли белом балахоне, с длинным посохом и нашейной гривной. Вслед за ним шёл Владимир — в шапке, отороченной мехом, бархатном кафтане и пурпурной мантии. Князя сопровождал посадник Добрыня — у того одеяние было белым, как у Богомила, что подчёркивало его второстепенную роль по сравнению с племянником, но, с другой стороны, — принадлежность к правящим верхам. В третьих и последующих рядах двигались бояре, тысяцкий и сотские, концевые и уличанские старосты, биричи, подвойские, уважаемые купцы, мелкие торговцы, вольные ремесленники. А холопы, именуемые изгоями, принимать участие в этом шествии не имели права.

На холме Славно находилось святилище.

В центре стоял кумир — идол Рода: трёхметрового роста, вырезанный из дуба, он смотрел пустыми глазами в мир. В правой своей руке бог держал металлический рог, в левой сжимал узду, а у ног его, врытых в землю, горбилось седло. Шапка на Роде — круглая и гладкая, с валиком по краям, была копией шапки на Владимире (мы теперь бы сказали: «шапка Мономаха»). А одежда, тоже напоминавшая облачение князя, доходила до голени. Сзади, из накидки кумира, барельефом выступали Берегиня и рожаницы.

Эта площадка с Родом называлась капищем…

Полукругом его огораживал невысокий, но широкий заборчик, сложенный из камней и обсыпанный сверху грунтом. На ограде полыхало восемь негасимых костров, или жертвенных крад. В них поддерживали огонь три подручных Богомила — начинающие волхвы, или принты — причитающие. Далее, по кругу, находились хоромы — лавки и столы под навесом. Это было требище. Здесь торжественно поедались требы — жертвенная пища, приготовленная волхвом.

Соловей вошёл в капище, влез на маленькую лесенку, принял от подручных меха с вином и наполнил им рог, находящийся в руке Рода. Произнёс молитву, громко завывая под звуки бубнов. Обошёл идола сзади и позвал Владимира.

— Повторяй за мной, — сказал Богомил, став на колени рядом с князем, обратив лицо к Макоше. — «Берегиня, Берегиня, добрая богиня! Славу тебе поёт новгородский народ, я — его голова, слава тебе, хвала! Мне сегодня исполнилось девять лет — слава Роду и слава тебе! Помоги мне во всех делах, в жизни, в моей судьбе! Верно тебе служу, покровительством твоим дорожу. Милости, Макошь, просим, жертвы тебе приносим. Жертвы прими, богиня! Слава тебе, Берегиня!»

Сын Малуши всё добросовестно повторил, глядя на барельеф, освещённый в ночи оранжевыми кострами. Плоское лицо Берегини было невыразительно. Князь пытался сосредоточиться и настроить себя на религиозно-возвышенный лад, но в душе было как-то пусто, лезли посторонние мысли, в частности такая: сможет ли он сейчас обезглавить курицу? Предстоявший обряд чуточку пугал Владимира. Говорили, что иногда Макошь не принимает жертвы, и несчастная убитая птица начинает бегать без головы, фонтанируя кровью.

Курицу принесли огромную, белую, красивую. Та взглянула на Владимира синим глазом, словно говорила: неужели ты сможешь? И встряхнула гребешком — красным, маленьким.

Соловей подал князю топорик, шею птицы положил наподобие плахи — небольшой чурбачок.

Курица в руках у подручных, чувствуя недоброе, стала биться, верещать и сучить ногами.

— Слава Берегине! — возопил кудесник. — Ну, смелее, княже! Новгородцы требуют этой жертвы.

— Слава Берегине! — подтвердил Владимир и, зажмурившись, рубанул по куриной шее.

Приоткрыл глаза и увидел зрелище: чурбачок — алый, голова — в руке Богомила, туловище — у подручных. Князь передохнул и с удивлением обнаружил, что убить, оказывается, легко: чик! — и жизнь, с её теплотой, радостью, биением, превращается в смерть, безмолвие, судорогу, трупный холод. Хрупкость жизни потрясала его безмерно. В этом был соблазн: чик! — и нет врага, или недруга, или просто человека, тебе не нужного. А особенно — если убивать можно безнаказанно...

Князь поднялся с колен. Поднял руки и крикнул:

— Слава Берегине! Берегиня жертву приняла!

— Слава! — загомонили новгородцы вокруг. — Слава Роду!

Соловей сбрызнул идола кровью, сделал знак рукой, и десятки кур, принесённых сюда заранее, были обезглавлены возле требища. Закружились перья — это женские и мужские руки начали ощипывать тушки. Куры полетели в котлы — жертвенная пища приготавливалась любовно. Все расселись по лавкам, стали пировать: пить куриный бульон, есть куриное мясо, яйца, кашу. Петь весёлые песни, танцевать. Лето кончилось. Собран урожай. Наступало время прясть — шерстяные и льняные нитки, ткать полотна. А зимой — белить их в снегу... Праздник куроедицы был последним праздником перед зимними святками.

Всё прошло спокойно, если не считать двух досадных случаев. Первый — на Варяжской улице, где располагался гостиный двор, грабанули купца из Чехии, торговавшего серебром, отняли не только кошелёк, но и всю одежду и заставили нагишом бегать вдоль домов. А второй посерьёзнее: на Славковой улице, близ моста через Волхов, обнаружили Асмуда, Пожилой наставник Владимира был избит чуть ли не до смерти — всё его лицо представляло собой жуткий кровоподтёк; оказались сломанными ключица, нос и голень. В невменяемом состоянии Асмуда доставили во дворец. Он пришёл в себя на вторые сутки, но сказать ничего толком не сумел, путался и бредил. Богомил его лечил мазями и травами, мамка Жива проводила у постели больного дни и ночи. Как-то Асмуд открыл глаза и спросил её:

— Жива, что за день нынче на дворе?

— Грудня двадцать пятое, батюшка.

— Значит, я лежу девятнадцать дней?

— Верно, — женщина всплакнула от радости, глядя на увечного.

— Кто же занимается с юным князем? — беспокойно взглянул на неё учитель.

— Соловей и Добрынюшка. Помогает и Несмеянка, если Любомира не нянчит.

— Что за прок от этого воспитания!.. — завздыхал старик. — Разболтается парень, разленится, будет озорничать. Вот не повезло, право слово.

— Ничего, мой свет, ты ещё поправишься и займёшься уроками нашего Владимира Святославлевича, — обнадёжила Жива.

— Что ж, поправлюсь, если дашь согласие выйти за меня, — Асмуд лежал серьёзный, похудевший, с тряпкой на поломанном переносье.

Ключница взяла его за руку, поднесла к лицу и поцеловала с нежностью ослабшие пальцы. Утирая слёзы, ответила:

— Как не дать согласие, господин наставник?.. Ты такой хороший, лучше всех на свете...

Тёплая улыбка тронула его губы:

— Верно говорят: не было бы счастья, да несчастье помогло...

Между тем напряжение в городе нарастало. Старшего сына Угоняя — Лобана — выбрали старостой Плотницкого конца вместо убитого им же Порея. Но когда Добрыня, присутствовавший на концевом вече, захотел вмешаться, рассказать, в чём причина смерти боярина, слова ему не дали, начали кричать и ругаться: дескать, знаем, знаем, виноват не Лобан, а ты — если б не увернулся от лобановского меча, то Порей оставался бы жить. Эта логика потрясла посадника.

Тут ещё Мизяк сообщил по секрету Владимиру:

— Асмуда избили люди Лобана.

— Правду говоришь? — усомнился тот.

— Лопни мои глаза! С места не сойти! Я своими ушами слышал: брат отцу похвалялся, как подстерегли старика на Славковой улице, — Асмуд возвращался один во дворец, — окружили и врезали.

— Но за что?

— Он же твой учитель; а избить его — значит насолить «киевским чужанинам»... Брат с отцом будут затевать беспорядки, чтобы вече сказало: ты с Добрыней управлять градом не умеешь, стало хуже, чем раньше, страшно выйти на улицу — могут и убить, и ограбить.

Мальчик разволновался, у него задрожали губы.

— Но, Владимир, учти: выслушал меня и забыл, кто тебе сказал эти новости. Я пока не сошёл с ума, чтобы быть запоротым братом и отцом.

Князь его спросил:

— Но тогда зачем делишься со мной?

Волчий Хвост ответил:

— Леший меня поймёт! Просто ты мне нравишься. Я дружу с тобой.

— Хочешь — побратаемся?

— Да, хочу.

Взяли нож, чиркнули по пальцу и перемешали кровь того и другого. Дали клятву: если кто нарушит узы такого братства, пусть его поразит Перун — громом, молнией, или Ящер возьмёт под землю.

— Знаешь, — сказал Владимир, — есть у меня двоюродная сестра — дочка дяди Добрыни, имя её Неждана. Прошлой осенью я, когда проезжали Вышгород, предлагал ей в жёны ко мне пойти. Ну, когда оба вырастем. Но теперь меня сговорили с дочкой Олафа Трюгвассона. И поэтому — хочешь, выдам Неждану за тебя?

— Сколько ей? — задал вопрос Мизяк.

— Этим летом исполнилось десять.

— Что, красивая?

— О, ещё какая!

Волчий Хвост вздохнул:

— Мне отец не позволит. Вы — чужанины, а Добрыня вообще древлянин.

— Пусть попробует только. Кто тут князь — Угоняй или я? И вообще, скоро всей твоей родне будет карачун.

— Как? — удивился подросток.

— Если начнутся беспорядки, призовём варягов из Старой Ладоги. Мне Добрыня сказал.

— Надо же! Отлично...

Тем же вечером Волчий Хвост передал отцу — всё, что смог разведать. Угоняй наградил его целой гривной и сказал Лобану:

— Понял, сыне? Вот что значит — свой человек у неприятеля. Больше не ворчи, что Мизяк ходит к князю. Будем действовать очень грамотно. Выставим заслоны. Киевляне в Старую Ладогу обратиться не смогут...

Константинополь, зима 969 года

Вечером в пятницу 10 декабря главный кубикуларий (то есть начальник евнухов) Михаил проводил в гинекей дворца Вуколеон пятерых запорошенных мокрым снегом женщин. Все они шли в плащах с капюшонами, так что лица рассмотреть было невозможно. В женских комнатах гостей встретила сама Феофано. Визитёрши сбросили свои капюшоны: у троих из них оказались бороды, двое остальных, судя по щетине, тоже не относились к дамскому сословию. Это были: Михаил Бурзхий, Лев Педасим, Фёдор Чёрный, Иоанн Ацифеодорос и Лев Валантий.

— Всё идёт, как намечено, — сказала императрица. — Я укрою вас в тёмной комнате гинекея, около нашей спальни. Василевс ложится не раньше полуночи. К этому времени должен появиться Цимисхий.

— Море сегодня бурное, — выразил опасение Фёдор Чёрный. — Переплыть Босфор будет очень трудно.

— Ничего, — ответила Феофано несколько цинично, — он ко мне добирался в непогоду похлеще нынешней.

И мужчины понимающе улыбнулись.

Но опасность проистекла с неожиданной стороны. Около полуночи в спальне василевса появилась императрица. Муж её сидел на кровати — потный, полураздетый — и дышал отрывисто, с чуть заметными хрипами в лёгких. Феофано спросила обеспокоенно:

— Что с тобой, Никифор?

— На, прочти, — выдавил Фока: в толстых пальцах он держал кусочек пергамента.

В анонимном послании было сказано: «Василевс, узнай, что сегодняшней ночью для тебя готовят страшную, жестокую смерть. Хочешь убедиться? Обыщи гинекей — там сидят вооружённые люди, ждущие сигнала к убийству».

Феофано хмыкнула:

— Бред какой-то. У меня в гинекее?! Ты поверил этому?

— Ничего я не знаю! — закричал Никифор с детской обидой в голосе. — И велю проверить. Ты останешься здесь до конца осмотра.

— Как прикажешь, мой господин, — поклонилась императрица.

Василевс вызвал кубикулария. Михаил явился встревоженный, хлопал испуганными глазами, говорил, что в подведомственный ему гинекей таракан проползти не сможет, а не то что вооружённые заговорщики.

— Не болтай! — перебил его Фока. — Я даю тебе трёх людей из моей охраны. Преданы мне безмерно. Если прикажу — собственных родителей обезглавят. Ты проводишь их через все палаты. И доклад сделают они, а не ты. Я тебе не верю. Если найдут убийц — будешь с ними казнён в виде соучастника.

Михаил спал с лица и вышел. Три головореза с мечами следовали за ним и совали свой нос в каждую дыру.

Феофано трепетала от каждого шороха. Наконец, не выдержав, попросила мужа:

— Разреши мне зайти к болгарским царевнам. Надо посмотреть, спят ли дети как следует.

— Я сказал, — рявкнул василевс, — ты отсюда не выйдешь до конца обхода!

— Не считаешь ли ты, — возмутилась императрица, — что и я могу быть среди заговорщиков?

— Что считать? Верю не словам, а вещественным доказательствам.

Час прошёл в ожидании. Но открылась дверь, и вошли охранники вместе с кубикуларием.

— Ну? — спросил Никифор. — Обнаружили?

— Никак нет, ваше величество, — отрапортовал старший из охранников. — Осмотрели всё. Посторонние нам не встретились.

— Только девочек напугали в спальнях, — шпильку подпустил Михаил.

— Хорошо, вы свободны, — отмахнулся Никифор разочарованно и бросил жене: — Что сидишь? Больше не держу!

Феофано выпорхнула от мужа. Заспешила по анфиладе комнат.

— Ваше величество! - раздался голос сбоку.

— Ах! — вздрогнула она и шарахнулась в сторону.

— Это я, кубикуларий...

— Господи, Михаил, ты меня напугал ужасно...

— Я хотел сказать... Всё прошло отлично... Вход в чулан они не заметили...

— Так и поняла. Слава богу! Будем ждать Цимисхия...

В это время Никифор истово молился под образами. А потом, в целях безопасности, лёг не на кровать. а на львиные шкуры, в красном углу, где стояли иконы. Долго не мог уснуть, вслушивался в ночь, думал о себе. Вот случись — и его убьют; что останется от него в истории? Несколько походов в Палестину и Сирию, лишь один из них истинно удачный? Больше ничего? Миссия Калокира в Киев обернулась провалом: он стоит у ворот Царьграда... Да, Никифор не принёс империи ни богатств, ни славы... Для чего тогда было объявлять себя василевсом?.. Деньги, власть? Суета сует, он не стал не только счастливее, но наоборот: страшная ответственность раздавила его, сделала аскетом и нытиком. Что ещё? Может быть, любовь Феофано? Да, Никифор любил её — заворожённо, до потери пульса. Но она была холодна — с первой ночи и до последней, близость воспринимала как общественную повинность. Больше не хотела рожать. Или не могла? Или он не смог сделать ей ребёнка? Но помилуйте! Ведь Фоке нет ещё пятидесяти восьми, он сумеет наверстать упущенные возможности. Разгромит арабов. Завоюет Болгарию — и восточную, с маленьким Борисом, и средецкую, западную, с четырьмя сыновьями мятежного Николы. Оскопит юных императоров, и тогда семейство Гургенов прочно сядет в Вуколеоне. Это будет слава не Греции, но Армении! Вот что главное. Лишь бы года три ещё продержаться. Только три — он успеет выполнить этот дерзкий план...

На такой оптимистической мысли василевс и уснул.

Иоанн Цимисхий чуть не утонул при подплытии к берегу: лодка перевернулась, и пришлось барахтаться в ледяной воде, в моментально потяжелевшей одежде, да ещё и под густо идущим снегом. Выбравшись на камни, он дрожал как овечий хвост, но присутствия духа не потерял и полез на стену по верёвочной лестнице, словно обезьяна на пальму. В караульной башне, где его поджидали люди паракимомена Василия, Иоанна переодели во всё сухое, дали выпить горячего вина и условленным маршрутом повели ко дворцу. Перебравшись в сад, рыжий армянин тихо свистнул. На втором этаже гинекея растворилось окно, и скатилась вниз новая верёвочная лестница. Оказавшись в Порфирной палате, дерзновенный Цимисхий обнял своих сообщников и поцеловал Феофано.

— Мы уже не надеялись, — прошептала императрица. — Думали — конец! Пять часов утра. Мы сидели как на иголках, а тебя нет и нет, будто бы нарочно!

— Непогода, шторм, — коротко ответил любовник. — Не беда, трудности уже позади. Где Никифор?

— В спальне, у себя.

— Что же, с Богом! Ты пойдёшь с нами, Феофано?

— Нет. Вас проводит евнух Пафнутий.

Гневная гримаса исказила лицо Цимисхия:

— A-а, готовишь путь к отступлению? Если операция не удастся — ты ничего не знаешь, не присутствовала и не слышала?

— Пощади меня, Ио, — женщина сжала руки. — Я не выношу сцен убийства. Видеть умирающего Никифора — выше моих очень скромных сил. Я и так уже на пределе, видишь?

— Вижу, вижу — что опять выгадываешь, где лучше! Ты всегда так себя вела. Предпочла мне сначала Романа, а потом и Никифора. Это будет последней каплей, помни.

— Нет, прошу тебя, милый, дорогой! — мать взрослеющих императоров ухватила его одежду. — Не бросай меня... Я иду на всё... Но смотреть на кровь?.. Он мне будет сниться...

— Прочь! — воскликнул Иоанн. — Не желаю знать... Дура, потаскуха! Стерва!..

— Тише, тише, — попытался образумить его Лев Педасим. — Мы ещё не сделали главного!..

— Да, ты прав, — повернулся к друзьям Цимисхий. — Я слегка забылся. Женщины всегда отвлекают... Надо двигаться. Цель близка. Мы должны действовать решительно.

И мужчины гуськом заскользили по коридору, предводимые евнухом Пафнутием. Феофано перекрестила их. Втайне она надеялась, что минутная злоба Иоанна растворится в радости от его триумфа. Как она ошибалась!..

В спальню василевса вошли на цыпочках. Первым двигался евнух, а в конце — рыжий армянин. Он прикрыл за собою двери.

Заговорщики окружили ложе.

— Господи! — произнёс Ацифеодорос. — Но кровать пуста!

— Где Никифор? Нас предали!

— Где он? Где он? — зашатался Цимисхий.

— Здесь! — указал Пафнутий пальцем в красный угол.

На полу на шкурах безмятежно сопел Фока. Злоумышленники столпились над ним.

— Эй, вставай, ублюдок! — пнул его ногой Фёдор Чёрный.

Василевс вскочил, поскользнулся и упал на колени.

— Кто вы? Что вам надо? — прохрипел он затравленно.

— Честные люди империи, — отвечал Михаил Бурзхий. — Той империи, над которой ты с вожделением надругался. Мы пришли избавить наш ромейский народ от свиньи и падали.

— Вы не смеете, — задрожал Никифор. — Вас казнят как насильников и убийц. Предадут анафеме...

— Уж не ты ли? — гаркнул Валантий и рассёк мечом василевсу лоб и бровь до кости. Тот прижал к ране руку, но кровавые ручейки заструились сквозь пальцы и закапали с локтя, исчезая в шерсти расстеленных шкур.

Лев Педасим и Фёдор Чёрный повалили Фоку и связали его кожаными ремнями. Заговорщики отнесли василевса на ложе, опустили и отошли. Ни один из них не решался нанести ему смертельный удар.

— Пощади, Цимисхий, — обратился к Иоанну Никифор. — Если ты убьёшь меня, то проклятье будет висеть над тобой всё время. Царствование твоё не станет удачным. Люди не забудут, что ты преступник.

— Замолчи, — отозвался любовник императрицы. — Ты осточертел всей стране. Разорил казну. Всех замучил поборами. Возжелал оскопить наследников. Мы тебя убьём.

— Сжальтесь, — попросил василевс. — Я вас озолочу... Иоанн, мы же родственники с тобой. Хочешь, я отдам тебе Феофано?

— Ах ты скот! — распалился Цимисхий. — Он ещё торгуется! — и обрушился на своих сообщников: — Что вы ждёте? Может быть, хотите пожалеть этого подонка? Может быть, поверили, что он вас помилует, если не умрёт? Смерть злодею! Бейте смело! Это не человек! Это куль с дерьмом!

Иоанн Ацифеодорос выхватил из-за пояса нож и с размаху вогнал его василевсу в сердце. Тот оскалился страшным кровавым ртом и затих.

— Боже! — перекрестился Цимисхий. — Не карай нас за это деяние. Не себе во благо старались, но для народа, — и стремительно вышел вон.

В задней комнате Священных палат он облачился в золотую одежду, водрузил себе на голову диадему — символ василевса — и надел пурпурные сапоги, также символ императорской власти.

Не успела ещё улечься кутерьма во дворце, Иоанн уже сидел на троне и давал распоряжения: в городе ввести чрезвычайное положение, запретить кому бы то ни было выходить на улицу без специального разрешения, вызвать паракимомена Василия, срочно собрать сенат и правительство, объявить о смещениях и о новых назначениях.

Надо сказать, что коварный Ноф, организовав этот заговор, в пятницу вечером сказался больным, слёг в постель и дрожал в лихорадке под одеялом до семи утра, до того момента, как пришёл посыльный и сказал о победе Цимисхия. Тут Василий сразу же поправился, вышел на балкон и, воздев руки к небу, при стечении толпы громогласно пропел осанну новому василевсу, избавителю Романии от тирана, самодура и негодяя.

В целом в городе было всё спокойно. В мелких стычках между представителями старой и новой власти было убито не более семидесяти человек. Люди занимались своими делами. Перемены в Вуколеоне мало отражались на их образе жизни. Сверху было одно, а внизу другое; всюду кипели страсти, но они почти не пересекались.

Иоанн сместил претора Константинополя и великого друнгария — адмирала, командующего флотом, всех стратигов — командиров военных округов, плюс — начальника гвардии и начальника тайной полиции (или, как его называли в разговорах, «ночного префекта»). Их сослали в свои имения, от столицы подальше. Были сосланы также близкие родственники Никифора — брат его, Лев, и племянники, законные сыновья Льва, — Варда и Никифор. Третий сын, незаконный, евнух Пётр, был оставлен при армии, противостоявшей русскому войску.

Трудности возникли с патриархом Полиевктом. Для переговоров с ним был направлен Василий Ноф. Высший иерарх византийской церкви принял первого министра холодно, с явным раздражением, хмурил редкие брови и жевал губами, как кролик.

— Ты мне обещал, — проскрипел старик, — что сумеете низвергнуть Никифора без насилия. Я его не любил. Но всегда считал, что убийство — не метод.

— Так уж вышло, ваше святейшество, — кротко сказал Василий. — Мы хотели уладить мирно, но Никифор оказался упрям, и его пришлось обезглавить — по необходимости. Разве ж мы за кровь? Боже упаси!

— Вы цареубийцы, — мрачно повторил Полиевкг. — И короновать преступника я не стану.

— Господи, ваше святейшество, да какой же Иоанн преступник? Он к покойному даже не прикоснулся. Убивали другие.

— Но Цимисхий явился в спальню.

— Да, явился. Вопреки своей воле. Он порог пересёк последним и всё время находился поодаль. Да, формально — виноват, но фактически — чист. Я вас уверяю.

Патриарх пожевал губами. Жёстко произнёс:

— Я смогу венчать Иоанна на царство лишь при выполнении трёх моих условий.

— Всё, что ни попросите, ваше святейшество.

— Что ж, увидим... Первое: истинных убийц обезглавить. Это должен объявить сам Цимисхий — и тогда он хоть как-то снимет с себя вину соучастника.

— Принято. Ещё?

— Отменить закон, изданный Никифором: о запрете церквям и монастырям приобретать земли в частные владения. И епископов буду утверждать только я, без согласования с василевсом.

— Можете считать, что закон уже отменён. Более того: Иоанн обещал после коронации передать патриархии ряд своих имений — для организации там богоугодных заведений.

Полиевкт потеплел. И проговорил под конец:

— Третье моё условие — из разряда личных...

— То есть? — не понял Ноф.

— Относительно этой Мессалины на троне... Быть её поблизости не должно. Чтобы дух её нечистый испарился немедленно. Никаких женитьб. Никаких прощений. Выслать на дальний остров и отдать в монастырь. Имя Феофано предать анафеме. Как, пойдёт Иоанн на это? — мстительно прищурился патриарх.

Первый министр ответил невозмутимо:

— Я ручаюсь. Слово христианина, ваше святейшество.

— Если выполнит все условия, будет коронован в Рождество Христово, двадцать пятого декабря.

— Так и передам василевсу.

Суд созвали немедленно. Перед ним предстала пятёрка заговорщиков — те, которые вошли в гинекей в женском платье. Больше не привлекли никого. Председательствовал на суде Иоанн, он же зачитал приговор: Льва Валантия, первым ударившего Никифора, Иоанна Ацифеодороса, окончательно лишившего жизни покойного, обезглавить. Остальных отправить в каменоломни. Их имения отобрать и отдать монастырям. Головы казнённых выставить для народного устрашения.

Осуждённые встретили решение молча. После «следственной работы», проведённой с ними, говорить они уже не могли.

Феофано к Иоанну не допустили. Он не реагировал ни на просьбы, приносимые ему на словах через третьих лиц, ни на страстные её письма. 19 декабря мать-императрицу вместе с дочерьми отправили на корабль, и, хотя море волновалось, дул жестокий ветер, все плывущие подвергались опасностям, отвезли на остров Проти — первый из Принцевых островов, к югу от Константинополя.

Феофано билась в истерике, обещая посчитаться с Цимисхием в самое ближайшее время. Анна тихо плакала: ей казалось, что она больше никогда не увидит ни Вуколеон, ни подругу — царевну Ксению, ни царя Бориса. Только Феофано-младшая сохраняла внешнее спокойствие.

Коронуясь в соборе Святой Софии, Иоанн торжественно обещал править лишь до совершеннолетия императоров — Константина с Василием. Двор махал ему пальмовыми ветвями. Рождество прошло празднично — с фейерверками, играми на ипподроме и раздачей бедным вина и хлеба.

Оказавшись в спальне один, новый василевс сел на ложе и произнёс:

— Боже, что я наделал?!

Лучших своих друзей он казнил и предал. Женщину, которую обожал столько лет, мать его ребёнка, бросил в монастырь. Никого рядом не оставил, кроме гнусного евнуха и безумного патриарха. Где гарантия, что сегодня ночью не зайдут к нему и не обезглавят? Стоит ли это ложе, скипетр, дворец принесённых жертв? Призрачное счастье распоряжаться людьми? Посылать их на смерть, награждать, наказывать? По какому праву? Чем ты лучше их? Кто уполномочил тебя?

— Грешен, Господи, — прошептал Цимисхий. — И прошение мне не вымолить.

Он сидел на ложе — коренастый, широкоплечий, рыжий, с явственно лысеющим темечком. В голубых глазах его были слёзы. Встав на верхнюю ступеньку империи, он почувствовал себя страшно одиноким.

Старая Ладога, весна 970 года

Дальний родственник жены Олафа Трюгвассона — Херигар-младший, торговавший на Руси скандинавским оружием, — зиму провёл у себя в имении в Швеции, а весной отправился в Новгород с новой партией товара. Были у него для сановного норвежского родича интересные новости политического свойства. И поэтому, по прибытии в Старую Ладогу, разместившись в тёплых клетях дворца и попарившись в бане по русскому обычаю, отобедав с семьёй Трюгвассона и уединившись с Олафом в его кабинете, Херигар сообщил конунгу:

— Я к тебе с вестями. Харальд Серый Плащ убит.

Трюгвассон от волнения даже побледнел. И спросил с напором:

— Точно знаешь?

Херигар — щуплый и плешивый, но с косматой пышной бородой и ушами летучей мыши — оттопыренными, заострёнными кверху — мелко засмеялся.

— Мне рассказывал Сигурд Свинья. Он приехал из Англии с поручением к шведскому королю Эйрику Седьмому. Мы с ним виделись в Бирке, посидели, выпили. У него обширные планы...

— Говори, не тяни, пожалуйста.

— Харальд Серый Плащ, захватив Норвегию с помощью датчан, не хотел власти над собой. Он поссорился с датским королём Харальдом Синезубым. Началась война. Синезубый снарядил армию во главе с норвежцем, преданным ему, выходцем из Хладира — ярлом Хоконом Сигурдарссоном. Знаешь его?

— Ну ещё бы! Наглый, отвратительный тип. Сластолюбец, каких свет не видывал.

— Вот и Сигурд Свинья говорил про то же... Словом, ярл победил. Серый Плащ погиб. И Норвегией теперь правит Сигурдарссон.

Олаф сморщился:

— Бедная страна! Харальд и Хокон — каждый стоит друг друга. Разница лишь в том, что у первого обнаружилась смелость не склониться перед датчанами, а второй будет их лизать.

— Так оно и есть. Он уже собирает войско, чтобы выступить вместе с Синезубым против германского императора Оттона. Борются за контроль над портовым городом Хедебю.

Трюгвассон подошёл к окну, посмотрел на весенний, зеленеющий берег Волхова, резко обернулся:

— Ну а что Свинья? Как считает он? Есть ещё надежда?

— Да! — сказал Херигар уверенно. — И довольно большая, между прочим. Дело в том, что ярл Хокон побоялся объявить себя королём Норвегии. Он торжественно объявил, что короноваться не будет, так как он не из рода Инглингов, и уступит место наследнику Харальда Прекрасноволосого.

— То есть — мне, — тихо проговорил Трюгвассон.

— Совершенно верно. Ты — прямой наследник. Сигурд Свинья предлагает союз. Высадиться в Норвегии и созвать гулатинг — всенорвежское вече.

— Да, легко произнести: «высадиться в Норвегии»! Ярл Хокон — не такой дурак, чтобы уступить добровольно власть. То, что он не объявил себя королём, только дипломатия. Форма без содержания. Он бороться будет. А его поддерживают датчане... Харальд Синезубый может быть уверен, что, придя к власти, биться за его Хедебю мы не станем. У Норвегии накопилось собственных проблем — выше головы.

Херигар подтвердил:

— Это правильно... — А потом добавил: — Вам бы встретиться с Сигурдом Свиньёй...

Трюгвассон вздохнул:

— Он сюда не приедет, а моя семья связывает меня по рукам и ногам. У Малфриды кашель, простудилась ещё зимой и хворает до сих пор. В этом состоянии с ней пускаться в плавание — просто опасно. А оставить её с Торгердой в Старой Ладоге — совесть не позволит. Ни одна корона на свете не заменит мне жизни моих любимых.

Швед затряс лысой головой:

— Ты святой человек, бессребреник. В наше время больше таких не сыщешь...

Так закончился это разговор, а наутро Олафу доложили: прискакал гонец из Нового города — раненый, обескровленный; посланных Добрыней было трое, по пути их атаковали неизвестные всадники, в ходе боя два других погибли, а ему удалось прорваться. У него важное послание, адресованное конунгу. Трюгвассон поспешил к посыльному.

Умирающий лежал на одре, бормоча что-то непонятное. Олаф развернул пергаментный свиток и прочёл по-норвежски:

«Конунгу Олафу Трюгвассону, сыну Харальда Харфагра Прекрасноволосого из рода Инглингов, от посадника Великого Новгорода Добрыни, сына князя Мала из рода Нискиничей, — поклон.

Сообщаю с тревогой, что земля Новгородская наполняется смутой. Тысяцкий Угоняй со своим сыном Лобаном, старостой Плотницкого конца, мутит лучших и меньших людей на Торговой стороне, те вооружаются и хотят сместить юного князя Владимира Святославлевича. За меня — дружина, пруссы, неревляне, тигожане, пидбляне и чудь. Силы правого и левого берега примерно равны. Но случись атака, неизвестно, на чьей стороне будет сила.

Обращаюсь к тебе за выручкой как к союзнику и отцу невесты моего племянника. Прикажи сотням в Старой Ладоге и твоим дружинникам присоединиться к нам. Численный перевес наших ополчений может удержать Торговую сторону от бездумных действий. Главное — сорвать наступление, а потом унять всех зачинщиков смуты мы сумеем. С нетерпением жду решения.

Князь Владимир кланяться велел невесте Малфриде. Как устроятся городские дела — ждём вас в гости: посидеть рядком, закусить медком.

С пожеланием здоровья и милости небесной.

Писано со слов Добрыни Нискинича месяца березозола, 14 дня».

Не успел Трюгвассон дочитать последние строки, как посыльный захрипел и покрылся потом. Наблюдавший за ним лекарь-норвежец констатировал смерть.

«Господи, — подумал отец Малфриды, — всюду одно и то же. Кровь и злоба. И нигде не спрячешься — ни на севере, ни на юге...»

Он свернул пергамент, спрятал в рукав кафтана и пошёл отдать распоряжения — снаряжать отряд для отправки в Новгород.

Киев, весна 970 года

Ярополк плохо помнил мать. Дочка Жеривола, Красава, умерла при загадочных обстоятельствах. Как-то, зайдя в одрину, слуги обнаружили её мёртвой, с перерезанным горлом. Слухи поползли, будто это дело рук самого Святослава — ведь роман его с ключницей Малушей был тогда в разгаре; якобы Красава стала выяснять отношения, угрожать, кричать. И вспылив, князь её убил. Но не пойман — не вор, да и кто посмеет предъявлять сильным мира сего обвинение, даже если ты — Жеривол, тоже занимающий не последнее место в Киеве? По убитой княгине устроили великую тризну, а само убийство замяли. Семилетний Ярополк с шестилетним Олегом оказались сиротами.

Он уже не помнил черт её лица. Иногда Красава приходила к нему во сне — то похожей на бабушку Ольгу, то напоминающей дочку купца Вавулы Налимыча — славную Меньшуту; говорила ласково, гладя сына по волосам: «Не печалься, милый. Коли доля наша такая — править, ничего теперь не попишешь — терпи». — «Не моё это дело, мамо, — причитал Ярополк, — в голове свербит: в спорах разбираться, думать о казне. Я люблю лежать, слушать небылицы, греться на солнышке летом. Разве это плохо?» — «Ты, сынок, старший Святославлевич, и с тебя спрос намного больше». После этих снов он вставал разбитый.

Сколько Ярополк себя помнил, у него всегда что-нибудь болело. Уши, голова, горло, зубы. От малейшего сквозняка он лежал пластом. Съев клубники, покрывался крапивницей. От ничтожной царапины зрел большой нарыв. А с одиннадцати лет стали появляться прыщи — ладно бы на теле (под одеждой не видно), так ещё на лице. Это усугубляло комплекс неполноценности.

И ещё он всего боялся. Бабушки, отца, смерти, молнии, сглаза, порчи, закулисных интриг, яда, насмешек, грома, пауков и Перуна. Верил во все приметы. Часто повторял: «Чур меня, чур!» — и плевал через левое плечо, где, как считалось, пребывала всегда нечистая сила.

Как-то Святослав взял подросших братьев воевать неуёмных вятичей, не желавших подчиниться правлению Киева. Ярополку было тогда четырнадцать, а Олегу — тринадцать. По дороге Ярополк заболел, пролежал в Рязани двадцать дней, а затем был отправлен князем домой. Но зато Олег показал себя с лучшей стороны: храбро бился, мог без устали находиться в седле, метко стрелял из лука. Он вообще был в отца — плотный, толстокожий. Ярополк завидовал брату. Понимал, что тот — настоящий князь.

Настенька была первой женщиной Ярополка. Первой и единственной. Он любил её больше платонически, нежели телесно. Мог часами смотреть, как она сидит, наклонившись над рукоделием, и разглядывать нежный профиль гречанки — тонкий нос, мягкие, прелестные губы. А пушок на виске, доходящий до козелка ушной раковины, приводил его просто в восторг.

К прочим страхам Ярополк прибавил ещё один: быть плохим мужем Настеньке. Он боялся, что дружба их, лишь порой подкрепляемая физической близостью, может оборваться. Вдруг она полюбит другого? Может, полюбила уже? Ярополк поверил жене: Милонег лишь поцеловал её. Это было главное. Ну а то, что дядя ей нравился как мужчина, вовсе не смущало супруга. Мало ли кто кому нравится! Вот ему, например, нравится Меньшута — ну и что с того? Он же не собирается сделать её наложницей! Слава всем богам, Милонег теперь далеко. Есть надежда, что не вернётся вовсе. Кто ещё соперник? Олег? В Овруче сидит, и опасность от него небольшая. А у Люта — молодая жена.

Ярополк себя успокаивал. Но привычка всего бояться заставляла его тревожиться и по этому поводу. Странность в поведении собственной супруги он заметил уже давно. Неожиданно она перестала ходить в купальню, сторонилась общественных трапез, начала проводить больше времени у себя в одрине. Часто плакала. На вопросы отвечала уклончиво: голова, мол, болит, сон плохой приснился и так далее. Осень и зима прошли в неосознанном предчувствии чего-то ужасного. И скандал грянул по весне, в праздник прилёта жаворонка, отмечаемый 9 марта. В этот день Ярополк. поднимаясь в терем, чтобы повести Настеньку на берег Днепра — посмотреть хороводы девушек, съесть, как все, испечённую из сладкого теста птичку, — вдруг услышал разговор. Голоса раздавались от дверей одрины гречанки. В женском он узнал голос Настеньки, а в мужском — Мстислава Свенельдича. Князь едва не лишился чувств. Говорили так:

О н. Только раз ещё — и верну письмо.

О н а. Ты меня уже обманул... положил чистый пергамент вместо этот писем... Я не верить... не верю тебе.

О н. Только потому, что тебя люблю...

О н а. Я не верю тебе.

О н. ...чтобы встретиться с тобой во второй раз и в третий...

О н а. В третий? Нет! Ты себя ещё выдал! Ты хотеть... ты хотел снова!

О н. Настенька...

О н а. Уйди!.. Нет!.. Я сказать... скажу Ярополку!..

О н. Не посмеешь, дура... (Звуки борьбы.)

О н а. Суламифь!.. На помощь!..

Князь, не чуя ног, побежал по лестнице. И увидел потрясающую картину: Настенька барахтается под Лютом, а насильник пытается ею овладеть, приспустив порты. Ярополк затрясся.

— П-прекратить! — крикнул он, сильно заикаясь. — Я убью т-тебя!

Воевода вскочил, натянул одежду. Красный, потный, с перекошенным от страха лицом, тяжело дышал винным перегаром. Настенька, не в силах подняться, пятясь, отползала в угол одрины.

— Так-то ты б-блюдёшь княжескую честь! — на высокой ноте бросил Ярополк. — Да, я слышал... Это, значит, не в п-первый раз?

— Княже, я клянусь... — пробубнил Мстислав.

— Не клянись, Свенельдич. Клятвы не п-помогут. Ты мне больше не воевода. Уезжай из Киева к уличам, где имеешь вотчину. Кровью твоей м-мараться — у меня мочи нет.

Беззаботный чижик засвистел у себя на жёрдочке. Лют пришёл в себя и сказал с презрением:

— Не тебе меня смещать, Ярополче. Святославом поставлен — он меня и выдворить волен. Но не ты. Понял, недоумок? А начнёшь бузить — всем покажу письмо Милонега к твоей жене. Все узнают, что ты рогат. Лучше уж сиди и помалкивай. Ничего не видел, ничего не знаешь. Учти! — и, стуча сапогами по половицам, вышел.

Князь, шатаясь, присел на одр. И заплакал горько.

А гречанка, тоже вся в слезах, подползла к нему на коленях. Сжав молитвенно руки, попросила мужа:

— Не кручинься, княже... Ты хороший, добрый... Не хотеть... не хотела с тебя обидеть... Это он, это Лют проклятый... — И она разрыдалась в голос.

— Б-бедная моя Настенька, — он склонился над ней, поднял её с колен, усадил с собой и за плечи обнял. — Я тебя не виню. Знаю, что другие над тобой поглумились... Силы небесные, светлые, что за жизнь у меня т-такая? Каждый норовит обмануть...

— Хочешь обратиться к отцу Григорию — он тебя крестить? Мы тогда венчаемся, как положено, и душа быть совсем спокойна? Именем Иисус Христос?

Он прижался к ней:

— Нет, моя любимая. В Киеве меня не п-поймут. И в особенности — отец. Я страшусь его гнева. Может быть, потом, через много лет...

Так они сидели, оплетённые неудачами, два ребёнка, в сущности: князю восемнадцать, а княгине — пятнадцать. Жертвы обстоятельств. Две несчастные жизни, брошенные в жестокую мельницу Истории.

В клетке, не осознавая своего заточения, прыгал чижик.

Великая Преслава, лето 970 года

У кормилицы Марии было трое детей от законного брака — сыновья Иван и Андрей, дочь Гликерья и ребёнок царя Петра — дочь София. Муж Марии, царский дружинник Стефан, был убит в русско-болгарскую кампанию 967 года под Доростолом. А когда умерла царица. Пётр стал захаживать к кормилице долгими зимними преславскими вечерами. Та была женщина дородная и невозмутимая, олицетворявшая собой плодородие. А царевичи и царевны, вскормленные ею, были для Марии как родные дети. И они относились к ней с нежностью и любовью, а с молочными братьями дружили. Царь Борис был ровесник Ивана, и они часто выезжали покататься верхом по окрестностям города. Их сопровождали дружинники, но мальчишки то и дело отрывались от слуг, прятались, дурачились. Это была игра, и обоим она доставляла радость Как-то, убежав от охраны, два подростка сидели на берегу и болтали о разных разностях. Царь Борис забавлялся тем, что швырял в воду камешки, а Иван строгал ветку ножичком, вырезая деревянный кинжал.

— А красивый Константинополь? — спрашивал царя сын Марии.

— Да, очень! — отвечал Борис. — Храм Святой Софии — не чета преславскому Купол такой громадный — входишь, и как будто до небес достаёшь рукой. По стенам — мозаика разноцветная. Зажигаешь свечку — стены начинают блестеть, загораются золотом, пурпуром, синевой... А Священные палаты во дворце императоров — это просто чудо. Перед троном, на ветках золотых деревьев — золотые птицы. На полу сидят золотые львы. Птицы могут двигаться и чирикать, львы — рычать, открывая пасти. А сидящий на троне император может вверх и вниз подниматься и опускаться — по желанию своему. Прямо цепенеешь от изумления.

— Да, отлично, — соглашался Иван. — А дома в городе высокие?

— Есть высокие, есть и низкие. Город-то большой. Тысяч сто, наверное, в нём живёт.

— Ну уж — сто!

— Ну, немного меньше. Речи всей Европы, Азии и Африки услышишь на улице. А особенно — на невольничьем рынке: эфиопы и сарацины, угры, хазары, персы... А библиотека при Константинопольском университете! Столько свитков и книг по различным наукам — философии, астрономии, медицине и математике — не перечитать за целую жизнь!.. Там я видел самого Льва Философа — знаменитого магистра!

— Повезло же тебе, Борис...

Мальчик бросил камень, задумавшись. А потом сказал:

— Повезло, да не очень: если б не смерть отца, я бы овладел многими премудростями... Как ты думаешь, его отравили?

— Мама говорит, что действительно он подавился косточкой от финика.

— Страшная, нелепая смерть! Он, должно быть, страдал, несчастный... Не могу представить его в гробу...

— Но, с другой стороны, — продолжал Иван, — сдать Преславу русским было бы для его величества хуже гибели.

Царь скривился:

— Ну, подумаешь — русские! Даром что язычники, а такие же люди. Со Свенельдом у меня прекрасные отношения. Он, конечно, злой, но меня не трогает. Князя Святослава боится.

— Как ты думаешь, Святослав захватит Константинополь?

— Думаю, что вряд ли. Варда Склер прибыл очень кстати. Он талантливый полководец. И со смертью Никифора ситуация, конечно, улучшилась.

— С кем Болгарии надо быть — с греками в союзе или с русскими?

— Надо с сыновьями Николы объединиться и создать единое Болгарское царство.

— Разве это реально?

— Если захочет Бог...

* * *

Но события изменились круто: с юга прискакал взволнованный Калокир с вестью о разгроме Святослава во Фракии. Печенеги в составе русского войска побежали первыми, Варда Склер с евнухом Петром овладел Аркадиополем и идёт на Пловдив. Князь, безумствуя, посадил на кол триста печенегов, в том числе и их командира — родственника хана Кирея.

— Он сошёл с ума, — покачал головой Свенельд. — Куря будет мстить. Из союзника превратится в недруга.

— Не до хана теперь, — продолжал патрикий. — Разберёмся позже. Святослав приказал поменяться с тобой местами: мне сидеть в Преславе, а тебе с дружиной в десять тысяч воинов двигаться к нему для поддержки.

Воевода ничего не ответил: он не доверял Калокиру, более того — мысленно считал византийца мелким авантюристом; если бы не миссия Калокира в Киев, Святослав не пошёл бы в Болгарию, а продолжил бы завоевания на востоке, укрепил бы свои позиции на Волге, Каме, Северном Кавказе, в Крыму. А теперь Балканская война неизвестно чем кончится. Треть людей потеряли, и Царьграда, видно, уже не взять. Святослав — не Игорь, вынудивший греков согласиться на мирный договор.

Игорь был глупее, но твёрже. Святослава захлёстывают эмоции. Это гибельная черта для политика.

— Волю князя надобно исполнять, — сухо сказал Свенельд. — Для поддержки — так для поддержки. Десять тысяч — так десять тысяч. Завтра же выступлю. Отсыпайся и отдыхай.

Новгород, лето 970 года

Подкрепление Олафа прибыло своевременно: Угоняй и Лобан не рискнули выступить против викингов. Более того, пустили слух, будто бы Добрыня сам подхлёстывал вражду, собирается с помощью варягов упразднить новгородскую вольницу и установить единоличную власть. Было созвано экстренное вече. Юный князь на нём не присутствовал (вече, по желанию, могло его пригласить, но не захотело). А зато Добрыня произнёс пламенную речь, обвинив тысяцкого в раздорах, а Лобана — в убийстве Порея.

— Граждане Великого Новгорода! — говорил посадник. — Угоняй и его старший сын подстрекали нас к братоубийственной бойне. Было бы достаточно малой искорки, дабы разгорелся пожар. Мы бы перебили друг друга, разорили город, стали бы посмешищем для своих соседей. Да, пришлось вызвать чужеземцев. Но иного выхода не было. Силу и коварство можно подавить только грубой силой. А варяги не хотят уничтожить вече. Также, как и я. Вы меня избрали — я несу ответственность. Сделал всё возможное, чтобы удержать город от войны. Вы теперь решайте, прав я был или виноват.

Рог и Бочка поддержали Добрыню. Рассказали о том, как Лобан с отцом баламутил Торговую сторону, с помощью повольников шастал по ночным улицам, убивал и грабил купцов. А потом публично обвинял посадника в неумении навести порядок.

— Ложь! — кричал Лобан. — Где видки и послухи, что мои люди убивали и грабили? Приведите свидетелей! Учините свод, докажите мою вину! Раз не можете, то молчите!

Угоняй выступил тактичнее. Он сказал, как бы даже нехотя:

— Станем рассуждать здраво... Киевские гости правят нами скоро двадцать месяцев... Стало ли от этого лучше в городе? Снизились ли цены на торжище? Нет. Если раньше бочка мёду стоила шесть ногат, то теперь уже восемь. Обнаглели ростовщики: меньше трети в рез уже не берут. А весцы и мытники просто начали грабить уже в открытую... Что ж, оставим это. Поглядим на городское хозяйство. Мостовые чинятся от случая к случаю. Стало опасно ездить по улицам: колесо телеги может застрять в щели, а телега перевернуться. Грязь не убирается, выгребные ямы заполнены до отказа... Вот народ и бушует... Чем же занят в это время Добрыня? Ремонтирует княжеский дворец и расписывает палаты, пригласив из Киева греческих маляров. Не на наши ли с вами гривны, предназначенные для города? Надо продолжать? Думаю, что достаточно. Каждый знает сам. И поэтому пусть решит: сколько ещё терпеть киевских захватчиков? Не пора ли уже сместить лиходеев и лихоимцев, сильных только поддержкой чужого войска? Это дело чести и совести настоящего новгородца!

Вече зашумело, заведённое сказанным.

Богомил поднял руку:

— Я хочу сказать...

Люди обернулись к нему.

— Я не буду отрицать очевидное, — начал волхв. — Грязи много, лихоимства не меньше — правильно, конечно. Но не может же сам посадник ремонтировать мостовые и следить за уровнем нечистот в ваших ямах! Для чего тогда концевые, уличанские старосты? Как известно, каждый отвечает за свой участок. Если на Плотницком конце щели в мостовых, виноват не Добрыня, а Лобан! Или я не прав?

— Прав, прав! — загудело вече.

— Мытники, весовщики... Это бич. Надо установить единый налог и пресечь тем самым самодурство. Скажем, четверть стоимости товара — пошлина. А из этой пошлины треть идёт в казну, треть — весовщику, ну а треть, естественно, мытнику. Пусть Добрыня издаст указ. Возражений не будет, думаю.

— Верно! — подтвердило собрание. — Так по справедливости!

— Наконец, о дворце. Ну, не будем ханжами, граждане. Должен быть у князя мало-мальски сносный дворец? А хоромы не чинились, не красились, почитай, со времён Рюрика! Остромир во дворце не жил, у него палаты были свои. Вы же знаете... И потом, среди маляров грек один, да и то не главный, а подручный мастера. Передёргивать факты — недостойно боярина... А теперь о главном. Угоняй с Лобаном недовольны нынешней властью. Властью, избранной вечем. Значит, поднимая народ на борьбу с киевлянами, тысяцкий и староста Плотницкого конца собирались выступить против веча. А теперь юлят, всё хотят свалить на Добрыню. Разве это дело? А случись беда, враг нападёт на Новгород, — как мы будем воевать, если тысяцкий тянет влево, а посадник вправо? Я считаю: с двоевластием в городе нужно кончить. Если доверяем Добрыне — надо снять Угоняя с должности. Если Угоняю — то сместить Добрыню. Новгород важнее раздоров.

Соловей взглянул на посадника. И сказал глазами: знаю, что рискую, но другого выхода нет, пан или пропал; поддержи, Добрыня, прояви решительность, люди любят смелых. И посадник понял. Хоть и колотилось сердце ретиво, он проговорил без сомнений в голосе:

— Я согласен, будем голосовать. Если подтверждаете мои полномочия — напишите на бересте букву «Д». Если избираете Угоняя — напишите букву «У», Я за власть не держусь. Дел и в Киеве много, без работы сидеть не стану. Я хочу только одного: справедливости. Ошибался? Да. Кто не ошибается! Но обидеть никого не обидел. Не было такого. Если и наказывал, то задело. Я посадник, всех ласкать не имею права. А теперь выбирайте. Кто вам по душе — за того отдадите голос.

Полчаса ждали результатов. Бегали подьячие, собирая квадратики бересты. Дьяк сортировал «бюллетени»: «У» — налево, «Д» — направо. Важно произнёс:

— За доверие Угоняю высказалось девять. За Добрыню — двадцать шесть! Полномочия посадника подтвердились...

Все отреагировали восторженно, кто-то бросил кверху шапку.

...а поскольку Угоняй потерял должность тысяцкого, — речь продолжил дьяк, — надо нового выбирать. Ваше слово, Добрыня Малович.

Брат Малуши встал, поклонился вечу:

— Благодарствую, граждане Великого Новгорода. Ваш покорный слуга князь Владимир и я обещаем вам править честно и претензии, о которых вы говорили, в самое ближайшее время учесть, а пробелы исправить: нынче же издам указ о налогах, лично прослежу за его исполнением... А теперь о тысяцком. Предлагаю выбрать боярина Рога, старосту Неревского конца.

Плотницкий конец предложил Лобана, но его кандидатуру отвергли. Рога утвердили большинством голосов.

* * *

Угоняй и сын покинули вече в остервенении. Матерно ругались, говорили, что всем ещё отомстят. Их никто не слушал. (А история распорядилась так: бывший тысяцкий действительно воцарился в Новгороде, но спустя семнадцать с половиною лет...)

А тогда, в июне 970 года, князь Владимир готовился с Асмудом, Несмеяной и Любомиром выехать за город — в близкое сельцо Ракому, летнюю свою резиденцию. Он пошёл проститься с Вожатой. В доме Богомила мальчика вкусно покормили, пожелали хорошо отдохнуть, не хворать, подтянуться по математике, с которой у Владимира были трудности.

— Мне Божата рассказывал о твоих чародейских книгах, — обратился наместник к волхву. — Очень интересно. Покажи мне, пожалуйста, если можешь.

Богомил мягко улыбался:

— От тебя нет секретов, княже. Покажу с удовольствием.

В комнате кудесника по стенам было много полок: на одних стояли деревянные шкатулки и склянки, на других лежали фолианты — убранные кожей, кованым железом. На большом столе, заваленном свитками, князь увидел весы, карту звёздного неба и оскаленный человеческий череп.

— Ну и клеть у тебя! — восхитился мальчик. — Я бывал в хоромах у Жеривола — у него не так интересно.

— Жеривол врачует посредственно, — отозвался волхв, — и в лекарствах разбирается плохо. Он зато дока в части проведения праздников. А меня заботит не только небо, но и жизнь всего сущего на земле... — Он провёл пальцем по одной из полок. — Тут стоят разнообразные снадобья — порошки да отвары — от любой лихоманки. Вот от грызи в ногах и руках... от блевоты... и от икоты... Вот целебные травы: спрыг-трава, одолень-трава и чертополох... Корень терлича, чтобы полюбили: «Терличь, терличь, мово милого прикличь...» Здесь держу для иных лекарств — волчье сердце, когти чёрной кошки, гадюку... Вот сушёные чёрные тараканы — если истолочь, помогает при частых сердцебиениях...

— Фу, какая гадость! — сморщился Владимир. — Лучше покажи эти книжки.

— На, смотри, милый княже. Здесь премудрость нашего времени. Это вот — колядник: свод законов и правил, как вести наши праздники. Это мысленник — как всевышние боги сотворили землю и человека. Это сонник — как разгадывать сны. Это путник — как предсказывать судьбу по тому, кто встретится тебе на дороге. Чаровник — описание оборотней и нечистой силы. И ещё зеленник — о целебных и ядовитых травах...

— А вот этот, толстый? — встал на цыпочки мальчик.

— Это редкая книга, — Соловей стащил огромадный том, положил его на стол и раскрыл. — Я её получил в наследство от деда, ворожея и колдуна. Называется «Волховник». В ней приметы, по которым предсказывают грядущее. Например, воронограй — по тому, как вороны каркают. Куроглашенник — по весеннему крику петухов. Птичник — по полёту гусей и галок. Трепетник — по тому, как трепещут у людей брови, подбородок, глаза... Да всего и не перечислишь!

— Ну а мне предскажи что-нибудь, пожалуйста.

Богомил посмотрел на князя внимательно. И спросил:

— Например? Что ты хочешь узнать в частности?

Тот поскрёб у себя в затылке:

— Сколько лет мне будет, когда я умру?

Волхв посерьёзнел.

— Хорошо. Только обещай, что не скажешь никому, кто бы ни пытался вызнать у тебя про сие число.

— Даже дяде Добрыне и дедушке Асмуду?

— Даже им.

— Обещаю, что буду нем как рыба.

— Ну, тогда я попробую.

Соловей вынул из длинной коробки восковую свечу, сделал на ней несколько засечек, вставил в бронзовый подсвечник и, произнеся какие-то заклинания, чиркнул камешками-кресалами. Свечка вспыхнула. Чародей водил вдоль неё ладонями, что-то бормотал, не сводя глаз с огня. Маленькому Владимиру стало жутко. Он смотрел тоже на свечу, повторяя внутренне: «Погори, погори подольше... Я прошу! Пожалуйста! Ну, ещё! Ну, ещё! Ну, ещё чуток!..» Свечка светила ровно. Язычок её почти не качался, лишь фитиль изредка потрескивал. Таял воск. Капал на подсвечник. Пламя спускалось ниже и ниже. Неожиданно оно щёлкнуло и погасло, вроде само собой, — жило и умерло, не сгорев на три четверти.

— Ну? — спросил сын Малуши тихо.

— По гаданию получилось так: ты умрёшь не раньше, чем в пятьдесят четыре, но не позже, чем в шестьдесят один.

Мальчик слегка помедлил, что-то прикидывая в уме, а потом сказал:

— Значит, сорок пять ещё проживу, — и повеселел: — Что ж, неплохо. Кое-что успею, наверное.

Византия, осень 970 года

Монастырь на острове Проти был по-деревенски неприхотлив и скромен, больше напоминал крестьянское хозяйство, чем святую обитель. Деревянная церковка, деревянные кельи.

Рядом — хлев с коровами и овчарня с овцами, птичник с индюками, утками и курами. Добрые монашки — их в монастыре насчитывалось не больше пятидесяти — сами делали масло, творог, а на землях близ монастыря выращивали просо, овёс и овощи. В деревеньке поблизости покупали рыбу; соль, фрукты и пшеничную муку. Жизнь текла размеренно, благонравно: засветло вставали, истово молились и работали, как предписано Господом, в поте лица своего.

Появление опальной императрицы с детьми выбило монашек из колеи.

Настоятельница Лукерья уступила им свою келью, приказала выделить лучшие соломенные матрасы, лучшее домотканое полотно на постель и суконные одеяла (на дворе тогда стояла зима). Но такие привилегии не произвели на Феофано-старшую никакого впечатления. Женщина была убита случившимся, не воспринимала действительность, то и дело падала в обморок и рыдала, почти не переставая. Плакала и маленькая Анна, но негромко, сдержанно, как бы про себя, всхлипывая изредка и сморкаясь в розовый платок. Лучше других держалась Феофано-младшая: всех разглядывала презрительно, говорила сквозь зубы: «Ух, какая вонь! Как вы здесь живёте?»

