Ясунури Кавабата

РАССКАЗЫ НА ЛАДОНИ

Собирание праха

В долине было два пруда. Вода нижнего сияла, словно расплавленное серебро. Верхний же — будто вобрал в себя тень горы — отливал тёмной зеленью смерти.

Лицо было липким. Я обернулся и увидел, что примятые моими ступнями стебельки травы и листья низкорослого бамбука закапаны кровью. Капельки как будто шевелились. Горячая кровь сочилась из носа. Я развязал матерчатый пояс и приложил к лицу. Лёг на спину. Лучи падали на деревья косо, листва была ослепительна.

Я сглатывал запёкшуюся в ноздрях кровь. Стоило вдохнуть, как в носу начинало саднить.

Горный полуденный воздух стал тяжёлым от пения цикад — они застрекотали разом, будто по тревоге. Минуту назад было тихо — и вдруг этот хор. Пошевелиться я не мог. Из пор сочился пот и разливался по телу. Стрекотанье цикад, яркость зелени, тепло земли, барабанное биение сердца слипались в какой-то ком. Слившись — распадались. И тогда казалось, что небо всасывает меня.

«Ay! Ay! Где ты?»

Услышав голоса с кладбища, я послушно поднялся с земли.

Утром в день похорон мы пришли забрать прах деда, но в ту минуту, когда разгребали ещё тёплую золу, у меня вдруг пошла носом кровь. Мне не хотелось, чтобы видели мою слабость. Я приложил к носу конец пояса и скрылся с места кремации, поднявшись в гору.

Когда меня хватились и стали звать, я побежал вниз. Серебряный пруд запрыгал в моих глазах и исчез. Я скользил по прошлогодней листве.

«Что же ты пропускаешь самое интересное? Где ты был? Теперь дедушка уже к Будде поднялся. Посмотри-ка», — сказала бабка.

Пригнув стебли бамбука, я спросил; «Куда смотреть-то?» Опасаясь, что бабушка заметит мой развязанный пояс и следы крови на лице, я всё же приблизился к ней. На листке белой бумаги, который она держала на своей жёлтой измятой ладони, лежал небольшой уголёк. Несколько человек уставились на него. Сначала мне показалось, что уголёк чем-то похож на Адамово яблоко, но тут же решил, что он похож на человечка.

— Вот, только что нашла. Точь-в-точь как дед. Положите-ка уголёк в урну.

Вот мерзость-то! Нет, огонёк радости уже не зажжётся в слепых глазах деда, он не выйдет встречать меня на скрип отворяемых ворот. Так странно было смотреть на эту женщину, звать её бабушкой — я никогда не видел её в чёрном.

Стоявшая рядом урна была забита костями — ноги, руки, череп…

Ни изгороди, ни навеса — только узкая, длинная яма. Вот и весь крематорий. От прогоревших дров исходил жар.

«Пойдёмте-ка к могиле. А то здесь воняет. И стоим на припёке», — сказал я. Я боялся, что у меня закружится голова, и снова хлынет носом кровь.

Я обернулся — ко мне приближался мужчина с урной в руках. Он часто бывал у нас дома.

Собранный из ямы пепел, циновка, на которой сидели вчера на корточках после возжигания благовоний — никто их не тронул. Всё так же вонзался в воздух бамбук с повешенными на него серебряными бумажками.

Когда взрослые прошлой ночью бодрствовали возле покойника, он преобразился в зелёное мерцание, слетел с крыши храма, промелькнул по покойницкой и исчез в небе над деревней, издавая ужасный запах. Так говорили люди по пути к могиле.

Наша семья хоронила своих усопших в некотором отдалении от деревенского кладбища. А кремировали деда в самом Дальнем его углу.

И вот мы у семейных надгробий.

Всё это мне уже порядком надоело. Мне хотелось броситься на землю и вдохнуть синего неба.

Бабушка принесла большой медный чайник с водой, набранной в долине. Поставив его на землю, она сказала: «Муж составил завещание. Он велел похоронить его под самым старым надгробием». Слово «завещание» она произнесла с особой торжественностью.

Как будто желая опередить других, двое её сыновей тут же сдвинули стоявшее на возвышении старое надгробие и стали копать. Яма получилась глубокой. Урна глухо стукнулась о дно.

Нет в смерти никакого смысла — пусть даже твой пепел возвращается к предкам. Жизнь, о которой уже ничего не помнишь.

Надгробие встало на место.

«Ну что, пора прощаться».

Бабка поливала из чайника крошечное надгробие. Тлели благовония, но под ярким солнцем дым не отбрасывал тени. Цветы тоже поникли.

Люди закрыли глаза и молитвенно сложили ладони. Я смотрел на жёлтые лица. Вдруг они исчезли.

Дед жил, а потом умер.

Правая рука напряглась, словно я сжал пружину. Кости захрустели. В руке — маленькая урна.

Жизнь деда не удалась. Он женился по настоянию родителей. В деревне его будут помнить. Так говорили на обратном пути. Слушать всё это было тошно. Печалился о нём только я.

Деда лишился только я — те, кто остался дома, огорчались, но в то же время с любопытством заглядывали в будущее.

Глухо ударился о землю персик и скатился к моим ногам. Обратный путь проходил у подножья Персиковой горы.

Дед умер, когда мне было 16 лет. А написал я всё это спустя два года, в 1916 году. Сейчас я переписал рассказ, немного поправив его. Когда тебе 51 год, переписывать то, что написал в восемнадцать, весьма поучительно. Хотя бы для того, чтобы убедиться, что ты пока ещё жив.

Дед умер 24 мая. Однако действие рассказа перенесено на июль. Это вроде бы понятно по ходу действия.

Как я уже писал в «Дневнике рукописей» (издательство «Синтёся»), часть рукописи пришла в ветхость и была утеряна. Между словами «От прогоревших дров исходил жар» и «Пойдёмте-ка к могиле» были ещё две странички из моего юношеского дневника. Но я не стал восстанавливать их.

Перед «Собиранием праха» я написал вещь под названием «Письмо в родную деревню». Там я обращаюсь к деревне деда на «ты», как если бы она была живым существом. Эта вещь представляет собой письмо юноши из интернатского общежития. Так, пустяковина — ребячьи эмоции. Приведу то место, которое имеет отношение к рассказу.

«…Хотя молился о тебе с таким жаром, на днях узнал о том, что дедов дом, его усадьба — проданы. Ещё раньше ты наверняка видела, как торговец забирает сундук и шкаф из сарая. После того, как мы разлучились с тобой, мой дом стал дешёвым постоялым двором для всякого сброда. Слышала ты и о том, что ещё позже хозяйка умерла от ревматизма, и тогда дом превратили в кутузку. Вещи из сарая разворовали, кладбищенский холм подрыли со всех сторон и стали подбираться к Персиковой горе. Близится третья годовщина смерти деда. В алтаре Будды с поминальными табличками предков мыши устроили туалет».

Шляпа

Стояло лето. Бутоны лотосов в пруду Синобадзу, что в токийском парке Уэно, раскрывались по утрам с приятным потрескиванием.

Это случилось вечером на невысоком мостике, переброшенном через пруд. С мостика было принято любоваться луной. Люди, пришедшие вкусить вечерней прохлады, облепили его перила. Их головы были похожи на бусинки чёток. Дул южный ветер.

В городе не колышутся даже лёгкие занавески у входа в лавку, где торгуют льдом. Здесь же по воде идёт рябь, которая делает отражение луны похожим на рыбку с золотыми плавниками. Но ветерок так слаб, что ему не приподнять тяжёлые листья лотоса.