Летом было не лучше, чем зимой: летними вечерами на огонь свечи налетали бабочки со всего острова, тарахтели крыльями, бились в потолок и стены; ночью кусали комары — злые и нахальные, как торговцы на константинопольском рынке. Больше остальных доставалось Анне: у неё заплывали укушенные глаза, нос и губы — всё лицо превращалось в маску. Феофано-младшая желчно над ней смеялась. Мылись в медном тазике ледяной водой из колодца. В общую уборную ходить отказались, пользовались горшком прямо у себя в келье. Настоятельница Лукерья разрешила им носить светскую одежду, но достаточно скромную. Церковь посещали исправно, пели хорошо, за животными не ухаживали и в сельскохозяйственных работах не участвовали никак.

Легче всех освоилась Анна. Несмотря на комаров, пчёл, ос и слепней, девочка спала хорошо, ела с аппетитом и дружила с собакой Эмкой, сторожившей ворота монастыря. А сестра Манефа научила принцессу вышивать крестом.

Феофано-младшая впала в своё обычное состояние неприятия окружающих: горделиво молчала, на вопросы отвечала невнятно, иногда огрызалась и обедала с отвращением. Говорила Анне: «Что ты гладишь эту шелудивую псину? У неё, наверное, блохи есть. Принесёшь заразу, все мы тут умрём от какой-нибудь гадости». Девушка могла проводить часы, сидя у окна своей кельи, глядя вдаль, в сторону Константинополя, и по-прежнему мечтая выйти замуж за германского принца.

А с приходом весны Феофано-старшая взяла себя в руки. Начала разгуливать по окрестностям (царственных особ никто не стерёг, полагая, что само положение острова служит надёжной гарантией от побега), заглянула в деревеньку поблизости и долго рассматривала рыбацкие лодки. Ей понравилась одна барка — лёгкая и достаточно прочная. У неё был хозяин — перекупщик рыбы Панкратос — толстомордый грек с чёрной бородой и наполовину выбитыми зубами. От него всегда пахло чешуёй.

И однажды, улучив момент, чтобы их разговор никто не услышал, Феофано спросила грека:

— Ну а что, Панкратос, взялся бы ты отвезти меня в столицу?

Тот сначала опешил, а лотом сказал, нагло улыбаясь:

— Извиняйте, ваше величество, мне пока ещё нравится голову на плечах носить.

— Я примерно тебе заплачу.

— Деньги мёртвому вряд ли пригодятся.

— Двести золотников. Ты на них купишь целый флот.

— Да, солидная сумма... — Он подёргал бороду. — Всё равно жизнь дороже.

— Ну, подумай, голубчик, я с ответом не тороплю.

Как прекрасна была Феофано в этот момент! Чёрные курчавые волосы выбивались из-под капюшона, падали на лоб, обрамляли шею; чёрные глаза горели, как угли; влажные пурпурные губы открывали краешки жемчужных зубов — ровных и блестящих. Старая накидка скрадывала фигуру, но во время ходьбы та или иная выпуклость проступала явно. Не случайно хитроумный Панкратос при втором разговоре предложил ей иную цену.

— Ну, подумал, милейший? — обратилась императрица.

— Да, конечно, ваше величество. Я пойду на риск. Но не ради предложенных вами денег. Даже двести золотников — сумма жалкая за такое дело.

Феофано сдвинула брови — получился стриж, разметавший чёрные крылья в полёте.

— Что ж ты хочешь тогда, несчастный?

Грек глумливо захрюкал и сказал с абсолютной определённостью:

— Вас.

Женщина вскипела:

— Ах ты негодяй! Мерзость! Как ты смеешь?

Перекупщик рыбы произнёс без какой бы то ни было неловкости:

— Что ж вы сердитесь, ваше величество? Словно мы не знаем, что отец ваш — простой кабатчик. Стало быть, и вы почти такая, как я.

— Я — жена покойного императора, мать его детей!

— Да, в изгнании... Дело ваше. Я назначил цену. Не подходит — прощайте.

Феофано ушла, полная презрения. Честь и гордость её начали борьбу с непреодолимым желанием вырваться отсюда. И желание победило. В третий раз явившись к Панкратосу, женщина сказала:

— Хорошо, я согласна, гадина.

— Этак лучше, ваше величество. Вам-то всё равно: больше, меньше одним мужчиной — разница какая? Ну а мне — единственный шанс переспать с царственной особой, память до конца; даже если потом убьют, буду знать, что не зря старался.

— Замолчи, кретин. Где гарантии, что меня не обманешь?

Грек перекрестился:

— Вот вам крест, что не обману. Как наметим день, вы ко мне придёте, плоть мою потешите, и тотчас же в море выйдем.

— Назначай, когда?

— Я на две недели должен уйти на соседний остров: дочка брата, а моя племянница, замуж собралась. Свадьбу справим, я вернусь обратно, и в начале сентября можно трогаться.

— Что ж, договорились. Буду ждать.

Дочерям Феофано ничего не сказала. При успехе операции вызволить их отсюда было бы достаточно просто, ну а если провал — пусть не выглядят соучастницами побега; мать на карту ставила жизнь, свободу, будущее; рисковать наследницами не имела права.

В первых числах сентября грек вернулся на остров. Повидавшись с ним, бывшая любовница Иоанна утвердила дату и время: пятого, в четыре утра, у заброшенной пристани, где никто не встретится. На довольно нервной ноте они расстались.

Феофано, тайно от дочерей, зашила в пояс нижней юбки несколько бриллиантов, чтобы не ехать в Константинополь с пустыми руками. Но другие вещи взять с собой она побоялась.

Проведя бессонную ночь, на рассвете женщина выскользнула во двор. Эмка, при её появлении, вылезла из будки, замахала приветственно хвостом.

— Тихо, собачка, тихо, — прошептала императрица. — Главное, не лай. На тебе кусочек лепёшки. Скушай... — И, пока собака жевала, приоткрыла ворота, оказалась снаружи и, перекрестившись, торопливо пошла по крутой тропинке. Солнце медленно разгоралось. Розовый диск его выползал из-за серо-синего горизонта; море было ровное и спокойное, чайки ковыляли по крупной гальке — толстые и глупые; утренняя свежесть холодила шею. Перекупщик рыбы ждал её на пристани. Чёрные от времени доски выглядели непрочно. Брёвна, вылезавшие из воды, были покрыты зелёным мхом. У причала стояла барка Панкратоса.

Полчаса спустя Феофано, одёрнув платье, усмехнувшись, проговорила:

— Что ж, Панкратос, я должна констатировать: с первой поставленной задачей ты успешно справился. Будем надеяться, и вторую ты решишь не менее эффективно.

— К вашим услугам, всегда готов...

Вскоре они уже плыли в открытом море, направляясь на северо-запад, прямо ко входу в пролив Босфор.

* * *

А Цимисхия в эти дни занимали совершенно иные проблемы. Дело в том, что племянник убитого Никифора, сын Льва Фоки — Варда Фока — с помощью своих двоюродных братьев убежал из Амадии, где располагалось его имение и куда его сослал Иоанн, поднял восстание в Кесарии, быстро навербовал массу оборванцев, жадных до убийств и доступных денег, прочих недовольных, плюс опальных родственников Никифора, сколотил армию, снял коричневую обувь архонта и надел пурпурные сапоги — объявив себя василевсом и наследником Никифора. Войско мятежников двигалось к столице. Выход был один: отвести полки с северного, русского фронта и направить их против бунтовщиков.

— Варда Склер справится с Вардой Фокой без особого напряжения, — убеждал Цимисхия евнух Василий. — Это для него будет не поход, а прогулка.

— Жалко, жалко, — чуть ли не рыдал Иоанн, — жалко потерять инициативу на севере. С ходу взяли Пловдив, обложили Преславу. Святослав явно растерялся. И в момент успеха перебрасывать Склера?.. Глупо, расточительно...

— Русский фронт может подождать. Пётр Фока справится один.

— Не скажи. Он уже отступал от Аркадиополя. И не забывай: Пётр — сын Льва Фоки, хоть и сводный, но брат Варды Фоки. Вдруг переметнётся в стан своих родных?

— Думаю, что вряд ли. Пётр всегда завидовал братьям. Чувствовал себя ущемлённым. И провозглашение Варды василевсом — для Петра острый нож. Не захочет быть под его началом.

— Да, по логике это правильно. Но нельзя не просчитывать варианты.

— Вариант один: подавить восстание, а потом уже навёрстывать упущенное на севере. Святослав не пойдёт в наступление осенью. Будет ждать весны. Мы за это время сможем обернуться.

— Что ж, уговорил. Подготовь указ об отводе с русского фронта десяти тысяч воинов во главе со Склером. Пусть прибудет в Константинополь не позднее пятого сентября...

* * *

Пятого числа около полудня с севера в столицу въехал Варда Склер; с юга же причалила барка Панкратоса.

— Ну; прощай, — сказала императрица, завернувшись в накидку. — Бог тебе в помощь.

— Пусть и вам сопутствует счастье, ваше величество...

— Т-с-с, молчи. Уезжай скорее.

— Да, задерживаться не стану! — Перекупщик рыбы сел к рулю и поспешно направил барку снова к выходу из Босфора, к Принцевым островам.

Феофано по скалистому берегу начала подниматься к проезжей дороге: надо было отловить кого-нибудь из крестьян, направляющихся с поклажей в город, и за деньги уговориться выдать себя тоже за крестьянку, дабы обмануть стражу у ворот. Чтобы стать окончательно неузнанной, мать Анастасии зачерпнула придорожную пыль и измазала ею лицо: стала грязная, неопрятная, постаревшая лет на двадцать.

Вскоре ей попался возчик муки — юноша лет семнадцати, тощий и весёлый, в круглой соломенной шляпе и сандалиях на деревянной подошве. Он спросил:

— Как заплатишь, старая?

Женщину покоробило это слово, и она подумала: «То ли я действительно хорошо испачкалась, то ли в самом деле превратилась в старуху?» — вынула из пояса юбки маленький бриллиант, показала возчику:

— Видишь камушек? Он потянет на десять золотников.

— Врёшь, небось, подсовываешь стекляшку?

«Идиот! Как ты смеешь, раб!» — чуть не крикнула императрица в негодовании, но сумела сдержаться и ответила вежливо:

— Если сомневаешься, можем вместе зайти в ювелирную лавку, там тебе оценят.

— Хорошо, садись.

Две минуты ехали молча, а потом он заговорил:

— Ну, допустим, что камень настоящий. Как он у тебя, у нищенки, оказался? Может, ты кого-нибудь зарезала по дороге? Ценности взяла? И теперь меня тоже впутываешь в грязную историю?

— Не волнуйся, пожалуйста, — успокоила его Феофано, прислонившись спиной к одному из мешков. — Я тебе скажу... Я не нищенка, а, наоборот, знатная матрона, брошенная мужем в монастырь насильно. Он влюбился в другую. Захотел от меня избавиться... Я ушла из монастыря и бреду уже две недели. Возвращаюсь в Константинополь, чтобы с ним рассчитаться.

Около ворот выстроилась очередь. Прибывающих в город тщательно осматривали, брали пошлину за вход.

— Кто такие? — задал вопрос охранник, глядя сурово на Феофано.

— Мы крестьяне из предместья Амасии, — бодро назвался юноша. — Едем в дом к своему господину — Никанору Эпирскому — и везём для него муку.

— Сколько всего мешков?

— Одиннадцать.

— Развяжи-ка вот этот.

— Слушаюсь, господин. Помоги мне, Базинда, — обратился он к Феофано жестами, а потом пояснил охраннику: — Женщина глухонемая. У неё дочь в Константинополе, в доме у Никанора прислужницей. Едет её проведать.

— Ясно мне всё с тобой. За себя, за товар и немую должен заплатить полдинария.

— Дорого, господин! — возразил ему возчик. — Мы всегда отдавали на четверть меньше.

— Поперечь мне ещё! — рассердился тот. — Живо разверну — да ещё и всыплю!

— Вот порядки, — закряхтел молодой человек, доставая монету. — Скоро золотник будут брать за вход.

Наконец телега проехала, и колёса её застучали по булыжникам мостовой.

— Ну, Базинда, прощай, — улыбнулся юноша. — Или как тебя?

— Это не имеет значения, — женщина взмахнула рукой. — На, держи бриллиант. Да хранит тебя Бог, добрый мальчик. Я твою услугу никогда не забуду.

— Пустяки. Я желаю вам проучить супруга как следует.

— Да уж, постараюсь...

* * *

...Между тем Цимисхий принимал Варду Склера. Чернобровый атлет выглядел гигантом по сравнению с невысоким сидящим василевсом.

— Если б не твой приказ, мы бы взяли Преславу этой осенью, — говорил магистр и стратилат.

— Что поделаешь, Варда, обстоятельства вынуждают. Тёзка твой опаснее Святослава.

— Сила Фоки преувеличена. Войско его непрочно. Если дашь мне достаточно золота и вручишь полномочия награждать и миловать, я перекуплю и переманю всех его сторонников.

— Дай-то Бог! Если избежишь прямых столкновений — это будет прекрасно. Армия пригодится для возврата на север.

— С твоего позволения мы четыре дня отдохнём и понежимся в спальнях своих любимых, а десятого выступим.

— Делай всё, как считаешь нужным, — Иоанн подошёл к магистру и тепло сжал его за плечи; рыжий армянин доходил армянину-брюнету максимум до ключицы.

В это время дверь палаты открылась и, стуча грозным посохом, к Склеру и Цимисхию быстро приблизился евнух Василий. На его морщинистом жёлто-пергаментном лице был написан ужас.

— Чрезвычайное известие, ваше величество, — сообщил паракимомен. — Феофано сбежала с острова Проти. Ей каким-то чудом удалось проникнуть в Константинополь.

Варда рассмеялся, а Цимисхий сморщился:

— Где она сейчас?

— В храме Святой Софии. Требует свидания с вашим величеством. А в противном случае обещает присоединиться к Варде Фоке.

Иоанн стиснул зубы:

— Взять её немедленно. И отправить куда-нибудь... с глаз долой! Видеть не желаю!

— Ваше величество, вы же знаете: тот, кто находится в храме Святой Софии, неприкосновенен.

— Мне плевать на правила!

— Будут осложнения с патриархом. С Полиевктом покойным мы бы договорились, он всегда не любил Феофано, а Василий уж больно прямолинеен, для него церковные догмы — свет в окошке.

Василевс пояснил Варде Склеру:

— Дело в том, что Полиевкт умер вскоре после коронации, а меня нелёгкая дёрнула сделать патриархом рядового монаха, чистого, святого, мученика-аскета из Скамандринского монастыря. А теперь Василий нам проел печёнки: всех извёл постами да службами.

— Как же поступить с Феофано? — нервничал председатель сената.

— Делай с ней что хочешь. Склер тебе поможет. И сегодня же к вечеру быть её в Константинополе не должно.

— А куда отправить? Вновь на Принцевы острова?

— Пет уж, хватит. Выбери какой-нибудь монастырь, из которого нельзя приплыть даже за неделю.

— Например, Дами в Армении, — пошутил Варда Склер.

— Кстати, да. Уж оттуда Феофано не убежит.

— Ты суров с ней, Цимисхий, — покачал головой магистр и стратилат. — Как-никак, Феофано — императрица, мать наследников и твоей родной дочери.

— Это никого не касается, — огрызнулся тот. — И прошу называть меня не на «ты», а на «вы» и «ваше величество». Хватит! Все свободны! Вы мне надоели.

Евнух с полководцем вышел из палаты.

— Что, поехали к храму? — обратился к первому министру Склер.

— Да, пожалуйста, помоги выманить её. Феофано ненавидит меня, и реакция на мои слова будет однозначной. Может быть, с тобой станет говорить. Чтобы не возникло трений с патриархом, надо убедить её выйти добровольно.

— Ну, попробую...

* * *

В храме было полутемно, горели свечи. Свет струился из узких окон — в основании купола, сзади за алтарём и на боковых галереях. Слабо золотилась мозаика. Солнечные блики медленно ползли по мраморному полу, по высоким колоннам нижней и верхней галерей, по изображению Девы Марии с Младенцем на руках. Каждый шаг был усилен мощной акустикой.

— Феофано! — сказал гигант. — Это я. Варда Склер. Выходи — потолкуем.

Голос её раздался сверху; из полумрака: женщина была на втором этаже.

— Я прошу прийти Иоанна. Буду говорить только с ним.

— Иоанн не придёт: он себя плохо чувствует... Если хочешь, я доставлю тебя к нему.

Смех задребезжал в каждой сфере храма: злой, ехидный.

— Ишь, чего захотел! Если я покину стены Святой Софии, ты меня арестуешь или даже убьёшь.

Варда переждал и ответил веско:

— Ну, во-первых, было бы наивно полагать, что охранники Василия Нофа не осмелятся осквернить Божий храм. Если ты не выйдешь, так оно и будет. Во-вторых, пойми: шансов у тебя никаких. Если ты доверишься мне, выйдешь без насилия, я тебе гарантирую не только жизнь, но и встречу с Цимисхием. Остальное — зависит от тебя и от Господа.

После паузы голос произнёс:

— Дай немного подумать, Склер.

— Хорошо. У тебя имеется четверть часа, — и магистр покинул церковь.

Выйдя за ворота и сощурившись от яркого солнца, он сказал первому министру:

— Будет всё нормально, и она согласится. Только при условии, что Цимисхий попрощается с ней перед ссылкой в Армению.

Евнух покусал коричневую губу:

— Иоанн снова озвереет. Он, как сделался василевсом, стал такой капризный...

— Ничего, потерпит. Дипломатия выше чувств. Но зато получится без скандала, тихо. Отправляйся в Вуколеон и сумей Цимисхия убедить. Мне оставь трёх своих гвардейцев. Я императрицу доставлю.

Председатель сената перекрестился:

— Ладно, будь что будет! Лучше так, чем поссориться с патриархом.

Склер опять скрылся в храме и довольно скоро вышел оттуда вместе с пленницей. Женщина шагала понуро, голову закрыв капюшоном, руки запустив в прорези накидки, так что даже дочери вряд ли бы узнали в этой скромной даме, запорошенной пылью, собственную мать — первую красавицу Византии.

* * *

Во дворце они поднялись по лестнице, у которой ступени были покрыты золотыми пластинами, миновали ряд великолепных палат (дерево, слоновая кость, позолота, бронза), и вошли, наконец, в Хризотриклиний. Феофано сбросила капюшон и увидела Иоанна, как-то боком притулившегося на тропе, и коварного паракимомена, беспокойно моргавшего рядом с ним.

— Ваше величество! — чуть насмешливо поклонилась императрица. — Благодарна вам за такую честь — лицезреть великого василевса. Хоть спасибо, что не убили сразу, как своих друзей — Льва Валантия с Иоанном Ацифесдоросом! Вашей человечности нет предела!

— Что ты хочешь, Фео? — выкрикнул Цимисхий.

— Ах, вы помните, как меня зовут? Или же, вернее, как меня называло ваше величество, занимаясь со мной любовью? Может быть, и мне называть вас, как прежде, Ио?

— Хватит издеваться! — оборвал её Иоанн. — Я не потерплю. Или говори, что тебе угодно, или убирайся немедленно.

У императрицы раздулись ноздри:

— «Что угодно»? Он не понимает, что мне угодно! Раньше понимал. Забираясь ко мне в постель, очень понимал. И готовя заговор, понимал. Даже убивая Никифора, понимал прекрасно. А теперь забыл. Про Анастасию забыл, про тревоги, огорчения и нашу любовь! Шёл со мной по трупам, а когда потом стала не нужна, отшвырнул меня, словно драную кошку, прочь! Это благодарность? Это плата?..

— Не тебе говорить о плате! — рявкнул василевс. — Ты ушла от меня ради блеска императорского двора к не любимому тобой Роману Второму... Бросила нашу дочку Анастасию без пригляда матери... Отравила мужа и опять без любви сочеталась с Никифором — даже несмотря на то, что он оказался крестным отцом маленькой принцессы!.. И участвуя в заговоре, чтобы вновь убить правителя государства... Я не ангел, да. А ты, по сравнению со мной, просто дьявол!

— Дьявол?! — Феофано вздрогнула. — Ты сказал, что я — дьявол?!

— Уберите её отсюда, — приказал Цимисхий. — Больше не могу.

— Нет, послушай! Я заставлю тебя послушать! — стала биться от гнева женщина. — Рыжий коротышка! Задушу своими руками! — и она бросилась к любовнику.

Неожиданно паракимомен, выскочив навстречу, заслонил своего повелителя и, как пику, выставил вперёд деревянный посох. Феофано в порыве злости выдернула палку из рук первого министра и сломала её о спину убогого. Евнух завизжал. Женщина вцепилась ему в лицо, стала бить, трясти, приговаривая с жестокостью: «Варвар! Дикий скиф! Уничтожу!» Подоспели гвардейцы, оттащили окровавленного Василия, а охранники Варды Склера мёртвой схваткой сжали руки и плечи императрицы.

— Нет! — плевалась она. — Отпустите, живо! Всех велю казнить! — Рухнув на колени, женщина заплакала: — Ну, пожалуйста... Иоанн... Пощади меня... Не бросай снова в монастырь... Буду жить в имении, не приеду ни разу в Константинополь... никогда...

Василевс, увидев, что опасность миновала, сел на троне уверенно и сказал твёрдым голосом:

— С глаз моих долой. Варда, проследи, чтоб её доставили на корабль. Всё уже готово, капитан знает курс — как договорились, на Кавказское побережье Чёрного моря, а затем в Армению, в монастырь Дами.

— Прояви снисхождение! — из последних сил прокричала императрица. — Ради прошлой любви!.. Ради нашей Анастасии!.. Заклинаю тебя!.. Не губи, сделай милость!..

Воины унесли её из Хризотриклиния. Склер, кивнув Иоанну, вышел вслед за ними. Слуги притворили открытые двери.

Рыжий армянин вытер о колени мокрые от пота ладони. Нервно произнёс:

— Господи Всесильный, помоги мне разлюбить эту женщину, проявить стойкость и не возвратить её с половины дороги!..

Киев, осень 970 года

Год назад, уезжая на Балканы после смерти матери, Святослав запретил заново отстраивать церковь Святой Софии в городской черте. И поэтому на Подоле, над Ручаем, в самом конце Пасынковой беседы, стали восстанавливать старый храм Ильи-громовержца. Все работы проводились на деньги прихожан, к лету 970 года подвели под крышу, на Ильин день открылись, а специально приглашённые из Переяславца-на-Дунае богомазы начали расписывать стены в августе.

Богомазов было два — собственно художник, по имени Феофил, и его подчинённый — мальчик Трифон. Жили они в гостином дворе на Подоле, говорили по-русски плохо и общались только с христианами. А когда однажды Настя задержалась в храме дольше обычного, стоя на коленях и отвешивая земные поклоны, к ней спустился мальчик с деревянных лесов и спросил по-гречески:

— Ты — Анастасия?

— Да.

— Я привёз для тебя записку. Из Переяславца. От Саввы.

У гречанки перехватило дыхание.

— Как он? Жив? — еле слышно проговорила она.

— При отъезде нашем находился в силе и здравии.

— Где записка?

— У меня в гостином дворе. Завтра принесу.

Вот письмо Милонега к Насте:

«Звёздочка моя, незабудка нежная! Я не видел тебя восемнадцать месяцев и четыре дня. Всё это время не случилось мгновенья, чтобы думы мои были не о тебе, каждый миг мыслями летел в княжеские клети, представлял: что ты делаешь? Как твоё здоровье ? Ночью ты приходишь ко мне во сне. Я целую твои ласковые пальчики и шепчу: “Милая, люблю! До безумия! До смертельных судорог!” — просыпаюсь, понимаю, что это сон, и рыдаю. Благо, что я один, и никто не слышит.

Наша военная кампания, поначалу победоносная, в этом году стала вязнуть, мы отдали грекам несколько городов и Преславу удержали только благодаря отъезду с фронта Варды Склера. Святослав приезжал давеча в Переяславец, злой и хмурый, клял союзников (печенегов и угров), говорил, что следующее лето всё решит: или мы останемся на Балканах с честью, или же покинем Дунай с позором.

Настенька, любимая! Мне так много надо тебе сказать, а пергамент маленький, да и Трифон стоит, торопит. Господа молю ежедневно и еженощно, чтоб не дал умереть, не позволив тебя увидеть. Да хранит тебя Бог!

Твой покорный раб Савва-Милонег».

Бывшая монашка перегнула пергамент и прижала его ко груди. Молча стояла с закрытыми глазами, спрятавшись в тени большого каштана, росшего за церковью. Вытерла платком горькие слезинки и вздохнула скорбно. Стала прятать письмо под платьем.

— От него? — вдруг раздался голос.

Настя вздрогнула и рванулась прочь.

— Это я, Меланья, ты не бойся.

У гречанки камень упал с души, и она повернулась медленно.

— Фу-х, как ты меня напугать... Вся душа уйти в пятки...

— Господи, когда ты научишься говорить правильно! Ну, неважно. У меня к тебе дело.

После замужества Найдёна похорошела. Стала ярче, женственнее, смелее. Говорила с воркующим звуком «р» — низким, грудным, турманным.

— Слушать... слушаю тебя, — и, сложив руки за спиной, Настя прислонилась к деревянной стене.

— У тебя тайна, и у меня тайна, так что можем быть друг другу полезны, — сводная сестра Варяжко чуть ли не навалилась на жену Ярополка грудью. — Я найду у Мстиши и отдам тебе первое письмо Милонега. А за это ты передашь через Трифона записку Феофилу.

— Для чего? — не взяла в толк непосредственная гречанка.

— Я к нему присохла. Он такой кучерявенький, как и Милонег.

— Но ведь это грех...

— Не больший грех, чем считаться женой язычника. И потом — я жду от Мстислава ребёнка. Значит, можно пошалить, не страшась последствий.

— Люта не бояться? Он узнает — убьёт!

— Мстиша едет в леса охотиться, и его не будет несколько дней. Всё, Настёна, продумано, и комар носа не подточит.

Дочка Феофано кивнула:

— Я могу передать записку. Если принести мне его письмо.

— Значит, договорились. Встретимся в субботу, после заутрени, в этом самом месте.

— Да, прощай!

* * *

Между тем Лют готовился на охоту. Делал он это по нескольким причинам. После скандала с Ярополком отношения их заметно ухудшились, князь не поручал Мстиславу ни судебных дел, ни контроль за сбором полюдья. Вся работа сводилась к патрулированию города и окрестностей и к проверке городских укреплений. Это отнимало времени немного, и боярин мучился от безделья. На охоте он хотел немного развеяться. Во-вторых, сыну Мстислава от первого брака с Белянкой — Тучко — стукнуло двенадцать, и отец решил взяться за военное воспитание отпрыска. Парень был в восторге. Он разгуливал по хоромам с луком, целился в холопов и кричал, что убьёт в лесу вепря или медведя. В-третьих, Люту давно хотелось выбраться в Древлянскую землю, раньше принадлежавшую им, Клерконичам, а теперь перешедшую в вотчину Олегу. Пострелять, покуражиться на чужих угодьях и тем самым натянуть нос наследнику Святослава. При хороших отношениях с Ярополком заниматься этим он считал неловким. А теперь, во время раздора, совесть уже не мучила.

Поскакали в пятницу утром. Вместе с ними увязался Варяжко, сын купца Иоанна и приятель Тучко. Да и в свите — восемь человек, так что в общей сложности было у них одиннадцать всадников.

К вечеру приехали в город Малин, названный по имени князя Мала, первый от Киева на Древлянской земле. Здесь располагался погост — место, куда свозилась дань со всей вотчины. (Князь или вирник объезжал во время полюдья именно погосты, собирал дары, требовал надбавки, если было меньше, чем наказывалось уставом). На погосте заночевали, а с утра отправились на охоту.

Мальчики стреляли из лука, радостно визжа, если попадали в намеченные деревья. Но Мстислав Свенельдич их игру пресёк, попеняв ребятам, что они распугивают зверьё. Наконец провожатый, взятый ими в Малине, поднял палец кверху, прислушавшись. И сказал торжественно:

— Где-то рядом ходит сохатый. Сучья задевает рогами.

Соблюдая предосторожности, поскакали в указанном направлении. И действительно, вскоре из ветвей вылезла лосиная морда — рыжая, губастая. Лось, почуяв недоброе, бросился бежать, но упал на одно колено, раненный топориком, брошенным Мстиславом. Тут же четвероногое было изрешечено стрелами. А добил его один из охранников, треснув по голове палицей с острыми шипами.

— Я попал ему в глаз! — радовался Тучко.

— Это я попал ему в глаз, а ты промахнулся, — возражал Варяжко.

— Если б не боярин, то сохатый бы ушёл невредимый, — льстиво заметил провожатый.

Тушу освежевали, шкуру развесили на деревья для просушки, сердце, печень, почки и желудок бросили в котёл для охотничьего супа, а разделанное мясо стали жарить над костром. Сели на ковёр, расстеленный на земле, разложили привезённые с собой овощи и хлеб, принялись разливать из мехов вино. В этот-то момент на поляну и выехал воевода Путята, правая рука князя Олега, посланный Святославом вместе с сыном в Овруч. Рядом с Путягой ехали четыре дружинника.

— Мир тебе, Ушатич! — крикнул ему Мстислав и приветственно поднял руку. — Мы свалили сохатого и решили закусить его мясом. Если не побрезгуешь — присоединяйся. Раздели с нами охотничью трапезу.

Воевода не поздоровался и сказал без должного на то пиетета:

— А какого лешего вы свалили сохатого в вотчине Олега? Или ты забыл, что Древлянская земля — больше не Клерконичей?

— Перестань сердиться, Путяте, — засмеялся Свенельдич, впрочем, не столь добродушно, как раньше. — Князь Олег всё равно остался данником Киева, Ярополк главнее, ну а я — его тысяцкий.

— Дань древляне этим летом уже заплатили, — продолжал настаивать сын Ушаты. — Строго по уставу. И охота в наших лесах там не предусмотрена.

— Ну и что? — отозвался Лют. — Почему тебя это задевает? Или мы с тобой чужие, Путяте? Ты мой шурин, брат покойной Белянки, а со мной твой племянник — Тучко. Я впервые взял его на охоту, чтобы он окреп и рос настоящим воином.

— Здравствуй, дяде! — помахал рукой мальчик. — Что ты там стоишь? Подойди, отведай — и вина, и яств.

— Очень жаль, — ответил Путята, не двигаясь, — что племянник мой вырос невоспитанным. Мало того, что встревает в разговор взрослых, так ещё и учится убивать сохатых на чужой земле. Бедная сестра! Сын её — невежда и вор.

Тут уж Лют стерпеть не мог. Он вскочил с ковра и, прижав к бедру рукоять меча, вложенного в ножны, грозно проговорил:

— Извинись, Путяте. Унижая сына, ты унизил меня. Я бы не хотел обнажать оружие против родича. Извинись — и можешь ехать своей дорогой.

— Я бы тоже не хотел биться с родичем, — хладнокровно произнёс брат Белянки. — Но, во-первых, извиняться не за что — я не унижал, а сказал истинную правду. Во-вторых, подобру-поздорову уберётесь вы, а не я, ибо это леса Олега.

— Ах ты вша болотная! — разъярился Свенельдич. — Мне указывать? Чтоб тебя язвило! Колом тебе в землю! — И, схватив топорик, бросил его в Путяту.

Воевода Олега уклонился, но достал из ножен короткий меч.

— Видят боги: ты, Мстиславе, начал первым, — и, пришпорив коня, проскакал по ковру, подавив меха и тарелки со снедью.

Завязался бой. Стали рубиться насмерть, применяя мечи и палицы. А Варяжко потащил друга за деревья, несмотря на его сопротивление и крики. Тучко дрожал в неистовстве: «Я убью их всех! Прострелю насквозь!» — и пытался вырваться.

Поначалу преимущество было на стороне Путяты: он и его дружинники наступали конными, а дружинники Люта, да и сам он, — защищались пешими. Но незваных гостей из Киева всё же было больше, и пока пятеро из них отвлекали на себя воинов Олега, пятеро других резво вскочили в сёдла и наехали на противника во всеоружии. Тут Путята дрогнул. А когда два его подручных повалились мёртвыми, то пришлось и вовсе бежать. Лют, взобравшись на коня, начал их преследовать, но потом оставил эту затею, плюнул и сказал:

— А, пускай удирают. И расскажут Олегу о нашей проделке. Будет знать, кто хозяин на Древлянской земле. Нынче здесь, в лесу, завтра буду в Овруче!

Возвратившись, посчитали убитых: у Путяты — двое, у Мстислава — один. Да ещё оказалось двое раненых, но нестрашно. Их перевязали и решили ехать, опасаясь, как бы воевода Олега не пришёл с подкреплением. Жареное мясо и лосиную шкуру взяли с собой. А в изгаженный ковёр завернули мёртвых и оставили на поляне: в назидание слишком уж ретивым.

К вечеру приехали в Малин, переночевали, следующий день опять охотились, но уже южнее — по течению реки Ирши, а во вторник вернулись в Киев, привезя трофеи: голову сохатого, шкуры волка, кабана и нескольких зайцев. Тучко всем рассказывал о своих воинских успехах. Рассказал отцу Иоанну о случившемся инциденте и Варяжко.

— Это очень худо, — покачал головой купец. — Святослав допустил ошибку, отобрав древлян у Клерконичей. Быть кровавой сече.

И впоследствии оказался прав.

А Меланья встретила их весёлая, улыбаясь загадочной улыбкой.

— Ты чего такая радостная сегодня? — удивился Лют.

— А чего ж печалиться? — хмыкнула она. — Муж приехал с охоты, целый и невредимый, загорелый и отдохнувший.

Загляни Мстислав в кованную железом шкатулку, где хранил свои важные пергаменты, не нашёл бы письма Милонега к Насте, мог бы заподозрить тогда неладное. Но не заглянул. И остался пока в неведении.

Византия, зима 971 года

Не напрасно едва не испортила глаза Феофано-младшая, сидя у окна в ожидании послов от германского императора. В январе появился на горизонте корабль, встал на рейд напротив монастыря, и четыре лёгкие шлюпки полетели на вёслах, как на крыльях, к берегу. Возглавлял процессию главный кубикуларий Михаил. Он шагал в длинном парчовом одеянии, шитых золотом сапогах, круглой шапке с шишкой наверху, тоже золотистой. И сказал внушительным голосом (если можно так назвать голос евнуха, упирающего на самые низкие в своём регистре тона):

— Собирайтесь, ваше высочество. Честь имею сопроводить вас в Вуколеон.

— Что, сваты от Оттона приехали?

— Всё узнаете по прибытии. Мне поручено только сопроводить, без каких бы то ни было дополнительных комментариев.

Девушка бросилась собирать пожитки (благо, что все они помещались в небольшом сундучке), а несчастная Анна обратилась к кубикуларию с такой фразой:

— Значит, на Проти мне остаться одной?

Евнух посмотрел на неё сочувственно:

— Я не получал никаких указаний относительно вашего высочества.

У принцессы на глаза навернулись слёзы, но она сдержалась и спросила со вздохом:

— Как здоровье маменьки?

Брови Михаила взмыли к шапке:

— Разве вы не знаете ничего? Ах, ну да, ну да... разумеется, вы не знаете... После её побега и скандала, учинённого в Священных палатах, вашу маменьку выслали в Армению, в монастырь Дами. Где она и пребывает по сию пору.

— Господи, Армения — это даже дальше, чем Русь! — поразилась девочка. — Но зачем было убегать? Находились бы здесь, вместе, заодно...

— Феофано хотела возвратить расположение Иоанна, — улыбнулся кубикуларий. — Но, увы! Василевс понимал, что он, пришлый армянин, да ещё если женится на дочери простого трактирщика, пусть и ставшей императрицей, не внушит доверия подданным своим. И поэтому решил сочетаться браком с настоящей порфирородной принцессой. И тем самым укрепить своё положение.

— С кем же? — по наивности удивилась Анна.

— С вашей тётушкой Феодорой, что приходится сестрицей вашему покойному батюшке, императору Роману Второму.

— Разве она ещё жива?

— О, конечно! Ей всего тридцать лет, и она была монахиней на острове Хиос. Отношения у сестёр Романа с вашей маменькой были всегда плохие. Те дразнили её — за глаза и в глаза, — называя фигляркой Анастаской.

— Почему?

— Ваша маменька от рождения — Анастасо, в юности танцевала в кабаке своего отца Кратероса из Пелопоннеса. А потом, когда на ней женился Роман, стала называть себя Феофано... Ну так вот: после смерти вашего папеньки ваша маменька выслала его сестёр и насильно постригла в монахини. А теперь Иоанн возвратил Феодору и женится на ней... Ох, и заболтался же я с вашим высочеством! — спохватился евнух. — А принцесса уже готова. — Он отвесил Анне церемонный поклон: — Оставайтесь с Богом, ваше высочество...

Феофано-младшая обняла сестру:

— Ладно, Аннушка, ты не хнычь, держись. Я вот верила, что за мной приедут, — видишь, дождалась. Королей в Европе хватает. Каждый рад породниться с императорским домом в Константинополе. Попадётся и тебе какой-нибудь принц!

— Да, «какой-нибудь» — это верно, — показала язык принцесса. — Да хранит тебя Дева Мария, сестрица! Будь здорова на Германской земле. Я желаю тебе счастья и любви! — и они расцеловались в последний раз.

Сёстрам не дано было увидеться больше никогда в жизни...

* * *

А в Вуколеоне все готовились к свадьбе василевса. Украшали трапезные палаты, шили дорогие одежды, жарили и варили горы снеди. Феодора, конечно, не была влюблена в будущего мужа: видела его мельком в юности и запомнила очень смутно (маленького роста, рыжий, румяный; и ещё одно впечатление у неё отложилось — Иоанн, соревнуясь на ипподроме в силе и ловкости, перепрыгнул через четырёх поставленных рядом лошадей); но она сочла, что намного лучше выйти за нелюбимого, но монарха, нежели остаться до скончания века в монастыре. Не был влюблён в неё и Цимисхий. Восемь лет, проведённые Феодорой на острове Хиос, не омолодили её. Это была довольно грузная молодая женщина, несколько квадратная по своей фигуре, с явственным пушком на щеках и усами на верхней губе. Но происхождение настоящей принцессы искупало всё. Этот брак был необходим в политических целях. И родить детей от прямой наследницы Константина Багрянородного — тоже много лучше, чем от дочери простого трактирщика. (Первым браком Иоанн был женат на сестре Варды Склера — Марии, умершей бездетной). А из всех принцесс, заключённых на Хиосе, — Зои, Агафьи, Анны и Феофано — Феодора оказалась самой симпатичной и молодой, и поэтому василевс удостоил вниманием именно её.

В это время пришло донесение из Кесарии. Василевс прочитал его и, весёлый, поспешил поделиться радостью с евнухом Василием. Тот сидел с Игруном на коленях и беседовал с военным министром Иоанном Куркуасом. Оба при появлении самодержца быстро встали.

— У меня хорошие новости, господа, — радостно заявил Цимисхий. — Варда Склер сообщает, что практически одолел мятежников. Метод подкупа и раздачи титулов полностью удался. Вслед за знатными людьми стали переходить на сторону Склера и простые воины. У Фоки фактически никого не осталось. Он бежал в горный замок Тиройон. И уже началась осада. Дело кончено. Поздравляю с победой!

— Мы вас также, ваше величество, — наклонил голову председатель сената. — К сожалению, наши новости не такие радостные. Сообщения из Болгарии, Палестины не вселяют надежд на скорый триумф. Святослав отогнал Петра от Преславы на приличное расстояние, несмотря на зиму. А весной, того и гляди, возвратит себе Пловдив. Перешли в наступление и сирийцы. Под угрозой Малая Азия. Оборона трещит как на севере, так и на юге.

Но Цимисхий был в хорошем настроении и поэтому ответил беспечно:

— Не беда, отобьёмся, я думаю. Как считаешь, Куркуас?

— До весны Святослав не предпримет крупных операций. Будет продолжать набеги на Македонию. И готовить атаку на Пловдив, — нудным голосом произнёс военный министр, говоривший в нос (очевидно, у него были увеличены аденоиды). — Сарацины в Палестине опаснее.

— Сарацин я беру на себя, — объявил монарх. — В марте лично возглавлю кампанию в Малой Азии. А тебя, Иоанн, отправляю на русский фронт. Уезжай сразу после моего бракосочетания. Поддержи Петра и не дай Святославу развернуться. Варда Склер, покончив с мятежником, тоже будет отправлен в Болгарию. Мы введём флот в Дунай и ударим русских с севера. Битвы на два фронта князь не выдержит. Хватит варваров терпеть у себя под носом. Я не для того устранял Никифора, чтобы повторять его стратегические ошибки и терпеть унижения от соседей. Мы — наследники славных римлян. Надо возвратить славу Римской империи, контролировавшей весь цивилизованный мир!

— Браво, браво! — поддержал его Куркуас.

— Ваше величество, как всегда, дал урок смелости и военного мастерства, — улыбнулся евнух подобострастно. — В свете этого я бы не хотел отдавать Варде Склеру лавры победителя Святослава. Отчего его не оставить в Малой Азии, а поход на русских не возглавить вашему величеству?

— Я подумаю, — кивнул василевс. — После свадебных торжеств. У меня, как вы понимаете, голова сейчас занята несколько иным... — И они рассмеялись.

На пороге появился главный кубикуларий. Поклонившись, он сказал, что привёз принцессу Феофано с острова Проти.

— Молодец! Орёл! — похвалил Михаила Иоанн Цимисхий. — Пусть она отмоется, отдохнёт, побывает в Святой Софии на обряде венчания, посидит на свадьбе, а затем отправляется к жениху в Германию. И к послам германским всюду проявлять максимум внимания, за столом сажать на почётные места. Мы с Оттоном теперь в союзе. Он в Италии, мы же — на Балканах, — так и будем властвовать надо всей Европой! — василевс пощекотал Игруна средним и указательным пальцами. — Не пройдёт и года, я поставлю ногу на бритые головы всех моих противников. Правда, котик?

Но не всё так просто оказалось на самом деле...

Впрочем, торжества прошли в лучших византийских традициях. Весь Константинополь, разукрашенный и почищенный, не работал месяц. Свадьба удалась. Во второй половине февраля василевс, окончательно протрезвев, стал готовиться к походу в Малую Азию.

Новгород, весна 971 года

Богомил преподавал мальчикам некое подобие «Закона Божьего», то есть рассказывал о кумирах Русской земли, о происхождении и устройстве Вселенной, о языческих преданиях и обрядах. Это напоминало целую космогоническую теорию.

Соловей утверждал, что Земля сотворена плоской и состоит из трёх материков: Асии, Ливии и Иеропии. Сверху над Землёй семь небес. Наиболее близкое к нам первое — из него идут дождь и снег, по нему плывут облака и с него спускается туман. Солнце, звёзды и Луна находятся выше, где-то между четвёртым и пятым небом. Наконец, обитель богов — это небо седьмое. Боги сидят на нём, словно на вершине горы, пьют божественные напитки и взирают на Землю; время от времени спускаются вниз, чтобы наказать неугодных и возвысить любезных. Боги любят жертвы, приносимые им. Души умерших вместе с дымом крад (погребальных костров) поднимаются вверх; души чистые попадают к богам на седьмое небо, души грешные низвергаются вниз и летают, мыкаются, превратившись в навий.

Главный бог — это Род (он же — Чур). Род родил Сварога, сотворившего небо и небесный огонь. От Сварога произошли Дажбог, сотворивший Хорса-Солнце, и Сварожич, сотворивший Землю и земное тепло. Сыновья у Рода такие: Перун — бог дождя, грома, молний и войны, и Стрибог — ветра, бури и других стихий. Есть ещё бог Велес — покровитель богатства и достатка, урожая и всех торговых операций, и Семаргл-Переплут — это самый скромный бог, он изображается в виде собаки, стерегущей корни растений и земные недра. Под землёй живёт Ящер, пожирающий Солнце-Хорса вечером и в рассветный час извергающий из себя обратно.

Мать-богиня — Макошь-Берегиня. У неё две дочери — Лада, покровительница влюблённых и новобрачных, и Леля, в ведении которой — женщины на сносях и новорождённые.

И, конечно же, рядом с людьми много всяких духов: домовых и кикимор, обитающих в доме за печкой, леших — жителей леса — и русалок-вил — жительниц лугов и ручьёв. Где-то между высшими богами и духами — девушка Купала и козёл Коляда, колосистый Ядрей и грустная Обилуха, странствующий Попутник и богатая Порынья. А помимо поганых навий существуют ещё вурдалаки и оборотни, шлющие погибель, хвори и другие напасти. Добрых духов надо заманивать, а плохих — отпугивать. И для первого, и для второго существуют специальные магические приёмы, заговоры, знаки и ритуалы.

— Скоро будет лельник, — говорил Богомил, — двадцать третье березозола. Это праздник богини Лели. В честь неё выбирают самую красивую девушку, украшают её венками и сажают на видное место. Рядом с ней кладут угощенье — хлеб, кувшины с молоком, масло, сыр, яйца и сметану. Остальные девушки в честь неё поют песни и водят хороводы. Леля награждает их — и едой, и венками. А потом с песнями и танцами все идут провожать домашнюю скотину, застоявшуюся за зиму в хлеву, на луга и пастбища. Жгут костры... Вот скажи, Владимир, а какие слова в русском языке образованы от имени Лели?

Князь задумался, а потом ответил:

— Слово «лелеять» — то есть ухаживать, нежить.

— Правильно. А ещё?

— Можно мне? — вмешался Божата. — «Лялька» — так грудных детей называют, «люлька» — в ней детей качают.

— Замечательно. И ещё любимую птицу Лели — аиста — часто называют у нас «лелекой»... На сегодня урок закончен, можете гулять!

Мальчики вышли во двор дома Соловья. На крылечке сидели два дружинника, охранявшие маленького князя: привалились к стене плечом и дремали на тёплом апрельском солнышке. С кошкой играла Божена: берестовой полоской, привязанной к кончику верёвки, девочка водила по усам животного; кошка прыгала, лапой ловила бересту, кувыркалась и дрожала хвостом в нервном напряжении. За последний год у сестры Божаты вытянулся корпус, вроде бы открылись глаза — и из карапуза, неуклюжего, бестолкового, дочка Богомила превратилась в симпатичного, умного ребёнка. Звонкий голосок её заходился от смеха.

— А меня кое-что просили передать Владимиру Святославлевичу. Строго по секрету!

— Ишь, чего придумала! Говори открыто.

— Нет, сказали, для него одного.

— Кто сказал?

— Тоже тайна.

— Я вот дам тебе тайну! — разозлился брат. — Будешь знать, от кого секретничать!

— Ладно, погоди, — обратился к нему Владимир, — что ты взъелся на неё? Тайна — это тайна. Ну, пошли, Божена, скажешь мне на ушко.

Он отвёл девочку к забору и нагнулся к её лицу. Та своими ручками обвила князю шею и, касаясь губами уха, стала говорить быстро и взволнованно:

— Заходил Мизяк, спрашивал тебя, а когда я ему ответила, что Божата и ты занимаетесь с тятенькой, то велел сказать, только по секрету, что он будет ждать слева от моста, ближе к Словенскому концу, под ракитой. У него любопытные для тебя известия.

Сын кудесника подошёл к приятелю:

— Чепуха или что-то важное?

— Волчий Хвост мне назначил встречу.

— Я с тобой?

— Нет, пойду один.

— А потом расскажешь?

— Расскажу, конечно. Мы с тобой друзья. — Он позвал охранников, и они вышли со двора.

Под ракитой сидел Мизяк — в неизменной шапке с волчьим хвостом, красных шароварах и сафьяновых сапогах с узкими, загнутыми кверху носами. Он вообще одевался броско. Сыну Угоняя было уже пятнадцать — пробивались усы, голос приобретал басовые нотки, плечи стали шире. Волчий Хвост даже утверждал, что имеет любовницу в Плотницком конце — молодую вдовушку, старше его на четыре года. Может, хвастался, а может, и правда.

— Здравствуй, княже.

— Здравствуй. Отчего такие секреты?

— Есть одно сообщение для Добрыни. Думаю, что ему будет интересно. Но сначала пообещай, что исполнишь просьбу.

— Мог бы без условий. Мы с тобой побратались, я готов тебе услужить просто так, по дружбе.

— Знаю, княже, знаю и ценю твою доброту. Новости такие: я подслушал разговор тятеньки и брата. Нынче вечером от Лобана припожалуют к Верхославе сваты.

— Вот те на! Нешто у них любовь?

— Никакой любви. Просто всем известно, что Добрыня сохнет по Верхославе, а она ему не даётся. Дочка Остромира — хорошая партия: умная, красивая и богатая. И Лобан задумал дяде твоему насолить. Да ему вообще пора жениться. Брат и решил двух зайцев на одну стрелу нанизать.

— Да, понятно, — произнёс Владимир задумчиво. — Всё скажу Добрыне, спасибо... А какая просьба? Чем смогу — помогу.

— Слово за меня перед дядей замолви. Я хочу пойти в мечники к нему.

— Да тебя же съедят живьём — и отец, и брат! — поразился князь.

— Не съедят, подавятся. Коль за вами вече — ваше дело правое. А бороться с вечем сердце не лежит.

Мальчик обнял его по-братски, крепко стиснул руку:

— Ну, Мизяк, ты меня порадовал! Значит, будем вместе. Можешь не сомневаться: в гриди тебя возьмут, лично обещаю.

Волчий Хвост моргнул с благодарностью:

— Я не сомневаюсь. Буду рад за тебя сражаться.

Сын Малуши поглядел на него с лукавством:

— Ну а если родичи твои руку на нас поднимут?

У того появились шарики на скулах:

— Кто на вас поднял руку — тот мне не родич, ясно? Раз иду служить, то служить буду ревностно.

— Что ж, — подмигнул Владимир, — будь здоров. Скоро свидимся.

* * *

А Добрыню тяготили городские заботы. В прошлый год урожай собрали неважный. Области, которые давались князю и посаднику в вотчину, дань принесли плохую. Деньги ушли на покупку варяжского оружия, привезённого из-за моря Херигаром-младшим, а теперь не хватало на жалованье гридям. Те роптали и грозились уйти в повольники. А концы сверх уставов не давали денег, говорили, что самим недостаточно гривен на починку дорог, а осьменники (те, кто следил за мостовыми) платы требовали вперёд, да ещё вдвойне против прежнего («доски нынче дороги»). Подняли расценки и плотники, призванные на работы по строительству новых городских укреплений: запросили куну при закладке стены и ногату при её окончании, плюс в довольствие — мясо, рыбу, пшено, солод для пива или кваса и овёс для коней. А иначе больше загорали, чем строили.

Дома тоже появились проблемы: Любомир чуть ли не с рождения стал расчёсывать лоб и щёки до крови, а под мышками и в паху, в складках шеи появилось раздражение; иногда чесались глаза, под локтями и под коленками вскакивали малиновые крупинки. Богомил запрещал давать ему яйца, мёд и наваристые супы; предписал купать в бочке с чередой, а расчёсы присыпать серым порошком из каких-то трав. Зуд немного уменьшился, но болезнь в целом продолжалась; мальчик часто плакал и кричал во сне. Несмеяна не высыпалась и ходила чумная, бледная, подурневшая ещё больше.

И занозой в сердце была Верхослава. Никогда ни к кому у Добрыни не было такого влечения. Он любил и Белянку; и Юдифь, а по-своему любил даже Несмеяну; но от дочери Остромира брат Малуши просто терял рассудок. От неё исходили сверхъестественные флюиды. Каждая черта, поворот головы, контуры фигуры — всё притягивало Добрыню. И уж если она заговаривала с посадником, обращая на него свет своих очей — серых, бархатных, — он вообще краснел, как мальчишка, отводил глаза и спешил уйти. Все попытки покорить Верхославу полностью разбились, словно волны о скалы. Женщина стояла незыблемо, чуточку подтрунивала над ним и выскальзывала из рук. Он зарёкся видеться с ней. Отвлекался городскими делами. Уезжал за ворота засветло, возвращался затемно, не смотрел в сторону дворца Остромира. Но когда от племянника узнал о затее Лобана, кровь ударила ему в голову, сердце заколотилось, и Добрыня закричал, кулаки сжав:

— Не бывать Верхославе невесткой Угоняя! Я костьми лягу между ними. Жизни всех лишу — и её, и себя, и Лобана, но паскудство это порушу. С места не сойти! Разрази меня гром! — и как был, в вышитой у горла рубахе, без кафтана и шапки, под весенним дождиком побежал ко дворцу Остромира.

Верхослава вышла степенная — без кокошника, но в платке, с бусами из жемчуга, ласково бегущими по груди и по шее. Одарила вопросительным взглядом. И спросила, слегка растягивая слова, в обычной своей манере:

— Не пожар ли в доме, Добрыня Малович? Прибежал в самый дождь, нет лица на тебе...

Тот ответил резко:

— Да какое ж лицо, коли ты выйдешь за Лобана?

Женщина опешила:

— Да с чего ты взял, господин посадник?

— Нынче вечером он зашлёт сватов. Мне сказали верно.

Лоб у дочки Остромира разгладился, и она сказала, улыбнувшись не без кокетства:

— А тебе-то что? Отчего такое смятение — весь дрожишь, глазками сверкаешь? Не узнать прежнего Добрыню Нискинича!

— Не играй со мной, Всрхослава, не трави моё раненое сердце. — Потемневшие от воды, кудри его завивались мелкими колечками, нужные слова находились с трудом: — Ты же знаешь, как я тебя люблю. Исстрадался весь. И дела валятся из рук... Ты меня не любишь: пусть. Не люби, стерплю. Но одно, будь любезна, выполни: не давай согласия выйти за Лобана. За себя тогда не смогу ручаться. Совершу что-нибудь ужасное и непоправимое.

— Ты пугаешь меня, господин посадник? — удивилась та. — По какому праву? Я свободная женщина. За кого хочу, за того и выйду. Никому указывать мне не след — ни подьячему, ни Подвойскому, никому другому. Даже вечу не подчинюсь, коли станет меня обязывать полюбить кого-то.

— Значит, дашь согласие? — исподлобья посмотрел на неё Добрыня; дождевые капли змейками струились по его вискам.

— Поживём — увидим, — и она захлопнула перед ним ворота.

Он стоял убитый — в вымокшей рубашке, сломленный, отвергнутый. Повернулся и пошёл к собственным хоромам, тяжело ступая по блестящим доскам. Первый раз за тридцать три года сыну князя Мала не хотелось жить.

А спустя несколько часов он узнал от слуг: Верхослава отказала сватам. И они, выезжая от неё, сбили по дороге проходившего мимо Асмуда. После травм, полученных позапрошлой осенью, он ходил с трудом, опираясь на палочку, и поэтому не смог быстро отскочить. Не придя в сознание, через день Асмуд умер. Мамка Жива, ставшая женой княжьего наставника, плакала навзрыд и кричала: «Изверги, убийцы! Угоняевы прихвостни! Ненавижу вас!»

Болгария, весна и лето 971 года

Святослав не любил трёх вещей: трусости, вранья и чрезмерной учёности. И поэтому отвергал христианство: проповедь любви к врагам, жизнь в чистоте и смирении он считал малодушием, лицемерием и заумью. Культ Перуна был проще: грозный бог разрешал убийство, мщение, насилие и желание быть с чужими жёнами. Человек военный, князь всегда ходил напролом, добивался, чего хотел, и терпеть не мог околичностей и морализаторства.

Сколько Святослав себя помнил, у него была единственная мечта: покорять народы. Всё, что мешало этому, князь отбрасывал. Книгам предпочитал скачки и борьбу. А из исторических персонажей уважал Александра Македонского. Асмуд рассказывал ему в детстве о деяниях этого полководца, и с тех пор Святослав решил, что своими походами он затмит славу знаменитого грека. Тактику и стратегию Ольгин сын перенимал у Свенельда.

В отношениях с воеводой своего отца Святослав прошёл несколько этапов.

В детстве он считал, что двоюродный дядя — идеал. Сильный, хитрый, жестокий. Именно таким видел князь настоящего воина. А с отцом Святослав подружиться не успел: Игорь сыном не занимался, если не был в походе, то пил, а когда погиб у древлян, то наследнику исполнилось только девять лет. Месть древлянам Святослав помнил хорошо: воевода Свенельд взял его с собой и заставил первым бросить копьё, начиная битву. Ох, и сильно же горел ненавистный Искоростень! Люди умирали в огне, как живые факелы. Но Свенельд улыбался. Вместе с ним улыбался и Святослав, подавляя естественный страх. Милость к побеждённым он считал проявлением слабости.

На втором этапе князь возненавидел Свенельда. Мальчик обратил внимание на его особые отношения с матерью. Это произошло во время полюдья: Ольга объезжала подчинённые Киеву земли, собирая дары, пересматривая уставы. Вместе с ней ездил сын, а обозы с данью охраняла дружина Свенельда. И однажды он застал любовную сцену между матерью и Свенельдом. Потрясённый мальчик заболел, у него подскочила температура, началась жестокая лихорадка. Испугавшаяся княгиня стала говорить, что болезнь Святослава — кара за её грехи, и дала обет: если сын поправится, то она станет христианкой. Так оно и произошло.

Третий этап наступил с отъездом Ольги в Константинополь. Князь остался на попечении Жеривола и Асмуда, а Свенельд, охранявший Киев, обучал мальчика ведению рукопашного боя. Постепенно отношения их наладились. Этому способствовал и Мстислав, бывший на два года младше князя; Мстиша, подружившись с ним, увлекал подростка планами покорения вятичей, хазар, Северного Кавказа и владений греков в Крыму. А сближению с Жериволом помогла Красава: Святослав влюбился в дочку волхва и сказал, что женится на ней, как достигнет совершеннолетия. Ольга, возвратившись к родным пенатам, не узнала сына: мало того, что он вырос, но ещё и стал ей открыто дерзить. О крещении Руси не могло быть и речи. Партия Свенельда-Жеривола одержала победу.

Вопреки воли матери, в 951 году Святослав женился на Красаве. Через год она родила ему Ярополка, через два — Олега.

Отношения со Свенельдом вновь испортились к середине пятидесятых годов. В это время при полюдье воевода убил князя Мала в Любече, а княгиня Ольга поселила его сирот — семнадцатилетнего Добрыню и двенадцатилетнюю Малушу — у себя во дворце. Князю понравился этот юноша — мудрый не по годам, скромный, неунывающий. И когда Мстислав стал Добрыню травить, Святослав неожиданно защитил древлянина. Всё семейство Клерконичей жутко оскорбилось. Начались взаимные препирательства. Ольга же, почувствовав слабину Свенельда, сразу принялась поддерживать сына. Дочка Мала стала ключницей, а Добрыня из конюхов сделался придверочником. Тут ещё Добрыня наградил ребёнком жену Мстислава — Белянку. Грянул грандиозный скандал. Если бы не князь и княгиня — быть бы Нискиничу в яме или на колу. А Свенельд, затаив обиду, удалился в Овруч.

Как-то в пятьдесят девятом году к брату прибежала Малуша — вся в слезах — и сказала:

— Святослав ссильничал меня!

А Добрыня обнял сестру и ответил радостно:

— Что ж ты плачешь, дурочка? Это ведь прекрасно! Ты теперь — княгиня!

Через год родился Владимир. Князь его признал и велел воспитывать как законного княжича. А Добрыня с Малушей получили вольную.

Вскоре после этого состоялось примирение со Свенельдом. Святослав задумал воевать вятичей и хазар на востоке: был необходим опыт воеводы. Ольгин сын заявился в Овруч, привезя ценные подарки, пировал с двоюродным дядей две недели, в результате чего заключил с ним союз. В 964 году оба выступили во главе огромного войска. Вместе с ними ехали и Добрыня, и Мстислав Свенельдич; внешне они поддерживали нейтральные отношения, но в душе не терпели друг друга. Чтобы их развести, князь поставил Люта над освобождёнными от Хазарского каганата вятичами. А с его отцом и Добрыней двинулся на хазарскую крепость Саркел, находившуюся на Дону. Крепость пала без особой борьбы, несмотря на поддержку волжских болгар и буртасов. Святослав назвал её Белой Вежей и пошёл на хазарскую столицу — город Итиль (чуть южнее затем возникла современная Астрахань), Русичи обложили стены, две недели готовились к штурму и ворвались в город, не щадя ни детей, ни женщин. Каганат был разгромлен — это, кстати, Игорь обещал ещё византийскому императору, заключая с ним мирный договор в 944 году. Дело завершилось взятием и последнего оплота хазар на Северном Кавказе — города Семендера. Святослав буйствовал ужасно, вплоть до того, что спалил великолепные дагестанские виноградники. Эти приступы ярости, малообъяснимые с точки зрения нормального человека, с ним случались и раньше (говорят, именно в такую минуту он зарезал жену Красаву), но порой болезнь обострялась, выливаясь в совершенно неописуемые злодейства.

После падения каганата русичи освободили из-под власти хазар ясов-аланов (предков осетин) и касогов (современных адыгов), захватили бывшую хазарскую крепость Таматархи, объявили её русским городом Тмутаракань (современная станица Таманская), переправились через Керченский пролив и попали в Тавриду (Крым). Но воинственный запал был уже утрачен. Надвигалась зима 965—966 годов, и, не тронув византийскую колонию Херсонес (а по-русски — Корсунь, современный Севастополь), Святослав возвратился в Киев.

* * *

Между тем протевон Феодосии из Херсонеса написал василевсу Никифору Фоке слёзное письмо с просьбой защитить крымский город от нашествия русичей. И тогда Никифор, по совету Василия Нофа, снарядил в Киев депутацию во главе с сыном Феодосия — Калокиром. Миссия патрикия заключалась в том, чтобы побудить Святослава выступить на Балканы. Василевс хотел разгромить Болгарию силами киевского князя и отвлечь его тем самым от Херсонеса... Отношения со Свенельдом всё это время складывались неплохо. В 965 году вятичи сбросили Мстислава, задавившего народ крупными поборами, надругавшегося над многими жёнами и каравшего люто за любые провинности (прозвище Лют закрепилось за ним пожизненно). Мстиша бежал от вятичей, как трусливый заяц. Святослав, отдохнув от похода на хазар, в 966-м снарядил небольшое войско, во главе которого были он, Мстислав, Ярополк и Олег. А Свенельду и Добрыне поручил оставаться в Киеве, охранять мать-княгиню с младшим сыном Владимиром. Азатем, расквитавшись с вятичами и приняв условия Калокира, вместе со Свенельдом, Добрыней, Милонегом и Вовком ринулся на Балканы.

Всё дальнейшее нам уже известно. Русичи сели на Дунае, выкрали из монастыря Святой Августины дочку Феофано от Иоанна Цимисхия; византийцы, испугавшись Святослава, помирились с царём Петром, побудили печенегов осадить слабо защищённый Киев, чтобы увести князя из Болгарии... Через год Святослав вернулся, подошёл чуть ли не к Царьграду, но потом, из-за Варды Склера, откатился на север...

Зиму 970—971 годов князь провёл в Переяславце. Он послал Милонега к хану Кирею и мадьярскому королю Гёзе с просьбой подсобить людьми. Но и тот и другой ему отказали: Гёза затеял войну с моравами и помочь не мог, а разгневанный печенег заявил русской депутации:

— Как он смеет обращаться ко мне? Думает, я не знаю, что проделал Святослав с печенежским войском под Аркадиополем? Думает, я ему прощу казнь трёхсот человек и особенно — брата моей покойной жены? Никогда! Пусть не сомневается. — В подтверждение этого хан велел обезглавить всех посланников князя и отправил назад одного Милонега — сына своей сестры Фатимы от Жеривола — рассказать Святославу о случившемся.

Русский предводитель скрежетал зубами, обещая отомстить поганому Куре при малейшей возможности.

Но фортуна отвернулась от киевлян. В марте Иоанн Куркуас пересёк Балканы по неохраняемым горным перевалам и, соединившись с армией евнуха Петра, обложил Преславу. В ней засели Свенельд, Калокир и, естественно, царь Борис. Воеводе удалось снарядить человека к князю. Святослав готов был броситься на выручку, но внезапно появившийся на Дунае Варда Склер осадит Переяславец. Византийский магистр к этому времени полностью закончил разгром бунтовавшего Варды Фоки: обложил замок Тиройон и заставил тёзку сдаться; Варду Фоку постригли в монахи и сослали со всей семьёй на далёкий Хиос. Склер же по приказу Цимисхия, во главе большой армии, на ладьях вошёл в устье Дуная (чем отрезал отступление русским) и нанёс удар по Переяславцу. Перепуганный Святослав бросил город, откатился на юго-запад и укрылся за стенами Доростола.

Как-то вечером Калокир отправился к Марии. Их роман, несмотря на осадное положение Великой Преславы, продолжался, не затухая. Воевода Свенельд, возвратившийся в город прошлой осенью, захотел было вновь наладить отношения с кормилицей, предложив патрикию очерёдность посещения сладкой женщины. Но кормилица воспротивилась. Ей никто был не люб отныне, кроме Калокира. Что ж, Свенельд смолчал, но в душе затаил обиду и на грека тоже. Впрочем, вскоре воевода утешился, затащив на ложе пленную фракийку.

Калокир запер дверь и обжёг страстным поцелуем губы Марии. Та ответила холоднее обычного.

— Что с тобой? — удивился патрикий, заглянув ей в глаза.

Женщина провела рукой по растрёпанным волосам, молча подошла к небольшому шкафчику и достала оттуда свёрнутый пергамент. Палец приложила к губам. Протянула свиток любимому.

Калокир, заинтересованный, развернул послание. Прочитал по-гречески:

«Милостивый государь! Обращается к Вам Иоанн Куркуас — с одобрения и по поручению василевса. Положение Великой Преславы ныне безнадёжно. Не сегодня-завтра мы предпримем штурм, и болгары сдадутся (а общественное мнение, по отчётам наших лазутчиков, не на стороне русского гарнизона). Варда Склер наступает с севера. Дело Святослава проиграно.

Иоанн Цимисхий — Вам не враг. Более того: Иоанн хочет мира с Вами. И протягивает руку дружбы.

Если пожелаете, присоединяйтесь к нам. Гарантирую личную неприкосновенность и высокое положение в нашей армии. Кроме этого Иоанн велел передать, что намерен после поражения русских сделать Болгарию частью Романии и готов назначить Вас в Преславу наместником. Это уникальное предложение. Что за участь ждёт Вас у князя? В лучшем случае прозябание в Киеве. В худшем — смерть. Но решайте сами. Если согласитесь, то Мария поможет Вам потайным ходом под землёй выбраться из города. Время есть до завтра. В случае отказа можете пенять на себя. Мы предприняли всё для Вас возможное.

С уверением в полнейшей искренности, Иоанн Куркуас, военный министр.

Года 6479 от Сотв. мира, месяца апреля, 9 дня».

Калокир сел на ложе. Посмотрел на Марию. Произнёс задумчиво:

— Значит, ты — связная ромеев? Я пригрел у себя на груди изменницу?

— Ну, во-первых, — сказала кормилица, — кто кого пригрел и на чьей груди — надо разобраться. Дело сложное. Во-вторых, от изменника слышу — или, я не знаю, ты русский, а не ромей?

В-третьих, я хочу для тебя добра. И, в конце концов, — для моей любви. Если ты сдашь меня Свенельду, то никто не выиграет. Если согласишься с предложением греков, есть надежда, что мы останемся вместе. Или нет?

Калокир молчал. Женщина впервые видела его таким грустным. Он свернул письмо и кивнул со вздохом:

— Делать нечего. Я согласен сдаться. Будь что будет. Положусь на милость Цимисхия; ведь в сложившейся ситуации — это мой единственный шанс.

Два часа спустя отпрыск херсонесского протевона находился в расположении византийцев.

Штурм болгарской столицы начался до рассвета. Греки в темноте подвезли к стенам города метательные машины и по знаку евнуха Петра начали забрасывать Преславу «греческим огнём» — зажигательной смесью из смолы, нефти, серы, селитры и прочего. Деревянные дома запылали. Жители, сорванные с постелей, в панике метались по улицам. Надо ещё добавить, что вода не гасила «греческий огонь», и поэтому половина дворов выгорела сразу. А с восходом солнца перешли в наступление штурмовые отряды. По специально приготовленным лестницам забирались на стены, поборов сопротивление гарнизона, открывали ворота и впускали всадников. Те рубили мечами всех, кто ещё боролся... Страшная картина: чёрный дым пожарищ, развороченные брёвна, трупы, кровь, крики, слёзы, беспощадные конники и разграбленные дворцы...

В середине битвы добрая Мария приказала сыну Ивану:

— Разыщи Свенельда. Выведи его по подземному ходу, а потом возвращайся в город.

— Мама, — изумился подросток, — почему одного Свенельда? Как же царь? Ты, Андрей и сестрёнки?

— Все останутся во дворце. Это будет лучше.

— Не боишься греков?

— Нас они не тронут. Им нужны не мы, а Борис.

— Вдруг его убьют?

— Не убьют, можешь мне поверить. Поспеши, пожалуйста. А иначе будет поздно.

Так Свенельд вместе с небольшим отрядом дружинников оказался вне опасности. Выйдя на берег Камчии и простившись с Иваном, воевода и его подручные отсиделись в близлежащем лесу, а затем, с наступлением темноты, избегая дорог, устремились на северо-восток, к Доростолу. В город они попали 16 апреля. А неделю спустя армии Варды Склера с Иоанном Куркуасом триумфально соединились, взяв обескураженных русских в плотное кольцо. Началась осада Доростола.

Между тем Иоанн Цимисхий одержал внушительную победу в Малой Азии: разгромил сирийцев, взял огромное число пленников и верблюдов, захватил богатые города и присвоил несметные сокровища. Возвратившись в Константинополь, он не стал праздновать победу и буквально через день-другой поскакал на север, в Болгарию. Василевс оказался в Преславе на исходе июня. Тут он встретился с Калокиром, опекавшим царя Бориса. Сидя на террасе дворца, оба говорили о сложившейся ситуации.

— Положение русских бесперспективно, — сообщил патрикий, заложив ногу за ногу, обхватив руками колено; он сверкал парчой и бриллиантами на шапочке; на губах его играла улыбка. — В Доростоле, или, по-ромейски, в Силистрии — голод, мор, болезни. Скоро они не выдержат и сдадутся.

— Сколько у князя боевых единиц? — дрогнул рыжими ресницами Иоанн; он одет был значительно скромнее; только диадема и красные сапоги говорили о его высшем титуле в Византийской империи.

— Думаю, теперь тысяч тридцать-сорок. Может быть, побольше. И потом все они ослаблены, настроение у воинов — хуже некуда. Защищаться — не нападать.

— Это правильно. Мы имеем чуть ли не двукратное превосходство сил. Гибель Доростола — дело времени. И, уверен, времени ближайшего. Кстати, я решил в честь моей жены дать ему новое название — Феодорополь.

— Ну, тогда и Преславу надо отныне именовать Иоаннополем, — льстиво предложил Калокир.

— Да, название неплохое, — засмеялся Цимисхий. — Больше нет Болгарии. Есть провинция Паристрион.

— Можно её расширить, если завоевать владения сыновей Николы на Западе.

— Сыновья Николы никуда не денутся. Мы займёмся их Средецом в следующую кампанию... Главное теперь — Святослав. — Иоанн зевнул. — Убивать его вовсе незачем. Мы прогоним русских с Дуная, а днепровские пороги они не пройдут: печенежский хан жаждет мщения... Понял теперь, как ты выиграл, перейдя ко мне в подчинение?

— О, великий василевс, я безмерно счастлив! — и патрикий, наклонившись, пылко поцеловал край его одежд.

Тот слегка толкнул сына Феодосия в лоб:

— Больше не хочешь завоёвывать титул императора?

Калокир потупился:

— Кто не ошибается в юности, ваше величество?

— Хорошо, хорошо — прощён. А теперь скажи: есть ли во дворце достойная дама-та, которая может меня согреть этой зябкой ночью?

— Сколько угодно, василевс. От пятнадцати до пятидесяти пяти. Всех мастей, фигур и народов.

— А вот эта, Мария, с пышной грудью?

Калокир замешкался, но спросил:

— Что, понравилась?

— Да не так, чтобы очень сильно, — нарочито сморщился дипломат. — Значит, ты не против, если я с ней поупражняюсь? Ревновать не заставлю?

— Рад служить вашему величеству...

Утром василевс отправился к Доростолу. А Мария, встретив патрикия, опустила глаза, ничего ему не сказав о прошедшей ночи. Вскоре отношения с Калокиром стали прежними.

* * *

В первых числах июля Святослав провёл военный совет. Он происходил, как всегда, во время застолья. Князь сидел во главе стола — красный от вина, с розовыми белками, молчаливо-свирепый. Оселедец его был намотан на правое ухо. С мочки левого свисала серьга. Длинные усы иногда попадали в кубок. Справа сидел Свенельд — похудевший, поблекший, чем-то напоминавший грифа: седина в волосах, в бороде (перестал их подкрашивать в последнее время), острый нос и острый кадык, хищные глаза. Против него сидел Милонег — повзрослевший, превратившийся в сильного мужчину; чёрные кудри буйно курчавились, прижимаемые лобным обручем, на щеках пролегли упрямые складки; был он тих и немного бледен. Далее сидели другие бояре, в том числе и Вовк, по прозвищу Блуд, сын черниговца Претича, Несмеянин брат, — тощий, кудлатый, всё лицо в прыщавых буграх. Говорил Свенельд:

— Что поделаешь, княже! Надо уметь проигрывать. Вывести людей из опасного положения, без потерь, без разгрома, — тоже мудрость. Думаю, Цимисхию жертвы не нужны. Лишь бы им уступили Болгарию. Он пойдёт на заключение мира. Может, ещё и приплатит, вспомнив о своей незаконной дочери в Киеве. Это тактика греков — откупаться от битв. Помню ещё по походам князя Игоря, славного твоего отца. Не упрямься, светлейший, не иди на сражение. Надо учитывать наше положение.

Святослав поглядел на Вовка:

— Ты что скажешь, Блуд?

Тот перестал жевать, вытер пальцами сало на усах и ответил:

— Я поддерживаю Свенельда. Жертвы ни к чему. Лучше теперь отступим, поднакопим сил, а потом обрушимся на Цимисхия — в неожиданный для него момент.

— Ясно, — отозвался князь. — Милонег, и ты так считаешь?

Сын волхва тяжело вздохнул:

— Я считаю, что действительно нет надежды. Мы прижаты к Дунаю, обескровлены и слабы. Мы не выиграем никогда. Но сражаться надо. Раненая рысь не умрёт бесславно: даже загнанная в силок, продолжает царапаться и кусаться. Надо уподобиться рыси и хотя бы ранить противника. Пусть погибнем, но зато не отступим робко.

Споры за столом разгорелись, но суровый князь мгновенно пресёк их. Стукнув кулаком, он изрёк:

— Хватит! Тошно слушать. Или вы не русские люди, гордость вам не ведома? Только Милонег меня понимает... Я решаю так: будем биться. Уповая лишь на судьбу, на Перуна и Хорса. Коли суждено умереть, то умрём достойно. Мёртвые, как известно, сраму не имут. Всё!

Расходились молча. Святослав подозвал Милонега, усадил напротив себя, заглянул в глаза:

— Шурин мой, друг любезный... — Он отпил из кубка, сдвинул брови, положил ладонь на его запястье. — Каюсь, грешен: невзлюбил тебя после твоего появления в Киеве, да ещё в одрине Анастасии... Хоть потом и простил, но в душе теплилось у меня недоброе, доверял не слишком, думал: вдруг предашь? А теперь ясно понимаю: ты один у меня остался. Сыновья — далеко, а Красава с Малушей — в жальниках давно. Блуд — мерзавец, и Свенельд не намного лучше, злится на меня за древлян, зубы точит. Мы вдвоём с тобой. Ладно, наплевать. Коли суждено голову сложить, так оно и будет. Коли суждено возвратиться в Киев — никакой ромей нас не сможет взять. Выпей, Милонег. Или, как тебя теперь — Савва? Выпей, Савва. За победу, за Русь. За Анастасию... Любишь ли её по-прежнему? A-а, хитрец! Вижу, любишь. Ничего, мы тебе другую милую найдём, краше этой. Будем живы — найдём. Слово князя...

5 июля в пять часов утра отворились ворота Доростола. Цокая копытами по иссохшей, окаменелой глине (не было дождя три недели), выехал головной отряд русской армии. Солнце клубилось в перистых облаках, и кольчуги, шлемы, наконечники пик отливали матовым. Впереди ехал Милонег: чёрный конь его, сильный, тонконогий, был взволнован не меньше седока, тихо всхрапывал и косил глазами на соседних коней, грыз мундштучные удила. На ветру трепетали бунчуки и знамёна — белые и жёлтые, с красными рисунками. Красные щиты составляли живую стену.

Выехав из города, войско Святослава развернулось на открытой местности в боевой порядок: клином градусов в сто с небольшим; в центре Милонег и ещё несколько таких же витязей, а за ними — князь; эта группа называлась «чело», и её задачей было врезаться в армию противника и рассечь её на две части. Справа и слева находились «крылья» — ими руководили Вовк и Свенельд. Каждое крыло било неприятеля с флангов. В городе ещё оставался резерв, состоявший в основном из наёмников и народного ополчения Доростола. Он готовился отразить врага, если тот прорвётся внутрь крепости. Боевые действия управлялись звуками труб, знаками, подаваемыми знамёнами, и специально выделенными гонцами — связными. Войско остановилось и замерло.

Строились и греки: зная тактику русских, Иоанн Цимисхий боевую конницу выставил по бокам, в центр поместив слабую пехоту. План его был довольно прост: затянуть «чело» в гущу боя, утопить, как в болоте, и размолотить в общей свалке; а ударные части конников в это время ринутся на «крылья» и сметут их в мгновение ока. «Центром» руководил евнух Пётр. Конницей — Иоанн Куркуас. Варда Склер с частью сил находился в засаде — должен был вступить в боевые действия в случае опасности. Сам же василевс в битве не участвовал. Он сидел у себя в палатке и о ходе происходящего узнавал из оперативных докладов.

Милонег оглянулся, посмотрел на князя: тот сидел в седле прямо, гордо и смотрел из-под шлема; а с руки его, сдерживающей поводья, булава свисала — бронзовый шар с несколькими пирамидальными выступами (палица не могла пробить шлем противника, но зато оглушала — «ошеломляла»).

— Княже, — обратился к нему сын волхва, — посмотри на небо. Видишь облачко? Мне оно не нравится.

Святослав поднял очи. Вдалеке, чуть ли не у самого горизонта, клубилось жёлтое косматое пятнышко.

— Это буря, — догадался кто-то из витязей. — Прямо нам в лицо.

— Знак беды...

— Нас предупреждает Перун...

— Цыц, молчать! — гаркнул князь. — Поздно возвращаться. Эй, трубач, играй наступление!

Над войсками прозвучала мелодия, больше напоминавшая волчий вой. Захрапели кони. Взвилось знамя над головой Милонега. Он вонзил, что есть мочи, шпоры в конские бока. Конь рванул вперёд.

— На врага! За Отечество! За князя!

Ветер свистел у него в ушах. По лицу хлестала конская грива. Боевые порядки греков приближались крупными скачками. Стиснув пальцами рукоятку сабли, Милонег поднял её над шлемом и, вломившись в строй пехоты, начал рубить наотмашь — целясь в незащищённую шею противника... Звон металла, брызги крови... Кто-то потянул его за ногу, он ударил саблей сверху вниз, но её остриё, налетев на шлем, крякнуло и сломалось. У него за седлом имелся ещё топорик — юноша успел выхватить орудие и вонзить в лицо наглого врага. Пехотинец рухнул, залитый горячей кровью. Конь добил его крепкими копытами.

Всё бы ничего, если бы не буря. Волны песка и пыли накатили с юга, в спины грекам. Стало темно, как ночью. Изредка, сквозь коричневые разводы, различался кружок побледневшего нежаркого солнца. Грязь слепила глаза, набивалась в рот. Кони фыркали. И нельзя было разобрать, где свои, где чужие, битва превратилась в какое-то странное месиво: кто кого бил, неизвестно, как и зачем. Это длилось долго.

Неожиданно буря кончилась. Бой опять затеплился, но уже у самых стен Доростола.

— Отступаем! — закричал Свенельд, заводя правое «крыло» поближе к воротам. — Надо отходить.

— Ты с ума сошёл! — Милонег преградил ему путь и схватил рукой за поводья лошади. — Сил ещё полно. Быстро отобьёмся.

— Святослав ранен, — рявкнул воевода, глядя на него ненавидящими глазами. — Нами никто не руководит.

— Ну а ты? Командуй.

— Вог я и командую: срочно отступаем! Буря нас избавила от разгрома. Надо сохранить равновесие сил.

— Князь убьёт тебя!

— Если будет жив...

Греки, видя замешательство русских, начали теснить с новой силой. Больше всего досталось «челу», под прикрытием которого «крылья» заходили в ворота. Милонег получил стрелу в левое плечо, выдрал с мясом и отбросил прочь. Чувствовал, как кровь льётся под кольчугу. Тут ещё под ним ранили коня, юноша упал вместе с ним, повредил колено, взвыл от боли, но вскочил, увернувшись от меча, занесённого над ним. У него оружия не было. Он успел схватить чей-то брошенный щит, в двух местах пробитый, и, держа его здоровой рукой, отбивался, как мог. Если бы не Вовк, налетевший на соперника Милонега и огревший по шлему палицей, то ещё неизвестно, как бы сын Жеривола выстоял.

— Руку! — склонился Блуд. — Мой Таланка выдержит нас обоих, — и помог Милонегу сесть впереди седла.

Вместе с последней группой им удалось проскочить в ворота, и буквально за ними створки смогли сомкнуться. Толстое бревно было быстро пропихнуто в железные кольца: греки остались с внешней стороны, и опасность для русских миновала...

Милонег и Вовк медленно ехали по улицам. Справа и слева от дороги женщины бинтовали раненых. Кто-то ковылял, опираясь на сломанное копьё. Многих воинов несли, положив на куски материи и держа за четыре края. Жители Доростола с ужасом смотрели на эту картину, высунувшись из окон.

Князь лежал на своём одре, тяжело дыша. Мрачно посмотрел на вошедших и спросил негромко:

— Что, разгром?

— Нет, успели отойти, затвориться, — доложил Свенельд.

— Посчитали раненых и убитых?

— Посчитали сильных и здоровых: к новому бою готовы двадцать тысяч.

Святослав нахмурился:

— Половина того, что было... Это поражение. — Он закрыл глаза и сказал сквозь зубы: — Уходите все. Я хочу поспать.

* * *

А в палатке Цимисхия тоже обдумывали итоги сражения.

— Если бы не буря, мы смогли бы ворваться в город, — утверждал Пётр Фока.

— Ничего, Доростол мы возьмём в считанные дни, — радостно гундосил Куркуас. — Главное — не дать им опомниться, раны зализать.

— Надо было бросить моих людей, — сетовал Варда Склер. — Мы переломили бы ситуацию. А пока — ничья: мы не выиграли, и они не пали.

Не успел Цимисхий выразить своё мнение, как в палатку заглянул ответственный за связь и сказал:

— Разрешите доложить, ваше величество? Прибыл гонец из Константинополя. Важное донесение василевсу от его превосходительства первого министра.

— Пусть войдёт, — разрешил правитель. Развернув пергамент, запечатанный сургучом, он прочёл письмо, и лицо его стало серым.

— Что, плохие новости? — обратился к нему Варда Склер.

Иоанн посмотрел на евнуха Петра и сказал с крайним раздражением:

— Твой отец, Лев Фока, и твой сводный брат Никифор тайно бежали из заточения с острова Лесбос и укрылись в монастыре в четырёх верстах от столицы. Лев уже объявил себя василевсом и призвал объединяться вокруг него для борьбы против «узурпатора» — то есть меня. Паракимомен Василий собирает гвардию для отпора, но отборных войск может не хватить — лучшие наши силы здесь и в Малой Азии.

— О, проклятье! — не сдержался Куркуас.

Все сидели, онемев от известия.

— Я надеюсь, ваше величество, вы не станете думать про меня, что из родственных чувств я смогу пойти на измену? — произнёс евнух Пётр, волнуясь. — Наша отвратительная семейка мне всегда была малосимпатична...

— Знаю, знаю, — отмахнулся Цимисхий, — можешь не бояться. — И, подумав, резюмировал так: — Делать нечего. Варду Склера отправляю на юг. Поднимай паруса, выходи из Дуная. Ты быстрее всех можешь оказаться в Константинополе. И бери с собой тысяч двадцать пехотинцев. Всадники останутся у меня. Мы пойдём на переговоры с русскими. Вышвырнем их отсюда к чёртовой матери и походным порядком поспешим на Босфор. Лев с Никифором не успеют пикнуть — мы возьмём и того и другого мёртвой хваткой. Пусть отныне не ждут пощады. Навсегда отобью охоту спихивать меня с трона!

* * *

Через день Святославу доложили о парламентариях с греческой стороны. Он весьма удивился и велел сказать, что примет их. Князю забинтовали раненую грудь и надели на него чистые, не запачканные кровью одежды. Слабость чувствовал сильную, противную, но держался бодро и сидел в кресле как ни в чём не бывало. Рядом с ним находились воеводы: Вовк, Милонег и Свенельд. Дверь открылась, и вошли византийцы: Иоанн Куркуас, греческий епископ Феофил Евхаитский и ещё два патрикия.

— Свет и благолепие вашим душам, — прогундосил военный министр, а один из патрикиев перевёл его слова на русский. — Мы пришли безоружные, но с богатыми дарами. Видишь: тут и золото, и алмазы, и мечи дамасской работы. Не побрезгуй, княже, и прими в знак добра и мира.

Святослав поглядел на него бесстрастно. А потом сказал:

— Забери дары. Русичей нельзя подкупить безделками. Наша армия не разгромлена, и мы сможем ещё помериться силой в чистом поле.

Куркуас ответил:

— Наша армия тоже в полной силе. Но зачем истреблять друг друга, если можно договориться? Бой продемонстрировал: преимуществ нет ни у кого. Мы равны. Так давайте разойдёмся ко взаимному удовольствию.

Феофил Евхаитский, светлый благообразный старик с белой бородой, ласково добавил:

— Помним твоего батюшку, князя Игоря. Тоже был воинственный, но всегда шёл на компромиссы. Тридцать лет назад мы составили договор о мире и дружбе. Почему бы и тебе не последовать славному примеру?

— На каких условиях? — не сдавался отец Владимира.

— Можно обсудить, — улыбнулся Куркуас. — Наше предложение: Киев и Константинополь отныне — союзники. Вы продолжите беспошлинную торговлю у нас, мы — у вас. Русь не имеет более претензий к Болгарии, ваше войско беспрепятственно уходит на родину. Вы сохраняете за собой крепости в Поднестровье и на севере Чёрного моря. Но не трогаете наш Херсонес в Тавриде. Мы вам платим в качестве компенсации за убытки золотом и бриллиантами. Вот, пожалуй, и всё.

Святослав молчал. Было видно, что он страдает: то ли рана заболела сильнее прежнего, то ли тема беседы была неприятна; может — и то и другое вместе. Наконец он проговорил:

— Хорошо, мы подумаем. Завтра вы узнаете о нашем решении.

Византийская делегация откланялась. Дверь за ней закрылась. Воеводы посмотрели на князя: тот сидел с сомкнутыми веками, бледный и поникший.

— Лекаря позвать? — обратился к нему Милонег.

Святослав приоткрыл глаза и отрезал:

— Обойдусь. Просто я устал. Надо лечь.

Трое подручных помогли Святославу добрести до одрины. Он откинулся на подушки, облегчённо вздохнул и спросил, глядя в потолок:

— Что вы думаете об их предложениях?

— Думаю, что это — лучший выход в наших обстоятельствах, — горячо произнёс Свенельд. — Мы уходим не с позором, а с честью.

— Значит, все походы в Болгарию оказались напрасны? — задал горький вопрос киевский правитель.

— Что поделаешь, княже. Человек предполагает, а Перун располагает...

— Я поддерживаю Свенельда, — отозвался Вовк. — Мы уйдём, не приобретя ничего, но и не отдав ничего, что закреплено в договоре князя Игоря. Если б нас разбили, то могло оказаться много хуже.

— Ну а ты, Милонег? Почему молчишь? — задал ему вопрос Святослав.

Тот заметил грустно:

— Потому как молчание — знак согласия... Надо ответить положительно на условия греков.

Князь заплакал. Воеводы не поверили, что действительно видят настоящие слёзы своего владыки. Тем не менее это было так.

— Горе мне, горе, — прошептал Ольгин сын. — Я не смог сравняться славою с Александром Македонским... Жизнь не удалась... Всё проиграно... — Но, потом успокоился, вытер щёки и сказал снова твёрдым голосом: — Завтра ты, Свенельд, и ты, Милонег, отправляйтесь к Цимисхию. И скажите ему о нашем согласии и составьте договор. И на греческом, и на русском. Я его подпишу.

— Если речь зайдёт о сроках нашего отхода, что ответить?

— Мы отметим 20 июля день Перуна и погрузимся в ладьи через сутки. А теперь ступайте. Мне необходимо побыть одному...

Воеводы вышли из одрины на цыпочках...

Делегатов принял сам Цимисхий. Говорил доброжелательно и спокойно. При участии епископа Феофила вместе продиктовали писарю соглашение об условиях замирения. А прощаясь, василевс обратился к Свенельду:

— И ещё передайте князю: я хотел бы с ним увидеться. Можно встретиться на нейтральной территории — в рощице восточнее Доростола. Там прекрасные места, тишина, деревья. Если спросит, зачем, то скажите: по приватному поводу.

— Будет ему доложено слово в слово, — поклонился Свенельд.

Встреча состоялась 18 июля. В рощице натянули тент, под которым в кресле резного дерева с позолотой восседал правитель империи. Он сверкал драгоценными каменьями и парчовым платьем. Двое слуг опахалами отгоняли мух. Сзади находились приближённые лица, слуги и охрана.

Князь приплыл на ладье, бросившей якорь саженях в двухстах от намеченного места встречи. С борта на верёвках спустили чёлн, и в него спрыгнул Святослав. Он заправски работал одним веслом, стоя на колене и гребя попеременно справа и слева. Ольгин сын был в обыкновенной белой рубахе и простых портах. Лишь сафьяновые сапожки алого цвета, шейная гривна да серьга с жемчугом и рубином отличали его наряд от обычных смертных. А на голове развевался длинный оселедец. И охраны у князя не было.

Святослав подошёл к Цимисхию и отметил про себя низкий рост василевса, рыжину волос и довольно крупную лысину Иоанн же увидел перед собой стройного и дикого видом мужчину, с толстой шеей, голубыми глазами, плоским носом и усами, свисавшими чуть ли не до середины груди. Поздоровались. Обнялись несколько формально, из соображений приличия, как предписывалось союзникам. Сели друг против друга. Обменялись незначащими словами по-гречески. Наконец Цимисхий перешёл к главному вопросу. Он спросил:

— Я хочу узнать, как живёт в княжеских чертогах дочь Анастасия.

Собеседник его, сильно коверкая греческие слова, произнёс корректно:

— Думаю, что счастлива. Свадьбу сыграли по всем обычаям, весело, красиво. Не препятствуем её желанию посещать христианскую церковь. Выучилась по-русски. Сын мой души в ней не чает.

— Очень рад. Я хотел бы передать ей послание. — Василевс сделал знак рукой, и ему протянули свиток. — В нём я благословляю дочь на терпение и любовь к супругу. Если молодые захотят предпринять путешествие в Константинополь, я приму их как желанных гостей. Раз мы не чужие с тобой теперь, воевать просто недостойно. Всё, что разделяло нас раньше, пусть останется на совести интригана Никифора Фоки. Мы отныне друзья. Как звучит по-русски то, кем мы друг другу доводимся отныне?

Святослав улыбнулся, и лицо его сделалось добрее:

— Ты мне сват, и я тебе сват. Дети Ярополка и Насти станут общими нашими внуками.

— Да, забавно, — рассмеялся Цимисхий. — В жилах их потечёт греко-славяно-печенего-армяно-скандинавская кровь! Кем же будут они на самом деле?

— Русичами, — оценил Ольгин сын.

Разговор двух правителей длился меньше часа.

И прощались они намного теплее, чем здоровались. Вскоре русская армия поплыла по Дунаю к Чёрному морю, чтобы оказаться у днепровских порогов, где её ждала битва с ханом Киреем. А Цимисхий, посадив в Доростоле своего человека, поспешил на юг, расправляться с бунтовщиками.

Вышгород, лето 971 года

Родилась Юдифь в Таматархи тридцать лет назад. Мать её была родственницей кагана Иосифа, а отец — военным комендантом города (тарханом). Жили они в прекрасном дворце с пышным южным садом, где играли в мяч и катались на пони. У Юдифи было двое братьев и четыре сестры. Братья приобщались к военному делу, сёстры собирались замуж за богатых итильцев, и семейная жизнь протекала у них сыто и спокойно.

Не успела Юдифь насладиться девичеством, как посватался за неё сын кагана, Эммануил. Свадьбу сыграли пышно — плавали по Волге на ладьях, пели песни и молились в синагоге общиной-миньяном. Через девять месяцев у неё родился мальчик, год спустя близнецы — девочка и мальчик. Муж её любил, и она его уважала. Ели только кошерную пищу, совершали омовение в микве, соблюдали посты, в Новый год (рошгашан) пели у реки и вытряхивали из карманов крошки хлеба; накануне судного дня трижды вертели над головой петуха (мужчины) или курицу (женщины) и три раза произносили молитву: «Это да будет искуплением моим, жертвой моей и заменой вместо меня, сей петух (сия курица) пойдёт на смерть, а я обрету счастливую, долгую и мирную жизнь».

Но молитвы не помогли: русские войска разгромили Итиль, не оставив камня на камне, а измятые свитки Торы плыли тогда по Волге, будто лепестки от оборванных чайных роз. Накануне падения города, видя безнадёжное положение и стремясь уберечь семью от насилия и позора, муж зарезал сначала детей, полоснул по горлу Юдифь и, в конце концов, убил себя, бросившись на меч. А Добрыня, оказавшийся у них во дворце и увидев последствия этой жуткой трагедии, вдруг заметил, что хазарка жива. Так Юдифь удалось спасти. И Добрыня взял её с собой. Выходил и выкормил, полюбил всей душой, сделал своей наложницей. И она полюбила этого весёлого человека — светлокудрого, молодого, сильного, ярого в любви и в застолье, ласкового, славного, с удовольствием исполнявшего под гусли песни и былины. Родила ему тоже близнецов — девочку Милену, мальчика Савинко. Он их поселил в своём вышгородском дворце, чтобы не провоцировать ревность Несмеяны. А потом сюда же привёз дочку от Белянки — Неждану. Девочка сначала дичилась, а потом пообвыкла, помогала Юдифи ухаживать за ребятами и болтала с ней тёплыми днепровскими вечерами, сидя на крыльце.

Как-то в августе в город въехала компания княжеского тысяцкого: сам Мстислав Свенельдич вместе с сыном Тучко, другом его Варяжкой и ещё десятью подручными. Возвращались они с охоты: снова промышляли в некогда своих, а теперь Олеговых древлянских лесах. Привезли с собой тушу кабана, много диких уток и зайцев. Объявили, что останутся ночевать в старом Ольгином дворце, повелели приготовить еду и одрины. Ближе к вечеру стали куролесить, к девкам дворовым приставать и тащить их на сеновал. Тут Юдифь и вступилась:

— Что вы делать? Это не ваш хором. Челядь великий князь! Отпустить девушка сей же час!

На её возмущённый голос появился Лют. Был он довольно пьян, веко правого глаза не могло подняться, левым же глазом он смотрел, сильно выгнув бровь.

— Ты чего орёшь? — произнёс Мстислав. — Мальчики мои спать хотят, а ты им мешаешь. Ты кто такая здесь?

Женщина смутилась, стала кланяться:

— Мы Добрынины. Проживаем его дворец.

— А-а, — сказал Свенельдич. — Ты и есть Юдифька? Ух, какая лапушка!.. У Добрыни губа не дура. Жаль, что раньше тебя не видел. Говорили: хазарочка, хазарочка... Думал: толстозадая и коротконогая, как и все они... Я б тебя отбил у него... Хочешь быть со мной?

— Нет, нельзя, нельзя, — отступила наложница. — Господин узнать — будет убивать.

— Как же он узнает? — Лют схватил её за руку. — Ах, какие нежные пальчики... Поцелуй, красавица. Да не бойся ты! Что дрожишь? Я тебя не съем. Награжу по-кесарьски.

— Нет, нельзя, не хотеть! — отворачивала губы хазарка.

У Свенельдича вспыхнули глаза, и железные руки стиснули её что есть силы:

— Кочевряжиться станешь — я велю надругаться над тобой всей моей дружине. Ясно, нет?

Женщина заплакала:

— Отпустить... Я люблю Добрыня... я не мочь быть с другой мужчин...

— Я — боярин, ты обязана меня уважать.

— Я не твой холопка. Стану бить челом Ярополк. Он тебя карать.

— Ярополк? Меня? — рассмеялся Лют. — Напугали девку хреном... В общем, так: или ты сама пойдёшь, или я заставлю силой привести.

— Я сама не пойти, — у Юдифи нервно подрагивали губы.

— Ну, тогда пеняй на себя. — Крикнул через двор: — Эй, Шарап, эй, Батура! Кто там есть? Все ко мне! За руки её держите. Ах ты дрянь — кусаться? Прямо до крови — негодяйка! Я тебе устрою. Пусторосл, ты заткни ей пасть. На, держи платок. Разоралась тут. Понесли в конюшню. Живо, живо. Ты сама виновата. Я хотел по-хорошему...

Утром конюх нашёл Юдифь и отнёс в одрину. А когда она открыла глаза, все увидели с ужасом, что у неё помутился рассудок. Женщина лежала в прострации, никого не узнавала, иногда кричала, порываясь выпрыгнуть из окна. Приходилось её привязывать.

А неделю спустя проезжал через Вышгород Вавула Налимыч — вёз для Полоцка, Пскова и Новгорода галичскую соль. И Неждана попросила его передать Добрыне небольшую записочку. На куске бересты выдавила писалом:

«Свет мой, тятенька!

Бьёт тебе челом дочь твоя Неждана. За тобой мы очень соскучились. Обещал забрать, а не забираешь, бросил на злых людей. Без тебя защищать нас некому. К нам заехал Лют, учинил насилие над Юдифью, и она лишилась ума, мечется без памяти. А тиун Суметка обирает нас, без пригляда Юдифи он ворует в открытую, брашны недодаёт. Приезжай, пожалуйста, и возьми нас к себе. А иначе мы помрём, не протянем зиму.

Кланяемся также Несмеяне Претичне и Владимиру Святославлевичу. Молимся за вас всем богам.

Дети твои Неждана и Савинко с Миленой».

Девушка долго смотрела вслед купеческому обозу. И шептала магические слова, умоляя Попутника охранить Вавулу Налимыча и помочь доставить письмо в целости и сохранности.

Константинополь, лето 971 года

Иоанн въехал в столицу в середине августа. У ворот василевса торжественно встречали паракимомен Василий, стратилат Варда Склер вместе с патриархом Василием Скамандрином. Всех троих распирало от гордости, и они стали наперебой рассказывать о случившемся.

— Самозванцы схвачены! — скалился кривыми зубами первый министр. — Мы с эпархом собственными силами всё уладили.

— Да, — кивал магистр, — мы с войсками вошли в Босфор к шапочному разбору.

— Если бы не я, — ухмылялся святой отец, — вы бы до сих пор с ними чикались...

— Говорите яснее, — перебил их Цимисхий. — Как поймали Льва?

— Ваше величество, я вам расскажу по порядку, — начал евнух. — Лев Фока и сынок его Никифор — чёрт бы их побрал! — убежали с Лесбоса месяц тому назад...

— Имя врага рода человеческого не упоминайте, — осенил себя крестом патриарх.

— Ах, оставьте, ваше святейшество, — растянул губы председатель сената. — ...Заговорщики спрятались в монастыре Святой Троицы. Лев провозгласил себя василевсом и, естественно, регентом малолетних императоров. А спустя неделю после того, как я направил послание вашему величеству, им удалось переплыть через Босфор и укрыться у сообщника — Адриана Силенциария.

— Я надеюсь, он тоже схвачен? — уточнил василевс.

— Разумеется, той же ночью. Но не будем предвосхищать события. Значит, Адриан отправился к другу своему Армурису, чтобы тот позаботился о поддержке самозванца корпорацией ткачей. Ткач Армурис на словах согласился, но когда этот Силенциарий ушёл, бросился ко мне. Мы с эпархом распорядились окружить дом негодного Адриана. Но не тут-то было: заговорщики убежали подземным ходом и укрылись в храме Святой Софии.

— И тогда бросились ко мне, — вновь не вытерпел патриарх. — Стали меня просить выдать разрешение взять преступников на священной территории.

— Да, его святейшество нам пошёл навстречу, — подтвердил паракимомен. — Льва и Никифора скрутили, заковали в цепи, и теперь они ждут суда вашего величества.

— Поздравляю вас, господа, — обнял их по очереди Цимисхий. — Я с хорошими новостями тоже. Русские ушли восвояси. Больше нет Болгарии — есть провинция Паристрион во главе с моим наместником Калокиром. А царя Бориса я привёз с собой. Он фактически низложен. Будет простым чиновником в нашей необъятной теперь империи!

— Слава Иоанну, слава великому Цимисхию! — закричали все, но звучало это по-гречески несколько комично, так как прозвище «Цимисхий» можно соотнести с русским «Коротышка».

Заговорщиков судили публично, при стечении всей знати. Лев Фока, сын его Никифор и четыре их сообщника находились в клетке, точно дикие звери. На руках и ногах у них были кандалы. Лев сидел поникший, с бородой, вырванной клоками (следствие пристрастных допросов), похудевший вдвое и почти слепой. Чуть бодрее отца держался Никифор, но лицо несчастного тоже украшали кровоподтёки, и глаза близоруко щурились. Дело в том, что, согласно решению прошлого суда, после низвержения василевса Никифора, брата и племянника мало того что сослали в монастырь, но ещё и частично ослепили.

А в судейском кресле сидел Иоанн, рядом с ним — члены высшего судебного присутствия империи. Зачитали список основных обвинений. Допросили свидетелей (среди них был и Василий Ноф). Предоставили слово адвокату (знатному ромею, выдающемуся юристу Фёдору Палею). Дали выступить подсудимым. Лев, звеня кандалами, поднялся. Нервно шепелявя, он проговорил:

— Признаю вину. И раскаиваюсь в содеянном. Преступления мои велики. И единственно уповаю на великодушие вашего величества. Кару приму любую, но прошу сохранить мне жизнь.

А Никифор добавил:

— Мы из рода Гургенов. Разреши, Иоанн, нам вернуться в Армению, где когда-то жили наши общие с тобой предки. Больше никогда не прибудем на землю старинного Византия и не потревожим покой императорской семьи.

После совещания был провозглашён приговор: четырёх сообщников обезглавить; Льва с Никифором ослепить и сослать пожизненно в монастырь на Принцевых островах. Осуждённых увели под звуки их стенаний. А Никифор крикнул:

— Проклинаю тебя, Цимисхий! Чтоб ты сдох, как собака!..

Но общественные круги столицы оценили решение суда по достоинству и сказали: Иоанн справедлив и не кровожаден. Он гуманнее, чем Никифор Фока. И, наверное, Лев был бы много хуже. Если суждено нам терпеть армян в регентах императоров, то пускай будет лучше этот, чем любой другой. Скоро императоры вырастут, и Цимисхий уйдёт с политической сцены.

А триумф по одержанным в Малой Азии и Болгарии победам был устроен пышный. Иоанн ехал на квадриге из белых лошадей, изукрашенных белыми цветами. Возле Золотых ворот он сошёл на землю и венок из лавровых листьев возложил на своего боевого коня. Шёл пешком вслед за колесницей, где лежали одеяния болгарских царей, и на этих трофеях стояла икона Божьей Матери Влахернской. А на Форуме Константина василевс снял с низложенного Бориса царскую диадему, красную тунику и такого же цвета обувь, а надел наряд магистра Романии — тем болгарский монарх превращался в одного из чиновников империи. Туг же Иоанн объявил, что второй сын Петра — маленький Роман — будет оскоплён и отправлен в монастырь на Принцевых островах... Юные царевны, Ксения и Ирина, приняли решение самодержца спокойно: обе они считали, что счастливо отделались; личная судьба волновала их больше, чем Бориса с Романом...

Лишь один человек оказался обиженным в результате состоявшихся награждений и назначений — Варда Склер. Он рассчитывал на должность военного министра. Но из-за интриг евнуха Василия, Иоанн Цимисхий не нашёл ничего лучшего, как провозгласить армянина-гиганта дукой Малой Азии. Склер уехал вне себя от негодования. И поклялся отомстить всем своим обидчикам. А слова у него с делом не расходились.

Белобережье, осень 971 года

Выйдя из Дуная в Чёрное море, Святослав на своих ладьях повернул на север и, застигнутый штормом, несколько недель отдыхал в низовьях Днестра, в русской крепости Белгород (ныне — Белгород-Днестровский). В первых числах сентября стали двигаться дальше и вошли в Днепровский лиман. Тут в другой русской крепости — Белобережье — местные жители им сказали: «Не плывите к порогам. Там сидят печенеги. Карарийский перевоз обложили, а шатёр хана Кури — прямо у Неясыти. Воинов у них — видимо-невидимо».

Святослав, у которого зажила рана, был опять в полной силе и, собрав совет, предложил прорываться с боем. Милонег его поддержал, говоря, что русская армия зиму в Белобережье не простоит: ей не хватит дров и еды; кони передохнут, люди — вслед за ними. А Свенельд и Вовк предлагали совершить обходной манёвр: плыть на север по Южному Бугу, дальше по Синюхе, волоком — к Тясмину, а затем прямо в Днепр, оказавшись выше порогов. Не придя к соглашению, бросили жребий. Победил Свенельд. Снялись в конце сентября и вошли в устье Южного Буга. Но верстах в двадцати пяти от Днепровского лимана головные ладьи были остановлены огромной запрудой: печенеги, предвидя уловку русских, позаботились о том, чтобы не пустить их другим путём. Лучники, засевшие по бокам запруды, стали обстреливать корабли Святослава. Завязался бой, ничего не давший: армии пришлось отступить и вернуться в Белобережье.

Наступила настоящая осень: проливные дожди, грязь, холодный ветер. Нападать на Кирея в эти погоды было уже бессмысленно. Приходилось сидеть на месте. Но бездействие разлагало армию. Люди маялись, совершали разорительные набеги на соседние сёла. Вскоре кончились все запасы. Стали убивать лошадей, есть одну конину. Святослав круто пресекал эти действия, предпочтя во имя сохранения конницы обезглавливать воинов. Люди перешли на собак и кошек, голубей и галок. Выручала рыба. Но питаться с утра до вечера краснопёрками и лещами с таранью было довольно муторно. Положение оказалось — хуже некуда.

И тогда Святослав призвал к себе Милонега. Князь ему сказал:

— Шурин мой любезный! Возлагаю на тебя секретное дело. Ты оденешься в платье простого смерда и пешком отправишься в Киев к Ярополку. Встретишься с Мстиславом Свенельдичем и поведаешь ему обо всём, что случилось. Пусть немедля собирает дружину, кликнет Претича из Чернигова и Олега из Древлянской земли, если сможет — и Добрыню из Нового города. И ударит печенегов со своей стороны. А иначе нам не выстоять. До весны мы съедим друг друга. Если не съедим, то настолько ослабнем, что поганые перебьют нас в течение часа.

Юноша ответил ему с поклоном:

— Всё исполню в точности, как приказано, княже.

Ольгин сын запустил пятерню в кудри Милонега, сжал в кулак на его затылке и приблизил лицо к лицу:

— Обещаешь умереть, но дойти до Киева?

— Лопни мои глаза, если не дойду.

Князь привлёк его к себе, голову склонил на плечо, стиснул по-отечески:

— Ну, прости-прощай, Милонеже. На тебя надеюсь. Если не поможешь — больше не увидимся. Пусть Перун тебя сохранит. Или твой Иисус. Это всё равно.

На глазах у юноши выступили слёзы:

— Княже, я молюсь за тебя.

— Христианскому Богу? — усмехнулся тот. — Зря стараться будешь. Я в него не верил, он меня не помилует. Грешен, Савва, грешен! Мать-покойница меня умоляла: покрестись, покрестись, сыночек. Но стоял на своём, думал, что дружина меня не поймёт. Уповал не на Бога, но на собственную удачу. Может быть, и зря...

— Время есть ещё. Мы достанем священника, он тебя окрестит.

— Поздно, Милонеже-Савва... Как у вас, у христиан, часто говорят? «Рад бы в рай, да грехи не пускают». Жил с Перуном в сердце, с именем его и умру. А теперь ступай. Дорог каждый час.

Савва-Милонег сделал шаг назад, осенил князя крестным знамением и проговорил:

— Отпусти ему, Господи, бо не ведал он, что творил.

Поклонился и вышел из палаты.

Святослав сел на лавку, локти положил на колени, пальцы переплёл. Вспомнил Ольгу, споры с матерью насчёт христианства и сожжённые церкви — в Киеве, Пловдиве и Переяславце. Тяжело вздохнул и, зажмурившись крепко, тихо произнёс:

— Господи, прости!..

Новгород, осень 971 года

Сын Добрыни и Несмеяны Любомир угасал прямо на глазах. Вслед за почесухой начались простуды, мальчик задыхался, спать не мог лёжа (начинала идти мокрота), плакал, плохо ел. Волхв, наблюдая его, так сказал Добрыне:

— Я советую вам одно: увезти Любомира отсюда. Полагаю, что действуют на него губительно наша вода и пища. Может быть, в Чернигове или Киеве он ещё поправится. Здесь помочь ему уже не смогу.

У посадника состоялся разговор с Несмеяной, и она стала готовиться в дорогу.

В это время в Новгород пожаловал Вавула Налимыч. И отдал письмо от Нежданы. Прочитал бересту Нискинич и. почувствовав слабость в ногах, должен был сесть на лавку — так ему сделалось отвратно. Он представил себе Юдифь — как проклятый Лют принуждал её и уламывал, как она лежала потом — обесчещенная, поруганная, как от этого тронулась умом... «Горемычная ты моя, — прошептал посадник. — Сколько выпало тебе в этой жизни!» Повздыхав, позвал гридя Мизяка, по прозвищу Волчий Хвост.

Тот явился — сильный, молодой, нижняя челюсть выступает за верхнюю, а в глазах — наглость и бесстрашие.

— Звал, Добрыня Малевич?

— Да. Садись, Угоняевич, дело есть, — и оценивающе посмотрел на него: «Сдюжит ли? Совершит ли как следует или сдрейфит? Нет, я думаю, не обманет, выполнит». И проговорил:

— Служишь у меня скоро год, и не помню случая, чтобы мне пришлось тебя укорить за непослушание и расхлябанность. Молодец, Мизяк. Я тобой доволен. И надеюсь, новое моё поручение ты исполнишь с честью.

— Рад стараться, господин посадник.

— Доверяю тебе всё моё сокровище: сына Любомира и жену Несмеяну. Выбери себе пятерых мечников проворных, будешь им начальником. Вшестером вы отправитесь охранять повозку, где поедут мои родные. Привезёшь их в Чернигов-град, сдашь отцу Несмеяны — Претичу.

— Будет сделано, — улыбнулся гридь, — можешь не тревожиться.

— Погоди, Мизяк, это ещё не всё. По пути назад вы заедете в Вышгород и возьмёте там грех моих детей — девочек Неждану с Миленой, мальчика Савинко. Вместе с заболевшей хазаркой Юдифью. И доставите их сюда. Отвечаешь за всех головой. Помни, что твоя семья у меня под боком. Если что случится — шкуру с них сдеру, с брата или матери. Не взыщи.

— Сделаю всё как следует, — посерьёзнел тот. — Упрекнуть меня будет не в чем.

Уезжали под конец сентября. Маленький обоз был составлен из трёх кибиток: головная — с пожитками (сундуки с тёплой одеждой и подарками черниговцам); средняя — ребёнок и мать, а при них — деньги, драгоценности и лекарства; и последняя — нянька, стряпка и провиант. Трое возчиков восседали на передках. А охрана во главе с Мизяком так располагалась: двое справа, двое слева, и по одному спереди и сзади. Расставание было грустным. Несмеяна поцеловалась с маленьким Владимиром, волхвом Богомилом, подарила Живе гривну, обнялась с Добрыней.

— Сына береги, — наказал посадник.

Та, ещё не сняв руки с мужнего плеча, посмотрела на него — пристально, внимательно. Вышитый платок стягивал её узкое лицо; тёмные круги под глазами выступили явственней, губы были сжаты по-стариковски. Чёрные зрачки впитывали энергию мужа.

— Коли не увидимся больше, то прости, Добрыня, за всё, — просто сказала женщина. — Норов у меня, конечно, крутой, но любила я тебя от чистого сердца.

— Что ты, Несмеянушка! Будто расстаёмся с тобой навек! — засмущался он.

— Жизнь покажет... Поцелуй меня хоть в последний раз.

Брат Малуши наклонил голову жены и скользнул губами по её виску.

— Как покойницу, — оценила та. — Что ж, насильно милой не будешь...

Любомир сидел на краю возка, свесив ноги вниз. Щурился от рыжего солнца, хныкал, куксился. Пятнышки-экземы были у него на щеках и лбу.

— До свидания, Любомирушка! — произнёс Владимир.

Мальчик посмотрел на двоюродного брата глупыми глазами больного ребёнка, ничего не ответив.

Подошёл Добрыня, поднял сына на руки, крепко сжал слабенькое тельце, гладил по спине:

— Не хворай, сынок. И расти большой. Станешь воеводой — вместе соберёмся в поход, отгонять степняков от Святой Руси.

Любомира водрузили на колени к матери. Соловей произнёс заклинание:

— Ветры буйные, разгоните тучи и откройте солнце над главою путников! Да пребудет всегда над ними небо ясное, а под ними — дорога гладкая! Прочь летите, навьи! Охрани их, Попутник! От бугров и колдобин да от сломанных колёс, от разбойников-неприятелей, от зверей свирепых, от студёных рек! Пусть доедут они до Чернигова в полном здравии. И восславят вседержавного Рода вместе со Стрибогом, Сварожичем и Дажбогом! И да будет так! Отправляйтесь, милые...