Среди посетителей парка есть завсегдатаи, которые хорошо знают путь ветра. Они быстро переходят мост, перелезают через металлические перила и устраиваются на кромке моста, скинув сандалии и подложив их под себя. Потом снимают шляпы и кладут их на колени или же рядом с собой.

К югу от пруда вспыхивают огни рекламы.

«ХОТАН»

ЛЕКАРСТВО ЖИЗНИ «УЦУ»

ЗУБНАЯ ПАСТА «ЛАЙОН»

Отдыхающие, на вид люди рабочие, беседуют.

— Буквы у «Хотан» самые большие. Сразу видно, что это старая компания и дела у них идут хорошо.

— Там, где реклама, у них, наверное, самый главный магазин.

— В последнее время даже у «Хотан» дела пошли хуже.

— И всё же лекарства у них самые лучшие.

— Да ну?

— Говорю тебе. А у «Дзинтана» лекарства продаются только потому, что они самые раскрученные.

— Чёрт! — крикнул парень. Он лежал неподалёку от беседующих. Вцепившись пальцами в край моста, он смотрел в воду. Его соломенная шляпа качалась на воде.

Все захихикали. Неудачник покраснел и хотел было убежать, но тут услышал повелительный окрик: «Эй, парень, постой!» Обладатель голоса схватил парня за рукав. «Почему ты не хочешь достать шляпу? Это же так легко!»

Парень сначала вздрогнул от такого предложения, но потом оглядел худощавого мужчину и выдавил из себя жалкую улыбку: «Да ну её. Я лучше новую куплю».

— Почему это? — неожиданно резко спросил тот.

— Почему-почему… Старая она уже, в прошлом году купил. Пора и поменять. Эта к тому же промокнет, от воды солома вся искорёжится.

— Поэтому и нужно достать её побыстрее, пока она воды не напилась.

— Да если б я и захотел — как ты её достанешь? Пускай плывёт.

— Не достать, говоришь? Да ты схватись за настил, тогда ногами запросто шляпу и достанешь.

Мужчина отставил свою задницу в сторону пруда, пытаясь изобразить, как он намеревается достать шляпу. «А я тебя за руку придержу».

Увидев его в такой престранной позе, люди засмеялись. Кое-кто из гулявших приблизился к месту действия. Поднялся настоящий галдёж.

— Эй, парень, давай-ка побережливее, доставай поскорей свою шляпу!

— Правильно! Пруд такой большой, а шляпа такая маленькая. Зачем киске золотой, зачем пруду твоя шляпа? Доставай!

Оказавшись окружённым людьми со всех сторон, парень озлился. «Незачем мне её доставать!»

— А ты сначала попробуй. Если размокла, отдашь нищему.

— Лучше бы она сразу нищему на голову угодила!

В хохочущей толпе только худышка сохранял серьёзность. «Если вы только болтать будете, шляпа уплывёт». Схватившись одной рукой за перила, он вытянул другую над водой.

— И вот этой самой рукой…

— Ну что, доставать? — спросил парень с таким видом, как будто эта шляпа принадлежала вовсе не ему.

— Доставай!

Парень снял сандалии. «Держи меня за руку».

Вот этого-то как раз никто и не ожидал. От удивления смешки разом смолкли.

Парень схватился правой рукой за руку худощавого и, уцепившись другой за край настила, соскользнул ногами вниз по опоре моста. Ноги его коснулись воды. Ему удалось зажать тулью шляпы между ступнями. Потом он поймал пальцами ноги ленточку. Высоко вынеся вверх правое плечо, парень оперся локтем левой руки о настил и стал подтягиваться. Тут худышка неожиданно разжал ладонь, и парень плюхнулся в воду, подняв фонтан брызг.

— Ух ты!

— Свалился!

Зеваки подались вперёд, желая рассмотреть получше, что происходит в воде. И стали один за другим шлёпаться в воду, направляемые уверенными толчками в спину. Перекрывая их визг, над ними раздавался пронзительно-высокий смех худышки. Словно чёрная собака, он промчался по белому мосту, и след его простыл в тёмном городе.

— Сбежал!

— Подлец!

— Ворюга!

— Сумасшедший!

— Полицейский!

— Чёрт с горы Уэно!

— Водяной!

[1924]

Цикада и сверчок

Я прошёл вдоль кирпичной ограды университета и упёрся в здание школы. Её двор был окружён забором из белого штакетника. Из пожухлой травы под тёмной кроной отцветшей сакуры слышалось стрекотание. Я чуть замедлил шаг, стал вслушиваться. Желая продлить себе пение цикад, я пошёл вдоль забора, повернул направо, потом налево. За забором была насыпь, обсаженная апельсиновыми деревьями. Дошёл до конца насыпи и тут: уже заторопился, глаза заблестели: у прямоугольного основания насыпи переливались-танцевали разноцветные бумажные фонарики — настоящий праздник в какой-нибудь глухой деревне. Ещё не дойдя до них, я понял, что дети ловят на насыпи цикад.

Фонариков было около двух десятков. Там были и красные, и зелёные, и жёлтые. Один был склеен из бумаги пяти цветов. Другой, маленький ярко-красный фонарик, был явно фабричной работы. Остальные же — простенькие, прямоугольные и прелестные — ребята скорее всего смастерили сами. Для того чтобы на этой никому не нужной насыпи собралось два десятка ребятишек с их чудесными фонариками, должно было случиться что-то чудесное.

Ну вот, например… Как-то вечером один мальчик услышал, как на насыпи поют цикады. Он купил в лавке красный фонарик и на следующий вечер стал искать их. На другой день к нему присоединился ещё один. У него не было денег, чтобы купить фонарик. Поэтому он взял картонную коробочку, вырезал ножницами в стенках отверстия, вклеил тонкую бумагу. Потом укрепил на дне свечку, подвесил за верёвку. Фонарик был готов.

И вот детей стало уже пятеро, потом — семеро. Теперь они догадались рисовать на бумаге цветные картинки. Потом наши художники сообразили, что в стенках коробки можно прорезать кружочки, треугольнички, листики и даже иероглифы своих имён, заклеивать оконца разноцветными бумажками, которые они окрашивали то в красный, то в зелёный, то ещё в какой-нибудь цвет. Получалось красиво. И вот обладатели красных фабричных фонариков выкинули их на помойку, избавились от своих простецких самоделок и другие дети. Всем казалось, что вчерашний фонарик сегодня уже никуда не годится, и тогда коробка, бумага, кисточка, ножницы, ножичек и клей снова шли в дело — ведь нужно было соорудить ни на что не похожую вещь! Самый удивительный фонарик! Самый красивый! Вот с такими фонариками и собирались дети на свою охоту…

Так я представил себе историю этих детей на насыпи.

Я замер, наблюдая за детьми. Прямоугольные фонарики были изукрашены рисунками из старых книг. Но там были не только цветы, имена ребятишек тоже красовались на фонариках. Ёсихико, Аяко… Нет, это были особые фонарики, не то, что продаются в магазине. Поскольку их стенки были сделаны из картона, а отверстия — заклеены тонкой разрисованой бумагой, свечной свет пробивался только в эти окошки. Два десятка разноцветных пятен падали на землю. Дети сидели на корточках и прислушивались к цикадам, которые собрали их вместе.