Шустрые придверочники отворили ворота детинца. Выехал Мизяк на караковом жеребце, а за ним тронулись повозки, охраняемые бравыми гридями. Несмеяна всё смотрела на мужа, словно не могла оторваться. На руках её нюнил Любомир. Вот последняя кибитка прогремела по брёвнам. И ворота закрылись за всадником-замыкающим.

Тут, откуда ни возьмись, подплыла Верхослава. И сказала, хитро прищурившись:

— Сплавил жёнку? Думаешь, теперь дам своё согласие?

— Да пошла ты! — огрызнулся Добрыня. — Тоже мне, княгиня! — А когда уходил, добавил: — Я горел, да перегорел, понятно?

— Ничего, — ответила Верхослава. — Мы опять зажжём, вспыхнешь пуще прежнего!..

Но не до любви оказалось вскоре. Выступая на вече, брат Малуши объявил, что, с согласия Богомила, он намерен реформировать пантеон богов. Дескать, по Руси молятся Перуну да ещё Велесу, а у нас на Волхове — старые порядки. Надо воздвигать новых идолов, заменяя старых.

Что тут началось! Угоняй и Лобан начали кричать о предательстве. Даже Бочка и Рог высказались против. А к проникновенному слову Соловья мало кто прислушался.

— Ставь своего Перуна где хочешь! — разглагольствовал Угоняй. — Но холма Славно не трожь. Сунешься — убьём. Говорю при всех.

— У тебя Велес рядом стоит с детинцем, где Велесова улица, — что ещё тебе надобно, посадник? — вторил ему Лобан. — Или цель у тебя другая — перессорить всех, смуту заварить, а потом призвать дружину — или киевскую, или же варяжскую, уничтожить вече?

Ухватившись за слова Угоняя, Богомил предложил водрузить Перуна в рощице за городом — там, где из Ильменя начинается Волхов. Эта идея неожиданно всем понравилась, и её поддержало большинство. Расходились с веча в хорошем настроении.

По заказу Добрыни и под наблюдением Богомила лучшие новгородские плотники выбрали в лесу мощный крепкий дуб и, срубив, обработав, очистив, высушив, стали вырезать из него кумира. Получился Перун суровый: брови сдвинуты, губы сжаты, длинные усы, а в руках кресало — он из кремня высекал молнию-огонь. В роще утрамбовали круглую площадку (по диаметру — ровно 10 саженей), в центре поставили Перуна, а вокруг него, по черте площадки, сделали основания для восьми костров: север, юг, запад, восток — и четыре промежуточных.

Праздник открытия святилища провели накануне родительской субботы (26 октября). В жертву принесли чалого коня (светлого, с чёрными гривой и хвостом). Накануне его кормили белым хлебом три дня. Голову обмазали мёдом, в гриву заплели ярко-красные ленты. В полночь коню на шею привязали два солидных жернова и под звуки музыки утопили в Волхове. Не успела жертва скрыться под водой, как вокруг Перуна запылали костры. Их теперь полагалось поддерживать постоянно. Если пламя гасло по вине одного из служителей (младших помощников Богомила — причт), то несчастного предписывалось казнить. Культ Перуна был намного жёстче культа Рода. Бог войны Перун мог ассоциироваться с римским Марсом. Впрочем, и с Юпитером тоже — громовержцем и огнеметателем, беспощадным тираном, сила гнева которого не имела границ.

А в родительскую субботу поминали усопших. Князь Владимир вместе с мамкой Живой собирались поставить блюда из зёрен и мяса в домовину к Асмуду. По обычаю, мёртвого наставника сожгли, кости перетёрли, ссыпали прах в глиняную урну и поставили на кладбище-жальнике на столб, в небольшую избушку-домовину без одной стены. Через это отверстие полагалось приносить покойнику пищу — в марте на Радуницу, в октябре на родительскую субботу. (Как легко догадаться, этот столб с домовиной превратился у нас в фольклоре в знаменитую избушку на курьих ножках, обиталище Бабы-Яги — Костяной Ноги, Лиха Одноглазого — олицетворения смерти.) Мальчик любил старого наставника, тяжело переживал его гибель. Убеждал Добрыню учинить строгий суд над людьми Лобана, по вине которых Асмуд получил смертельную травму. Но Добрыня не хотел лишний раз обострять отношения с Угоняем и назначил штраф — восемь гривен с каждого. Инцидент был исчерпан мирно. Не успели однако Жива и Владимир собраться на жальник, как примчался посыльный от Богомила. И принёс тревожную новость: потерялась Вожена, младшая сестрёнка Божаты. Вышла за ворота и пропала.

По приказу Добрыни в поиски включилась городская дружина. Прочесали улицы, берег Волхова, близлежащий лес — всё безрезультатно. Девочку не видел никто.

Доброгнева, жена Соловья, плакала и заламывала руки. А Божата ходил всклокоченный, говорил: «Это неспроста», — и смотрел на всех испуганными глазами. Сам кудесник, перепробовав все обычные средства, начал ворожить: облачился в белые одежды, запалил какие-то священные прутики, отчего клеть наполнилась фиолетовым дурманящим дымом, говорил молитвы и чертил на полу знаки из кабаллистических книг. Наконец погрузился в транс, рухнул на пол, мелко задрожал, ударяясь затылком о пол. На губах появилась пена. Через час, очнувшись, волхв сказал:

— Дочь похитили. Держат взаперти. Ей грозит опасность.

— Где? — спросил Добрыня.

— В винном погребе у Лобана.

Бросились туда. У ворот замешкались: челядь говорила, что хозяина нет, отворять не велено, а иначе Лобан всем снесёт голову.

— Не откроешь — высадим! — закричал посадник. В голосе его было столько силы, что холопы перепугались. Звякнули засовы, и ворота медленно растворились.

На крыльце возник Угоняев сын. Он глядел исподлобья.

— Кто позволил вам, — произнёс Лобан, — проникать в чужие владения? Новгородский устав гласит: ни Подвойский, ни тысяцкий, ни посадник даже в дом чужой взойти не имеют права, коли нет на то разрешения от хозяина.

— Хватит, хватит глаголить, — оборвал его брат Малуши. — Если ты не выдашь сюда Божену, мы размечем твои хоромы по досточкам.

Ни единый мускул не скривился в лице старосты Плотницкого конца. Он спросил равнодушно:

— Кто такая Божена? Я её не знаю.

— Дочка Соловья! Ты её похитил!

Угоняев сын выпятил губу:

— Я? Похитил? Докажи, посадник.

— Отвори мне свой винный погреб. Там она сидит.

— Слишком много хочешь... Впрочем, я готов. Только если в погребе никого не будет, чем заплатишь мне, Добрыня, за свои наветы?

— Подарю тебе перстень — золотой с изумрудом, — и посадник, сняв с руки перчатку, показал кольцо, украшавшее безымянный палец.

— Хорошо, идём. — Он сошёл с крыльца и направился через двор, к входу в погреб. Брат Малуши спешился и пошёл за ним.

— Эй, Чечётка, отомкни замок! — приказал Лобан, подозвав холопа. Тот повиновался. — Свечку запали. Здесь темно, как у лешего в заднице... — И спустился первый вниз.

В погребе было влажно и довольно зябко. Винные бочонки находились в специальных лунках. Фитилёк свечи еле слышно потрескивал.

— Ну, ищи давай, —хмыкнул староста.

— Здесь ли, Божена? — произнёс посадник. — Это я, Добрыня. Отзовись и пойдём домой.

Но в ответ — ни звука.

Дядя Владимира стал простукивать каждый из бочонков, стены погреба, осмотрел пол и потолок. Никого не найдя, он стянул с пальца перстень и отдал Лобану.

— То-то же, древлянин, — продолжал глумиться Угоняев сын. — Но кольцо — это слишком мало. Я желаю выслушать твои извинения. При дружинниках, наверху.

Выбрались на свет. Обернувшись к противнику, брат Малуши проговорил:

— Что ж, прости, Лобане. Гнева не держи. Мы ошиблись.

Тот стоял, руки в боки, заявил нахально:

— А теперь убирайся прочь. В первый раз прощу, а в другой — не спущу, жалобу составлю для разбора на вече.

За ворота выехали в молчании.

Поиски Вожены длились вечер и ночь напролёт. А наутро, выйдя на Перынь (к святилищу Перуна), люди Добрыни содрогнулись от ужаса. Их глазам предстала жуткая картина: все костры затушены, по бокам лежат два подручных Богомила с перерезанным горлом, а внизу, возле основания идола, — бездыханное тело девочки. На груди у неё лежала береста с надписью: «Вот тебе и Перунова жертва».

Прискакав на место трагедии и не в силах вынести кошмарного зрелища, новгородский посадник надвинул на глаза шапку. Прохрипел, стиснув зубы:

— Ненавижу. Убийца, тать. Я с тобой ещё расквитаюсь, Угоняй.

Вышгород, осень 971 года

Путешествие до Чернигова было без каких-либо приключений. Останавливались в Смоленске у двоюродной сестры Несмеяны, вышедшей замуж за радимича — боярина Туку, ели знаменитые смоленские пироги с белыми грибами и пережидали дождливые дни. Мальчик хотя и выглядел по-прежнему нездоровым, выносил дорогу неплохо, плакал мало, кашлял изредка и вообще вёл себя прилично. А жена Добрыми говорила с приятным удивлением: «Может быть, и впрямь южный воздух вылечи т его?»

К Волчьему Хвосту дочка Претича относилась вначале холодно. Он её немного путал. Зная неприязнь Угоняя к «чужанинам», Несмеяна держала ухо востро. Иногда, ночуя в своей кибитке, отрывала голову от подушки, чтобы лучше слышать: не ползёт ли кто? — и сжимала в руке маленький кинжал. Но потом, видя предупредительность гридя и его душевную простоту, стала доверять. Под конец даже приходила к костру дружинников — слушать небылицы про разбойников и нечистую силу. Иногда подтягивала песни. Но дистанцию «старшая — младшие» соблюдала всегда. А дружинники, помня нрав боярыни, относились к ней подчёркнуто вежливо.

Ближе к родительскому дню прибыли в Чернигов. То-то было радости в доме Претича! Внук приехал! Доченька любимая! Старый князь не знал, как им угодить, чем попотчевать и в какой клети разместить. Претич ходил весёлый, балагурил, утешал Несмеяну: «Не печалься, девонька. Никуда Добрыня не денется. Парень молодой. Перебесится — и притихнет. А внучка́ на ноги поставим — в Новгород вернётесь. Вновь возьмёшь сваво в ежовые рукавицы».

А Мизяк, отдохнув со своими мечниками с недельку, повалявшись на пуховых перинах и попив пива с медовухой, прихватив три своих возка, в первых числах ноября устремился в Вышгород. Благо пути было — день и ночь верхом, вдоль реки Десны.

В город въехали рано утром. Розовое солнце освещало черепичные крыши княжьих теремов. Потемневшие брёвна стен создавали впечатление ветхости. Цепи подъёмного моста, перекинутого через ров, были точно две мёртвые змеи с проржавевшей кожей Ольгин град казался слегка заброшенным.

Проскакав ко дворцу Добрыни, Волчий Хвост повелел прислуге доложить о своём приезде. Перед ним открылись ворота, и Мизяк увидел на крыльце девушку — стройную, красивую, с карими глазами и длиннющей тёмно-русой косой, перекинутой со спины на грудь. В мочках у неё болтались серёжки. Брови густые — чистый соболь! — плавно переходили одна в другую на переносице.

— Здравия желаю, господин новгородский сотский, — поклонилась девица.

— Будь здорова и ты, красавица. Как тебя звать-величать, кто ты будешь?

— Я — Неждана Добрынична, дочка господина посадника.

— О, да ты взрослая совсем! Сколько ж лет тебе? — удивился юноша.

— Да тринадцатый пошёл в месяце изке.

— Славно, славно! А меня зовут Мизяк Угоняевич, а по прозвищу — Волчий Хвост.

Дочь Добрыни прыснула:

— Отчего же так?

— Шапку носил такую, волчий хвост висел. Мне и не обидно. Я уже привыкший.

Соскочил с коня, на крыльцо взошёл. Молодой, скуластый. И косая сажень в плечах. Сердце у Нежданы заколотилось. «Он, конечно, не красавец, — промелькнуло в её уме, — вон какая челюсть. Но глаза приятные. И лицо хорошее. Неужели он?!»

— Заходи в палаты, господин новгородский сотский, милости прошу. Как там тятенька? Получил ли мою челобитную с Вавулой Налимычем?

А когда Неждана услышала, что они приехали их забрать, то едва не бросилась на шею дружиннику:

— Боженьки мои, Берегиня, Лада и Леля! Я не верю своим ушам! Да неужто? Слышите, Милена, Савинко? Тятенька зовёт нас приехать в Новгород! Будем жить у него во дворце, вместе с нашим двоюродным братцем, князем Владимиром. Поблагодарите господина новгородского сотского. Мы поедем к тятеньке под его охраною!

Девочка и мальчик поклонились в пояс. Было им на вид лет по пять: у Милены светлая коса, завитки на лбу, синие глаза, нос пупырышком; у Савинко, наоборот, — волосы прямые и чёрные, карие глаза (правый слегка косил), нос прямой и узкий.

— А Юдифь? — спросил Угоняевич. — Как её здоровье?

У Нежданы потемнело лицо:

— С каждым днём ей всё хуже. Есть и пить не хочет, лишь кричит и бьётся. Мы её привязываем к одру.

— Плохо дело. Ну, да что ж теперь? Велено её привезти. Надо будет — спеленаем, как малое дитя, и положим в третий возок. Чай, дорогу-то худо-бедно перенесёт.

Начались приятные хлопоты: сборы необходимых вещей в дорогу. Старшая дочь Добрыни всем руководила, как взрослая, и порхала по галереям дворца — лёгкая, весёлая. На ходу напевала песенки. Складывали свои сундучки и Савинко с Миленой. А дружинники грузили в кибитки поклажу, брали запасные колёса, чистили коней. Было решено выехать с рассветом.

Ночью Неждана не сомкнула очей, всё перебирала в уме, не забыла ли взять чего, как они поедут и успеют ли добраться до места до начала морозов. Только задремала, как услышала крик Юдифи: сумасшедшая выплюнула кляп и вопила нечеловеческим голосом что-то несообразное. Только утихомирили её, как ночное небо стало розоветь на востоке, и ложиться вновь было уже бессмысленно. «Отосплюсь в дороге», — подумала девушка, волосы приглаживая перед зеркальцем; ей хотелось выглядеть получше — близость Мизяка её вдохновляла.

Проводить отъезжающих высыпала челядь: конюх, стряпка, придверочник, ключница, дворовые девки... А тиун (управляющий хозяйством), толстый и ленивый, с потным лоснящимся лицом, говорил, пыхтя:

— Так что, милая боярышня, передай тятеньке, что оброк собираем по уставу, но случился недород, и поэтому брашна взяли меньше...

— Передам, передам, — издевательским тоном отвечала Неждана. — Всё, как было, так и передам. Тятенька приедет и с тобой, Суметка, потолкует по-свойски!

Вынесли обёрнутую в белое полотно и завязанную, как покойницу, Юдифь. Рот ей закрывала также полоска материи. А безумные, вылезшие из орбит глаза, ничего не видя, таращились. Впечатление было тяжким. Положили несчастную в кибитку и задёрнули полог.

— Ну, благослови вас Попугник! — пожелала ключница.

— Вам — счастливо оставаться! — поклонилась Неждана на прощание. — Не держите зла. Коли выпадет нам судьба, то ещё увидимся, — и залезла на свой возок.

Маленький обоз тронулся в дорогу.

Путь сдружил молодых людей. На привалах они болтали, вместе ели, угощая друг друга. А Савинко часто ехал на коне Мизяка, сидя впереди, у седла.

Как-то, миновав крепость Родню (ныне — городок в Тверской области), вышли Неждана и Мизяк на песчаный волжский берег между сосен — посмотреть закат и набрать воды. Неожиданно он привлёк её и жарко поцеловал в губы. В первый момент девушка забилась, точно птаха в силке охотника, но потом медленно обмякла, потянулась к юноше, шею обвила тонкими руками и глаза прикрыла. Поцелуй длился очень долго. А когда отстранились друг от друга, то Неждана опустила чело, сразу застеснявшись.

— Отпусти, Волчий Хвост, — кротко попросила она. — Али кто увидит?

— Ну и пусть, — усмехнулся юноша, не снимая рук с хрупкой талии. — Ты мне очень люба. Я хочу на тебе жениться. Люб ли я тебе?

У Нежданы дрогнули ресницы:

— Ты мне тоже нравишься... Вот приедем в Новгород — спросим разрешения у тятеньки. Коли будет на то его воля — стану твоей водимой.

— Твой-то разрешит, — засопел Мизяк, — а вот мой станет возражать. Он не любит киевских. А древлян — тем паче.

— Ну, тогда — гляди, — хитрым глазом посмотрела на него дочь Добрыни. — Выйду за другого. Передумаю — больше не поймаешь! — Вырвалась, побежала прочь.

А дружинник, проклиная отца, брата и себя, потащился следом, прилагая героические усилия, чтоб не расплескать воду из ведёрка, полного до краёв. Ночью он заснул, подложив под голову конское седло, а когда рассвело, выяснилось, что ночью сумасшедшей хазарке как-то удалось развязаться, и она сбежала неизвестно куда. Стали искать, кричать, аукать. Только разве сыщешь? Ненормальный человек — может в воду кинуться, может угодить в лапы зверя, может заплутать где-нибудь в лесу Дело дохлое!

Взмокший Мизяк сидел на пеньке, пот утирал со лба шапкой с меховой оторочкой, тихим голосом повторял испуганно:

— Мне конец теперь. Киевлянин скажет, будто я нарочно. Выгонит из мечников и назначит кару. Опозорит напрочь...

Девушка пыталась его утешить, говоря, что вступится, убедит отца, что Мизяк в случившемся не виновен вовсе.

Киев и окрестности, осень 971 года

Церковь Ильи-пророка на Подоле празднично смотрелась: ладная и лёгкая, аккуратная и воздушная. Сбоку — высокое крыльцо, козырёк над ним, прочные ступени. Входишь — слева церковный служка свечками торгует, ладанками, крестиками нашейными. Можно просто опустить денежку в специальную кружку — на церковные нужды. Справа — притвор, где обычно ставят гроб с отпеваемым покойником. Справа дальше — небольшие ещё ступеньки и уже выход к алтарю. В золотых окладах — аскетичные лики Иисуса Христа, Пресвятой Богородицы, всех апостолов и Ильи-пророка. Надписи на кириллице. И мерцающий свет восковых свечей.

После службы отец Григорий попросил Анастасию остаться. А когда церковь опустела, он сказал вполголоса:

— Дочь моя, в задней клети ожидает тебя неизвестный путник.

— Кто? — отпрянула Настенька, распахнув глаза.

— Погляди — увидишь.

— Кирие елеисон! Господи помилуй! — и, перекрестившись, проскользнула за аналой.

Человек стоял к ней вполоборота и глядел в оконце. Но она не могла не узнать с первой же секунды: эти завитки смоляных волос, шея, плечи... Прислонившись к косяку, прошептала хрипло:

— Милонеженька... мой родимый...

Обернувшись к Насте, он всмотрелся в дорогое лицо. Юная гречанка была само совершенство: чёрные глаза, наполненные слезами, пальчики прижаты к розовым губам, нежное запястье... Годы лишь усилили её красоту; девочка-подросток исчезла; все черты стали мягче, одухотворённее; да и вряд ли на земле можно встретить что-либо прекраснее, чем шестнадцатилетняя любящая женщина, да ещё в минуту встречи со своим обожаемым!

Милонег, взволнованный, восхищенный, сделал шаг вперёд и упал перед ней на колени. Взял её за левую руку, голову склонил и уткнул лицо в мягкую ладонь. Ощутил кольцо, посмотрел: да, то самое, из Переяславца, его! И сказал сквозь слёзы:

— У меня такое же. Видишь?

Опустившись перед ним на колени, Настенька прижала руку Милонега к груди. И произнесла:

— Мы с тобой ими обручились... Перед Господом нашим Богом... Ныне, присно и во веки веков!

Он поцеловал её руку, а она — его. Он проговорил:

— Я люблю тебя.

И она ответила:

— А моя любовь — больше, чем любовь. Это — агапэ.

— И моя — тоже агапэ...

Он коснулся её губ — нежно, ласково. Поцеловал. А потом — в складку возле носа. В тень, которую отбрасывали ресницы на щёку. В сомкнутые веки. И опять спустился к её тубам — начал целовать крепче, жарче, и она ответила. Оба растворились в поцелуе — восхитительном, как весенний гром.

Тут открылась дверь, и вошёл священник.

— О, не оскверняйте, дети мои, наших Божественных чертогов! Бо в храме находитесь, а не в одрине! — укорил их отец Григорий.

Милонег и Анастасия, стоя перед ним на коленях, опустили долу глаза. Оба держались за руки.

— Бог есть любовь, — пискнула в своё оправдание бывшая монахиня.

— Да, владыка, благослови нас, — поддержал её Савва.

— Вьюноша, окстись! — отмахнулся священослужитель. — Ярополк — муж ея. Пусть не венчаны по христианскому обычаю, но к тому принудили обстоятельства. Не возьму греха на душу. Святослав уж спалил одну церковь, потому как раба Божья Анастасия в ней укрылась. Хватит! И вообче вам пора расстаться. Дабы не прознали княжеские псы, кто способствовал вашему свиданию.

Молодой человек закручинился:

— Не бывать нам с тобою, Настенька... Послан князем к Люту просить помощи. Святослав застрял в низовьях Днепра, а пороги закрыты злыми степняками. Войско соберём — и пойдём на выручку. Если меня убьют — больше не увидимся...

— Нет, прошу! — вскрикнула гречанка, стискивая ладони любимого. — К Люту не ходи! Он тебя погубит. С Ярополком у них вражда, и Свенельдич войско не соберёт. Лучше убежим! Хоть к Олегу в Овруч!

Жериволов сын отрицательно мотнул головой:

— Не могу. Я поклялся князю.

Несчастная женщина стояла на коленях:

— Если ты умрёшь, так и я умру. Без тебя мне не будет жизни.

Он прижал Настеньку к себе — словно запоминая, как трепещет она у него в руках, запах её волос, худенькие плечи, — а потом велел:

— Будет. Уходи. Может, обойдётся. Ведь на всё — воля Божья.

— Не уйду! — всхлипнула она. — С места я не стронусь... Не гони меня, пожалуйста, милый, дорогой Саввушка...

Милонег сказал:

— Ты по-русски выучилась прекрасно... Милая, ступай. И молись о том, чтобы свидеться вновь. Коли Бог захочет, то никто нас не разлучит.

Он помог ей подняться. Бесконечно долго смотрели в глаза друг другу. Но потом бывшая монашка отвернула лицо и, поправив на голове съехавший платок, выбежала за двери. Молодой человек пребывал в безмолвии.

— Люта берегись, — возвратил его к реальности пастырь. — Он в последнее время разошёлся совсем. Требует от князя Овруч воевать.

— Ярополк не пойдёт на брата.

— Да, пока идти вроде не желает. Но характер у Ярополка нетвёрдый. И Свенельдич может настоять на своём.

— Надобно отвлечь общими заботами — двинуться совместно с князем Олегом и спасти их отца.

— Вряд ли что-то выйдет... слишком раздор велик... Но попробовать не мешает... Да благослови тебя Бог, светлая душа! — и отец Григорий перекрестил Савву.

Но пессимистические прогнозы Насти и священника, к сожалению, подтвердились. Лют ему не поверил. Он сказал:

— Быть того не может, чтобы Святослав нас просил о помощи. У него было столько воинов — сорок тысяч в первом походе, сорок тысяч во втором, да ещё союзники. Этой силы хватит, чтобы проглотить всю Иеропию!

— Хватит, да не хватит, — опроверг его Милонег. — Греки и болгары оказались хитрее князя. А теперь ещё печенеги давят.

— Да куда ж идти на исходе грудня, глядя в зиму? Нет ни сил, ни средств. Пусть Олег идёт, коли пожелает. Мы не двинемся.

Юноша не выдержал:

— Как ты можешь, Мстиша? Там же твой отец!

Воевода посмотрел на него сверху вниз:

— За него я не беспокоюсь. Старый хрыч выйдет невредимым из любой передряги. Он непобедим.

— Я хочу видеть Ярополка, — топнул сапогом Жериволов сын. — Не поеду в Овруч, с ним не потолковав.

— Князь хворает, — смачно зевнул Свенельдич. — И к нему никого не водят. Даже Настеньку... Кстати, — оживился Мстислав, — должен тебе сказать, что она теперь — моя полюбовница. Да, явилась ко мне в купальню по собственной воле... Ох, и жаркие же объятия у этих гречанок! Хоть и титьки маленькие, как прыщики...

— Замолчи! — покраснел шурин Святослава. — Скажешь про неё хоть единое слово — я тебя убью!

Тот пожал плечами:

— Ну, молчу, коли ты не хочешь. Но клянусь Перуном, что она моя. Вы ещё не успели свидеться? Спросишь у неё — и она подтвердит. Кстати, Ярополк тоже это знает. Ничего, смирился.

— Тварь! — вскипел Милонег. — Я такой напраслины не могу спустить. Защищайся, Лют! — и схватился за меч на поясе.

Но Мстислав лишь негромко свистнул. В двери вбежали дюжие охранники и набросились на гонца Святослава. А Свенельдич махнул рукой:

— Бросьте его в темницу: Посидит и охолонится. Завтра продолжим начатую беседу.

Надо сказать, что узилище в Киеве было местом не самым славным. Строго говоря, все его боялись. Мало кто в нём выдерживал несколько дней подряд. И не мудрено: пленника кидали в двухметровую яму, грязную, сырую и мрачную, на бревенчатый пол, припорошённый чёрной гнилой соломой. Дырку в потолке задвигали каменной плитой. Узник сидел без света, воздуха и пищи. Если его не вынимали неделю, он лишался сознания и его поедали крысы. Через десять дней можно было вытаскивать чисто обглоданный остов, без волос и одежды.

Милонег простоял всю ночь, отгоняя крыс носком сапога и с надеждой глядя на потолок: каменная плита оставляла крохотный зазор, побелевший с рассветом и дававший возможность отличить день от сумерек. Но зазор снова потемнел, а за сыном Жеривола так и не пришли. Ноги уже гудели. Он ходил по подвалу взад-вперёд, натыкаясь на стены. Но потом решил этого не делать: на ходу дышать приходилось чаще, и подвальный воздух становился всё более удушливым. Милонег попробовал стоять на руках, чтобы кровь отлила от ног, но не выдержал долго. На рассвете второго дня он уже сидел, чувствуя сквозь сон, как несносные крысы бегают по нему. Он ленивым движением сбрасывал их с себя. А когда крыса укусила его за палец, вскрикнул и вскочил. Щель у каменной плиты пропускала свет. «Значит, новый день, — догадался Савва. — Ну, теперь уж меня достанут». Но до вечера вновь за ним не пришли. Милонег начал задыхаться. Пот бежал по его лицу. Синие круги возникали перед глазами. Чтобы взять себя как-то в руки и не рухнуть на смрадный пол, он произносил когда-то выученные стихи и слова былин, песни пел. Голова трещала. Рот стал сухим и кислым. Ноги подгибались в коленках. Ночь прошла на грани безумия. Но опять разгорелся день, и плита медленно отъехала, нехотя рыча.

Узника подняли. Он стоял ослепший (после темноты на свету), весь расхристанный и с трёхдневной неприятной щетиной.

Но прибраться ему не дали и в таком растерзанном виде повели к Свенельдичу. Тот сидел, развалясь на лавке, и смотрел на юношу покровительственно-лениво:

— Извини, дружок, про тебя забыл. Всё дела, дела... Вот и выскочило из памяти, что сидишь в темнице... Ну, исчезло твоё желание на меня бросаться? Хорошо, это очень мудро... Я беседовал с Ярополком о возможной помощи князю. Он согласен, что послать дружинников мы не в состоянии. На кого тогда бросим Киев? Каждый человек — на счету. Можем поспособствовать только пищей — соберём обоз и отправим к югу. Обходным путём, через Южный Буг. Если ты возглавишь...

— И на том спасибо, — произнёс шурин Святослава. — Может, хоть Олег войско снарядит.

— Да, езжай-ка в Овруч. Но сюда войско не веди. Мы с Олегом в ссоре. Наш обоз будет ждать тебя у истоков Ирпени через десять дён. Понял? Молодец. Конь уже готов и стоит осёдланный около ворот.

— Дай мне хоть умыться! — больше попросил, чем потребовал Милонег.

— Некогда, дружочек. Святослав ждать не может.

— Я хочу встретиться с отцом, Жериволом!

— Чтобы передать письмо для Анастасии? Это ни к чему; Я скажу Жериволу всё, что нужно, низко поклонюсь. А когда отважные войска князя возвратятся в Киев, вы и поцелуетесь...

Как ни чувствовал слабость юноша, но достало сил стиснуть кулаки:

— Издеваешься, Мстише, да? Хочешь гибели светлейшего?

Волчьи глаза Свенельдича хищно сузились:

— Что ж он думал — заберёт у меня Древлянскую землю и как с гуся вода? Брошусь помогать, приползу на пузе? У Клерконичей имеется гордость. Мы обид не прощаем. Виноват — получай!

— Мстише, берегись. Коли князь вернётся, то пощады не будет.

— Что ж, пускай попробует. Там и станем думать, — Лют расхохотался и махнул охранникам, чтобы увели Милонега.

Полчаса спустя он уже скакал по Подолу. Спешился у дома Вавулы Налимыча, постучал в ворота и назвал себя на вопрос холопа. Тот открыл мгновенно. Дочка же купца, выбежав во двор, ахнула, всплеснула руками:

— Милонег Жериволич, ты ли это?!

— Я, Меньшута, я. Сделай милость, разреши умыться-прибраться. И соснуть часок. Умираю — ноги меня не держат.

— Проходи, об чем разговор! Ты — желанный гость.

— Нет, рассиживать некогда. До захода солнца должен приехать в Малин. Я и так потерял очень много времени.

— Как прикажешь, Милонег Жериволич.

— Называй меня по-христиански — Савва.

Затопили баньку. Принесли чистое бельё. Накормили пирогами да кашами. Уложили спать. Ровно через час, как и было велено, дочь Вавулы Налимыча заглянула в горенку — разбудить проезжего. И залюбовалась дивной красотой: спящий Милонег, кудри на подушке, сильная, красивая шея и с горбинкой нос. Подошла на цыпочках, встала на колени и, не в силах преодолеть искушения, нежно поцеловала в губы. Он открыл глаза. Тихо проговорил: «Настенька, любимая...» Но потом очнулся, понял свою ошибку:

— Извини, Меньшута. Мне спросонья почудилось...

— Ничего, бывает... — Девушка стояла румяная, как осеннее наливное яблочко.

— Ты красивая, — восхищённо произнёс Милонег и спустил ноги на пол. — Хочешь мне помочь?

— Всё, что скажешь, Савве.

— Я черкну пару строк. Передай отцу.

— Будет сделано.

Милонег написал на куске бересты:

«Отче мой! Лют не дал увидеться. Я здоров. Буду возвращаться к Святославу на юг через десять дней. Жди меня у истоков Ирпени. Любящий тебя сын».

Пряча бересту на груди, девушка спросила:

— А для Настеньки?

— Ничего не надо, — юноша нахмурился. — И держи язык за зубами, ясно?

— Ясно, Савве.

— Ну, прощай, — он поцеловал её в щёку и взмахнул рукой: — Да спаси Бог тебя за твою доброту!.. — и, пришпорив коня, поскакал на север.

Хлынул дождь, промочив всадника до нитки. Конские копыта вязли в непролазной грязи. Ветер налетал как ошпаренный, сёк водой лицо, шапку норовил унести. День уже клонился к закату, а несчастный путник лишь подъехал к Здвижи. Дождь и ветер немного стихли, и купание было не таким отвратительным. А на мост, перекинутый через Иршу к Малину; въехал уже в темноте кромешной. Постучал в ворота, кликнул стражу. Та сначала обругала его: мол, ступай, откуда пришёл, время позднее, никого не впускаем. Но угрозы о гневе Святослава, Жеривола и всех богов возымели действие. Лязгнули засовы. Савва проехал в город. Переночевав, отправился дальше — в Овруч.

Князь Олег встретил его с приятным удивлением:

— Здравствуй, дядечка! На себя не похож: грязный, мокрый... Не стряслось ли что?

— И тебя не узнать, племянничек, — возмужал, подрос. Голову бреешь по-святославовски. И серьга такая же — ну, дела!..

Сын действительно превратился в копию отца: отпустил оселедец и усы, был в простой рубашке, вышитой у ворота, золотую серьгу в ухо вдел. Но глаза, очертания губ, небольшая горбинка на носу выдавали в нём жериволовскую породу. Милонег даже подивился: вроде Святослав перед ним, только молодой, а вглядишься пристальней — точная Красава, этот жест — средний палец и большой, сжатые в кольцо, — ей принадлежал. Чудеса, да и только!

— ...Да, стряслось, — согласился Савва. — Дай, во что одеться. Сядем — расскажу.

Вскоре они сидели в тёплой клети, пили жаркий сбитень и вели беседу. Князь Олег, озабоченный новостями, щипал задумчиво ус. Вопрошал вполголоса:

— Как же быть? Как быть? Если сам поеду или дам дружинников — Лют захватит Овруч. Он и так без зазрения совести рыщет в моих лесах. Что ни лето — новая охота. А Путята раз его поймал — так затеял бой и прирезал двух моих людей. Подбивает брата взять меня в полон и затем убить.

— Но отец ваш не вырвется без вашей поддержки. В Новгород скакать далеко, десять дней, может быть, и более. Претич стар, и пока войско соберёт, на ладьи погрузит — снег уже пойдёт. Не успеем вовремя.

— От моей тыщи-полторы всё равно будет мало проку. Это капля в море. Вот еду я могу отправить с обозом...

Милонег сказал:

— Плюнь на Овруч, леший забери! Разве в этом счастье? Как ты сможешь жить, коли будешь знать, что отцу не помог и поганые его загубили?

— А уйти из Овруча — чистое безумие, — отвечал Олег. — Вотчину сдадим и отцу не поможем, и погибнем сами.

Трещал огонь в печи. Розовые блики прыгали по стенам.

— Я и брат в этом не виновны, — убеждал дядю князь. — Весь поход на Балканы был Руси не нужен. Не подумал заранее, а теперь расхлёбывай.

— Он отец, Олеже!

— Он такой же, как и дедушка Игорь. Стал трясти древлян незаслуженно — те его и убили. Алчность не приводит к добру. Надо быть расчётливым, как в игре в затрикий.

— Иногда поступаешь вопреки рассудку. Например, если сильно любишь...

— Настоящий князь не имеет права поддаваться чувствам.

— Значит, нет?

— Я пошлю обоз.

— Ну смотри, племянник. Как бы не раскаяться...

Но Олег стоял на своём. Сборы провианта заняли неделю. За три дня до намеченного срока Милонег во главе обоза поскакал к истокам Ирпени.

Там он ждал отца. Жеривол приехал с возами на вторую ночь. Волхв похудел, и от этого его орлиный нос как бы выпятился вперёд. А копна волос, жёстких и седых, стала вроде жиже.

— Ты болеешь, отче? — обратился к нему наследник после поцелуев, объятий и разглядывания друг друга.

— Прихворнул недавно, — и кудесник покашлял. — Грызь была в суставах, пальцы не сгибались. Вылечился немного. Ну а ты, сыночек? Видный стал, могучий.

— А, — махнул рукой Милонег. — Еду умирать. Положение Святослава гибельное.

— Нет, не говори такие слова. Я однажды тебя уже потерял — больше не хочу. — Он погладил его ладонь. — Накануне отъезда я гадал. Бросил три дощечки — две легли белой стороной и одна только чёрной. Значит, будет трудно, но выживешь.

— Ой, не знаю, не знаю, тятя... Расскажи лучше, как там в Киеве? Я ни с кем не успел увидеться, кроме Люта.

— Плохо, сынка, плохо. Ярополк болеет, а Мстислав делает что хочет. У него сын родился убогий — от Найдёны, дочери Иоанна. Чистый дурачок: слов не понимает. Может, оттого, что Свенельдич поколотил жену на сносях. Вроде бы она украла у него из шкатулки ценные пергаменты.

— Это Бог наказал Люта за его свирепость... Я хочу спросить: правда ли, что Настенька — полюбовница Мстиши?

Жеривол посмотрел на сына с недоумением:

— Да с чего ты взял?

— Он мне сам похвастал.

— Нет, не думаю. Мы бы слышали. Слухами земля полнится. А о Настеньке и о Мстише разговоров не было, — он слегка помедлил. — Любишь ли её?

— Больше жизни, отче.

— Бедный мой сынок! — чародей провёл пальцами по его щеке; пальцы слегка дрожали. — Вот напасть на тебя свалилась. Что ты в ней такого нашёл? Ну, пригожая, ну, душевная. Да таких по Киеву бесконечно ходит. Выбери любую и женись на счастье. Вон Меньшута Вавуловна — что за умница, загляденье просто!

Савва произнёс:

— Ничего не выйдет. Настенька — мой крест. Так записано на небесных скрижалях. Ни она, ни я — друг без друга не сможем.

Волхв ответил:

— Кто-то на тебя порчу напустил. Я её сниму.

Сын отпрянул:

— Нет, не смей, не смей! Это смысл моей жизни. Всё, что делаю, только с её именем. Отними у меня любовь — я лишусь того, для чего дышу. Пусть мы никогда не окажемся вместе; знать, что Настенька есть на свете, что здорова и невредима — высшее для меня блаженство.

Чародей взглянул на него печально:

— Вот христианские ваши штучки... «Всепрощение»! «К ближнему любовь»! Если каждый будет думать гак, человеческий род угаснет.

— Нет, возвысится.

Говорили долго. А наутро 23 ноября Милонег должен был уехать. Жеривол достал из шкатулки три медвежьих когтя, сыну протянул:

— Хоть не веришь больше в русских наших богов, положи у сердца. Есть они не просят, а, быть может, охранят тебя от стрелы да палицы. Обещай, что не выбросишь.

— Обещаю, тятя.

Стиснули друг друга, постояли секунду — щека к щеке — и, вздохнув, расстались. Юноша вскочил на коня, поскакал вперёд, в голову обоза, и ни разу не обернулся. Утирая слёзы, волхв смотрел на его фигурку и шептал вослед жаркие молитвы.

Днепровские пороги, весна 972 года

Не успел сойти снег, как у князя окончательно вызрела идея наступления на Кирея. Святослав приободрился. Если в зимние месяцы он ходил неприкаянный, злой на всех — на подручных, на своих сыновей, не пришедших на выручку, и на Милонега, возвратившегося без армии, — а напившись браги, жалким голосом говорил, что к нему во сне являются Ольга и Красава с Малушей, зазывают идти с собой, — и примета это зловещая, — то теперь у него вспыхнули зрачки и лицо приобрело прежнее упрямое выражение. Святослав стал прежним: властным, жёстким и решительным до безумия.

Он собрал воевод за пустым столом (есть и пить было нечего) и сказал, глядя холодно:

— Завтра выступаем. Воинов осталось не более пятнадцати тысяч. Остальные больны. Восемь тысяч даю Свенельду и Вовку Вы пойдёте вдоль по правому берегу и возьмёте на себя неприятельскую атаку. Мы тем временем с Милонегом скачем по левому берегу, тянем за собою ладьи. Выхода другого не вижу.

— Мне такой план не нравится, — заявил Свенельд. — Ты бросаешь нас на верную гибель. Хочешь нами прикрыть себя.

— А иначе погибнем все. — Святослав помедлил. — Вы должны принести себя в жертву. Или не клялись вы голову сложить — за Святую Русь и за киевского князя?

— Почему не попробовать обойти врага? — изменил направление разговора Вовк. — Не прошли через Южный Буг — можно попытать счастья на востоке. Обогнуть на ладьях Тавриду и по устью Дона...

— Нет! — рявкнул Святослав. — Хватит убегать. Будто мы забыли вещего Олега и отца моего, князя Игоря. Станем биться. Честно и открыто. Если мы сильнее, то вернёмся в Киев с победой. Если мы слабее, то погибнем в бою, как положено настоящим витязям, а не в бурных водах Дона, под чужими стрелами. Как сказал, так оно и будет. Я не обсуждать вас сюда призвал, а принять от меня приказ. Всех, кто будет против, казню!

Воеводы притихли, молча смотрели в стол. У Свенельда гневом пылали скулы; он боялся поднять глаза, чтоб не выдать себя. Вовк покрылся потом, утирал платком лоб и шею. Милонег казался невозмутимым — он сидел, переплетя пальцы, толь ко бледность щёк говорила о его настроении.

— Есть ещё вопросы? — обратился к подручным Ольгин сын.

Но никто не промолвил слова.

— Значит, порешили. Построение завтра засветло. Первым Белобережье покидает Свенельд. Дальше — Вовк. Мы — за ними. Всё.

Расходились хмурые. «Не беда, — провожал их глазами князь. Поворчат, поворчат, но исполнят. Вовк и Свенельд, конечно, могут спасовать — лучше бы послать вперёд Милонега. Шурин мой надёжнее. Но хочу сохранить ему жизнь. Он — единственный настоящий друг».

* * *

Ровно через день у шатра Кирея спешился разведчик. И сказал по-печенежски охраннику:

— Доложи: я приехал с юга. Важное донесение о противнике.

А в шатре Кирей вместе с тысяцким Асфаром ел шавлю (рисовую кашу с мясом): каждый брал щепотью с золотого блюда маленькую порцию и, стараясь не уронить капли на ковёр, нёс ко рту. Хан совершенно не изменился за эти годы: жёлтое лицо чем-то напоминало вяленую дыню; дряблые набухшие веки изредка моргали; а бородка наподобие запятой от жевательных движений прыгала мелко-мелко. Командир тысячи Асфар потолстел и обрюзг. Стрелки его усов вверх и вниз ходили ритмично, толстые пальцы блестели от жира. Он облизывал их с чмокающим звуком.

На доклад охранника хан отреагировал:

— Пропусти, пусть зайдёт в шатёр.

Рухнув на колени, печенежский разведчик начал отбивать головой поклоны.

— Встань, — сказал Кирей. — Говори.

— О светлейший! — произнёс лазутчик. — Не успело солнце обагрить восток, как войска Святослава стали выходить из ворот Белобережья. Конница и пешие. Я, когда выезжал, счёт закончил на пяти тысячах. Двигаются к нам в боевых порядках.

— Князя видел?

— Нет, светлейший, не видел. Только воеводы.

— Ладно, хорошо. Можешь быть свободен. Поезжай назад, сосчитай, сколько их всего. А потом доложишь.

— Слушаю, светлейший! — Он опять стукнул головой о ковёр и, скрипя кожаными штанами, вышел.

Хан достал платок, вытер пальцы и губы. Лишь затем соблаговолил распорядиться:

— Поднимай армию, Асфар. Встретим киевлян как положено. Ни одна живая душа не должна пройти. Я припомню князю всех загубленных печенегов, и особенно — близких мне людей.

* * *

Если б можно было обернуться коршуном и взглянуть с высоты птичьего полёта на днепровскую степь, мы б увидели следующую картину: с севера, по студёной воде, движутся последние льдины, бьются о пороги, застревают, ломаются, исчезают в пене; бесконечно кипит вода у камней, крупных, как слоны, — хочет сдвинуть с места, но не в силах; степь черна — снег уже растаял, но ещё не выросло ни единой травинки, и земля — мокрая, холодная, как наступишь — чавкает. Возле Неясыти — самого коварного из порогов — лагерь печенегов; из палаток выбегают стрелки, строятся в колонны, всадники седлают коней; а навстречу им, с южной стороны, продвигается войско во главе со Свенельдом и Вовком; на ветру треплются знамёна, красным цветом полыхают щиты. Мало людей у русских — раза в три, наверное, меньше, чем у хана; разве это армия? — небольшой отряд; разобьётся он с юга о противника, словно лёд о пороги с севера; мало сил, слишком мало сил!.. День пути от Белобережья до Неясыти. К вечеру расстояние между гой и другой стороной превратилось в одну версту. Русские стали лагерем. Выставили дозоры. Собрались ночевать в степи и стрелки Асфара. Неожиданно доложили: киевляне хотят переговоров. Тысяцкий ответил: хорошо, буду ждать одного посыльного у себя в шатре.

Вскоре перед ним появился Вовк — боевая амуниция в полном комплекте: шлем, кольчуга, меч на поясе.

— Меч с него снимите, — приказал Асфар. — Слушаю тебя, русич, — обратился он к нему через толмача. — С чем ко мне пожаловал?

Тот ему ответил:

— Просим передать хану Куре: с ним желает встретиться воевода Свенельд.

— Для чего?

— Выдать наши замыслы.

— Очень любопытно. И не слишком правдоподобно.

— Тем не менее это так. У Свенельда счёты с князем. Он ему не друг.

— Ой ли? Ведь Свенельд — двоюродный дядя Святослава.

— Князь забрал у него Древлянскую землю. А теперь бросил на прорыв — стало быть, на верную смерть. Тут уже не до нежных чувств.

— Это верно... Что ж, останься в моём шатре. Я поеду к хану. Возвращусь — расскажу о его решении.

И Кирей согласился говорить с варягом.

Встретились в шатре у Асфара. Старый Клерконич нервничал, теребил подушку, на которой сидел, опирался то на правую, то на левую руку. Хан смотрел на него спокойно, чуть ли не задрёмывал временами. Полностью открыв планы князя, Ольгин двоюродный брат сказал:

— Пропусти нас без боя. Мы разоружимся, бросим луки и стрелы, копья и мечи и не сможем напасть на вас. А тебе достанется Святослав.

— Он и так достанется мне, — бросил хан насмешливо.

— Но какой ценой? А в моём варианте — ты и силы сохранишь, и достигнешь желаемого.

— Как могу быть уверен, что твои слова — не военная хитрость?

— Поручи Асфару осмотреть наше войско. Он поймёт: князя с нами нет. Прикажи разведчикам наблюдать за Белобережьем: завтра Святослав двинется по левому берегу.

— Что ж, разумно. Так и сделаем. Если всё окажется правдой, я пойду на твои условия. Ты мне ни к чему. Остальные — тоже. Мне нужна голова Святослава. Это главное.

* * *

В это время Святослав сидел у себя в палате вместе с Милонегом, ожидая прихода писаря. Объяснил намерения:

— Напишу последнее слово сыновьям. Пусть прочту!, если я погибну.

— Не послушают, княже, — усомнился Савва. — Слишком своенравны.

— Не послушают старшие — может быть, Владимиру пригодится...

И затем, расхаживая взад-вперёд вдоль стола, начал диктовать:

«Сыновья мои милые, добрые наследники! Вы получите эту грамоту, коли боги унесут мою душу на небеса. Посему знайте, дорогие: зла на вас, Ярополче и Олеже, боле не держу. Верю, если бы могли — оказали бы помощь. За еду — спасибо, ибо помогла продержаться лишний месяц.

Ваш отец смело смотрит смерти в глаза. А придётся умереть — встречу своё последнее мгновение честно, как положено воину, в рукопашной схватке, не склонив головы. И последней мыслью моей будет лишь одна — дума о Руси. За неё, за матушку, я сражался во всех походах. Я хотел, чтоб владения наши простирались от Балтии до Босфора, от Карпат до Урала. Получилось не всё. Не хватило сил. Ну а то, что мне удалось, отдаю вам в наследство. Берегите Русь. Не дробите её на вотчины, не воюйте друг с другом, помните: Русь у нас одна, и беречь её завещаю вам, как зеницу ока.

Ярополче! Ты мой старший сын. Будь благоразумен. Сохраняй твёрдость духа и не слушай, коли станут науськивать тебя на Олега со Владимиром. Воздержись от лихих решений, думай о земле наших предков. Настеньку люби: я встречался с её отцом, Иоанном Цимисхием, отправляю его послание дочери вместе со своим. Будьте счастливы и рожайте детей поболее, воспитайте их мудрыми князьями, чтобы были они достойны править на Руси.

Средний сын Олеже! Управляй древлянами честно. Помни грустный опыт деда — что бывает, если перегнуть палку. С Ярополком не ссорься, но Клерконичам землю не отдавай, Овруч — наш. Я желаю тебе жениться на доброй девушке из хорошей семьи и растить наследников как положено. Пусть не посрамят рода Рюрика!

Младший сын Владимире! Ты моя надежда. Я любил твою мать Малушу больше всех на свете. В жилах твоих течёт кровь великих предков — скандинавов, полян, древлян. Верю, что коль выпадет тебе судьба сесть на киевский стол, то не только сохранишь прежние владения, но и сможешь их приумножить. Имя твоё — “владеющий миром ”, помни об этом. Да хранят тебя боги, мальчик!

Всех люблю, всех благословляю. И не забывайте отца — доброго, честного воина, голову сложившего за Великую Русь! Прощайте!»

Просушив чернила и поставив подпись, Святослав положил грамоту в ларец. И сказал, обращаясь к Милонегу:

— Тут письмо Цимисхия и моё. Передашь, если будешь жив.

— Вместе жили — вместе и умрём, — отвечал ему Савва.

Князь обнял его и проговорил:

— Извини, коли был неправ...

— Можно тебя спросить о заветном? — голос Милонега дрогнул от волнения. — То, о чём не спросил бы в другое время? Но теперь, перед смертью...

— Говори, — кивнул его повелитель.

— Правду скажи мне — как погибла моя сестрица?

Святослав напрягся, оттолкнул его и вскричал:

— Нет, не смей! О Красаве — ни слова!

Юноша потупился:

— Как прикажешь, княже...

— Всё, иди к себе. Завтра выступаем с рассветом.

С первыми лучами мартовского солнца несколько десятков ладей двинулись к порогам. Семитысячная конница князя, переправившись на плотах через Днепр, поскакала следом. Их встречала мёртвая степь. «Удалось ли Свенельду с Вовком взять удар на себя? — думал Святослав. — Как там наши?» Но молчание было ему ответом, лишь копыта лошадей хлюпали в воде, раздувались паруса на ветру, звякали железные кольца сбруй.

К вечеру головной отряд обнаружил на горизонте печенежскую конницу. Та стремительно приближалась плотными рядами, с посвистами и криками.

— К бою! — распорядился князь, надевая шлем, и в сердцах бросил Милонегу: — Степняки поджидали нас!

— Да, Свенельд не отвлёк поганых...

— Негодяй! Предатель!

— Он тебе не простил древлян...

— Боги его накажут.

Русские построились клином. Конницы сближались. Вот уже схлестнулись головные отряды, завязалась битва, замелькали мечи и копья, полетели стрелы. Топот, визг, ругательства. Звуки труб. Хруст костей. И потоки крови... Как свирепый тигр, двигался Асфар, продираясь в месиве дерущихся. Он не знал преград на своём пути. От его меча справа и слева падали конники на землю. Печенежский тысяцкий ехал напролом — к знамени с трезубцем. Там, где это знамя, должен быть и князь. А Асфару была нужна голова Святослава.

Милонег сражался отчаянно. Он орудовал палицей и свалил на землю многих степняков. Щит его пробили. Пролетавшая стрела полоснула щёку, и кровища хлынула, попадая в рот. Всё смешалось перед глазами: кони, кожаные куртки и остроконечные шлемы. Князь махал мечом где-то сзади, иногда Милонег слышал его проклятия и старался отбивать рвущихся к нему печенегов. Неожиданно вперёд выехал Асфар: мощный, грозный, весь забрызганный кровью. Савва бросился к нему, палицу занёс, но толстяк проявил завидную ловкость — и его клинок впился в руку юноши. Палица упала, перерубленная кость повисла. Понимая, что князь в опасности, Милонег обернулся к Святославу и хотел предупредить: «Берегись! Асфар!» — но не успел. Резкий удар по шлему оглушил сына Жеривола, выбил из седла. Он упал без сознания — в воду, в грязь, под безжалостные копыта...

Опустилась ночь. Битва затихала. Замерли на воде остановленные противником ладьи. Темнота поглотила подробности разыгравшейся драмы.

А в шатёр Кирея, отшвырнув полог в сторону, забежал Асфар. Жирное его лицо источало радость, Впереди, как ценнейшую реликвию, он сжимал кожаную сумку.

— Ну? — спросил его хан.

— Слава нам! — произнёс Асфар. — Мы разбили русичей! — и, упав на колени, запустил руку в сумку.

Хан увидел: показался над краем кожи полновесный Асфаров кулак в перчатке — он сжимал пук волос; вслед за волосами появилась лысина, а потом и вся голова Святослава — серая, с закрытыми веками и с разинутым ртом — страшная, свирепая. Пятна чёрной крови запеклись на обрубленной шее.

Хан Кирей оставался бесстрастным. Он сказал, не моргая:

— Хорошо, Асфар. Я тебя награжу. А теперь отдай эту голову лучшим ювелирам: пусть очистят череп, окуют серебром и отполируют, сделают красивую чашу. Буду пить из неё кумыс.

— Слушаю, светлейший!..

Так закончил свой жизненный путь сын княгини Ольги. А больной Ярополк превратился в единственного законного правителя в Киеве. Но надолго ли?

Воеводы Вовк и Свенельд беспрепятственно продвигались к северу. У варяга были далеко идущие планы: он желал не только возвратить Древлянскую землю, но и самому сесть на княжеский стол, подчинив себе также Новгород. Вместе с сыном Лютом он рассчитывал сделать это быстро.

Иоаннополь (Преслава), лето 972 года

Калокир был единственным сыном протевона Феодосия. Он родился двадцать девять лет назад в Херсонесе Таврическом и с младых ногтей радовал отца цепкостью ума и хорошей памятью. В десять лет знал наизусть Гомера и поэму «О святом Киприане», пользовавшуюся в Византии большой популярностью. Хорошо разбирался в точных науках, рисовал, виртуозно играл на арфе, обладал приятным певческим баритоном. В Херсонесе многие богатые семьи так и мечтали выдать дочек за красивого и знатного жениха. Но его отец Феодосий думал о карьере сына в столице. Зная, что больной Константин Багрянородный лечится на водах Бруссы, протевон под предлогом собственного недуга (мнимого, разумеется) устремился туда же, взяв с собой Калокира. Юноша понравился императору, он велел принять сына Феодосия в университет без экзаменов и назначить именную стипендию. О, счастливые годы юности! Шумные пирушки, переходящие в коллективные оргии... В эти годы Калокира заметил евнух Василий, отстранённый от дел и недолгое время читавший лекции по истории римского права. Выходец из Тавриды стал его любимым учеником. А в июле 963 года сын Феодосия участвовал в штурме дворца Иосифа Вринги и тем самым способствовал воцарению василевса Никифора. Евнух в благодарность за это сделал его помощником логофета в департаменте внешних сношений и почт, а Никифор впоследствии присвоил титул патрикия.

В то же время василевс получил письмо от правителя Херсонеса — протевон сообщал об активности Святослава и прямой угрозе византийской колонии. Феодосий взвывал о помощи. И тогда Никифор по рекомендации Нофа разработал отличный план: подкупить киевского князя и отвлечь его от Тавриды, бросив на борьбу со строптивыми болгарами. Миссию поручили возглавить Калокиру. Он отправился домой в Херсонес.

В отчем доме было всё по-прежнему: тишина, уют, лёгкое вино и неспешные разговоры о торговых сделках. Святослав, по слухам, вместо юга поскакал на восток — усмирять взбунтовавшихся вятичей. И расслабленный Калокир год провёл у родных пенатов: личные дела отвлекли его от политики — он влюбился в Агнессу, дочку знатного херсонесца, сделал предложение и женился. Их медовый месяц был великолепен: ласковое море, бархатные персики и не менее упоительные перси. А потом и новость — тоже из разряда приятных: юная жена Калокира оказалась беременной. В марте 967 года у супругов родился мальчик, названный в честь покойного дедушки Агнессы Львом. А спустя два месяца Калокир отправился в Киев — подкупать Святослава и нацеливать русское оружие на Болгарию... Всё дальнейшее вам уже известно.

Став императорским наместником в Болгарии, Калокир написал письмо в Херсонес и позвал жену приехать к нему в Преславу. Та ответила радостным согласием и весной 972 года с пятилетним Львом села на корабль, плывший в Варну. Муж встречал её с многочисленной свитой.

Он стоял на пристани в золочёном тюрбане и пурпурном плаще; на цепи из чистого золота красовался орден — знак доместика Паристриона, символ власти; драгоценные камни усыпали всю его одежду. Калокир смотрел на швартующийся корабль и с волнением думал, сможет ли опять полюбить Агнессу. Пятилетняя разлука — не пустяк. Льва она родила, не успев разменять третьего десятка — нежная, цветущая, голова в забавных кудряшках. А теперь ей исполнилось двадцать два. Если Агнесса вновь ему понравится, будет очень славно, ну а если нет... Впрочем, о плохом думать не хотелось. Калокир взглянул на сброшенный трап.

Первым на мостках появился мальчик — рыженький, подвижный. Посмотрел на отца хитрыми глазами серо-изумрудного цвета. Что-то сказал и скрылся. Наконец, поддерживая мантию, выплыла Агнесса. Или не она? Калокир сначала даже не понял, удивился: неужели эта красавица, стройная и гордая, с незнакомым выражением губ — лёгкого презрения ко всему — есть его жена? Сердце его забилось от счастья: хорошо, что она приехала, он не прогадал!

Калокир двинулся к мосткам и помог ей сойти на землю. Руки Агнессы были лёгкими и холодными. Оба супруга встретились глазами. «Ну? — спросила она. — Я по-прежнему хороша собой?» «Даже лучше, — ответил глазами он. — Ты во многом другая, и такой мне безмерно нравишься». «Ты мне тоже, — заявила она глазами. — Думаю, мы поладим — и в быту, и в постели». «О, я жду этого мгновения с нетерпением!» согласился он. Вслух же проговорил.

— Ваша светлость, разрешите приветствовать вас на земле Паристриона.

Агнесса склонила голову (волосы её были тщательно прибраны и заколоты драгоценными шпильками):

— Благодарна вам, ваша светлость, за возможность приехать к вам и участвовать в вашей жизни, как и подобает супруге. Я давно считала, что моё соломенное вдовство странно затянулось.

— Видит Бог, я призвал вас к себе при малейшей возможности.

— Очень буду рада, если это правда.

— Вы ревнуете, ваша светлость?

— Я? Отнюдь. Наша вера учит людей смирению. И наказывает за грех прелюбодеяния — так ли, ваша светлость?

— О, конечно же, ваша светлость. Я пред вами чист.

— Столько месяцев воздержания, ваша светлость?

— Как монах, как последний евнух. Только с думой о вас я всегда вставал и ложился. — На его лице было выражение благородной святости.

Зная, что патрикий нахально лжёт, благоверная рассмеялась в голос:

— Вы такой же, как пять лет назад. Это поразительно!.. Разрешите представить вашей светлости сына Льва: поклонись отцу, непослушный мальчишка! Я измучилась с ним за время пути: так и норовил выпрыгнуть за борт — всё хотел увидеть, как плывут акулы.

Лев разглядывал родителя с любопытством и без тени страха. Калокир нежно улыбнулся:

— Здравствуй, дорогой. Ты доволен путешествием?

— Нет, не очень. Я надеялся, что на нас обрушится какой-нибудь шторм, поломает мачты, разорвёт паруса и наделает массу бед.

— Вот, извольте видеть, — фыркнула Агнесса. — Это не ребёнок, а какой-то разбойник. С ним ещё наплачемся.

До Преславы-Иоаннополя ехали не больше восьми часов. В городе высоких гостей встретила болгарская знать, патриарх Дамиан, присланный Константинополем, и стратопедарх Пётр Фока, находившийся в распоряжении Калокира. И хотя последствия прошлогоднего штурма всё ещё бросались в глаза — не везде восстановленными домами, чернотой обгорелых мостовых, — в целом бывшая столица выглядела пристойно: золочёные купола церквей, пышные сады, белые дворцы. Впрочем, здесь не чувствовалось налёта античности, характерного Херсонесу; здания попроще, а толпа на торжище покрикливее. Встретить на улочке Преславы кур и уток, а порой и свинью, лежащую в луже, было делом обычным; власти Херсонеса с этим боролись, живность в городе не бродила, разве что собаки, да и то нечасто. В общем, у Агнессы после первого впечатления от города выражение губ сделалось ещё амбициознее. Не понравились ей и встречавшие их бояре — суетливые и подобострастные. Патриарх Дамиан показался злым — плоское лицо и бородка клинышком; евнух Пётр — просто отвратительным, с мокрой нижней губой и вторым подбородком. «Господи, куда я приехала?» — думала Агнесса, наблюдая своё окружение.

Вскоре жизнь во дворце подчинилась желаниям и взглядам Агнессы. Гордая гречанка завела всё по-своему: начиная от мебели и убранства комнат и кончая слугами (многих она выставила за дверь, а других набрала, выписала из Константинополя). Неуёмная энергия клокотала в ней: женщина следила за уроками Льва, за приготовлением блюд, за покупками на базаре и одеждой своих домашних. Не прошло и месяца, как Агнесса давала указания Калокиру — о политике в отношении местного населения, патриарху Дамиану — о сюжетах проповедей с амвона, евнуху Петру — о необходимости крепить дисциплину подчинённого ему войска. Калокир вначале внутренне смеялся, но потом стал прислушиваться к советам — многие из них оказались дельными. Лишь один вопрос вызвал в нём протест — относительно кормилицы Марии.

— Что здесь делает эта клуша? — как-то раз пришла к мужу благоверная. — Да ещё с выводком детей?

— Ты же знаешь: я остался жив только благодаря её помощи.

— Ну и что? Награди и вышли куда-нибудь. Я даю Марии три дня на сборы. В понедельник её не должно быть во дворце.

— Ну, к чему такие условия? Женщина она скромная, работящая. Хорошо готовит. Между прочим, дочка Софья у неё — от царя Петра.

— Знаю, слышала. Ну и что такого? Ведь не от тебя же. Или ты с Марией тоже предавался любовным утехам — вдалеке от родной семьи? Ты единственным способом можешь доказать мне свою незаинтересованность в этой бабе — выгнать её отсюда.

— Милая, ты жестока.

— А, пасуешь? Значит, что-то было?

— Ладно, ладно, — пробубнил Калокир. — Сделаю, как ты хочешь.

Он пришёл в комнату к кормилице и, стараясь не смотреть ей в глаза, начал говорить:

— Видишь ли, моя жена до крайности подозрительна и ревнива. Наша связь может быть раскрыта. Я в тревоге, Мария.

— Значит, мне покинуть дворец? — коротко спросила она.

— Видимо, придётся. — Оглянувшись на дверь, он достал из-за пазухи золотой браслет, весь усыпанный изумрудами, и сказал вполголоса: — На, держи скорей. Выгодно продашь — купишь дом и сад. А на те подарки, что дарил тебе раньше, ты, я думаю, проживёшь безбедно.

Мать Софии тихо загрустила. Перешла на «вы»:

— Благодарна вам, ваша светлость, за оказанную честь и дарованную милость...

— Ну, не надо, не надо, — приласкал женщину патрикий, — мы должны расстаться друзьями. — Он скользнул рукой по её груди — мягкой, пышной, закатил глаза и вздохнул со звуком: — О-о, Мария!.. Всё, прощай. Ты поселишься тут, в Иоаннополе?

— Нет, поеду, наверное, в Доростол. Там родня мужа — если что, помогут... Просьбу можно, ваша светлость?

— Да, пожалуйста, слушаю тебя.

— Разрешите Ивану оставаться привратником, а Андрею — конюхом. Лучшего места мне для них не найти. Я поеду в Доростол с девочками — Гликерьей и Софьей. Так спокойнее.

— Будь по-твоему. Я скажу Агнессе. Думаю, жена согласится.

У кормилицы чуть не сорвалось с языка острое словцо, но она сдержалась.

И хотя Агнесса закатила истерику, Калокир проявил неожиданную твёрдость, так что херсонеска волей-неволей уступила позиции.

Тут пришло известие о гибели Святослава. У наместника испортилось настроение: всё же он столько лет действовал бок о бок с князем, связывал надежды с его победами и вообще вовлёк в Балканскую авантюру Между тем Дамиана и Петра эта новость воспламенила.

— Что ж, теперь последняя опасность с севера исчезла, — радовался евнух. — Только Святослав мог собрать новые войска и вновь обрушиться на Болгарию. Дети его малы и слабы. Их бояться нечего.

— Надо воспользоваться случаем, чтобы подчинить себе Русь, — говорил патриарх. — Путь единственный — через христианство. При безбожнике Святославе не было надежд. Он и мазь свою, христианку, не слушал. Помню её приезд к Константину Багрянородному — яркая особа. У покойного императора слюнки потекли. Он до женского пола был большой охотник...

— Ну а кто из русских князей мог бы взять на себя инициативу? — поддержал идею о христианизации стратопедарх. — Может быть, Свенельд?

— Нет, варяг — закоренелый язычник, — отозвался присутствовавший при их разговоре Калокир. — А детей Святослава я не знаю. Но, наверное, можно повлиять на старшего, Ярополка, через дочь Иоанна от Феофано — его жену.

— Очень здравая мысль, — согласился святой отец. — Я могу послать двух монахов — под предлогом передачи православной литературы христианской общине в Киеве и с подробными инструкциями относительно этой девочки.

— Надо ли согласовывать наши действия со столицей? — озаботился Пётр.

— А зачем? Если миссия потерпит фиаско, то никто ничего и не узнает. Если нам фортуна поможет, то в Константинополе будут только рады, — рассудил наместник; он задумался, а потом добавил: — Новая провинция великой империи — Русь. Потрясающие богатства... Кто введёт христианство на Руси, тот войдёт в историю.

— Вот и будем стараться, — весело захрюкал скопец.

Ракома, лето 972 года

Княжье сельцо находилось в трёх часах езды от Нового города, на реке Мете. Чистая вода с косяками рыбок, утки в камышах, исполинские сосны у крутого жёлтого берега, из которого вырывались на свет толстые корявые корни, запахи грибов, хвои, ландышей, паутина, горящая серебристыми нитями на солнце, звон мохнатых пчёл, комары на закате, сладкая колодезная вода, от которой ломит зубы, — вот эскиз этой райской местности. Прочные добротные срубы, как боровики, из земли торчали прямо в лесу. Тут обычно жило несколько семей, промышлявших рыбной ловлей, собиранием ягод, грибов и лесного мёда и охотой на белок, ласок и лисиц. Княжий двор был побольше прочих — с частоколом и воротами из дубовых досок. На венец ворот был надет конский череп. Он предохранял от опасности.

В это лето отдыхать в Ракому приехали: князь Владимир, друг его Божата и Добрынины дети — старшая Неждана, младшие Савинко с Миленой. Их сопровождал Волчий Хвост и четыре дружинника, а по женской линии — Доброгнева, Богомилова жена, мать Божаты. После смерти дочери у неё была сильная депрессия, никого не хотела видеть, даже пробовала повеситься; Богомил се спас, вылечил целебными травами, погружал в гипноз и внушал успокоение. К лету она повеселела, начата опять заниматься домом, и кудесник счёл за благо вывезти её в Ракому — подышать живительной хвоей и вообще сменить обстановку.

Волчий Хвост повинился перед Добрыней за побег Юдифи, а Неждана убедила отца в том, что сотский действовал, как положено, а в случившемся нет его проступка. И хотя посаднику было очень горько, он простил Мизяка. Радость от встречи с любимыми детьми заглушила скорбь по хазарке. А тем более, что симпатия к Верхославе шла по нарастающей. Правда, их отношения до сих пор оставались чисто добрососедскими, но намного теплее прежнего: Несмеяна, уехав, больше не служила препятствием.

— Хочешь, твой Улеб отправится в Ракому? — предложил Добрыня дочке Остромира. — Отдохнёт, наберётся сил и подружится с нашими мальчишками.

— Благодарна тебе, посадник, — поклонилась та, — но тревожно мне будет, коли он уедет. Восемь лет мы не расставались. Я с ума сойду от переживаний.

— Да чего с ним случиться может? — засмеялся Добрыня мягко. — Тихое сельцо, лес и речка. Пять дружинников, среди них — Мизяк. А к макушке лета съездим их проведать.

— Нет, Добрыня, не уговаривай. Мне спокойнее, коли сын останется дома.

— Ну, как знаешь... Я-то думал: он уедет, мне и заглянуть на твой огонёк будет проще...

Тут уж рассмеялась его соседка:

— Ишь, чего придумал! Значит, мой Улеб защитит меня от посадских глупостей.

— Разве же любовь — глупость? — погрустнел Добрыня.

— Дай мне срок, пожалуйста. Я пока не могу решиться. Что-то мне мешает, не знаю... И терять не хочется, и пойти на это отчего-то боязно.

— Хочешь, обвенчаемся по закону предков — в роще, у Перуна? Богомил нас благословит.

— Не дави на меня, Добрынюшка, погоди чуток, — изворачивалась она.

— Я и так гожу — скоро четыре года! — сетовал посадник.

В общем, обошлись без Улеба. Время в Ракоме проводили весело. Утром вставали засветло, бегали на речку и купались до завтрака. Пили парное молоко, заедая пряником. В лес ходили за грибами; мальчики стреляли из лука, иногда рыбачили и катались на лошадях. На обед ели куриный суп или щи со сметаной, жареного рябчика, кашу, пироги, ягоды и яблоки. Отдыхали, качаясь в гамаках. Доброгнева им читала по книжке, привезённой из Византии, о великих подвигах древних греков, тут же переводя на русский. Девочки вышивали на пяльцах. Мальчики бросали ножички в цель. Вечером играли в горелки, а порой заставляли Неждану петь. И ложились рано, вместе с курами, занавесив окна, чтобы не впускать комаров.

Так они и жили. А в начале августа вот что произошло.

Ночью сын Малуши пробудился от криков, топота и дыма. За окном полыхало пламя. Он, как был, в длинной ночной рубахе, босиком, с дико бьющимся сердцем, бросился бежать. Тут же столкнулся с Доброгневой, успокаивавшей плачущих Савинко с Миленой.

— Остальные где? — хрипло спросил Владимир.

— Помогают тушить пожар. Не волнуйся, княже, нет большой беды. Вовремя заметили.

Выскочив на крыльцо, он увидел, как люди, цепочкой, передавали из рук в руки вёдра с водой от колодца к горящему сараю. У забора Мизяк, стоя на лестнице, поливал огонь. Рядом с ним сновали остальные дружинники. Кто-то отдирал и сбрасывал доски на землю, кто-то засыпал их песком, кто-то сбивал пламя дерюгой. Пахло палёным деревом. Дым валил чёрный, неприятный, удушливый. В воздухе летали хлопья от сожжённой соломы. Но огонь уже затихал: вырвавшись ещё из-под крыши несколькими хилыми языками, зашипел, обугливая последние брёвна, задымился и скис. Все смотрели на сгоревший сарай — перепачканные, чумазые, но счастливые.

— Видел, видел? — появился Божата, радостно сверкая глазами. — Это были люди Лобана!

— Где? Чего?

— Их узнал Мизяк!

Удалось выяснить подробности. Волчий Хвост возвращался с речки (он сказал, что ходил купаться, но на самом деле, конечно, миловался с Нежданой) и заметил всадников: те топтались около забора — с той стороны, где стоял сарай. Чиркнули кресалом и зажгли паклю на стреле. А стрелу выпустили из лука — аккурат на соломенную крышу. Их расчёт был довольно прост: от сарая загорятся остальные постройки, и спастись из пылающих хором будет очень трудно. Бросившись на всадников, Волчий Хвост начал стаскивать одного из них. Но едва не погиб от меча другого. К счастью, меч не рассёк ему головы, только оглушил. Всадники поспешно ретировались. Но Мизяк одного узнал: это был Боташа, мечник из дружины Лобана. А Неждана тем временем со своей стороны подняла тревогу, и пожар удалось быстро загасить.

— Я затею свод, — гневался Владимир. — Привлеку Лобана и его людей. Ты, Мизяк, выступишь видком: всё, что видел, доложишь.

— Отопрутся, княже. Призовут собственных видков — дескать, видели Боташу в эту ночь в Плотницком конце.

— А тогда учиню божий суд: раскалим железо, ты и он схватите его: у кого пузыри на руках не вздуются, тот и не солгал.

— Нет, на случай полагаться негоже. Я с Лобаном сам поговорю. Этак понадёжнее выйдет.

Но когда возвратились в Новгород, разговор не мог уже состояться: старший сын Угоняя был убит Добрыней при попытке изнасилован. Верхославу. Старостой же Плотницкого конца выбрали Боташу. Тот поклялся отомстить за погубленного Лобана.

Нижнее Поднепровье, осень 972 года

Хан Кирей получил известие: близ расположения половецких войск захватили двух мужчин странной внешности. Оба шли пешком и везли на телеге сундуки с поклажей. В сундуках обнаружены книги с непонятными буквами. На вопрос, кто они такие, отвечали по-гречески: мол, идут из Преславы с даром для христианской общины Киева, по велению патриарха Дамиана.

— Разберись, Асфар, — распорядился Куря. — Самому будет трудно — привлеки моего племянника, русича. А потом доложи — я приму решение.

— Слушаю, светлейший.

К тысяцкому в шатёр привели задержанных: в чёрных рясах, чёрных капюшонах и сандалиях на босу ногу. Первому из них было сорок с хвостиком: волосы расчёсаны на прямой пробор, борода лопатой, нос величиной с баклажан, зубы — как у лошади. А второй вдвое младше: белокурый, стеснительный, с тонкими дрожащими пальцами, кроткий. Выяснив, что пленные говорят только по-болгарски и гречески, печенег сказал, чтобы кликнули Милонега. Тот вошёл — похудевший и обросший, с правой рукой, висящей на платке, перекинутом через шею. После битвы, в кото рой печенеги разбили Святослава, сына Жеривола нашли без сознания, раненого, в крови. А поскольку было известно, что Кирей доводится ему дядей (киевский волхв больше двадцати пяти лет назад женился на сестре печенежского хана), то племяннику сохранили жизнь, помогли поправиться, убеждали принять ислам...

— Помоги разобраться с этими баранами, — попросил Асфар. — Для начала спроси у них, как кого зовут и откуда родом.

— Я Паисий, — поклонился сорокалетний, — и происхожу из Южной Болгарии. Спутник мой — житель Переяславца. Имя ему — Кирилл.

— Покажите книги, которые были с вами, — тысяцкий с отвращением полистал жёлтые пергаментные страницы и захлопнул переплёт с кружевной филигранью, драгоценными камнями.

— Библия? — спросил.

— Точно так, — подтвердил Паисий. — Ветхий и Новый Заветы, вот Евангелия от Луки и Матфея...

— Чепуха. Драгоценности оторвём, книги уничтожим, вам сломаем спины.

— Господи! — неожиданно закричал Кирилл. — С нами вы вольны делать что хотите, но к Святому Писанию прикасаться грех! Бог вам не простит.

— Нет иного бога, кроме Аллаха, и пророк его — Магомет, а святая книга одна — Коран.

— Но Мохаммед признавал Иисуса, а по-вашему Ису, — как великого пророка. И в Коране много общего с Библией! — наседал блондин. — Мусульмане с христианами — братья. Мы должны воевать не друг с другом, а с язычеством поганым!

Но Асфар только отмахнулся:

— Не желаю слушать. Доложу Кирею — как прикажет, так оно и будет, — и велел увести захваченных. А потом обратился к Милонегу: — Ты мне нравишься, батыр. Зря упорствуешь, отвергаешь дружбу. Мы тебе сохранили жизнь, вылечили рану. Принял бы ислам, стал бы настоящим кочевником. А тем более, в жилах твоих — наша кровь. Хану позарез нужны грамотные люди.

— Я и так помогаю вам — перевожу. — Молодой человек говорил печально и без тени подобострастия.

— Помогаешь по принуждению, потому как уйти не можешь. Станешь мусульманином — обретёшь свободу. Сам же видел: наш ислам выше христианства; больше богобоязни, строже нормы; очищает душу и тело, запрещает вино, но зато разрешает жениться сразу на четырёх.

— Я люблю одну, и других женщин мне не надо. А она — христианка. И поэтому никакой иной веры не приемлю.

— Глупый человек! — сокрушённо сказал Асфар. — Мог бы жить по-царски, богатеть и здравствовать... — И степняк, кликнув часовых, распорядился сопроводить Милонега в его палатку.

С неба сыпалась морось. Ныла раненая рука. Пальцы плохо слушались: был нарушен нерв, и упорный юноша разрабатывал кисть каждый день, постоянно сжимая круглый полированный камушек. «Настенька уверена, будто я погиб, — думал Милонег. — Если Вовк и Свенельд добрались до Киева, то поведали о гибели Святослава и всего войска. Значит, и моей... Лучше умереть, чем прислуживать хану Кирею!» Он вошёл в палатку, опустился на тюфяк, набитый конским волосом. Внутрь заглянула дочка Асфара — Райхон: пол-лица закрыто платком, бархатная курточка и цветные шальвары; девушка ухаживала за ним в дни болезни и кормила с ложечки, обучала печенежским словам, а теперь часто забегала, угощая то кумысом, то душистым кебабом, то рахат-лукумом. И её глаза походили на жареные каштаны.

Сев перед ним на корточки, печенежка спросила Савву:

— Свет очей моих, почему ты грустен?

Он провёл рукой по её плечу:

— Скоро мы расстанемся.

У Райхон потемнели её каштаны:

— Ты от нас уходишь?

Милонег горько рассмеялся:

— Скоро я отправлюсь на небо. Чтобы самому посмотреть, кто же там находится — Саваоф, Яхве или Аллах.

— Шутишь, да?

— Нет, серьёзно. Я сказал окончательно, что ислам не приму. И теперь для меня лучший выход — смерть.

Девушка закрыла лицо.

— О, я знала, знала, — прошептала она, — этим всё и кончится. Нам с тобой быть не суждено. Ты меня не любишь...

— Милая Райхон! Ну зачем ты заводишь старый разговор? Я давно тебе честно всё сказал. Я люблю тебя как сестру, как свою спасительницу, как верного друга...

— Горе мне, горе!

— Ну не плачь, пожалуйста. Лучше помоги.

— Как? — спросила она, отводя ладони от глаз.

— Дай мне свою одежду. Я в неё облачусь и пройду мимо часовых, словно это ты. А тебя свяжу и оставлю в палатке, чтобы все подумали, будто я на тебя напал. И забрал твой наряд насильно.

В первый момент дочь Асфара наотрез отказалась:

— Ты, пожалуй, смеёшься надо мною? Чтобы я отпустила тебя на волю и лишила себя последней надежды на совместное счастье?

Но потом, поразмыслив здраво, уступила логике:

— Если ты меня не любишь, то хотя бы останешься жив. Много хуже знать, что могла спасти дорогого человека и не сделала этого.

— Ты, Райхон, молодчина! — восхитился Савва.

— Просто я — девушка, которая любит.

Отвернувшись, она стала раздеваться. Пали на землю бархатная курточка, шёлковый платок и сорочка. Матово сверкнула смуглая спина. Чёрные красивые волосы были заплетены в бесконечное количество мелких кос. Между тем Райхон развязала тесёмки на боку и, нагнувшись, отчего на спине вместо желобка обнаружились бугорки острых позвонков, стала снимать шальвары. Наконец дочка тысяцкого, стоя к Милонегу спиной и сжавшись, попросила нервно:

— Ну скорее же — связывай меня!!!

Он разделся тоже, рукавами своей сорочки стянул ей запястья, а портами — щиколотки. С шеи снял платок, на котором держалась раненая рука, и сказал Райхон:

— Это — на лицо. Якобы для того, чтобы ты не могла кричать. Девушка откинула голову:

— Поцелуй меня, пожалуйста, на прощанье...

Взяв её за плечи, развернув к себе, он впервые увидел, как она прекрасна: мягкий разлёт бровей, тонкие точёные ноздри, пух на верхней губе, круглый подбородок...

— О Райхон! — взволновался Савва. — Ты само совершенство! Правда...

— Оставайся, не уходи... И прими ислам... Мы тогда поженимся...

Сын волхва ответил:

— Не могу... не могу, хорошая... — И приник устами к её устам. А потом накрыл их своим платком, крепко завязав его на затылке. Девушка легла на тюфяк, Милонег набросил на неё одеяло и начал облачаться в пёстрые шальвары.

А надев на себя женский туалет, повязав накидку и оставив лишь глаза, он взглянул належавшую Райхон. Та кивнула:

— Мы-гы...

Он ответил:

— Прощай! И прости за всё. Ты прекрасный друг. Да хранят тебя наши боги! — И, стараясь имитировать женскую походку, выскользнул на воздух.

* * *

А в степи Асфар и четыре его подручных приводили в исполнение приговор Кирея: книги сжечь, а монахов зарезать. Братья во Христе, перепуганные и жалкие, умоляли своих убийц одуматься, не губить свои бессмертные души.

— «Не убий», — сказано в Святом Писании. «Возлюби ближнего, как самого себя», — повторял Паисий. — И тем более, мы ни в чём не виноваты. Мимо проезжали, и всё. Никого за это не убивают.

— Уничтожить неверных — благо, — отвечал Асфар на ломаном греческом.

— Книг не трогайте, лучше их прочтите, — убеждал Кирилл. — И небесная благодать снизойдёт на вас!

— Замолчи, шайтан! Сам сейчас книги и сожжёшь. Дайте ему кресало.

Белокурый инок трясся, челюсть его дрожала, словно в лихорадке, но монах смог проговорить:

— Ни за что! Не заставите и под страхом смерти!

— Ну, тогда получи! — и Асфар полоснул ножом по его тонкой шее.

Тот схватился за рану, чувствуя, как кровь обжигает пальцы. Закатил глаза, захрипел и рухнул. Судорога свела его тело. Он застыл, и прозрачные голубые глаза вмиг остекленели. Мелкий дождь сыпался на них, а глаза стали неподвижны и бесчувственны.

— Ну а ты? — повернулся тысяцкий к Паисию. — Подожжёшь телегу?

Хмурый монах молчал.

— На, держи кресало. Запали солому.

Инок повиновался. Чиркнул раз, чиркнул два. Глухо пояснил:

— Не горит. Намокла.

— Дай сюда! Я тебя научу, как сжигают богомерзкие сочинения. Вот смотри! — и, ругаясь, начал высекать из кресала искры. Но сырая солома в самом деле не желала воспламеняться.

На лице у Паисия вспыхнула улыбка:

— Провидение не даёт совершиться злу!

— Не сожгу — так порву! — заорал на него Асфар. — Он схватил Библию и, раскрыв, начал отдирать верхнюю обложку.

Вдруг стрела, вонзившись ему в затылок, вышла под кадыком. Тысяцкий, открыв от удивления рот, выпучив глаза и схватившись за край телеги, повернулся лицом к своему убийце. Рядом с ним, на коне, с луком и стрелами в руках, гарцевала Райхон.

— Дочка?.. Ты?! — просипел Асфар.

— Чёрта с два! — рассмеялась девушка незнакомым голосом и рванула с лица платок. Тысяцкий узнал Милонега.

— Это тебе, Асфар, за погубленного князя! — крикнул юноша.

Печенег захлебнулся кровью и осел к колесу телеги.

Инок, воспользовавшись моментом, оглушил одного из охранников, дёрнул меч из ножен и набросился на второю. Савва поскакал за третьим, кинувшимся в степь, и настиг его метко выпущенной стрелой. Лишь четвёртому удалось скрыться от возмездия. Сын волхва и Паисий тяжело дышали, стоя у телеги.

— А теперь — бежим! — улыбнулся русский, но скривился, растирая больную руку. — Скоро уже стемнеет. Нам придётся ехать всю ночь, чтобы нас не догнали. Конь здоровый, выдержит двоих.

— Бросить книги? — испугался монах. — Ни за что на свете!

— Книги, книги! — Милонег нахмурился — Нет ни хомута, ни дуги — как его выпряжешь? Ладно, постараемся... Подымай оглобли. Стянем вожжами как-нибудь. С нами крестная сила!..

Константинополь, осень 972 года

Император Константин — мальчик одиннадцати лет, с длинными тёмными волосами, завязанными в хвостик, заглянул в гимнастический зал, где второй император — Василий (на три года старше, волоокий, с квадратной челюстью) — брал уроки ближнего боя на мечах. Братья поздоровались друг с другом.

— Хочешь — сразимся? — предложил ему старший, утирая полотенцем лицо. — Ты, по-моему, месяц не брал оружие в руки.

— Хоть бы мне не видеть его вообще, — сморщил нос Константин. — Лично я, когда приду к власти, никого не намерен завоёвывать. Это очень скучно.

— Ну, конечно, делать ставки на гипподроме — много веселее! — попытался уколоть его брат. — Тот не настоящий мужчина, кто не может защитить родину и дом.

— Каждому своё. Ты работаешь руками, а я — головой.

Старший захохотал во всё горло — зло, язвительно:

— О, философ! Аристотель! Сенека! Почему бы тебе не создать собственную школу?

— Может, и создам. Будущее покажет — Младший проглотил обиду довольно мирно. — Чем смеяться, лучше бы послушал, что хочу сказать.

Тот уселся на лавку, вытянул уставшие ноги — длинные, нескладные, как у всех подростков. Меч поставил посередине, кисти сложил на его рукояти. С волосами, прилипшими ко лбу, он смотрелся слегка комично — и не лев, и не львёнок, а нечто среднее.

— Что ещё стряслось?

— Ничего пока, — отозвался брат, — если не решим, как себя вести.

— Ты о чём?

— Не о чём, а о ком. О болгарских царевнах, наших невестах. Их сюда привезли ещё при царе Петре, с нами обучали, поселили в Вуколеоне... Но теперь ситуация в корне изменилась. Нет Болгарии, умер Пётр, и Никифор Фока, затеявший это, давно в могиле. А жениться на сестре рядового магистра, да ещё только наполовину ромейской крови, что-то мне не хотеться. А тебе?

— Я вообще не хочу жениться, — заявил Василий. — Надо отменить наше обручение. Как ты думаешь?

— Полностью согласен. Я поговорю с Иоанном Пусть сошлёт девиц в какой-нибудь монастырь. Хоть на Принцевы острова, к примеру.

— К нашей бедной сестрице Анне?

— К Анне, да...

— Не пора ли воздействовать на Цимисхия и вернуть её обратно в Вуколеон? Иоанн поругался с мамашей, но при чём здесь безвинная принцесса?..

— Нет, пускай ещё немного посидит в монахинях. Визгу во дворце будет меньше.

— Ты не милостив, брат. Иисус учил проявлять сострадание к тем, кто обездолен.

— Ну, посмотрим, посмотрим. Буду действовать, исходя из расположения Иоанна...

* * *

А болгарские царевны ждали перемены в судьбе целый год после низложения брата Бориса. Но уроки проходили по-прежнему, стол нисколько не изменился, их водили на службу в церковь, разрешали гулять в саду и не отбирали нарядов.

— Может, ничего, обойдётся? — спрашивала младшая, Ксения (ей исполнилось тринадцать, и она стала крупной фигуристой девицей). — Коста, правда, мелковат для меня, но уж лучше за таким, чем остаться старой девой в монастыре.

— Просто о нас забыли, — отвечала Ирина (несмотря на пятнадцатилетний возраст, женские прелести её были малоразвиты; худошавая и меланхоличная, старшая сестра часто плакала и подолгу молилась у икон). — Вспомнят — и прогонят. Хорошо бы увидеться с Борисом. Он бы посоветовал что-нибудь.

— Верно, верно! У кубикулария Михаила надо попросить разрешения.

— А не донесёт василевсу?

— Может донести... Уж во всяком случае, станет узнавать мнение Цимисхия. Тут про нас и вспомнят! И отправят к чёрту на рога!

— Тьфу на тебя, безбожницу! Как ты смеешь произносить имя окаянного? — и Ирина перекрестилась. — Но вообще ты права. Лучше не мозолить Иоанну глаза. И сидеть, как мышки.

Но не удалось. Вскоре к ним пришёл евнух Михаил и поставил в известность о решении самодержца: сёстры отправляются в монастырь на остров Проги. Обручение считается недействительным. Больше императоры им не женихи.

Девушки, морально готовые к этой участи, выслушали новость хотя и понуро, но достаточно стойко. А Ирина обратилась к кубикуларию:

— Мы хотели бы попрощаться с братом. Если он в Константинополе.

— Я попробую это выяснить, — отвечал Михаил. — Думаю, что желание ваше вполне законно.

В день отплытия дул холодный ветер. Волны бежали по Босфору — серые и злые. Деревянные бока корабля, пришвартованного к Золотому Рогу, хлюпали и ухали. Снасти звенели угрожающе.

Невесёлая группка людей стояла на пристани: бывший болгарский царь Борис, стройный шестнадцатилетний юноша в синем берете магистра, весь закутанный в плащ, с грустными глазами; две его сестры в плащах с капюшонами, евнух Михаил, сопровождавший царевен, и гвардейцы Вуколеона.

— Ну, прощайте, милые, — брат поцеловал Ирину и Ксению. — Будем надеяться, что ещё дождёмся лучших для нас времён. Возродится Болгария, мы вернёмся в Преславу, сможем поклониться праху наших родителей...

Девушки заплакали.

— Прояви характер, Борис, — говорила Ксения. — Ты обязан спасти нашу землю... Ты один можешь это сделать...

— Ничего не выйдет, — вся в слезах, отвечала Ирина. — Сердцем чувствую: не увидимся больше. И Болгария останется в рабстве долгие-долгие годы... Бедный брат Роман! Как ему должно быть нехорошо: маленький, один, искалеченный...

Бывший царь обнял их за плечи:

— Ну, не плачьте, пожалуйста... Не терзайте ни меня, ни себя... Сохрани вас Господь. Станем молиться друг о друге и о нашей несчастной родине...

Девушки взошли на корабль. Моряки отдали швартовы. Судно стало медленно отплывать.

Брат смотрел на сестёр. Те стояли на палубе, прижимаясь друг к другу.

Им действительно больше не суждено было встретиться никогда.

Киев, зима 972 года

Поздним вечером 4 декабря на краю Подола появились путники: двое до мозга костей продрогших мужчин в чёрных одеяниях с капюшонами, скаковая лошадь — тонконогая, долгогривая, но впряжённая в телегу с непонятного вида поклажей, и кудлатый пёс, терпеливо трусивший у переднего колёса телеги. Видно было, что все устали. На плечах мужчин, на спине у лошади и собаки, на рогоже, покрывавшей груз, на клоках соломы, выбивавшейся из-под груза, таял мокрый снег. Белый снежный саван покрывал и дорогу. Лошадь оставляла на нём круглые следы, пёс — фигурные, а мужчины — продолговатые, от подошв сандалий. За колёсами телеги тянулись две бесконечные черты.

Возле дома Вавулы Налимыча встали.

— Тут, — сказал первый странник и ногой постучал в ворота.

— Кто? — спросил голос со двора.

— Дома ли хозяин? — задал свой вопрос путешественник, не ответив сам.

— А тебе-то что? — закуражились на дворе. — Коли дело — назовись, коли шутишь — уходи подобру-поздорову.

— Я могу назваться лишь Вавуле Налимычу.

— Нет его, в отъезде.

— А Меньшута Вавуловна есть?

— Да она и слушать тебя не станет, нищего убогого.

— Ты скажи, что приехал тот, кто восстал из мёртвых и кого она поцеловала в губы, думая, будто он не бодрствует.

За воротами поперхнулись, а потом проговорили:

— Ладно, доложу. Но учти: если обманул, я тебя взгрею палкой.

Со двора послышался хруст шагов по снегу. Вскоре донеслись новые шаги, быстрые и лёгкие, звякнули запоры, распахнулась дверка, врезанная в ворота. На порожке, завёрнутая в тёплый платок — красные цветы по белому полю, — появилась Меньшута. Взгляд её лазоревых глаз уставился в прохожего. Тот откинул капюшон с головы. Это был Милонег, но обросший бородой, измождённый, мокрый.

Не сдержав нахлынувших на неё нежных чувств, девушка повисла у него на шее. Повторяла, прижимаясь к его щеке:

— Да неужто? Савва! Ты живой, невредимый!.. А я уж глазыньки все проплакала, как узнала, что Свенельд воротился без тебя и без князя. И не я одна: почитай, весь Киев поминал Святослава горькими слезами. И Свенельд больше остальных.

— Вот иуда, предатель...

— Тихо, тихо! Не ровен час, услышат. Проходите в дом. Быня, отворяй же ворота. Гости дорогие у нас...

За полуночной трапезой Милонег рассказал Меньшуте о случившемся на порогах. Дочь купца ахала и вздыхала, причитала звонко: «Вот уж!..Что же это!.,» — но лицо её празднично светилось. Глаз не отводила от Саввы, потчевала всем, что имелось в доме. После бани оба путника сидели красные, распаренные, с мокрыми волосами. Брат Паисий, выкушав вина и наевшись досыта, носом клевал, но периодически вздрагивал, веки разлеплял и удивлённо смотрел на мир. Милонег спросил:

— Покормили Полкана? Он хороший пёс. К нам прибился возле Переяславля.

— Покормили, как же! И коня, и собаку. Всех устроили в лучшем виде. Не тревожься, Саввушка...

— Ой, Меньшутка, не гляди на меня такими глазами — вдруг насквозь прожжёшь?

— Не насквозь, только до сердечка... — опустила она ресницы. На её щеках горел маков цвет.

— Будет, будет. Спать пора. Мы с Паисием устали с дороги. Проводи нас в одрину, пожалуйста.

— Я ему постелила в горнице, а тебе — в истбе.

— Ну, к чему такое радение! Можно было б вместе... — Но пошёл, куда повелели. Рухнул на постель и заснул богатырским сном.

А уже под утро услышат: дверь в истбу тихо отворилась, под ногой у кого-то предательски скрипнула половица. Милонег вскочил, сжал в руке кистень. Крикнул спросонья хриплым голосом:

— Кто здесь? — и узнал Меньшуту.

В полумраке занимавшегося рассвета девушка стояла в одной рубашке, босиком, с расплетёнными волосами по круглым плечам. И сказала страстно:

— Не гони меня... Я твоя навек... Делай всё, что хочешь.

Он смутился, сел. Голову склонил:

— Уходи, пожалуйста...

Дочь Вавулы Налимыча мягко села рядом, положила голову ему на плечо, обняла за талию.

— Милый мой, — зашептала нежно. — Посмотри: у меня на шее — ласточкино сердце. Год уже ношу. О тебе молюсь. Даже когда считала, что тебя нет на свете, всё равно не хотела снять. Потому что надеялась... Потому что ждала... Видишь: дождалась... Боги услышали мои молитвы. Возвратили тебя ко мне. Никому больше не отдам... Сам подумай, любимый: Настенька — жена князя, быть с тобой не может. Добиваться её любви — и себе навредить, и ей. Если любишь её действительно — отступись, не мешай ей жить. Настенька — журавль в небе. Я же — вот, синица у тебя в руках. Чем я хуже? Или не стройна я? Или ласки мои менее горячие? Или тело моё не такое белое?.. Да, отец мой — простой купец. Ну так что из этого? Коль не хочешь на мне жениться, не женись — разве я прошу? Просто будь со мной, напитай меня своим жарким семенем, жизнь наполни смыслом, подари надежду. Я тебя люблю. И умру, если ты откажешь... — Он хотел от неё отсесть, но Меньшута не отставала, притянула его за шею и приникла к губам. Вся действительность для него сместилась, кривизна пространства стала втягивать сына Жеривола в себя, как в водоворот, плоть восстала, распаляемая трепещущим телом девушки. И ещё мгновение — он бы сдался. Но внезапный образ печенежки Райхон вдруг возник у него в мозгу. Милонег подумал: «Господи! И она хотела, и эта... Я готов был и там и тут... Как последний пёс. Уступить зову плоти, утолить жажду сладострастия... Я готов был предать любовь! Настеньку забыть!.. Никогда, никогда!..» Он толкнул Меньшуту, вырвался, вскочил. Крикнул:

— Нет! Слышишь, нет! Я люблю её! И других женщин не хочу! Даже самых лучших! — выбежал из клети, проскакал по ступенькам вниз, рванул дверь, вышел на крыльцо и подставил щёки утреннему морозцу. Остывал, приходил в себя.

А Меньшута рыдала у него на одре.

В тот же день Савва и Паисий посетили отца Григория. Привели его в дом к Вавуле Налимычу, показали привезённые фолианты. Настоятель церкви Ильи-пророка от священных книг пришёл в восхищение. Стал благодарить, говорил о своевременности этого предприятия, ибо население Киева проникается христианскими настроениями, за последний год приняли крещение двести человек. Правда, в основном, из простого люда. Но, как говорится, курочка по зёрнышку клюёт и сыта бывает. Брат Паисий заговорил о воздействии на князя через дочь Иоанна и Феофано.

— Настенька больна, — сообщил священнослужитель.

Кровь отхлынула от щёк Милонега. Он спросил:

— Что, серьёзно? Давно?

Батюшка ответил:

— Да с весны, как узнала о смерти князя. У неё выкидыш случился.

— Бог ты мой!

— Да, ждала младенца. На четвёртом месяце опросталась, тётка Ратша её лечила. От кончины уберегла, но поставить на ноги пока не сумела: Настенька всё время лежит. Бледная, худая, видеть никого не желает — только Ратшу и меня, да и то нечасто.

Милонег вскричал:

— Отче! Умоляю тебя! Посети её и скажи ей тайно, что Всевышний сжалился над тем, чьё серебряное кольцо она носит, и позволил воротиться на Киевскую землю.

Настоятель церкви Ильи-пророка почесал кончик носа:

— Ох, толкаете вы меня каждый раз на противоуправное дело... Ну да что попишешь? И она, и ты — оба мне милы. Не могу ответить отказом. Завтра же схожу во дворец...

В целях безопасности (дабы Лют и Свенельд не узнали о прибытии Милонега) брат Паисий перебрался в дом к отцу Григорию. И отец во время заутрени говорил с амвона о великом подвиге скромного монаха, доблестно доставившего от болгарского патриарха Дамиана ценные дары киевской пастве. Паства кланялась и крестилась, и болгарский чернец, стоя чуть поодаль, отвечал ей поклонами.

* * *

В это время отец Григорий в княжеском дворце спросил позволения повидать княгиню Анастасию. В сенях появилась Ратша: несколько обрюзгшая за последние годы, с пепельным лицом — разрешила высокомерно:

— Но недолго, на несколько минут. Госпожа сегодня послабее обычного.

— Я не утомлю...

Он вошёл в одрину. На кровати под балдахином, смежив веки, лежала Настенька — волосы её, пышные, густые, чёрной пеной кучерявились на подушке; в уголках безжизненных губ явственно читалось терзание. Молодая женщина в целом походила на подбитую птицу — тонкая белёсая шея и худые пальцы на одеяле...

— Душенька, — проговорил священнослужитель, — спишь ли ты?

Частокол ресниц плавно колыхнулся.

— А, владыка... Я, наверное, задремала и не слышала, что в одрину кто-то вошёл... Здравствуй, батюшка, и прошу садиться...

— Здравствуй, милая, — он присел на стульчик, рясу подобрав. — Как ты чувствуешь себя, дщерь моя?

— Тяжко мне. Что-то давит внутри на сердце... Может, скоро я тебя призову для соборования...

— Что ты, что ты, господь с тобой! Надо жить. Всё устроится, утрясётся, и сойдёт на душу успокоение...

— Вряд ли, отче... Смысла в том не вижу...

— Погоди, не спеши, кудрявая... У меня имеется весть, от которой ты сможешь возродиться, аки птица феникс из пепла..

— Но такую благую весть мне не принесёт даже Гавриил-архангел!.. — и гримаса отчаяния исказила её лицо.

— Святотатствуешь, славная... Наш Господь может всё. Отгадай, кто остановился в доме Вавулы Налимыча?

Настенька взглянула на него:

— Кто?

— Тот, чьё серебряное колечко носишь на среднем пальце...

Молодую женщину будто бы подбросило на подушке:

— Сам видал?

— Как тебя сейчас.

Из её глаз побежали слёзы:

— Жив? Здоров?

— Здоровее прежнего.

Ясная улыбка озарила лицо гречанки. Женщина стала целовать руки отцу Григорию.

— Успокойся, девонька, — гладил пастырь её курчавую голову, — не меня благодари, а Иисуса Христа, Богоматерь Марию — покровительницу влюблённых... Савва был действительно ранен, чуть не умер и попал к степнякам в полон, но бежал недавно и с Божьей помощью оказался тут.

Настенька откинулась на подушку, вытерла слёзы; у неё заблестели глаза, а лицо излучало радость.

— Слава Богу! Слава Богу! — повторяла она.

— Отдохни теперь. Я пойду. Всё дальнейшее от меня уже не зависит... — Он перекрестил прихожанку и покинул спальню.

* * *

А в палате у князя находились Клерконичи: старший — Свенельд и младший — Мстислав. Говорили о плане действий: заманить Олега сюда под любым пред логом и устроить несчастный случай со смертельным исходом. Ярополк сидел с перевязанным горлом: он страдал обычной ангиной. Отвечай расслабленно и нетвёрдо:

— Запрещаю вам... Как вы смеете, г-грязные собаки?.. Брат не виноват, что отец отдал ему Древлянскую землю...

— Но Олег не вернёт её нам, законным владельцам! — убеждал князя Лют. — Значит, надо биться. Жертвовать людьми. Для чего, скажи? Пусть умрёт один. Эта смерть всё решит мгновенно.

— Как же, знаю! — Ярополк закашлялся, и от боли в горле у него выступили слёзы. — Устранив Олега, вы п-потребуете смерти Владимира. И Добрый и тоже. Захотите Новгородом править.

— Неплохая мысль, — поддержал Свенельд. — Я сажусь на стол в Овруче, Мстиша — в Новом городе, ну а в целом Русь под твоим началом!

— Да, и стоит убрать меня, как уже и п-под вашим!

У Свенельда побелели глаза:

— Обижаешь, княже. Мы всегда служили верой и правдой роду Рюрика. Я едва не погиб, защищая Святослава от печенегов...

— Почему же п-погиб отец, а не ты?

— Я уже рассказывал!.. Степняки разгадали наши тайные замыслы и обрушили свой удар не на Вовка и на меня, а на войско князя...

— Слышал, слышал... Это всё з-загадочно...

— Он не доверяет! — рассердился Лют. — Обвиняет нас в предательстве и измене!..

— Ты молчал бы, Мстиша, — прохрипел в ответ Ярополк. — Кто меня обесчестил, угрожая Настеньке? Вы не любы мне оба. Скройтесь с глаз долой. Будете нужны — п-призову.

— Пожалеешь, княже, — мрачно отозвался Свенельд. — Мы враги опасные. С нами лучше быть в ладу.

— Вся дружина у нас в руках, — подтвердил Мстислав. — За тобой силы нет. Захотим — и завтра будем на киевском столе. Но, как видишь, этого не делаем. Лучше всё решим ко взаимному удовольствию.

— Вызови Олега. О себе скажи: дескать, заболел, может быть, умрёшь. И проститься хочешь. Остальное сделаем сами.

— Братец твой глазом не моргнёт. Примет смерть легко и молниеносно...

Ярополк не успел рот открыть, как в палате появилась тётка Ратша — запыхавшаяся и взволнованная. Выпалила с ходу:

— Вот вы тут сидите, ничего не знаете. А в дому у Вавулки свил гнездо соперник. Из полона примчался Милонег Жериволич! И уже ходоков к Настеньке заслал...

У Свенельда от страха побелели губы. Лют вскочил, хлопнул кулаком о ладонь:

— Негодяй! Как он смел вернуться?

Ярополк закашлялся, а потом сказал:

— Мстише, будь по-твоему. Вы п-погорячились — я тоже. К вашей просьбе мы ещё вернёмся... А теперь сделай милость: кликни мечников и отправь живо на Подол. Брось Милонега в темницу. Сам чинить буду свод. Коли он виновен, п-посажу на кол.

— Повинуюсь, княже. Этого мерзавца я скручу с наслаждением.

— Да, не церемонься, сынок, — потеплел Свенельд. — Чем скорее он окажется в заточении, тем спокойнее...

Эх, лихая дружина у зловещего Мстиши! Все головорезы, как на подбор: и Шарап, и Батура, и Пусторосл — только кликни — изобьют, обесчестят, сделают калекой, а прикажет воевода — и удавят, однова дыхнув. С посвистом и гиканьем скачут по дороге. Сторонись, честной люд! Под копыта не суйся, избегай лиха... Фу-х, промчались, окаянные. Кто-то станет для них нынче жертвой? Ладно бы плохой человек — ну а как хороший? Но один выход у народа: повздыхать и смириться. С сильными не дерись, а с богатыми не судись. Всё одно окажешься в дураках. Лучше от власти стоять подальше: может, и уцелеешь. Так всегда было на Руси!..

Прискакали к дому Вавулы Налимыча, стали бить в ворота: отворить немедля гридям самого Мстислава Свенельдича! Выскочила Меньшута:

— Люди добрые, что стряслося?

— У тебя скрывается Милонежка, сын волхва Жеривола?

— Что вы, откуда — знать не знаю. Разве он не умер?

— Врёшь, паскудная, у тебя сидит. Пропусти, или засечём!

— Не пушу! — крикнула Меньшута. — Что хотите делайте, но его не выдам!

— Ах ты, сучья дочь! — и Батура полоснул её по лицу хлыстом.

Девушка схватилась за щёку: из-под лопнувшей кожи заструилась кровь. А дружинник замахнулся для второго удара.

— Стойте! — произнёс Милонег, выходя за ворота. — Вот он я, берите. Лишь её не трогайте.

— Савва! — задрожал она. — Что ты сделал, милый? Это ж смерть твоя, разве ты не понял?

— Лучше смерть, чем они тебя изуродуют.

— Глупый, глупый! — застенала Меньшута. — Для чего мне тогда краса, коль тебя не будет?

Юноша отвесил ей поясной поклон:

— Благодарность мою прими за тепло и ласку. Сохрани тебя Бог, душевная. А теперь прощай. Уходи, пожалуй.

— Нет, не отпущу! — и повисла на нём, будто полоумная.

Прибежала челядь, увела госпожу, взяв под белы руки. А дружинники Люта повязали юношу и конец верёвки прикрепили к седлу Батуры. Так что Милонегу пришлось где вприпрыжку бежать за его конём, где тащиться волоком, в кровь сдирая себе колени. В результате он оказался оборванным, грязным, с мокрыми от снега портами. Стёртые верёвкой запястья саднили. Но возлюбленный Настеньки не издал ни звука, прикусив нижнюю губу. Появился Лют, задышал ему в лицо винным перегаром:

— A-а, попался, который кусался? Скоро тебя посадят на кол. В этот раз не отвертишься. Ты предатель — предал Святослава. Князь погиб по твоей вине.

Милонег не выдержал:

— Я — предатель?! Я, который сражался рядом с ним до последнего вздоха?!

— До его последнего вздоха, да? — Мстиша хохотнул. — Ловко говоришь. Но тебе больше не поверят. Ярополк будет беспощаден. Мой отец выступит видком...

— Твой отец — видком?! Он, который не выполнил княжеский наказ и ушёл от битвы?!

— Хватит врать! — оборвал его воевода. — Возводить напраслину на заслуженных воинов. Пусторосл, Шарап, в яму его немедля. Завтра князь волю свою объявит...

Милонега столкнули вниз, а Мстислав крикнул сверху:

— Помолись пока своему христианскому Богу. Может быть, спасёт, если будет охота! — и заржал издевательски-нагло.

И дружинники задвинули камень на дыре. Савва оказался впотьмах. Выхода он не видел — как в прямом, так и в переносном смысле...

* * *

...Неожиданно к Ярополку в одрину прибежала Настенька. Всю её трясло. Князь закашлялся, а потом спросил:

— Что случилось, ж-жёнушка? Разве тебе не велено соблюдать покой, не ходить по дому?

— «Велено — не велено», — огрызнулась та. — Что вы сделали с Саввой? Почему он в яме? Чем он провинился, что хотите его уморить?

Муж нахмурился. Речь его сделалась прерывистой. Глядя в пол, он проговорил:

— Как ты смеешь, п-подлая?.. Приходить и просить за этого?..

— За какого «этого»? Что он сделал злого?

— Будто ты не знаешь! Не даёт п-проходу княгине — лезет в нашу жизнь! Или ты забыла? Чьё п-письмо захватил Мстислав и тебя принудил быть с ним тогда в купальне?

— По твоим словам, виноват не Мстиша, а Савва?

— Да, конечно! Не было б п-письма — не было б причины.

— О, мой Бог! Логика, достойная варвара.

Ярополк болезненно проглотил слюну:

— Милонег умрёт.

У неё закружилась голова, и она привалилась к стенке:

— Если хоть один волосок упадёт с его головы, нам с тобой не жить... Или я тебя заколю, иль сама заколюсь — так и знай.

— Не пугай, пожалуйста. Я п-приставлю к тебе охрану, ты не выйдешь боле из одрины. Терем станет твоей темницей. Шагу сделать не сможешь б-без моей на то воли.

Настенька заплакала:

— Хочешь, упаду на колени?.. Отпусти Милонега. Разреши ему уехать из Киева. В Овруч, в Новгород — да куда угодно — только не убивай...

Ярополк упёрся:

— Так я и п-послушался! Чтобы вместе с Олегом и Добрыней двинулся на нас? Князя сбросить, над его женой надругаться? Никогда. Это решено: дядя мой умрёт. Сколько ни п-проси. Хватит этих игр.

У гречанки подогнулись колени, и она стала терять сознание. Находясь на корточках, прошептала:

— Я люблю его... Можешь и меня убить заодно...

Князь не стал её слушать, позвонил в колокольчик и велел прибежавшим слугам отвести княгиню в её покои. Сам прилёг, вытер пот со лба и подумал: «Да, не повезло мне с супругой... самодур-отец слушал Калокира... Надо выбрать себе другую. Вот немного окрепну — и выберу».

* * *

...А Меньшута, придя в себя и одевшись как следует, побежала в город. Пёс Полкан бросился за ней, будто чувствовал: надо помогать бедному хозяину. Начало смеркаться, и они успели проскочить в Подольские ворота чуть ли не за четверть минуты до их закрытия. Девушка внесла за вход несколько резаней — так, без счёта, — слышала, как створки сомкнулись у неё за спиной. Прошмыгнул и Полкан. Снова побежали по Боричеву спуску, мимо старого капища, огибая детинец, к дому Жеривола. Постучала в ворота в полной темноте. Бабка Тарарырка из-за дверки спросила:

— Кто?

— Я Меньшута, дочка Вавулы Налимыча с Подола.

— Что тебе надобно, дитятко хорошее?

— Видеть господина кудесника, срочное у меня к нему дело.

— Доложу чичас.

Жеривол вышел сам — сильно похудевший, из мужчины в полном расцвете сил превратившийся в костлявого старика. Ласково сказал:

— Здравствуй, красна девица. Заходи, пожалуйста. Не случилось ли что худого, раз в такое время ты осмелилась прибежать ко мне?

— Ох, случилось, случилось, Жеривол Псресветович, ноженьки меня еле держат — от волнения и страха зловещего...

Оба, оставив Полкана во дворе, поднялись по лестнице и прошли в истобку к жрецу. Как увидел чародей щёку девушки, изувеченную хлыстом, так и ахнул:

— Кто тебя так, любезная?

— Да дружинник Батура, Лютов пёс... Не об этом речь. Лют схватил Милонега, мы должны его вызволить... — И Меньшута рассказала подробности появления Саввы на Подоле, всех последующих событий.

Жеривол сидел молча. Нос его с горбинкой походил на клюв. А глаза от запавших щёк странно округлились, сделались навыкате.

— Жив, курилка... — произнёс отец. — Стало быть, гаданье моё было верным... — губы у волхва удовлетворённо разъехались. — Вызволим, не бойся. Я поговорю с Ярополком. Коли заартачится — пригрожу порчей и болезнями. Он трусливый, не посмеет ослушаться.

— Но зато Свенельд не отступит. Милонег для него опасен: знает, что варяг предал Святослава.

— Да, придётся действовать с хитрецой... Вот что, девонька: ты останешься пока у меня. Всё равно ворота уже закрыты, возвращаться на Подол слишком поздно. Бабка Тарарырка тебе постелит. Я пойду кой-куда по делу. Ежели чего, мы тебя подымем.

— Я всецело твоя, господин кудесник...

Перво-наперво Жеривол поспешил в дом к отцу Григорию. Отношения у них были сдержанно-нейтральные: чародей не препятствовал деятельности христианской общины — православная церковь не имела особого влияния в Киеве; и священник никогда не клеймил веру в идолов, представляя язычников пастве не врагами, а заблудшими овцами. Но, само собой, дружбы у служителей разных культов не было никогда. И поэтому настоятель церкви Ильи-пророка был слегка удивлён посещением Жеривола.

— Мне нужна твоя помощь, — обратился отец Милонега к христианскому проповеднику. — Сына моего бросили в темницу и хотят убить. Я берусь уговорить Ярополка. Ты возьми на себя Клерконичей.

Поп задумчиво пригладил бороду:

— Но они не крещёные. Чем же их склоню?

— Страхом разглашения тайны...

— Ты о чём?

— ...тайны, о которой княгиня Ольга сообщила тебе в смертный час.

У отца Григория щёки стали багровыми:

— Но откуда тебе это всё известно?

Жеривол снисходительно улыбнулся:

— Я же, как-никак, чаровник. И могу погружать в состояние ясновидения тех, у кого есть расположение к этому. Ключницу мою, например...

Настоятель перекрестился:

— Дьявольские действа... Упаси, Господь, от нечистой силы!.. — А потом добавил: — Тайну исповеди не осмелюсь нарушить.

— Нарушать и не надо. Просто намекни, что тебе известно, кем Найдёна-Меланья Люту и Свенельду доводится. И что в случае издевательств над Милонегом сведущие люди это раскроют всем.

— Но они некрещёные, — повторил христианин. — И для них грех кровосмешения — не такой уж проступок, чтобы его бояться.

— Ошибаешься, милый друг. Наши догмы менее суровые, чем у вас, это верно, но славянские боги призывают жить в чистоте и опрятности. И, по нашим обычаям, свёкор не может спать со снохой, брат с сестрой, дочь с отцом или матерь с сыном. Мы не одобряем также однополой любви и покрытия человеком животного — как противных естеству нашего народа... Так что страх огласки для Клерконичей может возыметь должный отклик.

— Хорошо, попробую, — дал согласие священнослужитель. — Завтра поутру...