«Вот цикада! Кому дать?» — вдруг закричал мальчик. Он стоял в отдалении от других детей и рыскал глазами в траве. «Дай, дай!» — сразу несколько ребятишек тут же бросились к мальчику и сгрудились вокруг него, напряжённо вглядываясь в траву. Мальчик стал отпихивать протянутые к нему руки, обороняя тот участок травы, где сидела его цикада. Левой рукой он поднял фонарик над головой и снова закричал — тем ребятам, которые ещё не услышали его: «Цикада, цикада! Кому дать?»

Подбежало ещё несколько ребятишек. У них-то никакой цикады не было.

«Цикада, цикада! Кому дать?»

Детей стало ещё больше.

«Дай мне! Дай мне!» — закричала девочка, приблизившаяся к счастливцу со спины. Мальчишка слегка повернул голову в её сторону, переложил фонарь в левую руку и с готовностью полез правой в траву.

— Вот!

— Ну дай, дай, пожалуйста!

Тут мальчик поднялся во весь рост и с победоносным видом протянул сжатый кулак. Девочка накинула верёвку от фонаря на левое запястье и обеими ладошками обхватила его кулак. Мальчик медленно разжал ладонь. Девочка ухватила насекомое большим и указательным пальцами.

— Ух ты!? Какая же это цикада! Это же настоящий сверчок! — Глаза девочки засверкали при виде этой коричневой малости.

«Сверчок, сверчок!» — с завистью и разом закричали дети. «Настоящий сверчок!»

Девочка бросила быстрый взгляд своих умненьких глазок на своего благодетеля, отцепила с пояса коробочку и положила туда сверчка. «Да, настоящий сверчок», — пробурчал мальчик. Он осветил лицо девочки чудесным цветным фонариком — она с упоением разглядывала сверчка в коробочке, которую поднесла к самым глазам.

Мальчик пристально смотрел на девочку. Счастливая улыбка выдала его. Я же, наблюдавший всю сцену от начала до конца, только теперь понял его замысел и подивился собственной недогадливости. И тут мне пришлось удивиться ещё раз. Вы только посмотрите! Ни мальчик, ни девочка, ни глазевшие на них ребята ничего не замечали. А ведь на груди у девочки бледно-зелёным светом было чётко выведено — Фудзио. Фонарь, который поднёс мальчик к самой коробочке, находился совсем близко от белого платья девочки, и тень от прорезанных в картоне иероглифов его имени — Фудзио — ясно зеленела на её груди. Фонарь девочки болтался у неё на левом запястье. Красноватое пятно плясало у мальчика на животе, иероглифы подрагивали, но при желании можно было прочесть и имя девочки. Её звали Киёко. Ни Фудзио, ни Киёко не видели этой зелёно-красной игры света. Впрочем, была ли это игра?

Допустим даже, что эти дети навсегда запомнят, что Фудзио подарил Киёко сверчка. Но ни в каком сне Фудзио не увидит зелёные иероглифы своего имени на груди Киёко, а красные иероглифы «Киёко» — на своём животе; Киёко же не увидит на своей груди зелёных иероглифов «Фудзио», красных иероглифов своего имени на одежде мальчика…

Заклинаю тебя, мальчик: когда возмужаешь, скажи: «А вот цикада!» и подари Киёко сверчка. И пусть девочка скажет: «Неужели!» И ты, Фудзио, увидишь её радость, и вы улыбнётесь. И пусть ты снова скажешь: «А вот сверчок!» и подаришь ей цикаду. И Киёко разочарованно скажет: «Неужели?», и вы снова улыбнётесь.

И ещё. Хотя ты, Фудзио, достаточно сообразителен, чтобы копаться в листве поодаль от других, сверчка тебе не найти. Но ты можешь найти себе девочку-цикаду и думать, что она — настоящий сверчок. Но только в конце концов сердце твоё заволокут тучи, и в один из дней тебе станет казаться, что даже настоящий сверчок — это всего лишь цикада. Я же с сожалением подумаю, что ты не знаешь о том чудном зеленоватом сиянии своего фонарика, о том спасительном пятнышке света, затаившемся на груди у Киёко.

[1924]

Взрослые игры мальчиков и девочек на повозке

Ребята совсем позабыли, что уже сгустились сумерки — усевшись на оба края двухколёсной повозки на обочине, они качались на ней, словно на настоящих качелях. Ось — скрип-скрип, ребята — вверх-вниз. Мальчишки крепко обняли плечи девчонок, девочки же хватались то за их коленки, то за край повозки. Вот ноги коснулись земли и оттолкнулись, взлетели — и снова вниз. Эту детскую забаву мягко освещали лучи летнезакатного солнца. Время, когда прохожих всё меньше, время, когда путник торопит шаг.

Но детей было не угомонить. «Раз-два, сверху — принц, снизу — нищий», — слышались их крики, сообразуемые с движением качелей.

Вдруг двенадцатилетний или около того обладатель густых красивых бровей сбросил руки с плеч девчонок, которые сидели по обе стороны от него, обернулся и закричал: «Давайте меняться местами!»

«Зачем это? Чем тебе так не нравится? Лучше давайте ещё быстрее качаться!» — ответил кто-то из другой команды за его спиной.

— Нет, давайте поменяемся, так нечестно. У нас здесь оглобля мешается, никак вверх как следует не подпрыгнешь.

— Ври, да не завирайся! Мы одинаково подпрыгиваем! — ответила ему через спину миловидная сверстница, решительно мотнув стрижеными по плечо волосами.

— А ты, Юрико, молчи. Мы спиной друг к другу сидим, так вообще не видно, кто выше, кто ниже. Только мне видно. Запомни: оглобля мешает!

— Так я тебе, Тацуо, и поверила!

— Нет, давайте меняться! Мне так не нравится!

— Оглобля никому не мешает. Замолчи, надоел. Давайте быстрее качаться!

— Нет, мне так не нравится.

— Не нравится — уходи. Я знаю, почему тебе не нравится. Хочешь рядом с Юрико посидеть — вот и всё, — ехидно обронил ругавшийся с Тацуо мальчишка. Сам он при этом обнимал Юрико за плечо. Тацуо соскочил с повозки, вцепился обеими руками в оглоблю и, встретившись взглядом с обернувшейся к нему в ту же секунду Юрико, побагровел. Его красивые брови приняли откровенно угрожающий вид.

— Ты… ты… ты сам хочешь вместе с Юрико. Оттого и не хочешь меняться!

Тут уже Юрико соскочила на землю, надула губки и с чувством собственного превосходства неожиданно выпалила мальчишке, который бранился с Тацуо: «Мне такие как ты, Харуми, не нравятся. Всё, я перехожу к Тацуо».

— Все девчонки такие, вертихвостки. Как здорово качались — а ты такую подлянку делаешь.

— Замолчи!

— Сама заткнись! Вот хозяин телеги придёт, ни одна девчонка не смоется. Бить тебя надо, вот что я тебе скажу.

— Чего-чего? Бить? Да дяденька-тележник у нас из дому не вылазит.

— Как бы не так! Это меня он на своей телеге катал!

— Когда это?

Рассудительный Тацуо, однако, не обращал внимания на перебранку Харуми и Юрико. Он тихонько шепнул ребятам, которым хотелось просто-напросто продолжить игру: «Да ну их со своими командами. Давайте ещё покачаемся».

— Давайте! Только, чур, я буду вместе с Тацуо.

Харуми выглядел жалко по сравнению с настырной Юрико, она его совсем затюкала.