— Нет, пожалуйста, сегодня. Завтра будет поздно. Всё решить надо этой ночью. Я отправлюсь к Ярополку немедля...

* * *

...Настенька сидела в одрине — бледная, серьёзная. А хазарка Суламифь расчёсывала ей волосы; гребешок распрямлял спутанные кудри, тренькая и щёлкая. Рядом в клетке прыгал и свистел беззаботный чижик.

— Вот что, Суламифь, — наконец заговорила гречанка. — Ты тогда в купальне мне клялась в любви, проклиная себя за донос Мстиславу...

— Да, да, госпожа, — с чувством сказала старая женщина. — Очень виноват. Ты меня простить...

— Я тебя простила. Но сегодня, после отца Григория, кто-то опять донёс, чтобы погубить Милонега...

Грузная хазарка пала перед ней на колени, заломила руки:

— Нет, не я, не я! Видеть Бог, не я! Никогда больше не бежать и не обвинять, госпожа...

— Ладно, верю, встань... Может, это Ратша... Но хочу тебя спросить про другое. Ты согласна разделить со мной все мои невзгоды?

— О, согласна, госпожа, я готов умереть, если ты хотеть...

— Что ж, посмотрим. — Настенька помедлила. — Если они убьют Милонега — а, скорее всего, так оно и случится, — мне житья в Киеве не будет. Видеть не могу больше никого. Я вначале вздумала руки на себя наложить, но сейчас решила иначе: тайно убежать.

Суламифь выронила гребень:

— Хас вэшалом! Невозможно, нет! Сразу догонять, очень убивать!

— Да, немалый риск. Надо всё продумать. Например: если моё отсутствие ими обнаружится, то в каком направлении бросятся преследовать?

— О, конечно, юг, Булгар, папа-мама в Константинополь!

— Правильно. И поэтому надо ехать в противоположную сторону: в Овруч, к князю Олегу. А пока суд да дело, мы уже окажемся на Древлянской земле.

— Верно, так, — закивала хазарка.

— Надо достать коня и повозку. Вот возьми — эти украшения мне дарил Ярополк. Завтра утром сбегай на Подол и продай. А потом купи подводу и найми возницу. Подбери надёжного, не калеку, не пьяницу...

— Слушаю, госпожа.

— Как уйти от охраны? Муж грозил запереть меня в четырёх стенах... Тоже надо обмозговать. У меня есть лекарство, принесённое Ратшей, — одолень-трава. Три-четыре капли — засыпаешь мгновенно. Можно капнуть немного больше... для надёжности... гридям поднести — и конец. Ближе к делу наметим время. На Подоле встретимся. И — прощай тогда, стольный град; здравствуй, воля вольная; избавление ото всех невзгод!..

Так они ещё долго толковали вполголоса, оговаривая детали будущей операции...

* * *

...Но легко сказать — трудно выполнить. Ярополк не принял Жеривола — князь предвидел, что отец станет убеждать сжалиться над сыном, и велел волхва задержать. Как ни буйствовал кудесник, обещая напустить на дворец моровую язву, мечники стояли железно. А с Григорием получилось вовсе отвратительно: у Клерконичей священника попросту побили. «Станешь угрожать — голову отрежу! — брызгал слюной Мстислав. — Долгогривый! Тать! Возводить напраслину, мазать грязью! Ты меня ещё вспомнить! Порублю в капусту все твои кресты, а иконы спалю!» Возвратившись домой, волоча раненую ногу, с фонарём под глазом и обезображенной бородой (рвали клочьями), настоятель церкви Ильи-пророка рассказал обо всём Паисию. Инок пребывал в хорошем расположении духа, и кошмарный вид христианского пастыря оказался для него неожидан.

— Надо вызволять брата Савву! — взялся за плащ чернец. — Он меня спас от печенегов, и за мной — должок.

— Рябка тебя проводит, — простонал побитый отец Григорий. — К Жериволу ступай. Вместе сообразите, как действовать...

* * *

...В доме Иоанна отмечали именины Фёдора — младшего сына купца-варяга. Именинник сидел во главе стола, на почётном месте, — в красной шёлковой рубашке, гладко причёсанный на пробор. Фёдор был светлее старшего брата Павла — русые волнистые волосы, голубые глаза. «Ангелочек наш», — смеялась Меланья. Рядом с Фёдором находился его отец — мало изменившийся за четыре года, всё такой же благообразный, крепкий. Справа сидел Варяжко, а напротив — Найдёна. Замыкала стол жена Иоанна — Фёкла: маленькая, юркая, чем-то напоминавшая чёрненькую мышку. Прочитав молитву, принялись за трапезу. Иоанн поднял кубок:

— Слава богу, мы сегодня празднуем вместе. Ведь семья — главная опора мужчины. Я счастливый человек — у меня верная жена и красивые дети. Осушить хочу этот пенный кубок, здравицу произнеся в вашу честь. Фёдор, мальчик, не хворай и расти большой, радуя и меня, и маменьку своими успехами. Павел, ты подумай над выбором пути. Скоро тебе пятнадцать. Буду рад, если сделаешься купцом — продолжателем семейного дела. Но последнее слово за гобой. Не хочу неволить. Ежели задумаешь поступи ть на службу к князю — в добрый час!.. Доченька любимая! Пусть твоё семейное счастье будет безгранично; станем вместе молиться за здоровье Брыкуна — Бог ему в помощь!.. Жёнушка моя! Мы с тобой прожили восемнадцать лет. Много было трудностей и печалей, но запомнилось хорошее. Низкий поклон тебе за это!.. Милые мои! Да вселится покой и чистота в ваши души. Счастья вам, любви и всемерной благодати!

Праздник шёл своим чередом. Выпили за здравие Иоанна, за достаток в доме, за спокойствие на Киевской земле. А по просьбе тятеньки именинник спел стишок на греческом языке. В общем, смеха и радости было много. Неожиданно раздался шум в сенях. Распахнулась дверь, и в светёлку залетел разъярённый Лют. От его зловещей физиономии Фёкла ахнула. Иоанн встал из-за стола. А Найдёна сделалась белее, чем скатерть.

— Празднуете, пируете? — заорал Мстислав. — Рады до смерти, что пристроили дочь, несмотря на то, кто она такая?!

Купец спросил в недоумении:

— Что случилось, зяте? Почему ты врываешься в дом, будто неприятель, непонятные речи молвишь, не сказав никому «здрасьте»?

— Обойдётесь! Подлые, поганые. Христианские выродки. Или вы не знали, что Найдёнка — моя сестра?!

Вся семья варяга онемела от ужаса. Фёкла стала отчаянно креститься, муж её выпучил глаза, у Меланьи раскрылся рот.

— Как — сестра? Почему — сестра? — наконец опомнился Иоанн.

— Потому!.. Ублюдки... Мать — княгиня Ольга, а отец — Свенельд, вот почему!

Бедная Найдёна, потрясённая сказанным, потеряла сознание и сползла под стол. Братья кинулись поднимать её. Фёкла продолжала креститься, одурело уставившись в красный угол с иконами.

— Да-а, дела-а... — произнёс купец. — Не поклёп ли это?

— Можешь сам спросить у любимого попика Григория!.. В общем, так: нам совместно больше с ней не жить. Барахло Найдёнкино принесут завтра поутру. И уродца вашего — Брыкуна — вместе с ним. Мне чужого добра не надобно. И не вздумайте затеивать свод — раздавлю, как поганых вшей. Любопытным же говорить: разлюбились, мол, и рассорились, не желают друг дружку видеть. Слышите, мальцы? — обратился он к Фёдору и Павлу. — Если трепанётесь — убью! — И Свенельдич вышел, хлопнув дверью.

Наконец Меланья очнулась, выпила воды, посмотрела здраво.

— Как ты, душенька? — спросил Иоанн.

— Отпустило вроде бы... Лют ушёл?

— Да, сказал, что тебя бросает... Завтра принесут Брыкуна. И твои пожитки.

— Ну и ладно. Мстиша мне давно надоел. — Посидела, подумала и отрезала: — А вообще пусть не задаётся. Коль я дочка княгини Ольги, стало быть, знатнее его. Управлять могу вместо Ярополка!

— Господи, о чём ты? — изумился купец.

— Не волнуйся, тятенька. Я ещё на киевский стол не села. Но уж коли сяду, не обижу вас, моих благодетелей! — и в её улыбке Иоанн действительно разглядел абсолютное сходство с бабушкой Владимира...

* * *

...Жеривол взял фонарь со свечой внутри, а Паисию дал ремень с ножнами и мечом. Но предупредил:

— Это на крайний случай. Если мирно не удастся пройти.

Вышли на крыльцо. Из других дверей выглянула Меньшута. Догадавшись о целях мужчин, стала умолять:

— Дяденьки, возьмите меня с собой. Не могу в четырёх стенах сидеть и томиться.

Но кудесник сказал решительно:

— Не проси, не надо. Что могла, ты уже проделала: поведала нам о случившемся. Остальное — дело мужчин.

Девушка захлюпала носом:

— Вы вдвоём не сдюжите...

— От тебя тоже проку мало.

— Ладно, до ворот провожу хотя бы.

Во дворе к ним примчался добродушный Полкан. Стал визжать и прыгать.

— Тоже хочет с вами, — усмехнулась Меньшута.

— Чтобы лаем разбудить всю охрану? Нет уж, не возьмём, — отрицательно взмахнул рукой Жеривол.

Вышли за ворота. Тёмная промозглая ночь обнимала Киев. Лужи, стянутые неокрепшим ледком, жалобно хрустели, будто новый пергамент.

Пёс Полкан продолжал скулить. Он царапал ворота лапами, словно говорил: «Ну пусти же, пусти, этим людям без меня будет очень трудно».

— Так и быть, — вздохнула Меньшута. — Чай, не помешаешь... — и открыла дверку.

Радостно вильнув клочковатым хвостом, пёс выскочил на улицу. Девушка закрыла засов и направилась к дому.

Жеривол и Паисий обогнули детинец.

— Мы куда? — произнёс болгарин по-гречески.

— Для начала — налево, — буркнул волхв.

За детинцем начинался так называемый городок Кия — самая старая часть укрепления, в том числе и капище. Многолюдные праздники проходили на Лысой горе, за городом; здесь же стояла небольшая постройка: круглая, типа современной ротонды, с отверстием в крыше; в эту дырку поднимался дым от жертвенного костра; зажигали его по праздникам — 26 декабря, в день бога Рода, 1 марта, на славянский Новый год, и 24 сентября, в «именины овина», в честь Сварожича. В остальное время капище было закрыто и входить в него разрешалось только Жериволу.

Волхв чиркнул кресалом и зажёг свечу в фонаре. Вынул ключ — длинный, с хитроумной бородкой, осветил замок на двери святилища и открыл его, повернув головку ключа три раза. Вместе с чернецом отворили дверь. Петли взвизгнули. Брат Паисий, меленько крестясь, поспешил вослед за кудесником.

В капище было сыро. От огня свечи инок разглядел круглый жертвенник из камня, справа и слева — две ниши, в каждой — идол. Жеривол сказал:

— Первый — Род, а второй — Сварожич, сын Сварога, бога неба... Да простят меня всевышние, что вторгаюсь в полночный час в их обитель с мирскими целями. Бо святое действо творю: сына спасаю от погибели... — И взглянул на брата Паисия: — Помоги сдвинуть жертвенник.

Камень был тяжёлый, весь покрытый копотью. Медленно, со скрипом отъехал. В нос ударил застоявшийся воздух и запах прели: брат Паисий увидел в земле яму. Он провёл рукой по щеке и оставил на коже чёрный сажный след.

Жеривол осветил ступеньки и спустился первым. Вскоре они уже продвигались по довольно узкому подземному коридору, сплошь поросшему мерзкой плесенью. Здесь дышалось трудно. Пот по лицу катился градом. Шли, казалось бы, бесконечно долго, и монах с замиранием сердца думал, что одно неловкое движение — потолок подземного хода рухнет и завалит их заживо.

В это время Полкан, пробежав по следам вдоль стены детинца, оказался у капища. Помогая себе лапой, мордой приоткрыл плохо затворенную дверь, юркнул внутрь и, обнюхав жертвенник, устремился вниз.

Жеривол осветил новые ступеньки. Произнёс:

— Выход в княжьи хоромы, близ медуши и прочих складов. Рядом — стража. Надо незаметно пройти у кузни. Там воротца острога, за которыми — узилище. Ясно?

— Ясно.

Уперевшись в потолок спинами и плечами, яростно пыхтя и пружинясь, сдвинули второй камень. От притока свежего воздуха сделалось полегче. Жеривол загасил свечу. Выбрались на землю и, стараясь ступать беззвучно, устремились в сторону узилища — части детинца, отгороженной крепкими столбами, заострёнными сверху; тут и содержались в ямах преступники.

Вслед за Жериволом и иноком выскочил на воздух Пачкан. Лапы его семенили неслышно. Только ноздри фильтровали важные и неважные запахи, а кудлатый хвост вытянулся в струнку — как у гончих псов, идущих по следу.

У ворот острога горела свеча в фонаре и ходил часовой с угрожающей секирой на длинном копье. Жеривол вытащил мешок, всыпал в него что-то из коробочки, извлечённой откуда-то из-под балахона, и слегка встряхнул. А когда страж ворот, развернувшись на загнутых кверху носках, оказался к нему спиной, быстро набросил мешок ему на голову. И зажал горловину, предоставив охраннику возможность надышаться снадобьем из коробочки. Вскоре дружинник отключился и осел на землю. Брат Паисий потянул ворот за кольцо и хотел зайти внутрь, как столкнулся нос к носу со вторым охранником, покидавшим территорию узилища. Несколько мгновений оба разглядывали друг друга в недоумении. Но чернец нашёлся быстрее и, зажав дружиннику рот, чтобы тот не пикнул, саданул его по голове мощным кулаком. Парень обмяк и затих в его объятиях. Жеривол и Паисий аккуратно сложили стражников рядышком и прошли за ограду. Прошмыгнул туда и Полкан.

— Фу ты, леший! — прошептал кудесник, вздрогнув при появлении пса. — Брысь отсюда! Кто тебя пустил?

Но собака побежала вперёд, тщательно обнюхивая каменные плиты, прикрывавшие спуски в ямы. Миновала одну, вторую. Неожиданно замерла около четвёртой. Фыркнула, поскребла землю лапой, обратила морду к мужчинам и негромко тявкнула.

— Кажется, нашли... — сказал Жеривол. — Ай да пёсик! Если это яма, где сидит Милонег, я тебя кормить буду за своим столом!

Навалились на камень, в несколько приёмов сдвинули его с отверстая. И закашлялись от запаха нечистот. Чародей запалил свечу в фонаре, лёг, наклонился в яму. И увидел сына: тот сидел на корточках у стены, положив голову на согнугые колени.

— Милонежка, милый... — произнёс отец.

Савва поднял голову:

— Тятя, тятенька... Господи, свершилось!..

Вытащить его на поверхность было уже нетрудно. Он упал в объятия Жеривола, целовал его и плакал. Стиснул руку монаху:

— Брат, благодарю!

Обратил внимание на собаку:

— И Полканчик с вами?

— Если бы не он, мы б не знали, как тебя найти.

Милонег погладил шавку, та его лизнула. Вдруг раздался крик:

— Караул! Измена!

Замелькали огни, и в ворота острога начали наваливаться дружинники. Что ж, пришлось не милосердничать и сражаться по-настоящему, не на жизнь, а на смерть. Впереди крушил мечом неприятеля брат Паисий. Вслед за ним наступали отец и сын, вместо кистеней зажав в кулаках небольшие камни. Лепту свою вносил и Полкан: он бросался на нападавших, в клочья драл порты и кафтаны. А когда Милонег вооружился кем-то оброненной секирой, перевес на их стороне оказался полный. На земле остались лежать семь трупов. Два охранника убежали. Два стонали, не в силах пошевелиться.

— Быстро! Вниз! — крикнул Жеривол. — Эти позовут подмогу. Надо проскочить!..

И они устремились назад к подземному ходу...

* * *

...Утром Суламифь вышла из детинца и направилась к Подольским воротам, чтобы, по велению Настеньки, обратить в деньги драгоценности и купить на них лошадь и возок. Доски мостовой были мокрыми от растаявшего снега. Город просыпался: потащились подводы, разложили товары на лавках купцы, со своим инструментом шли по улице плотники... Вдруг хазарка услышала за спиной:

— Суламифь, ты ли это?

Обернулась и увидела дочь Вавулы Налимыча.

— Вот удача так удача, — подошла к ней Меньшута вплотную. — Я иду и думаю, как тебя найти, — глядь, а ты сама шествуешь по улице. У меня к тебе дело.

У служанки отлегло от сердца: девушка с Подола вряд ли представляла опасность для их предприятия.

— Не хочу толковать при всех, — сморщилась юница и взяла хазарку под локоток. — Вот сюда свернём... Прочь от посторонних ушей...

Наконец, остановившись у какого-то глухого забора и взглянув по сторонам — нет ли кого поблизости, — девушка сказала:

— Побожись, что не выдашь меня Люту с Ярополком... Э-э, да ты иудейка, всё одно можешь обмануть... Поклянись хотя бы: «Лопни мои глаза, коли я продам!» Говори.

— Лопни мои глаза... — неуверенно повторила та. — Коли... продавать...

— Верю, верю. В общем, слушай. Этой ночью Милонег сбежал из узилища...

Суламифь вскрикнула от радости, но Меньшута цыкнула сердито:

— Тихо! Что орёшь? Разговор секретный... Значит, он укрыт сейчас в потаённом месте. Будет там до вечера. А как солнце сядет, станет ждать княгиню за городом, возле княжьей купальни на Днепре. Сможет — пусть приходит. Коли нет — Милонег уедет один. Поняла? Передашь Анастасии?

— Да, да, поняла, передашь, конечно...

— Ну ступай тогда. И учти: Милонега охраняют друзья. Коли вместо княгини явится к купальне Блуд или Лют с дружиной — им несдобровать.

— Нет, нет, передашь только госпоже... — И хазарка, по-утиному переваливаясь в тулупе, заспешила обратно в сторону детинца.

А Меньшута прикусила губу и подумала, чуть не плача: «Дура я набитая, бестолочь окаянная, голова садовая... На моём месте другая извела бы соперницу, разлучила их, каверзы настроила... Ну а я... своими руками... отдаю любимого... Матерь Берегиня, что за участь моя такая?! — Глубоко втянув воздух и прикрыв глаза, как бы вдавливая накатившие слёзы в себя обратно, девушка закончила мысленную тираду: — Ничего, может, обойдётся. Говорили, что княгиня болеет. Во дворце охрана... Вероятно, сил у неё не хватит... Или стража её не пустит... князь прищучит... Мало ли что бывает на свете!.. Лишь бы не пришла! Это будет счастье!..»

...А Свенельд и Лют, обнаружив пропажу узника, поставили на ноги всю дружину. Обыскали дом Жеривола и дом Григория, рыскали по дворам и улицам, прочесали постройки вдоль ручьёв Юрковица и Клов. Но безрезультатно! Мстиша усилил караулы на всех городских воротах, а из конников сформировал патрульные группы — по двое, по трое — объезжать городские концы. На дорогах в сторону Овруча, Пинска, Переяславля, Чернигова боевые отряды расположил. Зло заметил отцу: «Мышка в мышеловке. Буду я не я, коли не сверну ему шею». А Свенельд посмотрел на него задумчиво: «Это проба сил... Схватишь Милонега — значит, Киев наш... — А потом добавил: — Не забудь приглядывать за княгиней. Жериволов сын сделает попытку с ней снестись — помяни моё слово. И тем самым себя раскроет...» — «Верно! — восхитился Мстислав. — Про неё-то я сразу и не подумал. Ну конечно, Анастасия! Станет той приманкой, на которую клюнет рыбка!..»

...Потаённым же местом, где скрывался молодой человек, была купальня. Вытащив Савву из узилища, ещё затемно посадили беглеца в бочку из-под вина и с восходом солнца провезли через боковые Кузнецкие ворота, где стояла менее суровая охрана. Правил лошадью брат Паисий, сзади на телеге, возле бочек, находились два причты, подручных волхва, — Ёрш и Немчин. Спрятав Милонега и болгарского инока за дверями купальни, оба начинающих чародея продали бочки на Подоле, а на вырученные деньги накупили сена — чуть ли не целый стог. Навалили его на телегу, укрепили сверху палкой и двумя длинными верёвками, пообедали у знакомой старушки (та всё спрашивала: что везёте да куда путь держите, и пришлось ей наврать с три короба), а под вечер возвратились на берег. Можно было ехать, закопав Милонега в сено, но влюблённый медлил, ждал прихода княгини.

— Бесполезно, Савва, — урезонивал его брат Паисий, говоря по-гречески. — Сам подумай: как она пройдёт? Все окрестности кишат княжеской дружиной. А тем более не известно, удалось ли Меньшуте передать ей о месте встречи.

— Понимаю, да, — соглашался юноша. — Ну, ещё подождём немного. Пять мгновений погоды не делают...

— На счету каждый миг, — возражал ему Ёрш. — Нам придётся ехать не по дороге, а по берегу, делать крюк, и в кромешной тьме это очень сложно.

— Мы должны выбраться к Ирпени до восхода солнца, — вторил ему Немчин. — А с рассветом пересядем на лодку — и тогда поминай как нас звали! Вверх по Днепру — до Припяти, по Ужу и по Норину — поплывём до Овруча...

— Верно, верно, — отвечал Милонег. — Погодим чуточек — и всё...

Минуло ещё полчаса, но княгини не было. Сумерки сгущались. Время поджимало. Молодой человек с горечью сказал:

— Ладно, поспешим.

Он устроился в сене, а помощники Жеривола — спереди и сзади телега: Ёрш на передке как возничий и Немчин на задке в качестве охранника. Брат Паисий не поехал, остался в Киеве.

— Ну, благослови вас Господь, — произнёс монах. — С Богом. Трогай!

Ёрш стегнул коня... И телега, поскрипывая колёсами, растворилась в вечернем мареве.

Вдруг Паисий услышал частое дыхание. С юга, со стороны Киева, выплыла фигура — тонкая, девичья, — раздались шаги, и к нему приблизилась молодая женщина — с бледным иконописным лицом, чёрными большими глазами.

— Ты княгиня?! — поразился чернец, спрашивая по-гречески.

— Да... они уехали?..

— Я попробую их догнать. Жди нас тут, — и Паисий бросился за исчезнувшей в темноте подводой.

Он догнал телегу через пару минут. Бухнул, задыхаясь:

— Стойте!.. Она пришла!..

Милонег вынырнул из сена и, не слушая никого, устремился назад, к купальне. Он не чувствовал под собой земли. В самом деле! Глина берега не касалась его подошв. Юноша летел, словно подхваченный яростным воздушным потоком, — может быть, Стрибог нёс его на крыльях, может быть, архангел Гавриил — переносчик благих вестей?.. Ближе, ближе — вот они уже в нескольких вершках друг от друга — руки протянуты навстречу — пальцы соприкоснулись! — плечи, губы, мокрые от слёз щёки — всё слилось в поцелуе...

— Девочка моя... любимая... ты сумела вырваться...

— Да, пришлось усыпить охрану... Суламифь легла на одр вместо меня...

— Как я счастлив!..

И они застыли в благостном объятии...

— Торопитесь, милые, — деликатно покашлял в кулак брат Паисий.

Молодые люди повиновались.

В это время раздался конский топот. За деревьями замелькали факелы. Пятеро дружинников на конях выехали к купальне. С княжьим воеводой Вовком впереди. Он спросил монаха:

— Кто ты есть?

— Человек, — отвечал Паисий с болгарским акцентом.

— Он живёт в доме у Григория, — вспомнил кто-то. — Странник, который прибыл с христианскими книгами.

— С Милонегом, да? — догадался Блуд. — Где скрываешь вора? Тут, в купальне?

— Не, то неправда...

— Живо осмотреть!

Два дружинника спешились и ворвались в сруб. Выскочили вскоре обратно:

— Пусто, никого...

— Говори, подлец! — крикнул Вовк, обнажая меч. — Жериволов сын в какой стороне?

— Я не ведать, не... — лепетал Паисий. — Пощадить... не губить меня...

— Ах ты негодяй! — воевода взмахнул мечом, и чернец, обливаясь кровью, повалился наземь.

А дружинники устремились за беглецами.

— Вот они! Держи!..

Завернув повозку, окружили телегу.

— А, Немчин и Ёрш... Чтой-то вы надумали по ночам ездить с сеном? Али прячете в нём кого?

— Да кого можем прятать, господин княжий воевода?

— Вот и я думаю: кого? Мы сейчас посмотрим...

Только Ёрш их опередил: бросил нож в одного из дружинников, а другого огрел бичом. Не отстал и Немчин: выхваченной палкой выбил из седла третьего вояку. Но четвёртый бросил в сено факел. Влажный стог нехотя занялся в верхней части.

— Милонег, горишь! — заорал Немчин.

— Так! Ата! — закричал Блуд и внезапно замер. — Ба! Да с ним княгиня!

Этой секунды замешательства было достаточно, чтобы Ёрш оглушил сына Претича. Савва, оттащив Настеньку от пламени, ринулся на помощь. Вскоре все противники были связаны: двое успокоились навсегда, трое — в том числе и Вовк — лежали на земле без чувств.

— Лошадь! Стой! — заметался Ёрш.

С полыхающим возом сена бедная кобыла поскакала вдоль берега. Ёрш вскочил на коня одного из дружинников и погнался следом.

Милонег обнял свою любимую. Та прижалась к нему всем телом, как напуганное дитя.

— Ты дрожишь? Мы скоро поедем...

— Я с тех пор, как горела в церкви, видеть не могу открытый огонь...

Ёрш вернулся один. Сообщил понуро:

— С кручи сорвалась. Думаю, что — насмерть...

— Да-а, история... Что ж, придётся ехать верхом, — заключил Жериволов сын. — Вы по одному, мы вдвоём.

— Как тогда, — улыбнулась гречанка. — Помнишь, ты меня увёз из монастыря Святой Августины?

— Ну ещё бы! Сладкое мгновение моей жизни...

Наконец отловили третьего скакуна (остальные разбежались неизвестно куда), сели, устремились вдоль берега... Чёрные ночные деревья проплывали мимо. Где-то в темноте, под обрывом, тек невидимый Днепр... Савва сжал Настенькину талию, наклонился к ушку, ласково сказал:

— Уж не сон ли это? Ты — со мной, моя...

— Я сама не верю... Бог меня провёл мимо часовых — только Бог!.. Коль удастся вырваться — больше не расстанемся!

— Никогда, любимая, больше никогда!..

Горемычные вы мои! Оба не представляли, сколько бед и волнений предстояло им ещё испытать в дальнейшем!.. А пока они двигались на север. Впереди лежал Овруч...

* * *

...Надо ли описывать, как сердился Лют, выслушав рассказ раненого Вовка? Угрожал сгноить, разорвать на части, четвертовать... Но фактически жизнью поплатились семеро: брат Паисий, пятеро дружинников, охранявших Настеньку во дворце, и несчастная Суламифь. Инока нашли в луже крови около купальни: у него была отрублена левая рука, но монах не умер, даже узнавал многих окружающих. Ярополк присудил всем виновным смертную казнь... Вовка разжаловали в сотские. Жеривола хотели выпороть публично, но потом, пощадив его возраст и оценив общественный статус, подвергать наказанию не стали. Правда, с тех пор не здоровались с ним и за княжий стол больше отобедать не приглашали... Да! Ещё одно существо пострадало от происшедшего. В приступе безумного гнева Ярополк ворвался в Настенькину одрину и свернул шею чижику. А затем свалился, будто бы подкошенный, и забился на полу в бешеном припадке.

По-иному прослезилась Меньшута — тихо, горько, умоляя Ладу пощадить её, остудить привязанность к Милонегу. Только всё напрасно: коль написано тебе на роду кого-то любить, то никто изменить твою судьбу не сумеет — ни Перун, ни Лада, ни даже Род.

Старая Ладога, весна 973 года

— Едут! Едут! — закричали наблюдатели со стены.

Все, кто был во дворце, побежали к окнам: вдалеке действительно маячили белые паруса княжеских ладей. Высоко стоявшее солнце хорошо освещало Волхов, берега с молодой майской зеленью, голубое небо и похожие на льняную пряжу белые облака. У Малфриды, приникшей к подоконнику, больно сжалось сердце. Девочка совсем не помнила своего жениха. Ей вообще начало казаться, что Владимир — какой-то миф, добрая красивая сказка, сочинённая взрослыми в утешение дочери, то и дело болевшей — с кашлем, жаром, распухавшими на шее желёзками. Но минувшей осенью дядя Херигар, торговавший в Новгороде оружием, передал внучатой племяннице трубочку-письмо. Это был пергамент, на котором бисерно чернели завитушки, нолики и хвостики кириллицы. С помощью учителя-русича удалось прочесть:

«Новгородский князь Владимир Святославлевич Рюрикович здравия желает своей невесте, дочери норвежского конунга Олафа Трюгвассона Малфриде. Этим летом я вместе с младшими двоюродными сёстрами и братом, а также с другом Вожатой отдыхал в сельце Ракоме. Было очень весело, даже несмотря на пожар, слава всем богам, небольшой. Жаль, что ты, Малфрида, с нами не была. Отчего не пишешь? Не забыла ли меня? Если дядя, посадник Добрыня Малевич, будет посвободнее, я уговорю его съездить в Старую Ладогу будущей весной. Сказывают, Ладожское озеро — страх какое красивое. Я хочу его посмотреть. Покатаемся в ладье и поудим рыбу. А на куроедицы, в день моего рождения, дядя подарил мне коня — вороного, горячего, из Полоцка. Я назвал его Ретивой.

До свидания, моя Малфридушка. Низкий поклон батюшке и матушке. Да хранят вас боги!

Твой жених Владимир».

А отцу Малфриды — Олафу Трюгвассону — Херигар-младший передал на словах: после смерти князя Святослава у Добрыни опять возникли сложности с оппозицией; так что. вероятно, по весне прибудут послы от посадника с просьбой помочь людьми. А возможно, и сам Добрыня в Старую Ладогу пожалует. Не исключено, что с племянником. Мальчик спрашивал купца о Малфриде, даже требовал, чтобы Херигар описал, как она теперь выглядит.

Это письмо и известие взволновали девочку. Как-то, укладываясь спать, наречённая князя стала спрашивать у Торгерды:

— Мамочка, скажи, правда, я — уродина?

Та была немало удивлена выражением дочери. Села рядом, провела ладонью по её волосам — светлым и курчавым.

— Да с чего ты взяла, родная?

— Бледная, больная... Вдруг Владимир расхочет на мне жениться?

— Не переживай. Ты — прекраснее всех на свете, как богиня Фрейя, с золотыми кудрями, заставляющая людей любить и растить детей... Ну, чуть-чуть ещё не здорова — оттого что всеми правдами и неправдами избегаешь принимать рыбий жир. Но до свадьбы вашей — целых четыре года. Десять раз успеешь поправиться!.. Впрочем, если Владимир расхочет жениться — тоже не беда. Возвратимся в Норвегию, папу выберут королём, и отыщем тебе жениха лучше киевлянина!

— Что ж, пожалуй, — вздохнула Малфрида. — Думать о таких мелочах — недостойно дочери норвежского конунга!

Тем не менее, увидев на Волхове паруса, девочка занервничала. И, позвав служанок, стала одеваться в лучшее своё платье — розового бархата, расшитое жемчугом. К платью ей надели розовый берет и такие же туфельки из китайского шёлка. И немного подрумянили щёки, чтобы бледность не была такой явственной. В целом же Малфрида себе понравилась; но коленки по-прежнему дрожали, да и кончики пальцев похолодели.

Мать вошла и сказала:

— Хороша принцесса! Выше нос. Гости ждут в зале для пиров.

— Мамочка, какой он? — робко произнесла юная невеста.

— Ты сама увидишь. Не волнуйся: симпатичный, курносый — настоящий русич...

Сердце билось у неё в ушах. Узкое и плотное платье сковывало движения. Девочке казалось, что она сейчас упадёт и не сможет встать. Но сознание ей не изменяло, и Малфрида шла — рядом с матерью, по закрытым галереям и лестницам.

Зал! Ах, какой высокий потолок! Разноцветные витражи на окнах! Длинный стол, заставленный яствами... Гости — в красивых платьях, шитых золотом, драгоценными камнями... Во главе — отец: смотрит на неё добрыми глазами, радостно кивает, приглашает сесть...

Вот и Владимир... Круглолицый подросток лет тринадцати; тёмно-русые волосы подстрижены под горшок; нос немного вздёрнут — круглый, точно райское яблочко, в пятнышках-веснушках; синие глаза смотрят с любопытством...

— Здравия желаю, сударыня. Как твоё здоровье? Мне сказали, что ты хворала? — голос у него слегка петушиный — слышно, что ломается.

— Здравствуй... Благодарю... Хвори все прошли...

— Очень рад...

За столом оказалась напротив Добрыни — русского красавца с богатырской шеей; портил его, пожалуй, только невысокий рост, но широкий лоб, курчавые волосы, синие глаза (одинаковые с племянником), сочные вишнёвые губы — привлекали женское внимание. Ровный ряд зубов делал его улыбку чистой и приветливой.

— Мы пробудем у вас недолго, — говорил посадник, — дня четыре, не больше. Положение в городе нынче непростое. Угоняй и Боташа снова мутят воду. Не хотят подчиняться Киеву.

— Каждый есть страна одинаков, — отвечал конунг на нетвёрдом русском. — Наш Норвегии тоже очень трудно. Хокон Добрый, прошлый наш король, что мне доводился сводный брат, принимал христианство в Англия и потом хотеть окрестить Норвегии. Но могучий бонд сказал: «Нет! Мы хотеть, словно предки, боги Один и Тор. Если ты насильно крестить, мы тебя убить». И Хокон тогда отступать...

— Вы не думаете возвращат1>ся на родину? — спрашивал Добрыня.

— Очень думаю! После гибель в война Хокон Добрый — я наследник престол, так как есть из династии Инглинг. Но не мочь оставлять Торгерд и больной Малфрид, а теперь в Норвегии править ярл Хокон Сигурдарссон из Хладир, он не отдаваст престол без борьба...

— Если победят Угоняй и Боташа, нам придётся тоже бежать отсюда. Возвратимся в Овруч, на мою родную Древлянскую землю. Но предвижу недовольство князя Олега...

— Я помочь вам дружинник. Мы копить понемногу сил: Сигурд, по прозвищ Свинья, заключил союз с конунг Рагнфред для борьба против ярл. Часть дружинник можно взять сюда. Он помочь против Угоняй.

— Было бы прекрасно. Мы ещё вернёмся к этому вопросу...

Дни пребывания Владимира в Старой Ладоге выдались хорошие: ярко светило солнце, не было дождей, и зелёные лужайки под городом празднично желтели мириадами одуванчиков, не успевших ещё превратиться в пух. Наречённые гуляли в лесу под присмотром мамок и нянек. Девочка освоилась, чувствовала себя намного бодрее, собирала цветы и плела венки, как её учили русские служанки. А один из них, самый красивый, водрузила на голову жениха.

— Очень, Владимир, тебе идёт, — сообщила Малфрида князю. — Ты похож в нём на норвежского Бальдра — бога весны и света.

— Называй меня по-домашнему — Воля.

— Хорошо. А меня по-домашнему — Фридхен.

— По-норвежски — да. А по-нашему можно просто Малуша. Как мою покойную маменьку.

Дочка Олафа засмеялась:

— Пусть Малуша. Мне нравится. В этом есть что-то очень русское.

Как-то, катаясь на лодке по Ладожскому озеру, князь печально сказал Малфриде:

— Завтра последний день. Дядя боится оставлять Новгород надолго. Упроси отца, пусть отпустит тебя на лето в нашу Ракому. Если хочешь, приезжай с матушкой Торгердой. Места там достаточно. Мы бы весело проводили время. Я хочу быть не просто женихом, но ещё и другом. Чтобы ты доверяла мне все свои секреты.

— Я попробую тятю уговорить.

— Вот увидишь, будет очень здорово!

Олаф и Добрыня расставались ко взаимному удовольствию: встреча укрепила союз, и посадник заручился поддержкой варяга; Трюгвассон обещал прислать несколько отрядов по пятьсот человек; а Нискинич дал норвежскому конунгу слово, что когда тот отправится отвоёвывать место короля, с ним поедут и русские дружины. Оба радовались добрым отношениям мальчика и девочки. Олаф разрешил побывать ей с матерью в Ракоме.

Провожали новгородцев всем семейством. Кланялись друг другу, говорили тёплые напутственные слова.

— Скоро встретимся, — неуклюже чмокнул свою невесту юный князь.

Та, пунцовая от смущения, протянула ему медальон на серебряной цепочке. И произнесла:

— Будет грустно — вспомни обо мне. Здесь написано по-норвежски: «Свят, Свят, Свят, Господь Саваоф, небеса полны славы Твоей». И ещё я туда положила прядь моих волос. По обычаю наших бабушек, провожавших викингов в дальние края.

Он взглянул на девочку с восхищением:

— Ты такая умная!

— Я стараюсь. Чтобы ты не думал обо мне плохо.

Отплывая от пристани, мальчик смотрел на берег, на невесту, махавшую ему шёлковым платком, на её приятное личико, и твердил: «Не тревожься, моя Малушка! Ты — единственная любовь в моей жизни, ныне и навечно». Если б князю тогда сказали, что, помимо Малфриды, у него будет шесть законных жён и без счёта наложниц, — он бы вряд ли тому поверил. В отроческом возрасте помыслы прекрасны. Но реальная жизнь вносит коррективы...

Овруч, осень 973 года

Странно распорядилась природа: если внешне Ярополк походил на Красаву, а в характере у него часто проявлялся взбалмошный и капризный нрав Святослава, то Олег был, наоборот, — копия отца, но в душе был довольно миролюбив. Положение среднего сына ущемляло его. Это было несправедливо: Ярополк мог учиться плохо, месяцами не вылезать из одрины, не уметь стрелять и бороться, только всё равно оставался главным наследником киевского князя; а ему, Олегу, сильному и ловкому, спорому в науках, доставались вторые роли. И о личной жизни старшего позаботился Святослав: выкрал для него монашку благородных кровей. И не то чтоб Олег влюбился в Анастасию — просто было обидно от подобной несправедливости. Он бы сделался для гречанки лучшим мужем! Ярополк вообще ни на что не способен, и недаром поэтому дядя Милонег смог прельстить маленькую пленницу. Так и надо брату! Пусть походит с ветвистыми рогами, как обманутый муж!

Переехав в Овруч, средний сын Святослава поначалу ходил как в воду опущенный: после Киева все ему не нравилось: и дворец — не дворец, а боярский дом, некрасивый и непраздничный; постная невкусная пища; тёмные провинциальные люди с неприятными привычками; даже речка Норин не могла сравняться с Днепром — ни по ширине, ни по глубине, ни по красоте. Главным достоянием Древлянской земли были её бескрайние леса. А уж ягод, зверей и птиц в них было видимо-невидимо! И Олег увлёкся охотой, ставил перевесы — сети и силки, бил волков, но особенно гордился, если удавалось выйти на медведя. И ещё любил собирать полюдье: объезжал по кругу свои владения, делал остановки на специальных погостах, отбирал лучшие меха и продукты. Не гнушался поразвлечься с простыми древлянками. А одну из них — востроносую Верещагу — взял с собою в Овруч и назначил ключницей. Девушка была видная — с крепкими руками и тонкой талией; правда, подкачало слегка лицо — было сплошь усеяно пигментными пятнами; впрочем, всё равно Верещага ходила в фаворитках и покрикивала на слуг.

Князю верно служил Путята. Он приятельствовал с Олегом давно, чуть ли не с младенческих лет: вместе занимались у Асмуда, вместе учились у Мстислава Свенельдича везённым наукам. И, конечно, сообща не любили Ярополка. А поскольку Лют прибрал власть к рукам в отсутствие Святослава, то в последнее время и Люта тоже.

Самым знаменитым боярином в Овруче был Валуй. Он считался равным по роду князю Малу и всегда с ним соперничал. И поэтому сразу стал на сторону Свенельда после разгрома Искоростени. Даже подавал челобитную Святославу — изменить название города Малина; но вступилась княгиня Ольга. Сын не стал тогда идти против матери, и Валую ответили молчанием; а потом его предложение вовсе затерялось. Он пытался возбудить дело уже при Олеге, но и у него не нашёл сочувствия, отступился. А тем более мысли древлянского боярина вертелись возле новой идеи: он имел на выданье двух роскошных дочек — старшую Ненагляду с младшей Ирпой. И, естественно, хотел породниться с князем. Но Олег не выказывал к этому сочувствия. Судя по всему, он вполне был доволен Верещагой.

Но зато Путята проявил активность: он посватался к Ирпе — рыхлой, дебелой и всегда сонной, — получил согласие, а затем, женившись, и большое приданое. (Сам Путята происходил из достойного боярского рода Ушатичей, а сестра его родная, Белянка, замужем была за Мстиславом Свенельдичем, нагуляв, помимо законных детей — Тучко и Бессоны, — от Добрыни Неждану.) Жизнь у друга Олега складывалась удачно — он разбогател и давал деньги в рост. А Ирпа принесла ему на второе лето девочку Забаву Дом наполнился детским плачем, но Путята был счастлив; он вообще принадлежал к бесхитростному славянскому типу — делал то, что принято, в праздники гулял от души, на войне рубил, по умершим плакал, ни на что не сетовал, принимая жизнь в полном её многообразии, без желания что-либо изменить.

Лишь одно угнетало Олега и его окружение — тайные и явные притязания Клерконичей на Древлянскую землю. Началось с малых пакостей — случаев охоты в княжеских лесах. Дальше — больше: нападали на купеческие подводы, грабили деревни, убивали скот, нагло угоняли людей. Но Олег терпел: знал, что если начать войну Мстиша и Свенельд со своей дружиной вмиг его растопчут. Стычки происходили, конечно, — с равными потерями с обеих сторон (два-три человека, не больше, в каждой), но до крупных военных действий дело не доходило. Сохранялся непрочный паритет. И Олег понимал: от прямой агрессии сдерживает Клерконичей один Ярополк. Пусть какие-никакие, но братские чувства не дают ему захватить Овруч. Стало быть, желание имелось одно: не ссориться с киевским правителем. Не вступать с ним в конфликты. Не давать повод для раздражения.

И поэтому появление Милонега с женой Ярополка вызвало в Олеге негостеприимные чувства. Факт свершившейся измены радовал его, тешил самолюбие, но последствия в виде гнева брата и возможного налёта Клерконичей наполняли душу тревогой. Между дядей и племянником состоялся разговор.

Милонег сказал:

— Ты, я вижу, не рад нашему приезду. Ходишь мрачный, как осенняя туча, не здороваешься с Настёной. Между тем я хочу напомнить: в церкви Святой Софии ты впрямую приглашал меня и её скрыться в Овруче. Или ты забыл? Или изменил данному тобой слову?

Теребя по-святославовски длинный ус, тот ответил:

— Знаю, знаю! Но тогда было всё иначе. Управлял отец. И его боялись Клерконичи. А теперь они страшно распоясались, да и брат не захочет церемониться больше. От него сбежала княгиня! Это хоть кого выведет из терпения.

Савва произнёс:

— Нам идти нынче некуда. На носу зима. Настенька — гречанка, холод для неё хуже смерти, да ещё была нездоровой много дён, не успела пока окрепнуть. Ехать в Новгород в это время — значит погубить её. И потом зимой вряд ли Мстиша и Свенельд сунутся к тебе. Киев хоть и рядом, да дороги в Древлянской земле худые, а как снег навалит — вовсе не проедешь. Стало быть, пробыть у тебя до весны мы можем спокойно. А потом — как скажешь. Видеть не пожелаешь — двинемся на север к Добрыне или же на юг, в Болгарию, к Калокиру.

Поразмыслив, Олег решил:

— Хорошо, до весны живите.

— Благодарствую тебе, — поклонился Савва. — Бог тебе воздаст за такое благодеяние. — А потом заметил: — Между прочим, я могу быть тебе полезен в военном смысле. Как-никак, отслужил князю воеводой, он мне доверял город Переяславец-на-Дунае. Зиму нечего сидеть сложа руки. Надо подготовиться к обороне. Оснастить дружину. Обучить народ. Выставить дозоры Укрепить городские стены. Перерезать дороги рвами. Вышек понаставить и насыпать валы. Я готов этими делами заняться.

Князь повеселел и кивнул:

— Славно! Я согласен. Так оно и будет. Надо привлечь Путяту, он совсем рассиропился возле люлек да юбок. Действуй, дядя. Коли хорошо подготовимся, может, я не стану изгонять вас из Овруча! — и в глазах у Олега вспыхнули огни — совершенно такие же, как когда-то у Святослава.

Так прошла зима. Многое из того, что предполагал Милонег, выполнить сумели. Кое-что осталось невоплощённым: в сильные морозы действовать было трудно. Словом, основные работы начались по весне. И племянник разрешил беглецам остаться.

Отношения Настеньки и Саввы были замечательными. Он в буквальном смысле носил её на руках, а она сдувала с него пылинки. В первую их совместную ночь Милонег стоял на коленях у одра, положив голову на руки, и смотрел на свою избранницу, любовался и плакал.

— Что ты, милый? — спрашивала она, гладя его по буйной шевелюре.

— Силы нет притронуться, — извинялся молодой человек. — Я так долго мечтал об этом миге, что боюсь испортить его грубыми поступками и словами... — Он задул свечу, и свершилось Нечто, что осталось тайной для них двоих, и любые образы для описания этого слишком приземлённы.

— Господи, — шептала она потом, — у меня такого никогда ещё не было... Правда, Саввушка...

Он благодарил, покрывая её уста, чело и ланиты тысячью восторженных поцелуев.

Милонег придумывал для Анастасии массу всевозможных сюрпризов: уходя из дома, оставлял на столе, на шитьё и на умывальнике бересты-записочки со словами по-гречески: «Обожаю», «Боготворю», «Агапэ», — и она находила их со смехом, целовала и прятала на память; иногда, придя, он мяукал под дверью, а когда озадаченная гречанка выходила посмотреть на приблудную кошку, обнимал её и кружил по горнице; иногда приводил домой местных ребятишек, заставлял их петь уморительные частушки, подпевая сам. Бесконечные зимние вечера проходили для милых славно: Настя шила, Милонег читал ей по-гречески книжку или же рассказывал сказки, пел под гусли. Церкви в Овруче не было, и они справляли Рождество, Крещение, Сретение, Благовещение, Пасху и Троицу сами, даже без икон, соблюдали пост, мысленно обращаясь к Богу. Настенька пекла куличи, Милонег строил горку для крашеных яиц, и любовники, разговляясь, целовали друг друга без счёта, восклицая: «Христос воскресе!» — «Воистину воскресе!» По весне гуляли на берегах Норина, рвали цветы, ставили у себя в светлице. Тихая семейная жизнь благотворно повлияла на здоровье княгини: у неё улучшился аппетит, округлились щёчки, а в глазах появилось милое лукавство, свойственное всем счастливо живущим в браке женщинам. Лишь порой она кручинилась и вздыхала, говорила грустно: «Савва, я боюсь. Ярополк и Лют набегут на Овруч. Нам несдобровать». «Ничего, любимая, — успокаивал её Милонег. — Отобьёмся как-нибудь. С нами Бог».

А в начале июня появился посланник от Ярополка — воевода Вовк. Он приехал тем же водным путём, что и беглецы, — через Днепр, Уж и Норин. Свой маршрут оправдывал тем, что боялся налететь по дороге в лесу на Путятины разъезды (значит, в Киеве были уже наслышаны о военных приготовлениях у Олега).

Вовк, по прозвищу Блуд, с лохмами волос, как у пса Полкана, прыщеватый, слегка дурашливый, был настроен миролюбиво. Принятый Олегом, он сказал, почёсывая затылок:

— Старший брат кланяться велел. Он не хочет распри. Возврати ему Настеньку, и великий князь обещает удержать Клерконичей от набега.

— Я подумаю, — объявил Олег. — Дай мне поразмыслить, взвесить «да» и «нет». Через десять дней я тебе отвечу. Торопиться некуда. А пока останься у меня во дворце, познакомься с нашим житьём-бытьём. Девушки у нас огневые, — подытожил князь, зная слабость Блуда.

У того загорелись интересом глаза:

— Да неужто? Это дело. А невесты не сыщется у вас какой-нибудь состоятельной? Я вдовец третий год. Жёнка моя, Любава, дочь Свенельда Клерконича, в одночасье преставилась. Надоело куковать одному, точно перст.

— Отчего ж, найдём. Вот хотя б Ненагляда — у боярина Валуя. Славная девица. Сам бы взял её, но тебе уступлю как другу.

— И приданое отец даст приличное?

— Хо! А то! За меньшую, за Ирпу, мой Путята Ушатич взял четыре деревни, да лесное урочище, да четыреста гривен серебром. Не считая шуб, мехов и домашней утвари. За старшую же, почитай, раза в два поболе. Ведь и ты родом познатнее. Значит, можешь стребовать.

— Я бы поглядел на невесту. Коли мне понравится — мигом сговорюсь!

И действительно сговорился. Сам Олег выступал посредником. Как откажешь князю? Свадьбу сыграли шумную, с бубнами, колокольцами, с песнями и плясками, всё население Овруча, от велика до мала, упивалось мёдом и пивом три дня подряд. Правда, Вовк, худощавый и долговязый, выглядел немного комично рядом с полной и маленькой Ненаглядой, — ну да что судить! Дело было сделано. Блуд застрял больше чем на месяц, возвращался в Киев с молодой женой, раздобревший, невозмутимый. Спрашивал Олега:

— Что сказать Ярополку, как отговорить от похода?

— Ты, во-первых, скажи, что княгиню с её полюбовником в Овруче не встретил. Дескать, брат их не принял. Якобы весной поскакали на юг, во впадения Калокира. Во-вторых, что пока женился, ты объездил окрестности города, видел, как устроена у нас оборона — рвы, валы, стены, вышки — лучше не соваться. В-третьих, мол, Олег хочет с Клерконичами мира. И готов откупиться частью лесной земли, например, по Ужу и по Ирше. Вплоть до Малина. Пусть зашлют послов. Я их встречу, как подобает.

С этим новобрачные и уехали.

Весь остаток лета Овруч жил спокойно. Милонег заканчивал свои укрепления, а Путята занимался с дружиной. Помогали им бывшие причты Жеривола — Ёрш и Немчин. Князь послал воеводу на полюдье — сам остался в городе. Возвратившись, Путята доложил: слухи нехорошие; Блуду не поверили и хотели этой же осенью воевать Древлянскую землю; но опальный Жеривол напустил порчу на Мстислава — тот покрылся язвами, и кудесник вылечил его при условии, что набега не будет. А куда судьба повернётся на другое лето — Бог весть.

Так Анастасия и Милонег задержались в Овруче на вторую зиму.

Принцевы острова, весна 974 года

Анне исполнилось одиннадцать. Деревенский климат и физический труд сделали своё дело: золотушный болезненный ребёнок исчез, превратившись в здорового подростка. Красотой порфирородная принцесса не блистала — слишком тонкая длинная шея, длинноватый нос, доставшийся ей от отца, Романа II (точно такой же был у старшего брата, несовершеннолетнего императора Василия), безобразили её внешность, а хорошую добрую улыбку портили неровные зубы — широко сидящие, мелкие. Но спокойные глаза, тёмно-серые, тёплые, были превосходны. Улучшали впечатление пепельные волосы, загорелая кожа и изящные музыкальные пальчики, не сумевшие огрубеть даже после дойки, жатвы и сбивания масла. До отъезда с острова сестры, Феофано-младшей, настоятельница Лукерья разрешала принцессам не участвовать в общих работах. Но, оставшись одна, Анна заскучала и затем стала помогать сёстрам во Христе: птиц кормить и ухаживать за коровами, медленно втянулась и вошла в повседневный ритм. Анне даже нравилось подниматься рано, брызгать на лицо ключевой водой и нестись к бурёнкам, нравился и запах парного молока, пенистая его поверхность в наполняющемся ведре, ослепительно белый цвет. К овцам принцесса относилась равнодушно. Научилась прясть из полученной за год шерсти. Индюков сначала боялась, но потом привыкла и страдала даже, зная, кто из этих птиц предназначен к ближайшему закланию. А с собакой Эмкой сохранялись прежние хорошие отношения; псина немного постарела, не бесилась, не лаяла без причины, но обязанности сторожа исполняла исправно, и монашки её за это любили, угощали — кто куриными потрохами, кто бараньей косточкой.

Радостным событием в жизни Анны было появление болгарских царевен. Факт жестокосердия Иоанна и её старших братьев, отказавшихся отданного ими слова жениться, огорчил принцессу в высшей степени. Это выглядело бесчестно, мерзко; но зато крут приятного общения сразу увеличился, стало с кем секретничать и делиться сокровенными мыслями.

Поначалу царевны находились в подавленном состоянии. Их понять было очень просто: поменять гинекей Вуколеона — мягкие кровати, шёлковые простыни, вкус убранства комнат, нежную, приятную пищу — на простые деревянные кельи, тюфяки с соломой, домотканые платья, деревенский хлеб и похлёбку с луком; позолоченные ночные горшки — на обычную выгребную яму; запах притираний и заморской косметики — на навоз, пыль и мух, — от таких перемен хоть кто бы впал в уныние — что же требовать от воздушных созданий, от момента рождения находившихся в неге и богатстве? Старшая, Ирина, сутками лежала пластом — тихая, убитая. Ксения, напротив, кричала, говорила, что покончит с собой или разнесёт этот монастырь. Впрочем, время — лучший лекарь. Младшая замолкла, старшая окрепла и встала. Вместе ходили на молитвы, вместе помогали на кухне, подшивали полотна, ездили в посёлок за фруктами. Монастырский быт постепенно засасывал. Только иногда, разговаривая втроём, девушки могли пожаловаться друг другу. Начинала Ксения:

— Аньке хорошо, — хныкала она, — здесь четыре года, ко всему привыкла. От заправской монашки не отличишь. И ещё у тебя в жизни есть надежда: братья-императоры к власти придут, вытащат отсюда, замуж отдадут. А у нас? Ни семьи, ни родины...

— Да, умрём девицами, — подтверждала старшая.

— Не волнуйтесь, милые, — уверяла Анна. — Если я смогу оказаться в Вуколеоне, вы на острове уже не останетесь, вызволю вас на волю.

— Дай-то Бог, — осеняла себя Ирина крестом.

— Как дожить до этого? — грустно вздыхала младшая.

Иногда разговор касался тайной симпатии Анны к царю Борису.

— Он ещё не женился? — спрашивала принцесса, опуская глаза.

— Нет, конечно! На простой он не хочет, а на знатной не может — кто ж отдаст дочку за опального?

— Он такой красавчик, — говорила Ксения. — Если б не был братом, я б в него влюбилась!

А весной 974 года в их размеренную благонравную жизнь ворвался ветер скорых перемен. Анна с сестрой Манефой, как всегда, покупали у Панкратоса свежую рыбу в посёлке. Грек подшучивал над излишней скромностью монашек — больше показной, с его точки зрения, нежели естественной, а потом, безо всякого перехода, ляпнул:

— Там у вас живут две болгарские царевны, мне говорили. Передайте им такие слова: если сегодня вечером, как стемнеет, подойдут к старой пристани, то увидят брата Романа.

— Господи, откуда?! — поразилась Анна.

— Это дело десятое. И учтите, святые сёстры, кроме тех болгарок, никому больше ни ползвука. Если всё раскроется и Романа схватят, я молчать ни за что не стану, кто нас предал и по чьей вине наше предприятие провалилось. Думаю, царевны вам такого простить не смогут... — Хитрый грек улыбался, но отсутствие у него во рту половины зубов придавало его лицу сатанинское выражение.

По дороге назад Манефа и Анна думали над сказанным. Лишь вблизи монастыря дочка Феофано произнесла:

— Ты не слышала ничего и не знаешь, верно? Я с Ириной и Ксенией разберусь по-приятельски.

— Да, избавь меня, сестра, от этого ужаса, — яростно крестилась монашка.

Обе царевны сильно взволновались от услышанной новости.

— Брат Роман? — шелестели они. — Что же это могло приключиться с ним? Убежал? Или отпустили? Может быть, и нас увезут отсюда в ближайшее время? Дай-то Бог, дай-то Бог!

А поскольку они не знали, где находится старая пристань, Анна вызвалась их сопроводить. Из монастыря выскользнули тайно, с соблюдением всех предосторожностей, вплоть до маскировки постелей — наложили под одеяло подушек, чтобы мать Лукерья, иногда инспектировавшая кельи по ночам, не заметила отсутствия трёх послушниц. Шли вдоль берега по скалистой тропке. Жёлтая луна светила неярко, но достаточно для избрания верной дороги. Торопились, высоко поднимали платья, чтобы не мешали интенсивной ходьбе. Старшая, Ирина, отставала; ей не хватало воздуха и нетвёрдо держали ноги. Девушки чуть ли не тащили царевну на себе, упрекали в физической слабости, подгоняли обидными словами. Наконец дошли. Возле старой пристани были три фигуры: в первой они узнали Панкратоса, невысоким и тщедушным подростком оказался Роман, третьего мужчину в чёрном плаще раньше никто не видел.

Мальчик расцеловался с сёстрами и, рыдая, рассказал о себе и своих намерениях: он и брат Теофилис убежали с соседнего острова, где находится их мужской монастырь, чтоб добраться на барке Панкратоса до материка и пробраться затем пешком в Западную Болгарию, в царство сыновей боярина Николы.

— Ждать преступно, — говорил Роман. — Наша родина стонет под гнетом ненавистных ромеев. Если Борис бездействует, я возглавлю освобождение вместо него! — Тусклая луна освещала его острое, худое и немного старообразное лицо, характерное для скопцов с юных лет; голос у Романа тоже был под стать — резкий, высокий и слегка визгливый. — Сыновья Николы помогут, — продолжал царевич, — соберём войска, сбросим Калокира и объединим всю Болгарию...

Сёстры плакали, понимали бессмысленность всей его затеи, но не смели отговаривать брата. Он сказал с восторгом:

— Вы стали такие красивые. Настоящие дамы. Встретил бы случайно — мог бы не узнать. Я не пожалею себя, чтобы вызволить вас из заточения!

— Бедный наш Роман, — обнимала его Ирина. — Ты достойный сын нашего отца. Он тобой бы гордился.

— Береги себя, — вторила сестра. — Папа Николу не любил, он считал его выскочкой, самозванцем и грубияном. Но в такой ситуации, я уверена, он одобрил бы принятое решение.

Анна тоже благословила подростка:

— Бог тебя храни! Мы втроём станем за тебя молить Пресвятую Деву Марию. Я уверена: ты сумеешь добраться до Средеца. И Николины сыновья будут с тобой любезны.

Утирали слёзы и подбадривали друг друга. Тут вмешался Панкратос:

— Ну, пора прощаться. Мы рискуем все.

Двое беглецов вместе с перекупщиком рыбы сели в барку. Взвился парус на единственной мачте. И судёнышко заскользило по глади моря.

— Я боюсь, он погибнет, — тихо произнесла Ксения.

— Чистая душа!.. — жалобно сказала Ирина. — Сам не понимает, на что идёт...

— На таких героях держится мир, — оценила Анна.

Девушки возвращались — их зорко стерёг остров Проти. Вы хода практически не было. Оставалось только мечтать и надеяться.

Новгород, лето 974 года

Верхослава, дочь посадника Остромира, с детства вела себя по-мальчишески: надевала порты и мужские сорочки, волосы стригла коротко, с удовольствием скакала на лошади, лазила по деревьям и стреляла из лука. До двенадцати лет девица в ней не угадывалась совсем. Но к тринадцати годам женское начало в её внешности победило; да и Остромир, прежде веселевший от мужского задора дочери (он всегда хотел иметь сына-воина), под конец был обеспокоен странностями в её психике, и когда ей пришлось нарядиться в платье, колты и нашейную гривну, с облегчением возблагодарил Макошь-Берегиню. Но в душе Верхослава долго не могла смириться с женской оболочкой. А горящие взоры мужчин при её появлении оскорбляли нравственное чувство молодой красавицы. И от мысли, что какой-нибудь из этих самцов с неизбежностью ею овладеет, Верхославу выворачивало наружу. Акт любви представлялся ей гнусной разновидностью скотоложства. О семейной жизни не хотелось и думать.

Но в шестнадцать лет за неё посватался сотский Ратибор. Он происходил из хорошего рода коренных новгородцев (дед его сражался в ополчении князя Вадима против Рюрика, прадед с князем Бравлином завоёвывал Сурож), и, хотя Верхослава всячески противилась, Остромир дал своё согласие. Обвенчали молодых по славянскому обычаю на холме Славно.

На девятый год их супружества у неё появился сын. Мальчик родился слабый и едва не умер семи месяцев. В Верхославе неожиданно вспыхнули материнские чувства. Глядя на беспомощного Учёба, женщина тихо улыбалась, проводила пальцами по лысой головке, говорила нежно: «Мальчик мой, саюшка, цветочек... Мамино сокровище... Не отдам тебя хищным навьям. Вырастешь красивым и сильным. Настоящим витязем. Мне на радость и на зависть соседям».

А когда Улебу исполнился год, в озере Ильмень утонул Ратибор.

Хоронили супруга по обычаям знати. В первый день поместили в гроб, называвшийся тогда домовиной. Всё его имущество разделили так: треть — жене и сыну, треть — на погребальный костёр, треть — на тризну. Сшили для Ратибора погребальный убор: красный парчовый кафтан с золотыми застёжками и соболью шапку. На открытом месте выстроили нечто вроде избушки; в ней за стол усадили усопшего, а пред ним поставили мясо, лук, хлеб, цветы и мёд. Рядом положили щит, колчан, лук и меч покойного. В жертву принесли: верную собаку, разрубив её пополам, двух коней Ратибора (обезглавив, изрубили мечами), двух коров, петуха и курицу. Их тела сложили в избушку. Вместе с ними — домовину и все орудия, которыми строили, убивали, шили для умершего. Наконец, запалили брёвна с четырёх концов. А на месте сожжения насыпали холм и в него вкопали бревно сосны, на котором и написали: «Ратибор, сын Гордяты Мирошкинича». Потом устроили славные поминки: пили, ели, гуляли, пели песни и дрались на кулаках.

Год спустя трое уважаемых новгородцев предложили дочери Остромира свою руку и сердце. Но она отказала всем. Никого не хотела видеть собственным хозяином. Люди пожимали плечами: как же так? молодая, пригожая и неглупая — почему-то живёт одна, никого не берёт в мужья, отвергает женихов и поклонников... Удивительно... Только Верхославу это положение не смущало. Нежность и душевные силы женщина отдавала сыну. Обучала начаткам грамоты, счёту и житейским премудростям. Говорила ему с улыбкой: «Вырастешь большим, сильным, умным — станешь сотским, тысяцким, а потом и посадником, как твой дедушка Остромир». И Улеб свято в это верил.

А Добрыня стал первым мужчиной, кто не вызвал у неё антипатии. Он казался не таким, как другие: небольшого роста, ладно скроенный, с мягкими кудрями, падавшими на лоб, говорил просто и немного певуче и не строил из себя сказочного витязя. С ним приятно было общаться. А когда на Купальские праздники он пропел под гусли несколько былин, сердце Верхославы даже дрогнуло, как бы чувствуя: вот единственный человек, с кем она могла жить в согласии... Но, во-первых, на пути постоянно маячила Несмеяна, во-вторых, дочка Остромира не могла одолеть внутреннюю скованность. Что-то ей мешало всё время. Точно душу опутывали верёвки... Но и потерять милого Добрыню было очень жаль.

Тут возник Лобан. Получив отказ после сватовства, он упорно продолжал преследовать Верхославу. Присылал ей подарки, но она отправляла их назад. Подъезжал к ней на Торговой площади, спрашивал при всех, не сменила ли гнев на милость. А на требище, в жертвенных хоромах, неизменно старался сесть поближе. И однажды, летом 972 года, перешёл от осады к штурму.

День Перуна, 20 июля, праздновали на Перыни — как положено, без увеселений и песен, с жертвенным быком и довольно крепким настоем из травы перуники. Старосте Плотницкого конца хмель ударил в голову. Он схватил Верхославу, возвращавшуюся с Улебом в город, бросил на коня впереди седла и умчал в неизвестном направлении. Потрясённый мальчик со слезами и криками бросился назад, к идолу Перуна, где ещё пировали Бочка, Рог и Добрыня. Сын, плача, рассказал о случившемся. Тысяцкий, посадник и староста Словенского конца ринулись догонять Лобана. Повезло Добрыне: брат Малуши обнаружил насильника на лесной опушке — зверски избив несчастную, не желавшую ему подчиниться, он свалил Верхославу наземь и на уже бездыханной раздирал платье на груди. В этот миг его и настиг меч Добрыни. Угоняев сын застонал от боли и свалился мёртвый. А посадник, бережно подняв Верхославу на руки, поспешил к ручью. Смоченным платком он отёр ей лицо, попытался привести в чувства, брызгая водой и вдувая воздух женщине в лёгкие, приложив уста к устам. И вдова робко ожила. Веки дрогнули, задышала грудь, и она увидела своего избавителя.

— Ты? Добрынюшка? — слабо произнесла Верхослава. — А Лобан?

— Не волнуйся, милая. Больше никому он худого не сделает.

— Ты его убил?

— Да, пришлось...

Дочка Остромира попыталась привстать, но её голова сильно закружилась, и вдова, вскрикнув и осев, опустилась опять на землю.

— Худо мне, Добрынюшка, худо...

— Ничего, любимая. Скоро всё уляжется.

— Где Улеб?

— С нами, у Перуна. Это он позвал нас на помощь.

— Добрый, славный мальчик...

Прискакали дружинники, возглавляемые Рогом и Бочкой. Часть из них Добрыня отправил на опушку — унести тело Угоняева сына, с остальными соорудил нечто вроде носилок и с предосторожностями положил на них Верхославу. Целый месяц вдова отлёживалась в одрине. Голова болела, не хотелось есть, всё лицо было в ссадинах и кровоподтёках. Богомил проводил лечение: не давал вставать, клал на лоб смоченный в холодной воде рушник и поил отваром из маун-травы. Помогали ему Улеб, мамка Жива и, конечно, холопки из дома Верхославы. Каждый день заходил Добрыня. Приносил ей цветы и рассказывал городские новости. О любви не говорил, но смотрел нежно и задумчиво. А когда дочка Остромира стала поправляться, то поймала себя на мысли, что она ждёт Добрыню с нетерпением... Сердце билось, запылали щёки. «Вот напасть! — прошептала вдова с усмешкой. — Стукнули, и только тогда поняла, кто мне дорог по-настоящему!» Тут пришёл посадник, и она, чувствуя волнение, стала боком, чтобы он не видел сиявшие от счастья глаза.

— Что с тобой, любимая? — удивился он.

— Ничего, ничего, мне стало получше.

— Нет, я вижу: ты сегодня совсем другая.

— Глупости, Добрыня.

— Милая, скажи. Ты меня тревожишь. Не вернулась ли вновь озноба? Я велю кликнуть Богомила.

— Нет, не то! — и она, повернувшись к нему лицом, со слезами на глазах ответила: — Я, Нискинич, тебя люблю...

Он упал на колени и поцеловал её крупные, неженские руки. А потом спросил:

— Выйдешь за меня?

Верхослава наклонилась к нему:

— Пожелаешь — выйду.

Но иные события помешали их семейному счастью.

* * *

Волчий Хвост бил челом Добрыне: он хотел обвенчаться с Нежданой по обычаю предков. Зная об их нежных чувствах, новгородский посадник молодым перечить не стал. Но, само собой, взвился Угоняй. Он кричал на сына:

— Заигрался, да? Для чего тебе было велено сделаться своим человеком у ворога? Чтобы доносить обо всех задумках, планах, кознях. Ну а ты? Мало что Боташу заложил в Ракоме, так ещё жениться надумал на поганой древлянке! Прокляну, Мизяк, и лишу наследства!

— Тятя, ты пойми, я не предавал, — защищался юноша. — Это лыко в строку. Я женюсь для вида. Обесчещу и брошу с малыми ребятами.

— Ладно, не свисти! Двурушник. Служишь на меня или на него? Он убил Лобана, брата твоего, а тебе это — трын-трава, будто так и надо!

— Но Лобан чуть не надругался над боярыней Верхославой.

— Где видки? Где свидетельства по закону? Сын Улеб — не видок, слишком мал для этого. А побои — не доказательство, может быть, она зацепилась за сучок и упала.

— Тятя, ты же знаешь, что Добрыня прав.

— Замолчи, подлец! Слово моё последнее: не бывать киевлянке в нашем дому! Прекословить станешь — убью!

— Ну, как хочешь, тятя. Я спросил у тебя для приличия — всё-таки отец. Но могу и так. Коль на чистоту, то скажу открыто: я люблю Неждану И её любовь во сто крат важней, чем твои угрозы. Проклинай, голоси — ничего не сделаешь. Я женюсь без благословения.

— Ах ты вор! — Угоняй двинул сыну в ухо, но Мизяк уклонился, отпихнул отца, отскочил к дверям. И сказал, вскипая:

— Тятя, не доводи до греха. Мне осьмнадцать лет. За себя постоять сумею. Надо будет — за Неждану стану горой.

— Убирайся вон, — рявкнул Угоняй. — С глаз моих долой. Ты не сын мне боле. А женившись на этой девке, станешь настоящим чужанином. И моя месть за Лобана на тебя падёт в равной степени.

— Не пугай, не страшно!

Но опальный тысяцкий перешёл от слов к делу. Начались поджоги, ограбления, драки. А в Словенском конце выкопали яму — ночью, тайно, и в неё свалилась повозка, на которой жена Бочки собиралась поехать на Торжище (но в последний момент из-за сильной мигрени не поехала). Начались волнения. Плотницкий конец просто взбунтовался и на собственном вече объявил себя самочинной волостью, не подвластной новгородскому князю. К непокорным плотникам побежали недовольные из других концов. Было сформировано ополчение во главе с Боташей. Вся Торговая сторона стала закипать. Богомил начал проповедовать против смуты, но его едва не прибили. Под покровом ночи он отвёз Доброгневу с Божатой во дворец к Добрыне.

Впрочем, и посадник не ждал у моря погоды. Заручившись поддержкой Олафа Трюгвассона, он и Рог начали готовиться к схватке. Укрепили дружину кривичами, чудью и мерей, а потом и варягами, прибывшими из Старой Ладоги; навели мосты через Волхов и ударили неприятеля в ночь на 4 июня — в день Ярилы (с мыслями о празднике все сражаться не собирались). Наступавшие получили поддержку Словенского конца, возглавляемого Бочкой. Быстро отрезали плотников от Торжиша и холма Славно, перекрыли спуски к реке, и кольцо замкнулось. Били бунтарей беспощадно. Истребляли одних мужчин (но, конечно, не обошлось без насилий над жёнами). Плотницкий конец запылал. Рог убил Боташу собственноручно. Угоняй бежал. С ним столкнулся Волчий Хвост на дороге, меч занёс, но потом раздумал. И сказал сквозь зубы:

— Счастье твоё, отче, что не помню зла. Уходи из города. Или не смогу больше пощадить.

Побеждённый тысяцкий произнёс в ответ:

— Добре, я уйду. Но запомни, сыне: ты мне встретишься безоружный — я тебе не спущу. За измену нашему роду... И древлянину передай: дескать, я не умер. И последнее слово остаётся за мной. Мы ещё увидимся.

Выслушал Мизяк его молча, натянул поводья, вздыбил коня на задние ноги, развернул и умчался.

В общей сложности в Плотницком конце было уничтожено девятьсот мужчин. Триста мирных жителей сгорели заживо. Долго ещё над городом было дымное от пожарищ небо, ветер разносил серый пепел.

А под осень сыграли свадьбу Волчьего Хвоста и Нежданы. Денег не жалели: кроме столов для «лучших» людей, оборудованных в детинце, были ещё столы для «меньших» и «чёрных» — за стеной, вдоль берега. Пировали четыре дня. Хороводы водили, пели. И, танцуя с любезной Верхославой, раздосадованный Добрыня спросил:

— Ну когда же ты меня перестанешь мучить? Говорила: «люблю», «люблю» — а сама к свадьбе не готовишься.

— Будущей весной — хорошо? — улыбалась женщина.

— Почему же так? Для чего откладывать?

— Пусть Улебу исполнится десять лет.

— Девять, десять — разница какая?

— Просто я задумала. И дала зарок. Коли выполню — станет сын пригожий да сильный.

— Ты смешная, Слава... Ну да будь по-твоему. Я тебе подчиняюсь. По весне справим дитятке десять лет, а в березозоле поженимся.

— Благодарна тебе, Добрыня. Так оно и случится...

А тринадцатилетний Владимир, глядя на Неждану, на её ясные и добрые очи, розовые губы и румяные щёки, на собольи брови, говорил себе: «У меня Малфрида не хуже. Знает русский, греческий и норвежский. А Нежданка — неуч. И Мизяк такой же. Вот и пусть милуются, тёмные, убогие. Я достоин лучшего. Стану зятем конунга, как положено настоящему князю!» Но на сердце было тяжко. И хотелось огреть сына Угоняя палицей по башке.

А зима принесла новые события. Умерла Доброгнева — мать Божаты и жена Богомила. На вопросы несчастный муж отвечал однозначно:

— Опухнея. Слишком поздно мне сказала об этом. Я не смог ей ничем помочь.

И печальный Божата оказался немногословен: мать последний месяц не вставала с одра, увядала, худела. А когда Божате исполнилось четырнадцать лет, чародей сказал, что намерен передать ему всё своё искусство — причитать, колдовать, ворожить, лечить. Дружба с князем Владимиром постепенно пошла на убыль: времени для общения оставалось мало. Князь болтался большей частью без дела: городские проблемы занимали его не слишком, к подавлению мятежа дядя привлекать его побоялся и оставил в детинце — в случае чего, держать оборону с отрядом дружинников: развлекался большей частью соколиной охотой, верховой ездой и пуганием девок в бане. Надо сказать, что последняя потеха доставляла ему наибольшее удовольствие. Спрятавшись в кустах, он и несколько его гридей дожидались, когда распаренные девицы будут прыгать в Волхов; тут озорники с гиканьем и свистом отрезали моющихся от бани, заставляя или укрываться в реке до посинения, или вылезать голыми на берег, демонстрируя свои сокровища. Но при этом юный князь никогда не срывался, помнил о Малфриде и другим не давал девок трогать.

Средец, осень 974 года

Как известно, собственно Болгарское государство находилось когда-то по течению Волги и Дона, а болгары («волгары»?) изначально родственны чувашам и хазарам. Но в VII веке нашей эры, после смерти болгарского царя Кубрата, сыновья его поделили землю отца: старший, Баян, остался на Кубани и затем был захвачен Хазарским каганатом; средний, Котраг, основал Волжско-Камское царство со столицей Булгар (ныне — посёлок Болгары в Татарии); младшие братья — Кубер и Аспарух — с несколькими тысячами подданных совершили переход с Волги на Дунай; Кубер ушёл в Паннонию и попал под владычество Аварского каганата; Аспарух сел на севере Греции, где его люди смешались с местными славянами и стали прародителями современных болгар.

Разумеется, близкая Византия постаралась прибрать к рукам северных соседей. Царь Болгарии Симеон просто копировал все обычаи византийцев. Непокорного старшего сына Михаила он постриг в монахи, а престол завещал среднему — Петру. Пётр женился на внучке византийского императора, так что дети его — Борис, Роман, Ирина, Ксения — были наполовину ромеями. Старший сын Симеона, Михаил, вместе с младшим, Иваном, поднял восстание против Петра. Но при помощи дяди — Георгия Суросовула — Пётр разгромил и упрочил собственную власть. Новое восстание вспыхнуло на западе — возглавлял его македонский феодал Никола. С ним уже Пётр справиться не смог, и Болгария разделилась на две части: Западное царство во главе с Николой, и Восточное — с Петром.

После Николы правили его сыновья, названные ветхозаветными именами, — Моисей, Давид, Аарон, Самуил. Первые два погибли в боевых действиях с ромеями. Аарон отрёкся от престола и ушёл в монастырь. Так что к осени 974 года Западной Болгарией управлял один Самуил.

Город София звался тогда Средец (от старинного римского «Средика»), Но Софийская церковь уже стояла; впрочем, сравнивать её с Софийским собором в Преславе, а тем более — в Константинополе, было очень сложно: строили её не греки, а славяне-христиане — предшественники болгар, — аскетично, строго и невыразительно. И вообще, весь Средец выглядел довольно провинциально: каменное здание только одно (царские палаты), немощёные улицы, при наличии водопровода по римскому образцу — сточные канавы на улицах...

Именно сюда, на берег реки Искыр, и стремился младший из сыновей Петра — оскоплённый ромеями Роман. Вместе с братом во Христе Теофилисом добирались они почти два месяца: грек Панкратос довёз их на барке до восточного входа в Константинополь; далее монахи шли вдоль Мраморного моря, миновали перешеек Галлипольского полуострова и опять вдоль берега, но уже Эгейского моря, двигались по направлению к Греции. В устье Нестоса беглецы едва не утонули в болоте, но счастливо выбрались и пошли на север, вдоль хребта Пирин, мимо пика Мусала, где берёт начало река Искыр. Ну а там выкрасть лодку и добраться на ней до столицы владений царя Самуила было уже несложно.

Самуил принял их достаточно настороженно, на двенадцатилетнего Романа он взирал с подозрением. Царь — квадратный, несколько похожий на обезьяну, с длинными руками и прижатыми к черепу ушами — иногда выпячивал нижнюю губу, и при этом голова у него поворачивалась налево. В первый раз при таком движении у Романа похолодело под ложечкой, но потом он понял: Самуил подвержен нервному гику.

— Ваше величество! — убеждал его подросток. — Мы должны покончить с нашим противоборством. Цель одна — Болгария. Враг один — ромеи. Нам пора взяться за руки и объединить бедную страну, обесчещенную захватчиками.

Выпятив губу, царь повёл голову налево, а затем ответил:

— Вы смеётесь, молодой человек? Чтоб начать настоящую кампанию, надо иметь три вещи как минимум: деньги, армию и желание воевать. А сейчас у меня отсутствуют и одно, и другое, и третье. Слава Богу, что ромеи остановились на наших границах. Если б мощь, которую они обрушили на русского князя, Иоанн обрушил на нас, мы бы дрогнули на вторые же сутки. — Он опять повёл головой и добавил более спокойно: — Я ценю ваш юношеский задор и желание покончить с враждой между нашими царствующими домами. Мой отец не любил Петра. Но с его сыновьями мы готовы заключить перемирие... Если Бог поможет нам в этом...

Огорчённый Роман сказал:

— Я на вас надеялся...

Царь взглянул на него насмешливо:

— Обстоятельства выше всех... Максимум того, что могу для вас сделать, — это предложить остаться в Средеце. Будьте гостем. Мы живём без роскоши, но еда и напитки лучше, чем в монастыре на Принцевых островах...

А поскольку Роману деться было некуда, он и в самом деле остался. Но спустя неделю сын Петра почувствовал лихорадку губы высохли и потрескались, начал бить озноб, и монах Теофилис тщетно пытался согреть его тёплыми вещами. Лоб Романа горел, он впадал в забытье. А часа через три-четыре юноша покрылся испариной, жар окончился и больной проспал до утра безмятежным сном. Встал Роман совершенно здоровым, ел с немалым аппетитом, с удовольствием прогулялся по берегу Искыра и присутствовал в церкви Святой Софии на обедне. Через трое суток приступ повторился. Вызванный Теофилисом лекарь констатировал малярию Очевидно, в низовьях Нестоса малышка укусил комар-бациллоноситель. Приступы длились в течение месяца, ухудшая состояние бедного царевича. Он осунулся, кожа стала жёлтой, на еду не хотел смотреть. В первых числах сентября, после очередного приступа, началось безумие: сыну Петра казалось, что его хотят оскопить повторно, он кричал, метался, бил руками в стену; иногда молился, декламируя целые куски часослова, иногда звал на помощь брата Бориса. Состояние ухудшалось быстро. Он лежал без движения, а дыхание было хриплое и прерывистое. Лекарь, посмотрев на его расширенные зрачки, предсказал близкую кончину. Но случилось невероятное: мальчик выжил. Теофилис кормил его с ложечки и возил на коляске на прогулки.

Месяца через два сын царя Петра смог ходить и присутствовать на церковных службах. Он теперь твёрдо знал: Бог ему помогает; надо вызвать брата Бориса и совместно начать боевые действия.

Киев и окрестности, лето 975 года

Жеривол научился волхвовать от отца, Пересвета, и ходил у него в помощниках-причтах с юных лет. А поскольку у чародеев не было обета безбрачия, он женился на сводной сестре печенежского хана Кирея — Фатиме. Молодые люди полюбили друг друга с первого мгновения, и прекрасная мусульманка подарила супругу семерых детей. Пятеро из них умерли в младенчестве. Оставались двое: девочка Красава, мальчик Милонег. А сама Фатима погибла, оступившись на лестнице в тёмном погребе и сломав себе позвоночник. Милонегу в то время было восемь лет.

От ношения Жеривола и княгини Ольги испортились после её крещения. Он считал, что с христианизацией народа Русь окажется под влиянием Византии и утратит свою самобытность. А поэтому вместе со Свенельдом начал битву за Святослава. И успех им сопутствовал: юный князь поссорился с матерью, отказался принять христианство и женился на дочери Жеривола. Но Красава умерла при загадочных обстоятельствах, Жеривол грешил на властолюбивого зятя, и с тех пор дружба их расстроилась.

А другим огорчением в жизни кудесника был, естественно, Милонег: сын не захотел стать волхвом и ушёл в дружинники к Святославу. Жеривол негодовал, обещал проклясть, но потом смирился. Он в чертах Милонега узнавал красавицу Фатиму. И любовь к пылкой печенежке усмиряла гнев отца, извиняла сына, заставляла потакать прихотям его и фантазиям. А когда ведуну выпало сгубить собственное чадо, выбрав жертвой Перуну, он едва не сошёл с ума: заболел, был на грани смерти. Но наследник выплыл, и тогда родитель впал в другую крайность — суеверного его обожания; страсть к Анастасии и принятие им христианства он воспринимал без тени смущения, только плакал при расставаниях, провожая Савву в дальние походы. От разлуки худел, чувствовал апатию, а при случае помочь дорогому детищу воскресал и буквально наполнялся энергией.

Надо ли описывать, как боролся волхв, чтоб не допустить нападения Люта и Свенельда на Овруч! Он собрал всё своё могущество, всё, что знал из старинных книг и чему отец научил его в юности, и, явившись в белом облачении к Мстише, смог его загипнотизировать, убедить в сглазе и болезни. От испуга, на нервной почве Лют захворал, покрываясь язвами. Сам Свенельд умолял волхва снять заклятие с сына, обещая не ходить на Древлянскую землю. Жеривол смягчился и внушил умирающему Мстиславу, что теперь он поправится. К осени 974 года Лют восстановил хорошее самочувствие, а зимой начал помышлять о захвате владений князя Олега. Ярополк тоже был за это; он хотел отомстить неверной супруге за измену и унижение. Но кудесника все боялись. Вовк по прозвищу Блуд предложил по-тихому удавить жреца, но когда спросили, сможет ли он сам выполнить задуманное, начал мяться и увиливать под разными предлогами. И других охотников тоже не нашлось. Оставалось только одно: подготовить поход тайно от волхва. Лют поехал в Вышгород, начал отдавать распоряжения, собирать дружину и тренировать её в чистом поле. Всю весну он потратил на приготовления к походу.

Но и Жеривол не дремал. Погрузив бабку Тарарырку в состояние провидческого транса, он спросил, что ей мерещится.

— Вижу, батюшка, Ольгин град, — лепетала старуха с закрытыми глазами, — вкруг него — шатры рати Лютовой... И его, проклятущего, на коне верхом... Объезжает своих дружинников, наставляет, как надобно биться супротив Олеговых витязей...

— А когда хотят выступить? — наклонился к ней волшебник, волнуясь.

— Ой, не ведаю, не ведаю чтой-то... Мнится мне, что недолго ждать... Не позднее изка, четвёртого дня, праздника Ярилы...

Жеривол, не мешкая, поспешил к князю во дворец. Ярополк грелся на майском солнышке, сидя на крыльце, а холоп-брадобрей приводил в порядок ногти на его руках — обрезал и подтачивал, действуя маленькой пилочкой с перламутровой ручкой.

— Здравия желаю великому князю, — поклонился кудесник, стоя на последней ступеньке крыльца. — Соблаговоли выслушать меня, бо имею сказать важное зело.

Святославлевич, щурясь от весеннего света, вяло проговорил в ответ:

— Молви, Жериволе.

— Не воюй Овруч, княже.

Тот слегка приподнял чуть опухшие со сна веки, посмотрел в глаза чародею с удивлением — чересчур наигранным и от этого малоправдоподобным:

— Я не понимаю, о чём ты.

— Не криви душой. Понимаешь. Лют готовит дружину, после дня Ярилы хочет двинуться на Древлянскую землю. Отмени поход, не гневи Перуна, нашего заступника. Он велит убивать врагов, но не братьев единокровных.

Ярополк холодно заметил:

— Не о брате моём печёшься, но о сыне своём паршивом, соблазнившем княгиню Анастасию... Что ж, скажу тебе откровенно, волхве: мы обложим Овруч и зашлём к Олегу послов. Коли выдаст неверную жену вместе с Милонегом — города не тронем. Заупрямится — пусть пеняет на себя: всё спалим дотла.

Губы Жеривола гневно изогнулись:

— Я лечил Мстислава при условии, что войны не будет. И Свенельд, и он обещали это.

— Ну а я при чём? — ухмыльнулся князь. — С них тогда и спрос. Я зароков тебе не давал. И не оставлял ни на час своего желания отомстить княгине.

— Как бы не пришлось после пожалеть, — глухо произнёс чародей, весь дрожа от негодования. — Зло предвижу великое, кровь и смерть. Княже, умоляю, одумайся.

— Разговор окончен, — отмахнулся от него Ярополк. — Ты мне надоел. Я весёлым встал, радовался теплу. От тебя только огорчения. Уходи, а не то велю выставить насильно.

Волхв промолчал. Не отвесив положенного поклона, он сошёл с крыльца и направился к выходу из княжьих хором. Чародей решил, что настало время действовать. План созрел ясный и реальный.

Между тем во дворце Свенельда разыгралась иная драма. К воеводе прибежал челядинин-придверочник и с испугом сказал, что пришла Меланья, по прозвищу Найдёна, и хотя ей поведали, как и было наказано: «Мы гостей не принимаем», — начала буянить, говорить, что она не гость и её должны пустить без каких бы то ни было препятствий. «Хорошо, веди, — проворчал хозяин дворца с явным недовольством. — Я приму её в гриднице, но кормить и поить не стану».

Ранней весной Свенельд простудился, несколько недель пролежал пластом, тётка Ратша за ним ходила и поставила на ноги. Но пятидесятисемилетний воин чувствовал себя всё ещё неважно, по ночам потел — так, что простыни становились мокрыми, кашлял и чихал, а в суставах ощущал ломоту и треск. И поэтому не знал, примет ли в походе Люта участие. Он сидел в гриднице и думал о дочке: «Для чего пришла? Станет вымогать деньги и добро? Коли так, почему молчала три года? Собиралась силами?»

А Найдёна молчала потому, что её происхождение отступило на задний план под напором других событий. Главное — она оказалась беременной от покойного брата Паисия. Летом 973 года разрешилась мальчиком. Окрестила его в день Зосимы-пчелятника, так и назвала. А потом возилась с двумя детьми — ненавидела убогого Брыкуна и лелеяла младшего — крепкого, смышлёного. В доме Иоанна все ей помогали, а особенно Фёкла. И никто не сказал Меланье худого слова: здесь христианскую мораль ставили превыше всего; дескать, что ж? — ну, случилось кровосмешение, Лют прогнал, а Зосима родился от Паисия, — значит, на то воля Божья; надо не роптать, а смиренно принимать испытания духа, жить по чести и справедливости.

Тут ещё свалилась напасть на семью Иоанна: Павел, по прозвищу Варяжко, полюбил дочку Люта — Бессону. И она его полюбила тоже. Но когда в дом Свенельдича заслали сватов, Мстиша их прогнал со словами: «Хватит с меня Найдёнки! Не желаю видеть зятем поклоняющегося кресту!» С дочкой была истерика, угрожала броситься со стены на камни, Мстиша рассвирепел и хотел её отлупить, но вмешался Тучко, защитил сестру. А Варяжко, разлучённый с возлюбленной, страшно переживал, похудел и ходил печальный. Он с шестнадцати лет поступил в гриди к Ярополку, нёс охрану его хором, и лишь служба помогла Павлу избежать помешательства: в карауле мысли его развеивались, юноша крепился и порой даже забывал о своём несбывшемся счастье. Тучко находился в Вышгороде с отцом, а когда по делам возвращался в Киев и встречался с другом, предлагал ему: «Хочешь, помогу сестрице с тобой бежать? Дома стерегут её зорко и сурово, но найти способы сумею». А Варяжко отвечал сокрушённо: «А куда направимся? В Овруч — глупо, не сегодня-завтра вы его захватите. В Новгород к Добрыне — примет ли меня, пожелает ли враждовать с Клерконичем? Нет, бежать нелепо. Я не Милонег, у меня решимости меньше». И тогда Тучко посоветовал обратиться к Найдёне. Пусть Меланья сходит к настоящему своему тятеньке — Свенельду — и попросит заступиться за внучку. Павел обещал это предложение обсудить с сестрой...

И Найдёна загорелась тут же. Ей давно хотелось пообщаться со своим новоявленным отцом, завязать дружбу...

Так они и встретились.

Он сидел мрачный и суровый. Светлые глаза — как у волка, злые, острый нос и бескровные щёки; борода недлинная, с сильной проседью; жёлтые костлявые руки и кадык на жилистой жёлтой шее. В общем, старый хищник, забившийся в логово.

А она была симпатична: крутобёдрая, круглолицая, с карими насмешливыми глазами, сочными губами, белой шеей; только пальцы — толстые, короткие — выдавали алчность и своеволие. «Да, похожа на покойную Ольгу; — мысленно отметил Свенельд, — именно такой её привезли из Пскова и отдали за князя Игоря. Было это — страшно подумать! — сорок лет назад!»

Поклонившись, Меланья произнесла:

— Доброго тебе здравия, господин боярин. Слышала — хворал. Лучше ли теперь?

— Слава Роду, лучше. С чем пришла, Найдёна? Коли станешь просить о помощи, дабы я примирил Мстишу и тебя, то напрасно.

— Нет, Свенельде, это дело прошлое. Мы христиане, и у нас также не положено, чтобы брат женился на сестре, а отец на дочери. Бог меня наказал за нечаянный грех — сыном-дурачком...

— Ну, сестра ли ты Мстише — под большим вопросом... — покачал головой варяг.

Жетяцина ответила:

— Что ж, тебе виднее, господин боярин...

Он взмахнул рукой:

— Недосуг мне болтать об этом. Голова болит... Говори, что хочешь, или уходи.

— Бью челом за брата... названого брата — Варяжку. Он и внучка твоя Бессона полюбили друг друга. Тятя слал сватов к Мстиславу Свенельдичу, только Лют их прогнал, и едва не поколотил. А ребятки страдают сильно. Павел сам не свой, ходит, будто тень. И Бессона, я слышала, не намного лучше Окажите милость, господин боярин, поспособствуйте этой свадьбе.

У Свенельда потеплели глаза.

Он спросил:

— Сколько лет Варяжке?

— Справили семнадцать.

— Внучка младше на год... Я как раз недужил и впервые слышу об их любви... Что ж, подумаю. Обещать ничего не буду — ты сама знаешь Мстишу, спорить с ним почти невозможно, но подумаю и попробую что-то сделать... А теперь ступай.

В знак расположения княжий воевода протянул руку. Женщина, склонившись, прикоснулась к ледяной коже. И сказала, пятясь:

— Благодарствую, господин боярин... Больше не хворай...

— Постараюсь... Да и ты не болей, Найдёнка...

«А она мила, — подумал Свенельд, — и вполне тактична: мягко обошла вопрос о родстве... Неужели — дочь? И прямая наследница киевского стола? Есть о чём размыслить...»

«Старый гриб, — думала Меланья, покидая его дворец. — Никуда не денется, будет помогать. Я — законный повод сковырнуть князя. И Свенельд это понимает...»

* * *

...Жеривол тем временем посетил Меньшуту. Девушка жила по-прежнему в отчем доме и на все предложения о замужестве неизменно отвечала отказом. И хотя Вавула Налимыч выговаривал ей сердито: «Ты с ума сошла? Хочешь остаться в девках? И наследников мне не подарить? Хватит выбирать! Кто зашлёт сватов — за того и выдам, понятно?» — но всегда в последний момент смягчатся, не желал настаивать. Впрочем, понять тревогу купца можно было: дочери исполнился двадцать один, а в таком возрасте женщины зачастую имели пятерых-шестерых детей! О Меньшуте уже говорили как о старой деве...

Усадив волхва и попотчевав его свежим пивом, дочь Вавулы Налимыча беспокойно произнесла:

— Чует моё сердце, ты не с добрыми вестями о Милонеге...

Он любовно посмотрел на Меньшуту и провёл ладонью по её руке:

— Жаль, что ты не моя невестка... Добрая, красивая...

Девушка едва не расплакалась, но сумела побороть подступившие к глазам слёзы. Прошептала с дрожью:

— Говори, я слушаю...

— Дело у меня... Я узнал, что Мстислав Свенельдич скоро выступит против Овруча. И хотел бы предупредить Олега. Нужен человек, кто бы незаметно дошёл до столицы Древлянского княжества...

— Я пойду! — вырвалось у Меньшуты сразу.

— Как посмотрит на это сам Вавула Налимыч?

— Тятя в Галиче, закупает соль. Я успею обернуться до его возвращения.

— Не боишься, девонька?

— Семь бед — один ответ. За возможность увидеться с Милонегом я отдам все сокровища на свете.

Он поцеловал её и прижал к груди:

— Бедная моя! Как бы я хотел счастье твоё устроить!

— Ты уже устроил — тем, что посылаешь с поручением в Овруч.

— Разве это счастье! Это горе для всех для нас...

На рассвете следующего дня девушка, одетая в домотканое платье и простой платок, с узелком на палочке за спиной, миновала два подольских квартала — Гончары с Кожемяками, вышла в чисто поле и направилась вдоль Днепра на север. Через лес идти она не хотела — там и звери хищные, и разбойники с острыми ножами, да и просто заблудиться ничего не стоит. Только Вышгород пришлось обогнуть, где стояли шатры Лютовой дружины...

* * *

Мстиша, отпраздновав день Ярилы, снялся с места и в походном порядке двинулся на запад. Путь его пролегал по такому маршруту: Малин — бывший Искоростень — Овруч. Войско у него было небольшое — две с половиной тысячи конников и пеших, но, по сведениям воеводы, у Олега не насчитывалось и этого. Вместе с Лютом ехал сын — Тучко Мстиславлевич, а ударной группой руководил воевода Вовк. По дороге пели песни, балагурили и обменивались шутками — знали, что кампания предстоит весёлая, без особенных трудностей и кровавых битв.

Но лесные дороги — узкие. И дружина растянулась на несколько вёрст: в голове ехал Блуд со своим отрядом, конницу замыкали Лют и Тучко, а за ними уже — пехота, и скрипел колёсами маленький обоз. А когда совершали переправу через Уж, Вовк ушёл далеко вперёд, часть пехоты оставалась на левом берегу, часть была на правом, вдруг из леса выскочили люди — в шлемах и кольчугах, с красными щитами. В стане Люта началось замешательство. Нападавшие и рассчитывали на это: в несколько минут окружили Мстишу, полностью отрезав от его людей.

— Кто вы? Что вам нужно? — крикнул он, обнажая меч.

— Я — Олег, князь земли Древлянской, — выехал вперёд гордый витязь. — Твой вопрос обращаю к тебе же: что вы делаете в моих пределах?

— Мы предупреждали тебя: выдай нам княгиню и Милонега, и войны не будет. Ты отверг это предложение. По велению киевского князя мы пришли выполнить угрозу.

— Но у вас ничего не выйдет. Вы окружены. Двинетесь вперёд — и моя дружина перебьёт всех до одного. Я прошу по-хорошему: дай приказ повернуть назад. С миром отпущу и сопровожу до Малина. А иначе — смерть.

Лют, гарцуя на лошади, гневно произнёс:

— Нет, Клерконичи не сдаются без боя. Если ты не трус, станем биться: ты и я, вдвоём. Кто из нас победит, тот и будет править.

Князь слегка помедлил: он учился военному искусству у Мстислава Свенельдича и прекрасно знал, что противник суровый. Но в глазах дружины проявлять слабость не годилось. И Олег ответил:

— Хорошо, согласен.

Оба спешились. Взяли по щиту и мечу. Стали друг против друга: крепкий и высокий Лют, жилистый и злобный; Святославлевич — хоть и ниже ростом, но проворнее и моложе. Чья возьмёт? И какое качество верх одержит? Поручиться никто не мог...

Лют пошёл в атаку. Он теснил противника, не давая ему опомниться, — меч свистел, рассекая воздух. Если бы не щит, то Олег был бы поражён в первое мгновение. Мстиша наступал. Изрыгая проклятия, он рубил сплеча, и казалось, что его рука устали не знает. Вот удар пришёлся по шлему, и Олег упал, полностью раскрывшись. Злющая улыбка искривила губы Клерконича. Лют сказал:

— Ну, молись, князёк. Быть тебе покойником, — и с размаху вонзил в него меч.

Но Олег успел увернуться — остриё ткнулось в землю — и ударил по ногам Мстислава. Мстиша охнул и сел в траву А Олег вскочил и приставил клинок к голой шее Свенельдича.

— Ну, сдаёшься? — даже в эту минуту князь давал ему шанс не погибнуть.

— Чтоб ты сдох, подлец! — Лют не принял благородства соперника; его душил гнев.

— Видят боги: я не жаждал крови, — и Олег надавил на меч.

Захрипев, Лют свалился мёртвый.

Это было сигналом для остальных: началось побоище. Из Древлянской земли ноги унесли человек четыреста киевлян. Раненого Тучко вынес на себе раненый же Блуд. Киев был напуган случившимся.

Византия, осень 975 — зима 976 года

Евнух Василий отдыхал, сидя у окна, а Игрун, изогнувшийся на его коленях, сладостно мурлыкал. Паракимомен изменился мало: только волосы слегка поредели, выпало несколько зубов и спина стала чуть сутулее. Крупные морщины прорезали его лицо. Нос едва не касался подбородка. Узловатые пальцы плавно скользили по приятной на ощупь шёрстке... В государстве и в жизни первого министра всё было прекрасно: покорённая Болгария не сопротивлялась и жила спокойно; Русь решала свои дела, сыновья покойного Святослава о походах на юг и не помышляли; не грозила Германия: император Отгон умер два года назад, править стал Отгон II, нашедший счастье с Феофано-младшей, и германские интересы были в Италии, а не на Босфоре; беспокоили только сарацины, снова поглотив Палестину и север Африки, — но Цимисхий отдохнул от северной кампании и, возглавив многочисленные войска, вместе с Вардой Склером разгромил арабов на всём побережье Средиземного моря... А обильные поместья Нофа приносили ему миллионы золотников... Председатель сената не задумывался над тем, для чего ему иметь такие богатства, — сам он вёл довольно скромную жизнь, не был ни гурманом, ни пьяницей, не имел наследников... Просто сам процесс получения денег доставлял ему удовольствие. Деньги — это власть. Деньги — независимость. И благополучие в старости... Евнух гладил дорогого кота и шептал ему с нежностью: «Мы с тобой, дружочек, — главные в империи. Даже сам василевс — и беднее, и глупее, и менее могуществен. Он в моих руках. Правлю фактически я. И никто мне противиться не может!..»

Вдруг открылась дверь, и вошёл дворецкий. Поклонившись, сказал:

— Ваша светлость, прибыл стратилат Варда Склер. Прост его принять.

Ноф от удивления раскрыл рог:

— Варда? С фронта? Что случилось?

— Не могу знать, — ответил дворецкий. — Но лицо у него очень злое. Может, и беда.

— Чёрт возьми... Пусть скорей войдёт. Но на всякий случай подними гвардейцев. И поставь их за дверью. Если я призову на помощь, защитить меня должны в любую минуту.

— Понял. Слушаюсь. Будет сделано.

Варда Склер изменился мало: двухметровый гигант, чёрная курчавая борода до самых бровей, крупный нос, губы — как у негра. Шпорами звеня по мозаике пола, вошёл в зал, поклонился небрежно.

— Здравствуй, Ноф. Я к тебе по приказу Цимисхия.

— Что произошло? — и лицо председателя сената стало серым.

— У меня ордер на твой арест.

Евнух приподнялся, и Игрун спрыгнул на пол. Паракимомен задрожат:

— Почему? Это что — измена?

— Василевс на обратном пути проезжал земли Аназарбы и Друзиона и спросил, чьи это владения. Оказалось, что владения незаконно присвоены тобой. Ярости Цимисхия не было границ. Он послал меня заковать тебя в цепи и держать в тюрьме до его возвращения. А поместья вернуть их законным владельцам.

— Негодяй! — рухнул в кресло Василий. — Сам награбил в походах, обогатился, а другим нельзя?.. — Он взглянул на зловещего посланника и заискивающе спросил: — Варда, дорогой, неужели ты выполнишь приказ этого ничтожества? Или ты забыл, как Цимисхий тебя унизил — обещал назначить военным министром, а услал к чёрту на рога? Разве так поступают с другом, родственником, сподвижником? Вы равны по крови. Почему Иоанн носит диадему? Только потому, что спал с Феофано? Разве не абсурд? Ты мудрее и мужественнее его. Он — предатель, низкий человек и неблагодарная тварь. С ним пора кончать. Сядь, обсудим...

Склер подвинул второе кресло, опустился в него и сказал спокойно:

— Рад, что ты это понимаешь. Будем говорить откровенно. Иоанн — подонок. Он идёт по трупам. Если бы врагов — это полбеды; он идёт по трупам своих друзей. Я давно хотел ему отомстить, но мешало многое. А теперь пора... Между нами, Василий, были трения... Но несчастье объединяет...

Водянистые глаза первого министра вспыхнули надеждой:

— О, не будем о прежнем... Дело — главное. Есть прекрасный способ — им воспользовались недруги покойного Романа Второго... Полная имитация тропической лихорадки. Несколько капель в любую пищу — человек угасает в течение месяца.

Варда усмехнулся:

— Знаю этих «недругов» — ты и Феофано!

Паракимомен складками собрал переносицу:

— Ну, какая разница? Это уже история... Снадобье получишь немедленно. Где сейчас Иоанн?

— На подходе к Никее. Там живёт Роман — внук Романа Лакапина, брат Марии — покойной жены болгарского царя Петра. Пригласил Иоанна у себя погостить.

— Очень хорошо. Будет много праздничных трапез. Замечательная возможность влить отраву в кубок с вином Цимисхию.

— Ну а как быть с твоим арестом?

— Это несложно инсценировать... Пусть меня охраняют гвардейцы евнуха Льва — моего человека... Главное — не дать василевсу вынести смертный приговор или привести его в исполнение до кончины самого Иоанна. Я потерплю в казематах... А когда дело будет сделано, выйду на свободу. Мы тебя тут же коронуем. Правда, императору Василию скоро восемнадцать; но беру на себя обязательство провести через сенат законопроект, по которому он вместе с Константином будет возведён на престол только в двадцать лет.

— Лучше — в двадцать три.

— Можно в двадцать три. Как захочешь, так мы и сделаем.

— Что ж, договорились...

А когда окрылённый Варда Склер с баночкой ужасного яда отбыл из столицы, паракимомен, арестованный понарошку, начал свои приготовления. Верные ему люди под водительством евнуха Льва выкрали единственного сына Варды Склера — Романа — и упрятали его в тайных комнатах во дворце первого министра. А спустя неделю к василевсу, находящемуся в Никее и уже, по расчётам председателя сената, выпившему зелье, поскакал гвардеец с анонимным письмом. Этот пергамент был подброшен в спальню к Иоанну:

А Цимисхий третий день чувствовал себя скверно: сильно болела голова, бил озноб, не хотелось вставать с постели. Лекарь говорил: у него ангина — василевс пил холодное вино после бараньего жаркого. И Цимисхий верил. Он рассматривал собственное горло, глядя в серебряное зеркальце: да, действительно, зев казался красным. Византийский правитель очень себе не нравился: череп облысел окончательно, только на висках и затылке рыжие кудряшки росли; под глазами — тёмные круги, увеличился второй подбородок... «Хорошо, что Феофано в Армении, — думал Иоанн. — Я бы ей таким не понравился...» Он по-прежнему вспоминал императрицу с нежностью; жизнь с Феодорой не убила его любви...

Тут ему подбросили анонимный пергамент. У Цимисхия болели глаза, но, собравшись с силами, он прочёл письмо и покрылся холодным потом. Вот что сообщал неизвестный автор:

«Василевс! Ты отравлен. Варда Склер влил в твой кубок яд замедленного действия. Скоро ты покроешься жуткими нарывами и умрёшь. Есть одно спасение — мазь святого Георгия. Как её найти — знает Василий Ноф. Возвращайся в столицу немедленно и освободи из застенка первого министра. Но учти: он не скажет тебе ни слова, если при тебе будет Варда. Склер не должен попасть в Константинополь».

Иоанн повалился на одр; руки и ноги его дрожали, в голове всё мутилось. Он припомнил, как однажды Феофано остроумно рассказывала о подробностях отравления Романа II, — оба помирали от смеха, — все симптомы недомогания у него повторялись...

Варда Склер... Он сопровождал брошенную женщину на корабль... Не тогда ли она и открыла магистру тайну яда, может быть, даже вручила бутылочку?.. Разумеется, это месть опальной императрицы... Вот что делает любовь... Нет на свете страшнее отвергнутой женщины!.. Впрочем, надо действовать. Срочно ехать в Константинополь. И к тому же посадить под арест горе-стратилата. Вплоть до выяснения обстоятельств...

Через час повозка с Цимисхием, охраняемая гвардейцами, двигалась на север. Варду Склера под конвоем повезли на восток — в замок Друзион, где ему надлежало быть до особого распоряжения василевса; армянин терялся в догадках, он не мог и предположить, что его предал хитрый Ноф... Успокаивал себя мысленно: «Ничего, скоро Иоанн отбросит копыта. И тогда, выйдя на свободу, въеду я в столицу полным триумфатором...» Бедный Варда! В штанах первого министра триумфатор намечался только один — сам Василий...

И случилось вот что. Иоанн ползал в ногах у евнуха, умоляя его дать рецепт мази святого Георгия. Паракимомен ему отвечал:

— Да с чего вы взяли, ваше величество? Я и слыхом не слыхивал о таком лекарстве.

— Врёшь, мерзавец, — всхлипывал Цимисхий. — Злишься на приказ отобрать у тебя поместья... Ну прости, пожалуйста, я погорячился. Аназарба и Друзион будут пожизненно твоими.

— Распорядитесь письменно, ваше величество. И тогда я попробую что-нибудь придумать. Может быть, где-то в моих бумагах есть рецепт этой чудодейственной мази...

Но, конечно, никакого рецепта не было. Получив дарственную на имения, председатель сената с горестью поведал об этом Цимисхию. Тот хотел прибить подлого Василия, но уже не мог: месяц действия зловещего зелья истекал, и больной василевс находился в полной неподвижности. Еле шевеля языком, он проговорил: «Заговор... Убийцы... Кара Господня... за мои грехи...» — и закрыл глаза, потеряв сознание. Умирал Иоанн мучительно: звал на помощь, выл от боли и просил возвратить Феофано из Армении. По свидетельству домочадцев, он сказал при последнем вздохе: «Фео. не сердись», — и забылся навсегда.

Вскоре в Друзион привезли пергамент для магистра Варды Склера. Он сорвал сургуч и прочёл следующий текст:

«Мудрый стратилат! Благодарен тебе за посильное участие в выполнении наших замыслов. Сообщаю, что его величество отдали Богу душу в ночь на 10 января, года 6484 от Сотворения мира. И судьбе угодно, чтобы на престоле оказались законные императоры, сыновья покойного Романа II — Василий и Константин. Коронация будет в эту пятницу. Не пытайся бежать из Друзиона и препятствовать этому: твой сын Роман у меня в руках; при малейшем неосторожном шаге с твоей стороны жизнь его может оборваться. Если же не станешь делать глупостей, обещаю выхлопотать для тебя славный пост при дворе юных императоров. Будь здоров.

С выражением глубочайшего почтения паракимомен Василий Ноф».

Варда сидел раздавленный, потрясённый коварством евнуха Но потом сказал:

— Ничего, подлец. Мы ещё с тобой посчитаемся. Дай мне только вызволить сына из столицы. И тогда мы узнаем, кто кого!..

Иоаннополь (Преслава), весна 976 года

Калокир собирался покататься на лошади (он любил думать на скаку, овеваемый свежим ветром), как увидел сына Марии — Ивана. Тот служил в охране дворца, прилежно выполняя свои обязанности; год назад сочетался браком, и недавно у него родился ребёнок. Парень выглядел озабоченным.

Поприветствовав Ивана, Калокир спросил:

— Почему в печали? Трудности? Заботы? Говори. Помогу, если в состоянии.

— Мне пришло известие, — грустным голосом произнёс болгарин, — мама заболела. Я хотел бы съездить и проведать её. Мы давно не виделись.

— Ну, конечно, съезди. Денег дать? На, держи браслет. И не возражай. Это премия за работу. В крайнем случае — подаришь Марии. Так, по старой памяти...

Калокир скакал вдоль берега — молчаливый, сосредоточенный. Но забота была не о Марии — эти четыре года сгладили остроту его чувства. Мысли касались главного: должности наместника. Коронованные зимой императоры вправе были сместить его, как назначенного Цимисхием: новая метла мела по-новому. Что тогда? Возвращаться в Константинополь? Или, может быть, в Херсонес к отцу? Впрочем, он надеялся: паракимомен Василий оставался на вершине Олимпа, а его симпатия к Калокиру обещала если не сохранение статуса наместника, то, по крайней мере, не опалу и не изгнание. Быть в немилости не хотелось...

* * *

Время шло, и в Преславу прибыл человек из Вуколеона. Он привёз послание их императорских величеств Василия II и Константина VIII. Братья выражали благодарность за примерную службу и надеялись, что и впредь Калокир не покинет пост, данный ему Цимисхием. В той же депеше подтверждались полномочия командира военного округа стратопедарха Петра Фоки и, конечно же, патриарха Дамиана. Радости наместника и его людей не было предела. Он устроил пир, на который пригласил всё столичное боярство, славил императоров и первого министра, под диктовку которого делались все дела...

Но приятные новости зачастую соседствуют с неприятными. Возвратился Иван с сообщением о смерти Марии. Он забрал из Доростола сестёр — семилетнюю Софью и пятнадцатилетнюю Гликерью.

— Ты поселишь их у себя? — задал вопрос наместник.

— Да, конечно, а где ещё? У Андрея тесно, да к тому же он холостяк.

— Я могу взять Гликерью и Софью во дворец, — неожиданно заявил ромей. — Старшая пойдёт прислуживать в гинекее, младшая пусть учится у преподавателя моего сына. Всё-таки она — дочь царя Петра. Это надо помнить.

Полный взволнованных чувств Иван принялся благодарить Калокира.

— Пустяки, — отмахнулся тот. — В память о Марии я обязан позаботиться о её детях... Да и ты спас меня от гибели, выведя тогда через подземелье, — я тебе признателен...

— Вы безмерно добры, ваша честь. Но не будет ли против супруга, не устроит ли выволочку всем?

— Кто? Агнесса? Ничего, смирится. Я найду, чем её унять. Приводи сестёр.

Но проблемы с женой сразу же возникли. В первый момент крик стоял ужасный.

А когда ор пошёл на убыль, муж сказал сурово:

— Если ты начнёшь выживать Гликерью и шпынять маленькую Софью, я расторгну наш брак. Так что выбирай. Девочки останутся во дворце при любых обстоятельствах. Речь идёт только о тебе.

Дети Марии мало походили на мать: старший сын Иван повторял отца, был такой же огромный и простодушный; в среднем, Андрее, проступали черты дальних предков, с Волги пришедших, — узкие глаза, смуглое лицо и короткие ноги; у Гликерьи, наоборот, взяло верх славянское начало — тёмно-русые волосы, карие большие глаза; Софья отличалась хрупкостью и маленьким ростом. Дочь царя Петра хлопала ресницами, и казалось, что она каждую минуту готова расплакаться.

Калокир, сопровождаемый челядинкой из гинекея и растерянной Софьей, появился в комнате, где учитель рассказывал Льву о сражении Гектора и Ахилла. Педагог поднялся, мальчик тоже, оба поклонились наместнику.

— Вот привёл к вам новую ученицу, — улыбнулся тот. — Надо передать ей необходимые знания, чтобы сделать дамой высшего круга. И затем выдать замуж за какого-нибудь боярина. В жилах у неё — половина царской крови. Так что постарайтесь. А тебе, сын, велю не обижать Софью, относиться по-братски и помочь освоиться в необычной для неё обстановке. Обещаешь мне?

— Да, отец.

Льву исполнилось девять лет. Он значительно вырос, научился вести себя вежливо, но в душе оставался таким же непоседой и шалуном. Все девчонки казались ему существами низшего порядка, плаксами, занудами и умственно отсталыми. Если б не слова Калокира, мальчик не преминул бы как-нибудь задеть эту замарашку, чтоб она действительно заревела, а не просто пыжилась.

А учитель, приглашённый из Константинополя, тощий и смешной Христофорос, нос которого был таким большим, что, казалось, на него, как на полочку, можно ставить разные предметы, усадил новенькую на стул:

— Не смущайся, милая. Ты по-гречески понимаешь?

Софья моргала молча.

— Лев, спроси у неё по-болгарски, кто-нибудь учил её читать и писать?

Мальчик перевёл.

— Нет, — мотнула головой дочь Марии.

— Ничего себе положеньице! — крякнул Христофорос. — Вот и думай после этого: как вести занятия? На каком языке хотя бы? Ну да что поделаешь — надо просвещать, несмотря на трудности. Ты мне должен подсобить на первых норах, я один не выдюжу.

— Хорошо, учитель.