— Да ну этих девчонок. Я их в свою команду не возьму. Точно говорю, Тацуо? Возьмём к себе одних ребят, верно?

— Мне всё равно. Давайте скорее качаться, — сказал Тацуо. Ему хватило великодушия, чтобы не отвергнуть предложение Харуми.

— Ну, хорошо. Пусть Тацуо будет в другой команде. Кто ко мне пойдёт? — спросила Юрико.

— Нет, я не согласен. Так не интересно — девчонки нас легче, — сказал Харуми.

Юрико бросила на Тацуо быстрый взгляд — ну и дурак этот Харуми! — словно бы говорили угольки её глаз. Но глаза Тацуо ничего не ответили ей на этот счёт. И тогда Юрико сказала: «Врёшь, девочки мальчишек вовсе не легче».

— Нет, говорю я тебе, легче! Бояки всегда лёгкие! — Харуми снова сел в лужу, и глаза его сделались ещё злее.

— Нет, не легче! Давай-ка померяемся!

Тацуо холодно процедил: «Юрико, ну что ты из себя корчишь? Ведь проиграешь».

— А ты, Тацуо, просто трус. Боишься проиграть?

Юрико огляделась. Мальчиков было пятеро, девочек — столько же. Но только все они были на два или три года младше нашей троицы.

— Нахал ты, больше никто! Ну что, Тацуо, давай-ка померяемся, ну давай же, давай!

Юрико была прелестна, её глаза сузились, и после короткого раздумья она вдруг простодушно улыбнулась и бросилась вперёд. «Давайте, давайте померяемся! Давайте скорей!» Юрико подпрыгнула и схватилась за оглоблю. Потом стала что-то шептать на ухо собравшимся вокруг неё девочкам. Всё это время она продолжала смеяться.

— Только не надо жульничать, Юрико! Не за оглоблю хватайся, а за повозку! — закричал Тацуо, позабывший про свою рассудительность.

— А по-другому мы проиграем! Ты сам посмотри — у меня же одни малышки!

Тут вступил уже Харуми: «Кончай свои девчачьи номера, тебе говорю!»

— Ага, боишься! Тоже мне, слабак нашёлся, а ещё парнем себя называет! Все мальчишки такие!

— Мы и так выиграем! А ты — нахалка и вертихвостка!

Ноги мальчишек, уцепившихся за край телеги, легко отделились от земли, тела поднялись вверх.

— Мы выиграли, выиграли! Все глядите, все! Мальчишки — слабаки, мальчишки — слабаки!

— Нет, мы не проиграли, мы не проиграли! — зло закричал Харуми. Он что-то тихо скомандовал, и тут на счёт «раз, два, три!» пятеро мальчишек разом налегли на край повозки.

Схватившиеся за оглоблю руки Юрико резко дёрнулись вверх, от толчка она разжала пальцы и отпустила оглоблю, а саму её вытолкнуло вверх, подол чудесного платья задрался, словно от порыва ветра. Юрико шлёпнулась на землю. Она мгновенно расправила подол и тут же свернулась калачиком, закрыв лицо широкими рукавами. Юрико плакала, лёжа на земле.

К счастью, больше никто из девочек не пострадал.

Испуганные ребята подбежали к Юрико. Харуми подошёл только затем, чтобы убедиться — это была действительно Юрико. Он сказал: «Вот плакса! Все девчонки такие. Чуть что — и реветь».

Юрико тут же поднялась и, не отнимая рукава от лица, произнесла слабым прерывающимся голосом: «Ну ты, я тебе обещаю! Я всё отцу скажу. Мамочка мне говорила, с этим Харуми, у него такая семья, не смей играть с ним. А ты, Тацуо, подлец, подлец!»

Сказав так, она побежала к своему дому, в котором смешались архитектурные стили Японии и Европы, уткнулась лицом в калитку. Плечи её подрагивали.

— Что ты сказала? Да твоя семья — деревенщина. А я твоего папашу и знать-то не желаю.

После этих слов Харуми стал подбадривать ребят, предлагая покачаться или же поиграть во что-нибудь ещё. Но и на Тацуо, и на других ребят подействовали слёзы Юрико, и они вспомнили, что пора возвращаться домой.

Харуми состроил постную рожу. И тут ему, видно, стало жаль Юрико, которая по-прежнему стояла у калитки, не делая попытки открыть её. Он подбежал к ней, хотел сказать ей что-то на ухо, но она крутила шеей, отворачивалась, он же приобнял её, всё хотел, чтобы она выслушала его.

Наконец, Юрико кивнула ему, взглянула в глаза, робко улыбнулась, ещё раз кивнула. Потом они вместе пошли к повозке. На сей раз Тацуо, Харуми, Юрико и ещё одна девочка сели вместе, а на другой стороне повозки обосновалось шестеро малышей. Тацуо и Харуми обнимали Юрико за плечи. Игра продолжалась.

Минут через пять крупные капли дождя затанцевали по листьям сакуры, упали на землю, забарабанили по повозке. Дети и не заметили, как сгустились тучи.

— Ого! Ночь уже. И холодно стало. Промокнем, промокнем!

— Ну и пусть дождь, ну и пусть промокнем!

Юрико хотела было подняться, но мальчишки придавили её за плечи, не давая уйти. Раз-два, раз-два — качались они, убыстряя темп.

— Не хочу больше играть, не хочу. Я замёрзла, я рассержусь.

Темень заволакивала город.

— Промокнем, пошли домой! — закричал Харуми. Он подпрыгнул, и тут же все мальчишки разбежались в стороны.

— Так нечестно! — закричала Юрико, оставшаяся сидеть на повозке, которую поливал и поливал дождь.

[1923]

Солнечный свет

Двадцать четвёртая осень моей жизни ознаменовалась тем, что в приморской гостинице я встретил девушку. Мы понравились друг другу.

Не наклоняя головы, она закрылась рукавом своего кимоно.

Видя это, я в который раз подумал, что мне следует избавиться от своей дурной привычки.

«Всё равно я тебя вижу».

«Но не всю же».

Её голос был нежен и игрив. Мне полегчало.

— Что-нибудь не так?

— Нет, всё в порядке. Правда, всё в порядке.

Она опустила рукав — её напряжённое лицо говорило о некотором усилии, которое понадобилось ей, чтобы встретиться со мной глазами. Я отвернулся. Передо мной был океан.

У меня была дурацкая привычка: смотреть человеку прямо в глаза. Многие ощущали от этого неудобство. Я и хотел бы избавиться от этой манеры, но мне становилось не по себе, если я не видел лицо собеседника. Но мне всякий раз делалось ужасно стыдно, когда я обнаруживал, что моё обыкновение осталось при мне. Я оправдывался тем, что эта привычка выработалась, наверное, после того, как родители умерли, и мне пришлось жить у чужих — и потому я только и делал, что пытался понять, чем грозят мне эти незнакомые лица.

Однажды я углубился в размышления о том, когда же всё таки появилась у меня эта привычка. То ли тогда, когда я ещё жил у себя дома, то ли тогда, когда мне уже пришлось жить у людей. Найти ответ я не смог.

Я отвернулся от девушки. Океанский берег был освещён осенним солнцем. Этот свет пробудил во мне детские воспоминания.

После смерти родителей я прожил вместе с дедом в деревне почти десять лет. Дед был слепым. Многие годы подряд он сидел в одной и той же комнате, на одном и том же месте. Перед ним стояла жаровня с углями — он мёрз. Дед сидел, обратившись лицом к востоку. Постепенно разворачивался к югу. И никогда — к северу. После того, как я обратил внимание на манеру деда поворачиваться только в одном направлении, я ощутил настоящее беспокойство. Я просиживал рядом с дедом часами, но никогда не видел, чтобы он повернулся к северу. Словно электрическая кукла, которой положено через каждые пять минут поворачиваться только направо, дед смотрел только на юг. Это было немного скучно и немного жутко. Юг — это свет. И даже слепому юг кажется чуть светлее. Так мне казалось.

Потом я забыл о деде, а сейчас вспомнил снова — как он поворачивался к солнцу.

Мне хотелось, чтобы дед хоть раз повернулся к северу, и потому — ведь он был слепым! — вышло так, что я изо всех сил вглядывался в его незрячие глаза. И заключил, что привычка смотреть в глаза брала начало с тех дней, когда я жил ещё в родном доме. Я приобрёл её не в ту пору, о которой мне не хотелось вспоминать. Теперь я мог совершенно спокойно пожалеть себя — вот и всё. Открытие наполнило меня радостью — я был готов пуститься в пляс. Тем более, что в этот момент я так хотел преподнести себя той девушке наиболее благоприятным образом.

«Я уже привыкла, но всё равно немного стесняюсь».

Эти слова прозвучали как разрешение снова посмотреть на неё. Наверное, она хотела также сказать, что мои манеры показались ей вначале несколько странными.

Теперь я мог посмотреть на неё просветлённым взглядом. Девушка слегка покраснела, глаза её были хитрыми. «Теперь с каждым днём моё лицо будет казаться тебе всё менее незнакомым. Так что беспокоиться не о чем», — сказала она по-детски.

Я засмеялся. И ощутил прилив нежности. Она и дед связались в одно целое. Мне захотелось выйти на залитый солнцем океанский берег.

[1923]

Немощный сосуд

Антикварная лавка располагалась на перекрёстке. Перед входной дверью на тротуаре стояла фарфоровая статуя бодхисатвы Каннон ростом с двенадцатилетнюю девочку. Когда мимо проезжали трамваи, стеклянная дверь дребезжала, вместе с нею дрожала и статуя. Каждый раз, когда я проходил мимо лавки, мне становилось не по себе — а вдруг упадёт и разобьётся?

Однажды мне приснился сон…

Статуя вдруг покачнулась и стала падать. Я хотел поддержать её, но неожиданно руки Каннон отделились от туловища и обняли меня за шею. Я отскочил — было что-то жуткое в оживших вдруг руках безжизненной статуи и в холоде её фарфоровых объятий.

Каннон беззвучно падает и разбивается на мелкие кусочки.

И тут, непонятно откуда, появляется Она и, присев на корточки, торопливо собирает разлетевшиеся во все стороны блестящие осколки фарфора. Поражённый Её внезапным появлением, я пытаюсь что-то сказать в своё оправдание — и просыпаюсь.

Я попробовал истолковать свой сон.

«Так же и вы, мужья, обращайтесь благоразумно с жёнами, как с немощнейшим сосудом…».

В то время мне часто вспоминалась эта фраза из священного писания. Слова «немощный сосуд» всегда ассоциировались с чем-то, сделанным из фарфора. И ещё: таким немощным сосудом была для меня Она.

Действительно, девушка — это нечто легкобьющееся. Что для неё любовь? Саморазрушение — можно ведь и так сказать.

В моём сне — не собирала ли Она торопливо свои собственные осколки, своё собственное, вдребезги разбитое тело?

[1924]

Перевод Сергея Смолякова

Женщина в огне

Воды озера слабо мерцали вдали. Будто затхлая вода старого пруда с лунным отблеском на ней. На том берегу неспешно горел лес. Куда бы ни достигал взгляд, всюду был огонь. Пожар в горном лесу. Пожарная машина красиво отражалась в воде. Она была похожа на игрушечную.

Склон горы был чёрным — по нему поднимались и поднимались люди.

Воздух — прозрачен и словно слегка подсушен.

Полоска города под горой казалась потоком огня.

…Она отделилась от группы людей и стала спускаться. Спускалась только она одна.

Стало как-то немыслимо тихо.

Я видел, как она шла прямо в море огня. Мне стало не по себе.

И в этот момент я вдруг ясно услышал, как разговариваю с ней. Впрочем, она молчала.

— Зачем ты спускаешься? Ты хочешь сгореть?

— Нет, я не хочу умереть. Но в западной части города твой дом. Поэтому я направляюсь к востоку.

Чёрная точка её фигуры будто полоснула мне по глазам, залитым пламенем. Я открыл глаза. Потекли слёзы.

Мне стало понятно, почему она не хотела идти туда, где был мой дом. Пусть она думает всё, что ей угодно. Меня же пронзила догадка. Мне, без всякой связи с этой женщиной, хотелось думать, что пусть её чувства ко мне охладели, и она вроде бы никакой любви не ощущает, но где-то в глубине у неё осталась капелька любви. Можно было посмеяться над моими чувствами, но мне тайно хотелось, чтобы всё обстояло именно так.

Да, это было видение. Но разве я действительно полагал, что в её сердце не было ни капельки сострадания?

Видение — это мои чувства. Её чувства, данные мне во сне — это её чувства, которые взрастил я. И пусть даже во сне не было страсти и торжества любви…

Мне стало одиноко и грустно.

[1924]

Пила и роды

Уж и не знаю как, но я понял, что это Италия. На вершине холма — палатка, словно сшитая из полосок парашютного шёлка. Над ней развевался колеблемый майским морским ветром флаг. Внизу, под горной зеленью, было голубое море (похоже на побережье в Идзу с его горячими источниками). Внутри палатки — сооружение, похожее на телефонную будку. То ли билетная касса в порту то ли будка таможенника. Но на самом-то деле я только что получил в окошечке огромный денежный перевод. Жёлтая картонная коробка оттягивает левую руку. Я чувствую, что там деньги. Рядом со мной стоит женщина в самом обычном чёрном платье. Она обращается ко мне с вопросом. Я знаю, что это японка, но я только смотрю на неё, поскольку с итальянским я, кажется, не в ладах.

Что было потом? Я переношусь в свою родную деревню в Японии.

В саду крестьянского дома с резными воротами собралось человек десять зрителей. Все они — мои старые деревенские знакомые, но после пробуждения я не могу вспомнить их имён. По неведомой мне причине я должен сойтись с этой женщиной в поединке.

Перед тем, как выйти сражаться, мне хочется помочиться. Но вокруг люди, я не могу достать то, что нужно. От этого мне становится неуютно. И вот я уже вижу себя с обнажённым клинком и сражаюсь с той женщиной. И вот я, видящий всё это, страшно пугаюсь.

— Тот, кто увидел свой призрак, себя самого и своего двойника, должен умереть.

Тот, другой я, ощущает, что женщина вот-вот убьёт его. Её оружие похоже на пилу. Это меч, но только он напоминает пилу с широким полотном — такой валят огромные деревья.

В какой-то момент я забываю, что мне надо помочиться, соединяюсь со вторым «я», мы скрещиваем мечи. Каждый раз, когда я отражаю удар диковинного и такого экзотического оружия, мой меч вгрызается в её. И тогда её меч рассыпается в прах и тут же становится настоящей пилой. Ясно слышу: «Вот так пила была явлена миру!»

Странно, но этот поединок привёл к изобретению пилы. Хоть на кон поставлена моя жизнь, я расслабляюсь и вижу поединок так, как будто передо мной прокручивают кино.