Впрочем, Софья ему понравилась. Вид её был настолько беспомощен, жалок, скромен, что у самого отпетого грубияна острые слова не слетели бы с языка и застряли бы в горле.

После уроков Лев проговорил:

— Что ты делаешь во второй половине дня?

Девочка пожала плечами:

— Я не знаю. Дома, в Феодорополе, было много работы: в комнатах прибрать, мамочке помочь, вместе с сестрицей чем-нибудь заняться... А теперь даже не придумаю.

— Хочешь, покажу тебе весь дворец и сад? На конюшную завернём — к брату твоему. Он позволит по двору прокатиться на лошади.

— А не заругают? — испугалась Софья.

— Нет, со мной можешь быть спокойна!

Но Агнесса, выглянув из окна и увидев сына, наказала горничной увести Софью в гинекей.

— Никуда она не пойдёт! — рассердился Лев, отбирая руку девочки у служанки. — Отпущу её, если посчитаю необходимым.

— Маменька будут недовольны, станут вас наказывать, — объяснила ему работница.

— Ой, ой, больно я боюсь её наказаний! Пальцем меня ещё не тронула, — и повёл девочку к Андрею.

А когда вернулся, мать его поджидала, стоя у дверей в царские палаты.

— Как ты смеешь меня ослушаться? — взвизгнула она.

— Ничего не случилось, — отвернулся Лев.

— Ах, «не случилось»? Ну так получай! — и Агнесса засветила ему звонкую пощёчину.

Мальчик пошатнулся и закрыл ладонью покрасневшую от удара кожу.

— Бить?! Меня?! — крикнул он. — Не прощу тебе этого вовек!.. — Он, рыдая, побежал к себе в комнаты.

Византия, лето 976 года

Утром 17 июля Анна процеживала только что надоенное молоко, как услышала за спиной торопливые шаги и прерывистое дыхание. Обернувшись, она увидела: Ксения забежала в хлев, и лицо её выражало крайнее волнение.

— Там!.. скорей!, за тобой!., приехали!.. — выпалила болгарская царевна.

Сердце Анны сжалось от предчувствия чудных перемен.

— Кто? — спросила она.

— Главный кубикуларий Михаил... Императоры возвращают из Армении Феофано и велели взять из монастыря тебя...

— Господи! Свершилось!

Девушки заключили друг друга в объятия, плакали, смеялись и твердили, что надежды сбываются: Анна похлопочет за болгарских сестёр, не оставит одних в изгнании.

Провожать принцессу вышли все монашки. Настоятельница Лукерья обняла её и напутственно сказала:

— Дочь моя! Мы любили тебя искренне и тепло. Не сердись, если чем обидели. Я надеюсь, годы, проведённые в нашей обители, не прошли для тебя без пользы: приобщившись к Богу, к сельскому труду, ты окрепла душой и телом, стала понимать обычных людей. Я благословляю тебя на мирскую жизнь. Будь добра к падшим и убогим, помогай больным, утешай подаянием нищих. Помни: все равны перед Господом — императоры, знать, воины, рабы... Деньги, слава, удовольствия — преходящи. Бог, душа и совесть — вот мерило всего. А стремление к чистоте — главный стимул... Да хранит вас Всевышний, ваше высочество!.. — и она склонилась перед порфирородной.

Анна поцеловала сестру Манефу, вытиравшую слёзы концом платка, долго стояла с болгарскими царевнами и произнесла, обращаясь к монахиням:

— Сёстры мои, прощайте! Я благодарю вас за всё. Помолитесь же за меня — мне теперь это очень нужно! — и, взмахнув рукой, устремилась вслед за кубикуларием на корабль.

Ветер ударил в паруса. Голубое небо смешивалось с лазурным морем. Стоя на падубе, подставляя лицо сладостным воздушным потокам, Анна глядела вдаль: что там, на горизонте? будет ли судьба милостива к ней?..

Сзади подошёл главный евнух Вуколеона и сказал, чинно поклонившись:

— Ваше высочество, вы бы сошли вниз — может вас продуть, а меня за это накажут...

— Хорошо, Михаил, пойдём... — Сходя по ступенькам, обратилась к нему с вопросом: — Расскажи мне, пожалуйста, как теперь во дворце? Что в столице? Какие новости?

В Михаиле боролись осторожность и природная болтливость. Но словоохотливость победила, и скопец заговорил, осторожно оглядываясь, чтоб никто не услышал:

— Всем, конечно, заправляет первый министр... Хитрая лиса! Крутит братьями, как ни пожелает. Император Василий только и делает, что фехтует, скачет на лошади и устраивает потешные бои между «синими» и «зелёными» на гипподроме. Император Константин закатывает пиры со своими дружками из знатных семей Константинополя — разумеется, не без девушек... А обманутый Варда Склер угрожает империи с юга!

— Варда? Не пойму, объясни.

— Целая история! Паракимомен, как обычно, обещал ему с три короба, и магистр помог устранить Цимисхия. А когда Иоанн преставился, председатель сената сделал всё по-своему: посадил на трон братьев-императоров и назначил Варду Склера дукой Месопотамии. То есть организовал ему почётную ссылку... Склер от несправедливости изрыгал проклятия и решил действовать стремительно. Тайно послал в Константинополь друга своего — Антея Алиантея, чтобы тот незаметно вывез из столицы сына Романа. А когда сын оказался с ним, вне опасности, взял и провозгласил себя василевсом. Объявил войскам, что идёт на столицу, — счёты свести с паракимоменом. Первыми его поддержали полки армянских наёмников... Словом, армия поддержала Варду, и ему удалось власть свою установить чуть ли не во всех азиатских владениях нашей империи. Положение скверное. Первый министр снаряжает войско во главе с начальником гвардии — евнухом Львом. План такой: выйти через Дарданеллы в тыл к мятежникам и ударить с запада. Но у Варды — опыт и талант полководца. Вряд ли он позволит себя надуть...

— Да, — вздохнула Анна, — если Склер победит, нам несдобровать...

Но на первых порах жизнь царевны в Вуколеоне казалась сказочной: делала что хотела, нежилась на шёлковых простынях, ела деликатесы, принимала гостей, ездила по городу... Братья-императоры отнеслись к ней радушно: старший Василий — более сдержанно, говорил немного и сухо; у него было светлое лицо, молодая бородка восемнадцатилетнего юноши и большие глаза чуть навыкате; младший Константин — весело и открыто; он болтал не переставая, сыпал шутками и преувеличенно расхваливал Анну. Общаться с Константином ей было приятно и просто. Но когда сестра заикнулась о болгарских царевнах, тот поморщился и ответил:

— Не сейчас... потом... пусть пока сидят на Проти... Что им делать в Константинополе? Я и брат ещё не решили....

Но болгарская тема неожиданно повернулась новой гранью. Как-то на службе в храме Святой Софии Анна увидела молодого мужчину — сбоку, у колонны, — скромно одетого, в бархатном наряде и красивых сапожках с узкими носами; профиль его был великолепен — чистый высокий лоб, узкий нос, мягкий подбородок... Сердце её забилось. Юная принцесса без труда узнала свергнутого с престола царя Бориса...

Он заметил взгляд, устремлённый на него. Посмотрел на Анну. Голову учтиво склонил, опустил глаза. «Боже мой! — пронеслось у неё в мозгу. — Я должна с ним заговорить... Нет, нельзя, могут поползти недобрые слухи... Ну и что? Разве мне заказано обращаться к кому бы то ни было у меня в империи?» И она решилась. После службы приказала слуге подозвать Бориса. Он смиренно ждал её у парадного входа в храм.

— Здравствуйте, магистр, — улыбнулась Анна, чувствуя, как голос у неё стал нетвёрдым.

— Свет и благолепие вашему высочеству, — поклонился тот.

— Я хотела передать вам привет от Ирины и Ксении. Сёстры чувствуют себя хорошо. Полностью освоились с жизнью в монастыре...

— Рад услышать это...

— И скучают... Я пыталась поговорить с императором Константином о судьбе царевен, но безрезультатно... Он пока не видит возможности их вернуть...

— Понимаю, ваше высочество...

— Нет ли у вас известий о несчастном Романе?

— Очень скудные. Он бежал из монастыря и теперь живёт при дворе царя Самуила.

— Рада за него.

— Ну а вы? — чуть рассеянно бросила принцесса. — Всё у вас в порядке?

Губы опального царя иронически дрогнули:

— Безусловно, ваше высочество...

Анна, догадавшись, что сказала бестактность, виновато произнесла:

— Я имела в виду службу и семейную жизнь...

— Да, конечно... Я — помощник управляющего почтами. Мной вполне довольны. А семью пока не успел создать.

Эта новость ей была приятна. Девушка закончила диалог на любезной ноте:

— Что ж, магистр, я желаю вам верить в свою звезду, несмотря на трудности.

— Доброта вашего высочества просто безгранична... — Молодой человек откланялся, а принцесса в сопровождении свиты покатила в Вуколеон.

В тот же вечер с ней пожелал поговорить император Василий. Брат, сидевший в Хризотриклинии, выглядел суровее, чем обычно. Он сказал:

— Анна, это правда, что сегодня утром вы имели неосторожность говорить с Борисом, бывшим царём Болгарии?

У принцессы похолодели пальцы:

— Говорила, ваше императорское величество... Я подумала, что ему сделаю приятное, если передам привет от его сестёр...

В голосе Василия зазвучал металл:

— Ваше высочество не обязано делать никому ничего приятного. Это раз. А тем более — отрёкшимся самодержцам. Это два. А тем более — холостым мужчинам. Это три. Если я узнаю, что Бориса вновь увидели общающимся с вашим высочеством, мне придётся предпринять необходимые меры, как-то: выслать его за пределы Константинополя. Вы, надеюсь, поняли? Не придётся вновь затрагивать данную проблему?

Удалившись к себе в гинекей, Анна горько плакала. «Ничего, — шептала она, — вот вернётся мамочка и поставит на место глупого Василия. Мама сама любила и позволит мне видеться с Борисом. А возможно, и выйти за него, если он захочет...»

Девушка мечтала. Первая любовь — самая прекрасная. У принцесс и у золушек, в Византии и на Руси, как сейчас, так и тысячу лет назад... И во все века — самая несчастная...

Новгород, осень 976 года

К свадьбе Владимира и Малфриды стали готовиться загодя. Сколотили трапезные столы, навезли продуктов, наварили браги. Снарядили украшенную ладью по Волхову в Старую Ладогу: сватом выступал Волчий Хвост. Он повёз для родных невесты щедрые дары жениха: золото, серебро, драгоценные камни и меха. Возвращались на двух ладьях: в первой — сват, невеста и её прислуга, во второй — родители. Дорогих гостей поселили во дворце Верхославы; Олаф и Торгерда, несмотря на то что были христианами, согласились выдать Малфриду по языческому обычаю и поэтому присутствовать на венчании не имели права.

Выводили невесту: Волчий Хвост, Добрыня, сам жених — Владимир (в красном одеянии, золотой диадеме на голове), друг его Божата и Улеб, сводный двоюродный брат. Впереди шествовал с посохом-тоягой волхв Богомил в ниспадающих белых одеждах, но с магической вышивкой на плечах (оплечьем). Били в бубны, пели свадебные песни. Дружка невесты Неждана угощала процессию хлебом специальной выпечки, сыром и вином. А Малфриду накрыли чудодейственным брачным покрывалом. Олаф и Торгерда подвели дочку к жениху и с поклоном соединили их руки. А прислуга стала осыпать молодых мелкими монетами и душистым хмелем.

Соловей венчал их в роще у Перуна. И венки над головами брачующихся поручили держать: над Владимиром — Бочке, над Малфридой — Неждане. Первый день гуляли во дворце Верхославы, после брачной ночи — во дворце Владимира, третий — у волхва Богомила...

Ночью Владимиру снился златоглавый Киев, княжеский дворец и он сам, принимающий дары ото всех подчинённых ему земель... И хотя, в конечном итоге, сон осуществился, на пути к победе было столько крови, авантюр и дорог, что Владимир вряд ли мог в ту ночь всё вообразить. До конца новгородской жизни князя оставалось девять месяцев...

Киев — Овруч, весна 977 года

Ярополк сказал, что возглавит сам битву по отмщению за смерть Люта. Но потом, как всегда, стал хандрить и кукситься, затянул время, и поход, намеченный на июль 976 года, не состоялся. Злой Свенельд бросил церемониться с князем и решил действовать от собственного имени. Как ни странно, происшедшее с сыном не усугубило его болезнь, а, наоборот, сделало бодрее и твёрже. Кашель и озноб как рукой сняло. Воевода обрёл прежнюю категоричность и смелость. Отдавал распоряжения, стягивал дружины, звал на помощь соседние княжества. Разработал план: овладение Русью в два этапа. Первый — Овруч. Через лес он с полками идти не станет. Узкие дороги, нет возможности для манёвра, и к тому же Милонег выстроил хорошие укрепления и заслоны. Стало быть, Свенельд выйдет к городу с другой стороны: проплывёт от Киева по Днепру на север, повернёт на запад и по Припяти, а потом Желони заберётся к Олегу в тыл. И противник попадёт в мышеловку, будет смят и разгромлен молниеносно. А затем, не сбавляя темпов, армия Свенельда вновь пойдёт на север: по Днепру до Березины и по ней к Новгороду и Ладоге. Уничтожит Владимира и Добрыню и посадит управлять внука Тучко. Так формально Русь будет Ярополковой, а фактически — его, хитрого Свенельда. И осуществился мечта. Тайная мечта всей его пятидесятидевятилетней жизни.

К ней он шёл через гибель князя Игоря, близость с Ольгой, приручение Святослава, а потом и его предательство... Рюриковичи исчезнут как бесплодный род. Править отныне будут Клерконичи!..

Подготовка к походу заняла осень, зиму и начало весны. В это время в Киеве случились и другие события: долгожданная свадьба Бессоны с Варяжкой (дед Свенельд, занятый иными делами, дал своё согласие быстро и легко); смерть отца Григория и прибытие на его место нового священника — Филарета; и рождение у Вовка и Ненагляды девочек-тройняшек. Эти новости прошли для варяга стороной. Даже сидя на свадьбе Бессоны, он прикидывал мысленно: сесть в Овруче самому или же отдать древлянскую землю внучке и Варяжке, а с Найдёной, как естественной претенденткой на киевский стол, развернуть борьбу против Ярополка? От величия планов у Свенельда порой колотилось сердце.

Он смотрел на всех и произносил про себя: «Трепещите, твари. Наведу здесь порядок. Все по струнке будете ходить, поклоняться не Перуну и Роду, а великим Одину и Тору. И хозяйство организую, как в Швеции, станете не праздники праздновать каждую неделю, а пасти коров да овец. А бунтовщиков — на кол, в петлю и на дно!»

Впрочем, не сидел без дела и Жеривол. Он при помощи бабки Тарарырки выведал секретные замыслы варяга. И опять хотел снарядить Меньшуту в Овруч с предупреждением. Но возникло неожиданное препятствие: дома оказался Вавула Налимыч и не отпустил дочку путешествовать. Он сказал волхву:

— Ей пора замуж выходить. И детей рожать. Слышал я, будто Тучко, внук Свенельда, собирался к нам заслать сватов. Если так и будет, дам благословение, несмотря на то что Меньшута старше на три года. Стерпится — слюбится. Хватит ей уже сохнуть по Милонегу.

— Как же быть тогда? — опечалился Жеривол. — Как помочь Олегу и Добрыне с Владимиром?

— Я отвечу, как, — объяснил купец. — Повезу на север галичскую соль в листопад, ближе к куроедицам. По дороге заверну в Овруч к Милонегу. А потом в Новом городе сообщу князю об опасности.

Радостный кудесник обнял Вавулу Налимыча и напутствовал его добрыми словами, обещая принести трёх волов Велесу; дабы тот охранил купца. Но на этот раз чародею не повезло: то ли жертва оказалась мала, то ли бог отказал ему в своей благосклонности, но отец Меньшуты выполнить задуманное не смог. В устье Припяти на обоз напали разбойники, всех зарезали, в том числе и Вавулу Налимыча, деньги поделили, лошадей забрали, а телеги с солью сбросили с обрыва в Днепр. Так Олег и Добрыня остались в неведении о походе Свенельда.

В Овруче жизнь текла спокойно. После разгрома Люта праздновали победу, занимались укреплением стен и рвов, ждали нападения киевлян летом 976 года, а поскольку этого не случилось, то повеселели вдвойне. Ключница Верещага родила от князя Олега девочку. У Путяты и Ирпы, кроме старшей Забавы, родился сын — в январе 977-го, в стужу и метель, имя ему поэтому выбрали — Морозко. И Анастасия призналась Савве, что она беременна. Он скакал по горнице, как мальчишка, прыгал на руках, целовал её острые, воздушные пальчики. Настя, опасаясь недоносить и второго ребёнка, выполняла советы бабки-повитухи аккуратно и тщательно, стала пить больше молока, есть творог и сметану, свёклу и морковь; в первые два месяца не могла оторваться от квашеной капусты и засоленных огурцов, но потом такое желание у неё пропало, и воспоминание о соли даже сопровождалось тошнотой; в баню ходила часто, но не парилась; и спала в своё удовольствие — иногда по двенадцать и более часов. Внешне гречанка изменилась мало: кожа сохраняла оливковую смуглость, чёрные глаза стали совсем бездонными, а движения сделались ещё грациознее и приятнее. Милонег забегал домой каждую свободную минуту, не давал жене даже крынку с водой поднять и одной выходить из дома («Мало ли чего: всадник напугает или, паче чаяния, ногу подвернёшь — в Овруче же улицы не мостят!»). А уж поцелуев и приятных сердцу любезностей не было числа.

— Люб ли я тебе, как и прежде, Настенька? — пожирал глазами любимую сын волхва.

— Очень, Саввушка, ты же знаешь, — отвечала женщина. — Ну а я не противна ли тебе в моём положении, подурневшая и капризная?

— Да Господь с тобой, что ты говоришь! Ты прекраснее всех на свете, я встаю каждый день счастливый, как никто ещё на земле не был счастлив. И молю Бога об одном: лишь бы злые люди нас не разлучили.

— Я умру без тебя, мой любимый, желанный, единственный!..

— И моя жизнь не имеет смысла без тебя, драгоценной, сладкой!..

Но пришла весна, и в последних числах мая, на рассвете, стук копыт на улице и истошный крик Немчина разбудили влюблённых:

— Милонег, вставай! Киевляне напали с севера!

Савва, как был в исподнем, так и выбежал из одрины:

— Где? Чего? Толком говори... — А потом возвратился бледный. — Овруч обложили... Князь Олег уже на коне... Я за ним...

Настенька сидела в одной рубашке, перепуганная, дрожащая. Осеняла себя крестным знамением. И смотрела, как Милонег облачается в верхнюю одежду, а поверх неё надевает ремень и кольчугу, вешает меч на пояс. Наконец, гречанка, осознав всю трагичность момента, крикнула пронзительно:

— Савва! Не пущу!..

Он, уже полностью одетый, с островерхим шлемом в одной руке и перчатках в другой, рухнул перед ней на колени, начал говорить:

— Что ты, что ты... Успокойся, пожалуйста, дорогая... Может, обойдётся.

— Нет, не верю, — плакала она. — Если ты уйдёшь, больше не увидимся... Чует сердце... Саввушка, любимый... Не бросай меня в трудную минуту!

— Как же я могу не ходить? — Милонег поцеловал у неё запястье. — Ну, сама подумай... Все бегут на помощь, отгонять врага, разве мне пристало труса праздновать, на печи сидеть?

— Без тебя или же с тобой — то, что предначертано, то и будет. Но, по крайней мере, не расстанемся теперь, даже в смертный час!

— Нет, любимая, не проси. Я поклялся на верность князю. И погибну в бою, а не как изменник, схваченный дома.

— Значит, князь важнее для тебя, чем моя любовь, чем ребёнок у меня под сердцем? Помнишь, как просила тебя в степи перед Киевом, много лет назад? То же говорил, а потом раскаялся!

— Настенька, бесценная, не трави мне душу. Я иду сражаться, защищая вас. Если я останусь, мы погибнем все. Если я пойду — есть ещё надежда... — Он осыпал её лицо поцелуями. — Ты — моя богиня... Свет в окошке... Что бы ни случилось — береги дитя!..

— Савва, Савва! — горькие рыдания сотрясали ей тело.

— Всё, прощай... — Милонег поднялся, подобрал брошенные перчатки и, не помня себя, выбежал из клети; знал, что если замешкается, взглянет на жену, сил не хватит разлучиться с нею.

Настенька услышала звук его шагов по крыльцу, ржание лошади, звяканье колец на уздечке и копытный топот... Ускакал... Боже, счастье их кончено!.. Вдруг она ощутила страшные, знакомые схватки в нижней части живота... Силы её оставили, и она повалилась замертво...

В городе началась паника. Люди бежали — кто домой, кто из дома, в узких улочках сталкивались подводы, приходилось объезжать, а в ушах звучало конское ржание, крики, хлопанье дверей, плеск воды в уличных лужах, по которым ехали и скакали. Дым валил: возле северных ворот полыхала башня. Милонег и Немчин понеслись гуда, в эпицентр боя, в первые минуты не могли распознать, где чужие, а где свои, но рубившийся Ёрш крикнул им с моста: «Отходи к детинцу! Князь отрезан! С ним Путята!» — и стрела поразила его в оголённую шею, он качнулся и упал — в тухлую воду рва, рыжую от крови. Бой закипел на улице. Киевляне теснили защитников Овруча, забирались на стены, поджигали дома, били и детей, и собак. Милонег и Немчин отступали, сдерживает пеших воинов, но в ворота прорвалась конница во главе с Варяжкой и Вовком.

— Вовк! — крикнул Милонег. — Это я! Жериволов сын! Задержи людей! Прекрати побоище! Вспомни Доростол! Ты тогда спас меня от погибели. Неужели убьёшь сейчас? — пот струился у него по лицу, грудь вздымалась от частого дыхания.

— Я не виноват! — зло ответил Блуд. — Мы теперь на службе у разных хозяев. Хоть и братьев, но врагов. — Он ударил пикой в Саввин щит и пробил его.

Милонег, удержавшись в седле, вырвал пику из рук сына Претича и взмахнул мечом. Но и Вовк выхватит меч из ножен. Так, гарцуя друг возле друга, начали рубиться по всем правилам поединка на коне, лишь с одним исключением: у любимого Настеньки не было щита. Это и решило исход сражения — ловким ударом Блуд прорубил кольчугу и серьёзно ранил противника. Жизнь Милонега висела на волоске: бывший его соратник следующим взмахом собирался снести ему голову. Но наехавший на Вовка Немчин защитил своего товарища: Блудов меч ударит о принтов щит, а удар палицы оглушил мужа Ненагляды. Он упал головой на гриву лошади, выронив оружие. Этой доли секунды было вполне достаточно: причта схватил коня Милонега под уздцы и успел втащить раненого друга за ворога детинца. Створки удалось затворить; правда, доски начали трещать под напором киевлян, неприятель с ходу полез на стены, но Немчин воспользовался заминкой — доскакал до крыльца хором, спешился и помог истекавшему кровью Савве. Взяв под мышки, бывший подручный Жеривола поволок его по галерее. Их едва не ранили выпущенными вдогонку стрелами, но попасть не смогли. Савва терял сознание и стонал.

— Потерпи, — говорил Немчин. — Мы сейчас укроемся. Я перевяжу тебе грудь.

Тёмными переходами он завёл его на чердак, находившийся над гридницей, положил на пол и начал стаскивать кольчугу. Милонег был уже без чувств. Кровь, пульсируя, вытекала из раны.

— Потерпи, — повторял его спаситель, разрывая свою сорочку. — Я сейчас сдавлю... и она утихнет...

* * *

...Между тем киевляне победили на всех участках. Около подъёмного моста через ров возвышались горы трупов лошадей и людей. Дым окутывал город. Пал детинец, и Варяжко сообщил об этом Свенельду.

— Хорошо, — сказал старый воевода. — А Олега так и не нашли?

— Нет пока. Кто-то видел, будто бы он падал вместе с лошадью в ров с моста.

— Понимаю... Распорядись, Варяжко, вынуть тела убитых и найти Олега. Я поеду к князю, доложу о победе.

Ярополк хотя и прибыл с войсками, но в сражении не участвовал, находясь у себя в палатке. Он сидел на стульчике возле входа и смотрел, как Свенельд подъезжает к нему и сходит с коня.

— Княже, всё в порядке, — поклонился воин. — Овруч наш.

Ярополк сильно побледнел и спросил, заикаясь:

— Что мой б-брат? Убит?

— Неизвестно. Есть предположение, что упал с моста и погиб со всеми во рву.

— О, какое несчастье! — князь заплакал, начал вытирать льющиеся слёзы бархатным платком. — Всё из-за тебя... ты меня подбил!.. изверг!., п-подлый ящер!.. — всхлипывал, сморкался; успокоившись, произнёс потвёрже: — А княгиня где?

— Ищем, Ярополче. Предлагаю тебе въехать в город победителем.

— Ах, оставь, Свенельде, — он махнул рукой. — Повода для триумфа нет. Я — б-братоубийца. Боги меня накажут.

Князю подвели белого коня. Неуверенно сев в седло, Ярополк в сопровождении воеводы и своих дружинников потащился в Овруч.

В это время киевляне рыскали по городу. Тучко ворвался в клеть к Верещаге, выхватил из люльки ребёнка. Ключница упала к сапогам Мстиславича, стала целовать их, исступлённо крича:

— Не губи!.. Пощади!.. В ней — кровинка князя Олега!..

— То-то и оно! — рявкнул внук Свенельда. — Князь убил моего отца! Продолжения семени Рюриковичей не будет! — и, держа малютку за ноги, со всего размаха размозжил ей голову о стену. Верещага взвыла и свалилась в обморок...

А Варяжко обнаружил Настеньку в доме Милонега. Та лежала в одрине, около неё хлопотала бабка-повитуха.

— Что с княгиней? — обратился к ней Павел Иоаннович.

— Дело женское... Выкидыш случился... худо ей совсем: видишь — помирает.

Вскоре привезли Ярополка. Князь вошёл в Настенькину клеть, у одра встал — бледный, болезненный, с жидкой бородой и запавшими блёклыми глазами. Произнёс вполголоса:

— Слышишь ли меня?

Бывшая монахиня, приоткрыв глаза, посмотрела на него безучастно:

— Слышу, княже...

— Я велел п-погрузить тебя на повозку с тюфяками, довезти до пристани, а потом переправить в Киев. Ратша тебя подлечит.

Настенька молчала.

— А покаешься — так прощу. — Брат Олега помедлил и добавил: — Можно не сейчас. После, в Киеве, как п-поправишься. — Вновь помедлил и ещё сказал: — Вскоре я вернусь в стольный град. Войско двинется дальше б-без меня. Я готов забыть всё, что с нами было, и начать с нуля. Коли ты захочешь... Ну, ответь что-нибудь, п-прошу!

— Благодарствую, княже, — прошептала гречанка и сомкнула веки.

* * *

...Вовк отправился во дворец к тестю Валую. Голова у сотского была забинтована — следствие удара палицы Немчина. Овручский боярин принял Блуда испуганно, бородищей тряс, часто-часто кланялся и зубами лязгал.

— Ты чего, тятя, дрейфишь? — обозлился на него киевлянин. — Или я не сродственник? Я на службе — и воюю с теми, с кем воюет мой повелитель. На тебя ж мне сердиться нечего.

У боярина отлегло от сердца. Он спросил про дочь и про внучек, угостил зятя пивом и мускатным вином. Их беседа потекла безмятежно. Но внезапно Вовк изменил тему. И, хмельно прищурившись, неожиданно бросил:

— А Путята, небось, у тебя скрывается?

Потрясённый этим вопросом Валуй начал лепетать:

— Что ты, что ты, зятёк, откуда? Как с утра уехал, так его не видели...

— Врёшь, поди, старый таракан?.. Ладно, не дрожи. Я его не трону. А свояченица моя, Ирпа, тоже тут?

— Где ж ей быть? Здесь, конечно.

— Я хочу взглянуть на племянника и племянницу.

— Спят они уже.

— Ничего, разбу́дете.

Появилась Ирпа: рыхлая, с двумя подбородками. За руку Забаву вела, а другой сжимала кулёк с Морозкой. Заспанная девочка выглядела обиженно, тёрла кулачком правый глаз.

Поздоровались несколько натянуто.

— Раздобрела ты, мать, — оценил муж её сестры. — А моя Ненагляда стройная. Можа, потому как сама не кормит. Наняли кормилицу. — Вовк отпил из кубка. — Где Путятку-то прячешь? У себя в одрине?

— Ишь, чего пожелал узнать! — рассердилась Ирпа. — Мало тебе кровищи! Точно вурдалаки. Хочется ещё?

— Цыц, кикимора болотная. Станешь рассуждать — выпорю прилюдно. И тебя, и твоих ублюдков. У племянницы вот выведаю тайну. Ну, скажи, Забавушка, где твой тятенька?

Страшный рёв пошатнул дворец. Девочка орала так отчаянно, что закладывало уши.

— Хватит! Уведи! — отмахнулся Вовк. — Не добьёшься толку ни от кого...

А Путята действительно был во дворце. Днём, во время битвы, он упал с коня и лежал без сознания несколько часов. Но его подобрали добрые горожане и снесли к Валую. Вскоре воевода Олега очнулся и хотел уйти, так как боялся навлечь беду на жену, тестя и детей. Говорил: «Выберусь из Овруча и подамся в Новгород, от Свенельда подале». И как раз в это время заявился Блуд. Уходить пришлось через крыши — благо вечерело, и подручные Вовка пили мёд, сидя на сенях.

* * *

...А спустя несколько часов в гриднице княжьего дворца Ярополк и Свенельд праздновали победу. Здесь же находились Тучко и Варяжко, многие дружинники и хмельной Вовк, притащившийся от Валуя. Стол ломился от яств, пенилось вино, и сходились кубки под цветистые слова величален-здравиц.

— Княже, — говорил Клерконич, — я отвоевал для тебя Древлянскую землю. И надеюсь, что ты будешь более мудр, чем покойный Святослав: возвратишь нашему семейству законную вотчину. Мне Искоростень был дарован Игорем, дедом твоим великим. В память о нём прояви щедрость и великодушие!

— Прояви! Прояви! — закричали дружинники.

— Хорошо, так тому и быть, — согласился князь. — Пусть отныне древляне снова станут вашими. Но ведь ты, Свенельд, собираешься на север, воевать Новый город и Старую Ладогу. Кто же сядет в Овруче? Внук твой, Тучко?

— Нет, без внука мне в походе не обойтись... Если ты не против, я хотел бы сделать посадником Варяжку с моей внучкой, Бессоной.

Все взглянули на Павла. Тот сидел зардевшийся, радостно потупясь. Сыну константинопольского варяга Иоанна было в ту пору девятнадцать лет. Щёки темнели от не жёстких ещё волос. Вьющиеся тёмные кудри доходили до плеч. Что-то детское ещё сохранялось в его облике.

Тучко похлопал его по плечу:

— Поздравляю, друже. Мы не зря старались, чтоб сестрица вышла за тебя! — и захохотал. Внук Свенельда, на год старше Павла, выглядел серьёзно: шрам на левой брови (результат одной из многочисленных драк), тонкие губы и злые белёсые глаза с чёрной гочечкой-зрачком, как у волка, — характерный признак всех мужчин Клерконичей.

— Да, — забормотал пьяный Блуд, — я зато женился на древлянской свинье... Никакие должности мне уже не светят!..

И дружинники засмеялись.

— Не грусти, черниговец! — приободрил его Свенельд. — Если разобьём Владимира и Добрыню, сделаю посадником в Новгороде Тучку, а тебя при нём — тысяцким!

— У-у! — восторженно зашумели гриди.

— Благодарствую, благодарствую, — приподнялся Вовк и склонил к столу забинтованную голову. — Это то, что надо... Раб ваш навеки, дорогой наш Свенельд свет Клерконич!..

— Поступай, как считаешь нужным, — обратился к варягу Ярополк. — Хочешь воевать Псков и Новгород — что ж, воюй себе на здоровье. Об одном прошу: младшего брата не губи. Тятя его любил... Пусть уедут с Добрыней на все четыре стороны.

— Чтоб однажды оба навалились на Киев? — усмехнулся отец покойного Люта. — Коли ты не помнишь Добрыню по младости лет, я его изучил достаточно: вместе сражались на Балканах. Спит и видит отомстить за древлянского князя Мала. Ненавидит нас — как Клерконичей, так и Рюриковичей — в равной мере. И Владимир для него — только ширма, облачение планов мести в право законного наследства... Княже, только смерть. Лишь убитые Добрыня и Владимир не опасны для нас. Говорю при всех. И бороться буду с ними до последней капли крови!

—Ах, Свенельде, Свенельде, — поморщился Ярополк. — Я твоими руками стану дважды братоубийцей!

— Что поделаешь! — улыбнулся тот. — Просто не повезло тебе с братьями!

* * *

...Речи в гриднице были слышны Немчину: в потолке оказались щели, и до причты, что сидел с Милонегом на чердаке, долетал каждый громкий звук. Милонег постанывай в темноте. Но кровотечение вроде стихло: бывший помощник Жеривола проверял повязку, говорил магические слова, и пятно на боку у Саввы больше не увеличивалось.

Неожиданно Немчин различил шаги: кто-то поднимался по ступенькам лестницы на чердак.

— Чтоб тебя язвило! — прошептал напуганный причта. — Вот нелёгкая кого-то несёт. Мы погибли... — Он достал из-за голенища нож и застыл в напряжении, изготовившись поразить противника.

Скрипнула последняя половица, крышка люка, ведшего на чердак, начала приподниматься, и в проёме показалась голова мужчины. Он сопел и старался действовать неслышно; это обстоятельство удивило друга Милонега: если бы нагрянули гриди князя, заподозрив неладное, то не стали бы слишком церемониться. Странно, очень странно... Между тем мужчина вылез целиком и с предосторожностью опустил за собой крышку. Облегчённо передохнул.

— М-м... — отчётливо застонал Савва в забытьи.

Незнакомец вздрогнул и попятился в темноту. Беспокойно спросил вполголоса:

— Кто здесь?

У Немчина вырвалось:

— Сам-то кто?

— Не твоя печаль.

Голос показался причте знакомым.

— Ты, Путяте?

— Ну.

— Разрази меня гром! Я — Немчин, а со мной Милонег — раненый, без чувств.

— Чур меня, чур! — произнёс воевода. — В трепет меня вогнали, лешие!..

Он приблизился, поглядел на Савву:

— Что, плохой?

— Да, пока без памяти. Ты-то здесь какими судьбами?

— Тайно выбираюсь из города. Без верёвок не обойтись. Тут, в сундуке, — лично прятал, после починки кровли. Пригодились, вишь.

Из щелей в полу доносился шум пира.

— Празднуют, изверги, — пояснил Немчин. — Я подслушал, что Свенельд собирается походом на Новгород. Хочет погубить Владимира и Добрыню, посадить наместником внука.

— Колом ему в землю! Лопни мои глаза, если допущу. Убегу из Овруча и предупрежу Святославлевича.

— Мы с тобой.

— Хм, легко сказать... Как спускать со стены Милонега, коли он такой?

— Но Путяте! Ты, надеюсь, не бросишь нас в этом положении?

— Ох, не знаю, не знаю, Немчине... Лучше мне одному прорваться, чем погибнуть втроём.

— Нет, не говори! Надо попытаться вместе.

Воевода полез в тёмный угол, начал доставать из сундука толстые верёвки. И пробормотал, рассуждая:

— Разве что его обвязать? Я спущусь вперёд и попробую подхватить его снизу?..

— Да, конечно! — согласился причта. — Самый лучший выход!..

— Настя... — застонал Милонег и открыл глаза. — Где моя любимая?..

— Тише, тише, — замахал руками Немчин. — Тут нельзя говорить в полный голос... Как ты чувствуешь себя? Рана велика... Я боялся...

— Почему её нет со мной?.. — бредил молодой человек. — Приведите ко мне, пожалуйста, Настю...

— Успокойся, потерпи... Надо для начала выбраться из Овруча...

Подвалил Путята с мотком верёвок. И спросил:

— Как ты, Милонеже?

— А, Путяте, здравствуй... — В голове у Саввы явно просветлело. — Хорошо, что ты здесь... Мы скрываемся, да? С Настей что, ты не знаешь?

Тысяцкий Олега не хотел говорить, но потом решился:

— Ярополк повёз её в Киев... Мне сказала Ирпа — я успел заглянуть домой...

— Боже, наш ребёнок!.. — вырвалось у несчастного.

— Милонеже, крепись... Настя от переживаний не смогла его доносить... Больше нет ребёнка... Ничего больше нет: ни Олега, ни Овруча!..

Савва стиснул зубами согнутый указательный палец, чтобы стон и рыдания не смогли его выдать. Из-под сжатых век заструились слёзы. Только и сумел прошептать:

— Господи... за что?!

Оба друга принялись его успокаивать. Он привстал на локте и, блестя в темноте глазами, твёрдо произнёс:

— Поскачу вдогонку... Отобью, увезу!..

— Погляди на себя, чудак! — урезонит его Путята. — Весь в крови, двигаться не можешь один...

— Не один, а с вами.

— Настю не вернуть. Нужно убираться самим. Есть дела поважнее: надо предупредить Добрыню о походе Свенельда на Новый город.

Милонег поразился этой новости:

— Одного брата мало? Захотелось ещё второго?

А Немчин сказал:

— Я своими ушами слышал... Ну, приподнимись. Мы тебя обвяжем...

Выползли на крышу. Капал мелкий дождь, черепицы скользили под их ногами. Серый диск луны просвечивал через синие кудлатые облака.

Укрепив верёвку на коньке, размотали её и сбросили со стены детинца наружу. Первым спустился Путята; он спустился благополучно и негромко свистнул — дескать, всё в порядке, подавай Милонега. Раненый, удерживаемый Немчином, съехал на верёвке по черепице, но неловко ухватился за бортик крыши, тот заскрежетал ржаными гвоздями, оторвался и грохнул вниз. Беглецы замерли от ужаса. Шум показался им убийственным. На него не могла не сбежаться целая дружина... Нет, беззвучно сыпался дождь с небес. Овруч спал.

Ноги Милонега, наконец, коснулись земли. Друг Путята принял его внизу, усадил на камень, развязал верёвку; снова тихо свистнул, подавая знак. Савва сидел ссутулившись, еле слышно постанывал, тяжело дыша. Вскоре появился Немчин — спрыгнул, подошёл:

— Слава всем богам, вроде пронесло...

— Не кажи «гоп» — это только ещё детинец, — проворчал Путята. — Главное впереди — городские стены.

— Может быть, попробовать через северные ворота? Там горела башня и наверняка остались лазейки.

— Нет, опасно. Все лазейки, скорее всего, держат под охраной. Лучше пойти на юг. Помнишь, когда укрепляли подъёмный мост, то предусмотрели заслонку для воды, — можно се открыть, и вода уйдёт. А тогда откроется потайная дверка. Это — единственная возможность, коли преодолеем первую стену.

— Делать нечего. Надо уповать на счастливый случай...

Причта наклонился к лицу Милонега:

— Ну, ты как? Дай-ка посмотрю твою перевязку... Боги! Опять пошла кровь!..

— Наплевать... — прохрипел возлюбленный Настеньки. — Надо выбираться отсюда... Дайте только выйти... Ярополк заплатит за всё!.. — Савва покачнулся и упал на руки Немчина.

Молодые люди попытались привести друга в чувства.

— Зря теряем время, — отмахнулся Путята. — Понесли его на себе. Выйдем — разберёмся.

И они устремились по тёмным улочкам к южным воротам города.

Ракома — Новгород, лето 977 года

Олаф Трюгвассон, выдав прошлой осенью дочку замуж, собирался отправиться на родину в мае нынешнего года. Но Малфрида написала письмо: у неё должен быть ребёнок, и, по всем расчётам, он родится не позднее июля. Разумеется, отплытие отложили на месяц. А пока муж со своими подручными делал последние приготовления для далёкою путешествия, мать Торгерда пожелала съездить в Ракому, где жила их дочка, чтобы находиться там во время родов.

Княжья вотчина, как и раньше, представляла из себя райский уголок. Тут, помимо Малфриды с матерью, наслаждались летом и его дарами повзрослевшие Савинко с Миленой (им исполнилось по одиннадцать), Верхослава с тринадцатилетним Улебом и беременная Неждана с Волчьим Хвостом. Часто приезжали князь и посадник — посмотреть на жён, справиться об их самочувствии, отдохнуть самим.

Жили припеваючи: в воздухе, наполненном ароматом хвои, звонко трещали крыльями голубые стрекозы; вечерами Неждана и Верхослава часто пели на два голоса. Несколько статичный Савинко любил удить рыбу: А Улеб немного ухаживал за Миленой — незатейливо и по-детски; сводная сестра ему нравилась — дочь несчастной Юдифи поражала воображение мальчика живостью ума и насмешливым взглядом ясных лазоревых глаз; в ней читалась порода Нискиничей, общие черты у Малуши, Добрыни и Владимира — круглое лицо, синие глаза, нос пупырышком... Верхославов сын мог часами сидеть на крыльце и строгать ножичком мягкую осиновую ветку, вырезая из неё разные фигурки: то собаку, то лошадь, то медведя, то зайца...

Верхославе исполнилось тридцать восемь, и она была счастлива замужем за Добрыней; он своей любовью пробудил в ней женское начало, и она хотела подарить Добрыне ребёнка — и надеялась, что ещё не поздно... Образцовую парочку представляли собой Волчий Хвост и Неждана; Угоняев сын шагу не давал ступить жене на сносях, прыгал вокруг неё и влюблённо смотрел; весело было смотреть на них, жарким июньским полднем спрятавшихся в тени яблоневого дерева, ласково шепчущих друг другу что-то на ушко... А Малфрида переносила беременность тяжело. Если в первые месяцы пятнадцатилетнюю женщину мучили головные боли, тошнота, то потом начались отёки, кожа покрылась тёмными пигментными пятнами, а когда она смотрела на свет, то в глазах плавали какие-то точки. Мать Торгерда не отходила от дочери. Помогала и Верхослава. Обе подружились: новгородка учила норманнку блюдам из русской кухни, а жена Трюгвассона показывала, как обычно вяжут на спицах... В общем, ничто не предвещало неприятностей и ударов судьбы.

Безмятежная жизнь оборвалась вечером второго июля. Прискакал князь Владимир с несколькими гридями — взбудораженный, нервный. Он взбежал на крыльцо, двери распахнул, крикнул с придыханием:

— Собирайтесь! Живо! Завтра с утра уезжаем в Новгород!

Потрясённые обитатели княжьего дома высыпали из клетей, стали спрашивать: что, зачем да откуда. Раздражённо поблескивая очами, сын Малуши ответил коротко:

— На подходе Свенельд-мерзавец с полчищами воинов. Нам грозит опасность!

Понемногу остыв с дороги, выпив квасу, съев окрошки и пирога с капустой, Святославлевич смог поведать спокойно. Нынче утром появились в городе трое беженцев из спалённого Овруча — Милонег Жериволич, раненный в бою, бывший причта Немчин и Путята Ушатич, воевода Олега. Ярополк и Свенельд разгромили город, князь погиб, вместе с лошадью упав в ров с водой, и Древлянская земля перешла к Клерконичам. А на очереди — северные земли, Псков и Новгород. У Свенельда в войске — двадцать с лишним тысяч. А дружина Добрыни и возможное ополчение новгородцев — приблизительно втрое меньше. Беглецы рассказали, что буквально чудом вырвались из Овруча и решили как можно скорее сообщить о коварных замыслах Ярополка младшему сыну Святослава. Но болезнь Милонега помешала быстро двигаться: им пришлось в Полоцке застрять в доме у тамошнего князя Роговолда; он, потомок дружинника, верой и правдой служивший Рюрику Ютландскому и далёкий родственник самого Свенельда, собирается встретить киевлян хлебом-солью. А узнав, что Немчин с компанией убежал из Овруча и спешит к Владимиру, попытался их задержать под предлогом лечения раненого витязя. Даже дал собственный бальзам из целебных трав. Но пока Жериволов сын приходил в себя, доблестный Путята тайно раздобыл трёх коней, и друзья бежали и । Полоцка, разминувшись с войсками Свенельда чуть ли не на два с половиной часа, не больше.

— И поэтому мы с Добрыней приняли решение, подытожил князь, — забираем вас и бежим по Волхову в Старую Ладогу. А затем — вместе с конунгом Олафом — в Швецию и Норвегию Переждём опасность, сделаем Трюгвассона королём, а затем с варяжскими полками возвратимся в Новгород, отвоюем его назад. А иначе — смерть от людей Свенельда.

Все подавленно молчали.

— Мой Малфрид не мочь, — вдруг заговорила Торгерда. — Девочка родить не сегодня завтра. Как её возить?

— Что поделаешь, — мрачно посмотрел на неё Владимир. — Но оставить здесь, на возможное бесчестье и даже гибель, хуже во сто крат.

— О, не есть пугать, — засмеялась жена Трюгвассона. — Дедушка Клеркон есть родня и Свенельд, и я. Он не причинять для Малфрид плохое.

— Ошибаешься, матушка. Родственные узы ничего для него не значат. Чай, Олег для Свенельда тоже не был чужаком!

Побеждённая этой логикой, тем не менее варяжка тихо причитала:

— Но везти Малфрид в такой положений? Эр Дэ мёд? Очень есть опасность!..

Вставил слово и Волчий Хвост:

— Княже, ты не гневайся, но Неждана и я тоже не поедем.

— Ты с ума сошёл? — навалился на стол Владимир. — Внучку князя Мала уничтожат в первую голову!

— Да откуда они узнают? Мы переоденемся в обычное платье, станем жить не в Новгороде, а в одном из селений, что присужено мне отцом.

— Тут-то Угоняй и разделается с тобой.

— Нет, не думаю. Для отца — что Добрыня, что Свенельд — в равной степени не свои, киевляне. Он не выдаст.

— Ох, не знаю, Мизяк, не знаю... — покачал головой сын Малуши.

— Да и нам с Улебом ехать нечего, — высказала мысль Верхослава. — Нас не тронут наверняка, а бросать дом и скарб просто сил не хватит... На чужбине — какая жизнь? Слова иноземного я не знаю. Ни на торжище не пойти, ни прислуге не отдать распоряжений как следует. Скука смертная.

— Странно говорить, возразил ей князь. — Ты жена Добрыни. И за ним обязана следовать, разделить и печали, и тяготы, коли надо. Или дядя тебе не люб, хочешь с ним расстаться?

Дочка Остромира вспыхнула, как девочка:

— Не тебе судить о моей любви! Я с Добрыней сама разберусь в наших отношениях.

— Ну гляди, тётушка, гляди... Все глядите. Не желаете с нами ехать — пожалуйста. Могбы приказать, но хочу с вами по-хорошему. Сами думайте. Завтра на рассвете возвращаюсь в Новгород. Кто со мной — милости прошу. Кто останется — на себя пеняйте. Как сказал — так тому и быть!

Ночь прошла в торопливых сборах. В Ракоме не задерживался никто, но вот ехать ли в дальние края, многие не знали. И, как водится, откладывали решение, сомневались, маялись.

Князь не спал. Сидя в одиночестве, пил пиво из огромной кружки, думал о грядущих событиях, спрашивал себя: сколько осталось жить? А потом успокаивал себя: если верить давнему гаданию Соловья, то ещё достаточно. Ну а как Богомил ошибся и Свенельд сможет его убить? Всё внутри восставало против этого, и хотелось жить, править, побеждать...

Дверь негромко скрипнула. Святославлевич посмотрел на вошедшую: это была Малфрида — в белой ночной рубашке, чепчике, с выпирающим пузом, бледная, худая.

— Воля, — прошептала она. — Я хочу сказать, что согласна ехать... Давеча ты корил Верхославу, что негоже отрекаться от мужа... И твои слова мне запали в душу. Я твоя навек. Мы с тобой — точно нить с иголкой — вместе!

Тронутый её искренним порывом, он вскочил и пошёл к жене. Обнял за костистые плечи, жарко поцеловал и прижался щекой к щеке.

— Добрая Малуша! Ты моя любимая. Увезу тебя от врагов поганых. Если не смогу отомстить за всё, сын, которого ты родишь, отомстит за нас!

— Да, — сказала ему норвежка, — мне почему-то кажется, что у нас будет только сын!..

А с рассветом погрузились в повозки. Двигались по лесным дорогам достаточно спешно, но стараясь не растрясти бедную Малфриду. Та лежала на тюфяках и сознательно глубоко дышала, перебарывая тем самым подступавшую к горлу дурноту. Утро стояло тихое, ясное, пригожее. Впереди скакали Мизяк и Владимир, а с обеих сторон процессию охраняли гриди. Деревянные ободья колёс тарахтели на сосновых корнях, выпиравших из земли. Слышалось чириканье птиц. Кони размеренно махали хвостами в такт копытам. Каждый думал лишь об одном: что произойдёт завтра, послезавтра, на той неделе? Кто из них останется жив?

В Новгороде, в детинце, всё дышало близким отплытием: на подводах вывозилось оружие, сундуки с одеждой, провизия; бегали холопы, суетились управляющие хозяйством.

— Слава всем богам, вы приехали вовремя! — встретил князя Добрыня. — Только вас и ждём. Три ладьи наготове, коли надо, то загрузим четвертую...

— Нет необходимости, — зло сказал племянник, спрыгивая с лошади. — Волчий Хвост и Неждана ехать не хотят. С ними заодно Верхослава. Я не знаю, что делать с ними.

У Добрыни от гнева дёрнулся правый ус. В голосе зазвучал металл:

— Разберёмся, поговорим...

— Разбирайся сам. Я зайду с Малфридой в покои, заберу кое-что из книг, драгоценности и мечи. А затем повезу женщин на ладьи.

— Добре, поспеши. Мы должны отплыть не поздней полудня...

И пока князь грузился в отдельный возок, во дворце Остромира состоялась напряжённая сцена между новгородским посадником и его женой. Верхослава произнесла:

— Не сердись, Добрынюшка. Будь мы молодыми, без детей и хозяйства, я бы полетела с тобой, словно голубица за голубем. Но подумай сам: у меня Улеб, у тебя Савинко с Миленой. Смогут ли они долго плыть по морю, жить в чужой стране — неизвестно где, неизвестно как? Трюгвассон там изгнанник. Предстоит борьба. Вправе ли детей обрекать на это?

— Но оставить вас разве я могу?! Ты Свенельда не знаешь. Хитрый, подлый зверь. Милонег поведал, как варяг предал князя на Днепровских порогах. Не помилует ни мою жену, ни моих детей. Не уехать — гибельно!

— Нет, поверь, любимый, будет всё иначе. Он войдёт в Новгород без боя. Сможет править сам или посадить близкого себе человека. Мстить тебе ему станет как бы не за что. Дети не опасны. Я с Улебом — тем более. А Неждана и Волчий Хвост уйдут из города, станут жить в селе. Не волнуйся, любезный мой. И доверься мне. Обещаю тебя дождаться и вручить всех твоих детей в полном здравии.

Он сидел на лавке и думал. Наконец поднял на жену грустные глаза:

— Я люблю тебя, Верхославушка. И разлука наша — точно острый нож, воткнутый под сердце. Горе горькое, мука смертная, камень на душе. Я с тобой сроднился. По живому резать — больно, нестерпимо. Или ты не чувствуешь, отпускаешь с лёгкостью?

Дочка Остромира опустилась перед ним на колени и большими ладонями ласково накрыла руки своего ненаглядного. Со слезами проговорила:

— Я ль не доказала моей любви? Ты — единственный, кто сумел разжечь у меня в груди яркий пламень незнакомой доселе нежности... Без тебя-то мне — смерть. И одна надежда — на далёкую нашу встречу. Поезжай, хороший. Помни о жене. И вернись с победой.

Он жарко поцеловал её и заплакал в ответ. Так они не могли расстаться, и целуясь, и плача, глядя в глаза друг другу, шепча нежности, давая клятвы в верности. А потом Добрыня поднялся, вытер платком лицо и сказал, обретя уверенность:

— Что ж, пойду попрощаться с близнятами. Накажу слушаться тебя и любить, как родную мать. Будь и ты с ними ласкова, пожалуйста.

— Да они для меня — как родные дети.

А Владимир повёл на ладью тёщу и Малфриду, усадил, обложил подушками. Снова сошёл на берег, обнял Мизяка и Неждану.

— Ну, попутного ветра, — пожелал ему Волчий Хвост. — Да хранят вас Перун и Макошь. Соберите побольше сил и сметите Свенельда злого с нашей святой земли — прямо к лешим в лес!

— Будь здоров, — вторила Неждана. — Чтобы сын твой родился сильным, как наш общий дедушка — князь древлянский Мал.

Туг на пристани показались Богомил, сын его Божата, Рог и Бочка. Стали говорить:

— Войско киевлян в трёх верстах от города! Скоро будет здесь!

— Где ж Добрыня? — забеспокоился князь. — Надо отплывать.

Вскоре прискакал и посадник. Соловей произнёс магическое напутствие, предсказал трудную дорогу, много испытаний, но счастливый финал. Стали прощаться.

— Мы с отцом гадали, — сообщил Божата. — Всё располагает к этому, что ещё увидимся.

— Я уверен в этом! — князь пожал руку друга.

— Мы с тобой ещё взбудоражим Новгород. Вытрясем его, как ковёр, запылившийся за зиму. Сделаем действительно Новым и поставим Перуна на холме Славно!

— Да благословят тебя боги!

— Помните о нас и молитесь!

Дядя и племянник поднялись по трапу. А на мачте надулся огромный парус. Вёсла вспенили воду, помогая ладьям вырулить в фарватер.

— Слава князю Владимиру! — крикнул Соловей.

— Пусть Дажбог и Хорс светят ему в пути!

— Лихом не поминайте!.. — крикнул в ответ Добрыня.

К вечеру приплыли в Старую Ладогу. Олаф Трюгвассон, узнав о случившемся, стал немедленно собираться в дорогу. Рано утром следующего дня десять ладей норвежского конунга вместе с тремя новгородскими были уже в пути. Оказавшись в Ладожском озере, обогнули Воронов мыс и последовали вдоль берега. Ветер благоприятствовал, и часов через пять караван судов плавно вошёл в Неву.

Бросили якорь, закусили и выпили, а когда наступило время ложиться спать, у Малфриды начались родовые схватки. Тут уж глаз не сомкнул никто. Хлопотали вокруг неё мать Торгерда и помощник волхва Немчин, а Владимир, взяв жену за руку, успокаивал и бодрил. В три часа утра дикий крик роженицы перешёл в громкий плач ребёнка.

Ошалевший князь выбрался на палубу, вытер пот с лица.

— Кто родился? — бросился к нему Трюгвассон.

С интересом смотрели на них Милонег и Путята, а Добрыня привстал.

Посмотрев на всех глупыми от счастья глазами и бессмысленно улыбаясь, сын Малуши пробормотал:

— Мальчик, мальчик... Поздравляю деда!

И мужчины расцеловались.

— Есть хороший знак! — конунг потрепал зятя по плечу. — Первый шаг на дорога к слава — и твоя, и моя, и наша. Высшая, верховная слава!

— Да, — ответил Владимир. — Так и назову: Вышеслав.

— Вышеслав, — согласился Олаф. — Есть любимый внук!

Из воды пожелтевшей Ладоги поднималось рыжее рассветное солнце.

Content

Бич Божий

Византия, лето 968 года

Болгария, лето 968 года

Киев, лето 968 года

Переяславец-на-Дунае, лето 968 года

Киев, лето 968 года

Малая Азия, лето 968 года

Переяславец-на-Дунае, лето 968 года

Болгария, лето 968 года

Поднепровские степи, лето 968 года

Киев, лето 968 года

Новгород, лето 968 года

Киев, лето 968 года

Константинополь, осень 968 года

Киев, осень 968 года

Вышгород, осень 968 года

Константинополь, осень 968 года

Старая Ладога, осень 968 года

Киев, осень 968 года

Новгород, осень 968 года

Киев, зима 968 года

Болгария, весна 969 года

Византия, весна 969 года

Киев, весна 969 года

Вышгород, лето 969 года

Новгород, лето 969 года

Болгария, лето 969 года

Киев, лето 969 года

Византия, осень 969 года

Новгород, осень 969 года

Константинополь, зима 969 года

Старая Ладога, весна 970 года

Киев, весна 970 года

Великая Преслава, лето 970 года

Новгород, лето 970 года

Византия, осень 970 года

Киев, осень 970 года

Византия, зима 971 года

Новгород, весна 971 года

Болгария, весна и лето 971 года

Вышгород, лето 971 года

Константинополь, лето 971 года

Белобережье, осень 971 года

Новгород, осень 971 года

Вышгород, осень 971 года

Киев и окрестности, осень 971 года

Днепровские пороги, весна 972 года

Иоаннополь (Преслава), лето 972 года

Ракома, лето 972 года

Нижнее Поднепровье, осень 972 года

Константинополь, осень 972 года

Киев, зима 972 года

Старая Ладога, весна 973 года

Овруч, осень 973 года

Принцевы острова, весна 974 года

Новгород, лето 974 года

Средец, осень 974 года

Киев и окрестности, лето 975 года

Византия, осень 975 — зима 976 года

Иоаннополь (Преслава), весна 976 года

Византия, лето 976 года

Новгород, осень 976 года

Киев — Овруч, весна 977 года

Ракома — Новгород, лето 977 года