И вот, наконец, я падаю посреди сада и зажимаю ногами полотно пилы — женщина не может вырвать её, я торжествую.

— Я только что родила и потому ослабела.

Да-да, конечно. Низ живота у неё безобразно отвис. Я вприпрыжку лечу по прибрежной дороге, вьющейся вдоль скал (похоже на то место, где горячий источник в Юдзаки на побережье в Кии). Я бегу, чтобы увидеть её ребёнка. Младенец спит в пещере на мысу. Запах прибоя похож на зелёных светляков. С прекрасной улыбкой на устах женщина говорит: «Родить ребёнка — это так просто». Светлая радость охватывает меня. Я обнимаю её за плечи и говорю: «Скажи ей об этом, обязательно скажи!»

— Скажу! Скажу, что родить ребёнка — это так просто!

Теперь раздвоилась уже женщина. Она сказала, что скажет ей же, которая находится неизвестно где.

Я открыл глаза. Я не виделся с ней уже пять лет. Не знаю, где она сейчас. Мысль о том, что она, может быть, уже стала матерью, тоже никогда не приходила мне в голову. Но сон свидетельствовал: что-то между нами осталось. Вот в этой постели я видел сон, который принёс остатки нежности и счастья. Где она и от кого зачала ребёнка?

[1924]

Их волосы

Одна девушка решила пойти к парикмахерше. Дело было в глухой горной деревне.

Девушка вошла в дом парикмахерши. Её удивлению не было конца — деревенские барышни уже собрались там все до единой.

Дело в том, что в тот вечер, когда все они решили подновить свои неказистые пучки, рота солдат остановилась в деревне на постой: в связи с учениями каждый дом стал ночным прибежищем для воинов. И получилось, что в каждой семье были гости. А о гостях в этой деревне никто и слыхом раньше не слыхивал. Вот все девушки в деревне и решили разом привести себя в порядок.

Однако между девушками и солдатами ничего интересного не произошло — ведь на следующее утро рота исчезла за перевалом. Что же до смертельно уставшей парикмахерши, то она решила, что имеет право на четырёхдневный отпуск. Придя после такой работёнки в превосходное расположение духа, в то же самое утро, когда рота покинула деревню, она уселась в тряскую телегу и отправилась к своему дружку по той же самой горной Дороге, по которой ушли солдаты. Когда она добралась до своей знакомой парикмахерши в соседней деревне, что была чуть побольше её собственной, первое, что она услышала, было: «Вот уж радость! Как ты вовремя! Поможешь?»

И здесь тоже деревенские красавицы все до единой осадили цирюльню. До самого вечера наша парикмахерша потела над незатейливыми пучками, а потом отправилась к своему дружку на небольшой серебряный рудник неподалёку. Оглядывая работавших там мужчин, она сказала: «Будь моя воля, я бы путешествовала вслед за солдатами. Вот уж разбогатела бы!» Её дружок отвечал: «Да ты в своём уме? Вот так бы и пристала к ним? К этим молокососам в жёлтых мундирах? Да ты рехнулась!» И от души врезал ей. Усталая женщина поглядела на него. В её взоре была злоба и затаённая нежность.

В деревенских сумерках зазвучал чистый и напоенный солдатской силой звук горна. Это рота спускалась с перевала.

[1924]

Канарейки

«Дорогая! Я вынужден прервать обещанное молчание и написать тебе письмо. Всего лишь одно.

Дело в том, что я больше не в состоянии содержать канареек, которых ты подарила мне в прошлом году. Всё это время за ними присматривала моя жена. Мне же оставалось только наблюдать, как она это делает. Я наблюдал и вспоминал тебя…

Помнишь, ты говорила: у тебя есть жена, а у меня муж — так что давай расстанемся. А вот если бы ты не был женат, вот тогда бы… Ну, и так далее. И подарила мне на память двух канареек. Мол, птички эти — супруги. Вот поймал птицелов одного самца и одну самку да и посадил их в одну клетку. А птички эти никогда и не думали, что вместе окажутся. Говорила: смотри на них и меня вспоминай. Хоть это так странно — птичек дарить, но пусть в них живёт память о нас с тобой. Конечно, они когда-нибудь умрут. Вот так же пускай и наша память умрёт, когда тому придёт срок. Вот как ты говорила…

А теперь я вижу, что канарейки скоро умрут. Потому что умер человек, который за ними ухаживал. Ты ведь знаешь — я нищий и безответственный художник. С прихотливыми птичками мне не справиться. Скажу ещё яснее: умерла жена, и теперь канарейкам тоже суждено умереть. Вот и получается, дорогая моя, что память о тебе сберегала моя жена.

У меня была мысль отпустить канареек на волю. Но только после смерти жены они тоже как-то ослабели. К тому же они не знают, что такое небо. Да и в ближайшем лесу канареек не водится, прибиться не к кому. А если почему-то им придётся разлучиться, они погибнут поодиночке. Хоть ты и говорила, что вот поймал птицелов одного самца и одну самку да и посадил их в одну клетку…

В магазин их продать? Мне это не нравится. Ведь это твой подарок. Вернуть их тебе? Тоже нехорошо. Их кормила жена, а ты, может, про них и позабыла совсем. В тягость они тебе будут.

Повторю ещё раз. Птички живы потому, что была жива жена. Хоть канарейки — это память о тебе. Поэтому, любимая, я и хочу, чтобы они последовали вслед за женой. Дело ведь не только в памяти. Почему мы имели возможность полюбить друг друга? Потому что у меня была жена. Именно она избавляла меня от каждодневных тягот быта, и я мог думать о себе. В противном случае при встрече с тобой мне пришлось бы отвести глаза.

Так что, любимая, обращаюсь к тебе с просьбой. Можно ли мне убить этих птичек и похоронить в одной могиле с женой?»

[1924]

Портовый город

Странные у них в этом городе нравы.

Семейная дама или же молоденькая девушка приходит в гостиницу. Найдёт себе мужчину, живёт с ним. Проснутся, покушают, отправляются на прогулку. Всё время вместе. Будто молодожёны в медовый месяц.

Если предложить такой женщине поехать на горный курорт, она слегка наклонит голову и задумается. Но если предложить ей снять квартиру в этом портовом городе, незамужняя женщина согласится с удовольствием: «Хочешь, чтобы я стала твоей женой? Это можно. Только чтобы не на очень долго. О полугоде или годе речи не идёт».

Он уплывал с утренним кораблём и спешно паковал чемоданы. Женщина, которая помогала ему, сказала: «Может, напишешь сейчас письмецо от моего имени?»

— О чём ты? С какой стати?

— Да нет, послушай. Я теперь уже тебе не жена, так ведь? Пока ты здесь отдыхал, я была рядышком. Ничего плохого тебе не сделала. И вот теперь я тебе уже не жена.

«Ну, ладно», — сказал он и написал под её диктовку письмо, адресованное какому-то мужчине. Похоже, что он провёл в этой гостинице где-то с полмесяца.

«Знаешь что? Отправь-ка когда-нибудь весточку и мне. В то утро, когда кто-нибудь будет собираться на корабль. Когда ты перестанешь быть его женой».

[1924]

Кольцо

Получив заказ на письменный перевод, бедный студент юридического факультета отправился в горы на источники.

Три заезжие городские гейши, прикрывшись веерами, спали днём в лесной беседке. Пройдя по лесу до берега, студент спустился по каменной лестнице к речке. Над водой, обтекавшей каменный островок, летали стрекозы. Посередине островка была устроена купальня. В ней стояла нагая девочка. Ей было лет одиннадцать или двенадцать. Без всякого стеснения студент сбросил одежду и опустился в купальню рядом с ней. Девочка казалась такой беззаботной, она заразительно засмеялась, притягивая его взгляд к своему розовому телу, устремлённому куда-то ввысь. Студенту стало ясно, что перед ним дочь гейши. В её теле была какая-то мучительная красота, в которой ощущалось обещание плотских наслаждений. Все его чувства открылись веером.

Тут девочка подняла левую руку и слабо вскрикнула. «Ой, совсем забыла его снять! Прямо в нём купаюсь!»

Получив неожиданное приглашение, студент посмотрел вверх. «В чём дело, малышка?» В этот момент он уже не ощущал никакого желания, только отвращение. Ах, вот оно что — она, оказывается, хочет показать ему своё колечко! Он не знал, полагается ли снимать кольцо перед тем, как залезть в воду. Но твёрдо понимал, что выбран жертвой стратегического замысла этой малютки.

Наверное, его лицо выразило даже большую брезгливость, чем он ожидал. Девочка покраснела и стала вертеть на пальце кольцо. Тогда студент спрятал разочарование за свой жизненный опыт и, как ни в чём не бывало, сказал: «Красивое кольцо. Покажи-ка». — «Это опал!» — радостно сказала девочка и уселась на край купальни. Она протянула ему ладонь, чуть было не потеряла равновесие и схватилась правой рукой за его плечо. «Опал?» От звука её голоса он тут же пришёл в возбуждение и оттого сумел только повторить то, что она сказала. «Да, опал. Пальчики у меня тоненькие. Ювелир сделал мне золотое кольцо на заказ. Но камень, говорит, великоват».

Студент погладил маленькую ладошку. Камень был очень красив, он отливал лиловым — таким тёплым и мягким. Девочка придвинулась совсем близко и заглянула ему в лицо. Она была вполне счастлива.

Если бы девочка захотела, чтобы он получше рассмотрел кольцо, она бы не испугалась оказаться в его объятиях.

[1924]

Часики

Некий весьма небогатый выпускник юридического факультета служил в адвокатской конторе. Он занимался делом о взятках в городском собрании. И тут он разом сумел обзавестись красивой подружкой и заработать немного денег.

Он пригласил девушку в театр. После представления они сели в крошечное такси. Нужно сказать, что в такси он ездил впервые. Даже когда полгода назад он отправился на горячие источники, он нанял извозчика. Автобус тоже был ему не по карману.

Машина мчалась по холодным безветренным улицам ночного города. Будучи изолирован тесной кабиной от привычного пространства, любовный жар юриста остыл до состояния ужаса, хотя рядом и находилась девушка, чувства которой эта тряска расплескать не могла. То есть он не мог объяснить таксисту, куда теперь следует ехать. Он задумчиво сказал: «Около того театра останавливаются только дешёвые такси. Чем тащиться по этому холоду до приличной стоянки, может, лучше уж здесь как-нибудь дотерпим?»

— Давай, — коротко ответила девушка. Она повернулась к нему, как если бы хотела что-то спросить, и потому он быстро добавил: «Трясёт, салон маленький, оттого, наверное, так холодно». Потом слегка ударил ладонью по жёсткому кожаному сиденью без чехла, как если бы с сожалением вспомнил о чём-то.

— Ладно уж, противно, но делать нечего.

— Да, ты прав.

Девушка не знала, что ей ещё сказать. Он был явно недоволен собой.

Желая указать шофёру дорогу, он небрежно вытянул руку, коснувшись при этом её ладошки, лежавшей на коленях.

— Который час?

Она же вдруг взвизгнула: «Эти часы ни к чёрту не годятся!»

Он с удивлением опустил руку. Девушка покраснела.

— Ненавижу эти часы! Для узкой руки они слишком велики. К тому же — японские. Ничего толком сделать не могут. Да к тому же старые. Знаешь, сколько я их уже ношу? Отверни рукав, посмотри сам.

Он не нашёлся, что ответить.

— Это память о матери. Оттого и хожу с ними, на своей коже таскаю. Я какая-то старомодная.

— Тогда ты должна слышать её голос.

— Голос? Да, наверное. Японская работа, тикают как-то глупо.

Он впервые бережно взял её за руку, поднёс к уху.

— Ну что, слышишь? Она говорит, что нехорошо гулять с мужчинами.

Девушка рассмеялась. От её прикосновения к щеке дрожь передалась по всему телу.

Не станем походя смеяться над уловками этой парочки. Ведь благодаря этим уловкам он, боявшийся любой женщины, всё-таки поднабрался любовного мужества.

Кроме того, следует иметь в виду, что любовь не делит средства достижения искомого на высокие и низкие.

Вот так получилось, что поездка в такси разом переменила судьбу юриста, и его отношение к жизни тоже, вероятно, стало совсем другим. И всё это потому, что он прикоснулся к ладони этой девушки.

Может быть, правда, кто-то скажет: «Нет уж, конец рассказа никуда не годится, пусть лучше эта прекрасная девушка нянчит младенца, а её золотые часики следует сдать в ломбард».

[1924]

Фотография

Некий безобразный, извините уж за это слово, лицом мужчина (между прочим, именно уродливость сделала его поэтом) рассказывал мне:

«Фотографий я не люблю и сам стараюсь в кадр не попадать. Вот только лет пять назад пришлось согласиться — на собственной помолвке. Эта девушка дорога мне по-настоящему. Потому что второй такой у меня уже не будет до смерти. А сейчас — только фотографии от неё и остались. Приятно, конечно, вспомнить…

В прошлом году в одном журнале захотели поместить мой портрет. Я взял ту фотографию, где мы втроём — с невестой и её сестрой, себя отрезал, вложил в конверт, отослал. А на днях газетчик пришёл — дай, мол, твою фотографию. Я немного поколебался, но отрезал ему половинку той, где мы вдвоём с невестой стоим. Сказал ему, чтобы непременно вернул, но, похоже, не дождусь. Ну да ладно.

Ладно-то ладно, только смотреть на ту половинку, где она одна осталась, было мне странно. Она это или не она? Должен сказать, что красива она была очень. Как-никак семнадцать лет, влюблена. Но вот беру я ту половинку, где она одна осталась, смотрю и не могу поверить — что за чудище? А ведь именно на этой фотографии, где мы с ней вдвоём, она мне такой красавицей казалась. Фу… Будто из счастливого сна в кошмар провалился. Будто было сокровище — и вот нет его».

Голос поэта дрогнул.

«И вот теперь думаю: увидит она меня в газете, то же самое скажет. Вот, мол, несчастная, какого урода я тогда полюбила. А Раз скажет — это уже конец.

А вот если бы она увидала в газете ту самую фотографию, где мы с ней вдвоём, может, тогда она ко мне прилетела бы на крыльях любви. Ведь тогда она поняла бы…».

[1924]

Луна

Что за обуза эта девственность! Вроде бы и не жалко этой поклажи, выкинуть эту дрянь на просёлочной тёмной дороге или прямо с моста — в урну или в реку — очень просто, да только на ярко освещённой улице найти подходящее место не так-то легко. И если твоя первая женщина пожелает взглянуть, что же там у тебя в твоём багаже, тебе не останется ничего другого, как покраснеть. Ты ответишь, что там, в чемоданах, упакованы твои горькие чувства, и тут уж тебе, бездомному псу, больше ничего не захочется. Но если ты преодолеешь вот такого вот себя и узнаешь многих женщин, то ещё острее почувствуешь, как снег налипает на подошвы, мешает идти. Уж лучше разуться и бежать по снегу босиком…

Вот такие мысли бередили его душу.

Одна женщина стояла над его подушкой. Вдруг она бесстыдно упала на колени, прижалась, стала вдыхать запах его волос.

Другая женщина — он стоял опершись о перила на веранде второго этажа — сделала вид, что поскользнулась, прижалась как бы ненароком, вдруг обняла, а когда он отвёл её руку, ещё раз изобразила падение, оперлась спиной о перила и ждала, ждала его, указывая взглядом на свою грудь.

А ещё была другая женщина. Когда он мылся в бане, она тёрла ему спину. И вдруг рука на его спине задрожала.

Ещё одна женщина сидела с ним в гостиной, потом неожиданно выбежала в зимний сад, упала навзничь на кресло в беседке и закрыла руками голову.

Ещё одна женщина игриво обняла его сзади, но он не стал играть с ней.

Ещё одна женщина, когда он лежал на матрасе и притворялся спящим, взяла его за руку, но он только сжал губы и уткнулся лицом вниз.

Ещё одна женщина ночью зашла с шитьём в его комнату, когда его самого не было дома, сидела там камнем, а когда он вернулся, покраснела до ушей и хриплым от лжи голосом спросила, можно ли позаимствовать лампу.

Ещё одна женщина, видя его, всегда плакала.

Женщины помоложе в разговоре с ним скатывались на скользкие темы, потом теряли дар речи и не могли подняться со своего места.

Дождавшись этой минуты, он почти всегда замолкал. Или же твёрдо говорил: «От той женщины, с которой я не желаю связать свою судьбу, я никаких таких чувств не принимаю».

После того, как ему исполнилось двадцать пять лет, таких женщин становилось всё больше. И стена вокруг его целомудрия становилась всё выше и прочнее.

Но одна женщина призналась, что ей не нравится выражение его глаз, когда он на кого-нибудь смотрит.

Шли дни, он был погружён в себя. «Если женщину не накормить, она умрёт». — думал он. И ему казалось, что женщин, с которыми он не живёт, женщин, с которыми он не делит постель, женщин, которых он должен накормить, становится всё больше. Он смеялся: «Похоже, что я, бедняк, вскорости обречён стать полным банкротом». Ничего не менялось, единственным его сокровищем была девственность. Отправиться, что ли, попрошайничать? Пусть одежда бедна, зато его внутренний мир чувственности обогатится — ведь получаешь, не отдаёшь. Вот бы усесться на этого ослика чувственности да и отправиться на нём в какую-нибудь дальнюю страну…

Так он грезил, и его грудь распирало от её чувственного содержимого. Однако он уже не мечтал найти в этом мире женщину, с которой он хотел бы жить вместе.

Он поднял голову. Полнолуние. Оттого, что луна была такой яркой, во всём небе она была одна. Он воздел к ней руки: «Эй, луна! Все свои чувства я отдаю тебе!»

[1924]

Белый цветок

Морганатические браки были в их роду делом обычным. Все её родные умирали от чахотки.

У неё тоже была впалая грудь. Если бы мужчина обнял её, он бы наверняка испугался.

Одна славная женщина говорила ей так: «Захочешь замуж — выбирай со смыслом. Остерегайся высоких мужчин. Только хилый жених и вправду крепок здоровьем, а если кожа у него белая — чахотки точно не будет. Пусть сидит прямо, вина не подливает и улыбается по-доброму…».

Но сама девушка мечтала о большом и сильном. Чтобы обнял, и косточки хрустнули.

Хоть взглядом была и чиста, а жила она с какой-то обречённостью. Словно с закрытыми глазами бросилась она в волны. Словно решила: пусть несёт меня ветер, куда несёт. Это-то и придавало ей очарование.

Пришло письмо от двоюродного брата. Он жаловался, что кашляет. «Впрочем, это говорит только о том, что настало время для предначертанного судьбой. Я спокоен. Есть только одно, о чём я сожалею. Почему это я, когда был здоров, хоть один раз не поцеловал тебя? Но пусть хоть твои губы не знают этой убийственной заразы!»

Прочтя письмо, она тут же отправилась к брату. В скором времени её направили в туберкулёзный санаторий на берегу моря. Молодой доктор ухаживал за ней так, словно она была единственным пациентом во всей лечебнице. Каждый день он доставлял на самую оконечность мыса её каталку, похожую на детскую коляску. На заросли бамбука там всегда падал солнечный свет.

Рассвет. «Вы полностью выздоровели. Полностью. Я очень ждал этого дня», — говорит доктор и помогает ей встать с каталки, которая стоит на самой вершине скалы. «Ваша жизнь начинается снова — точь-в-точь как нынешний день. Почему же корабли не подняли свои паруса, окрашенные в счастливый персиковый цвет? Простите меня! Я ждал сегодняшнего дня, как если бы у меня было два сердца. Одно — вашего лечащего врача, второе — моё собственное. О, как я ждал этого дня! И как страдал от того, что не мог относиться к тебе просто как любящий человек. Ты выздоровела! Настолько, что уже можешь отдаться своим чувствам. Почему же всё море не окрасилось в персиковый цвет?»

Она с благодарностью взглянула на врача. Потом обратила свой взор в сторону моря и стала ждать. К её удивлению, мысль о потере девственности ничуть не беспокоила её. С самого детства девушка ждала смерти. Поэтому она не верила в существование времени. Она не верила в продолжение времени. И поэтому никакой девственности для неё просто не было.

— Ты, наверное, заметила, с какими чувствами я смотрел на твоё тело. И в то же время я должен был смотреть на него, как врач. Для врача твоё тело — это лаборатория.

— Что-что?

— Прекрасная лаборатория! Если бы я не был врачом, моё томление убило бы тебя!

Услышав это, она почувствовала отвращение. Она отвернулась, чтобы он не видел её глаз.

Потом с ней заговорил писатель, который лечился в том же санатории. «Поздравим друг друга! Давай выпишемся отсюда в один и тот же день!» Выйдя за больничные ворота, они сели в автомобиль и помчались по дороге через сосновый лес.

Писатель едва прикоснулся к её маленькому плечу, как бы намереваясь обнять её. Она — лёгкая и бессильная — тут же прислонилась к нему. Они отправились путешествовать.

«Это персиковый рассвет нашей жизни. Есть моё утро, но есть и твоё утро. И это так странно. И вот эти два утра встречаются. Да, именно так. Неплохо сказано. Я напишу роман и назову его „Два утра“».

Она взглянула на него. Её глаза были счастливыми.

— Вот, посмотри, я уже написал о тебе. И пусть даже мы оба умрём, мы всё равно останемся жить на этих страницах. А теперь настало второе утро. Чистая, ничем не замутнённая красота. Невидимая красота в твоей жизни, похожая на аромат, источаемый весенними цветами. В моём романе будет заключено именно такое понимание прекрасного. Но так трудно выразить это словами! Положи мне на ладонь свою душу! Пусть искрится — словно кристалл хрусталя. И тогда я сумею написать этот роман!

— Что-что?

— Превосходный материал! Если бы я не был писателем, я бы не сумел воскресить тебя для далёкого-далёкого будущего.

Услышав это, она почувствовала отвращение. И, чтобы он не мог видеть её лица, отвернулась.

Она сидела одна в своей комнате. Брат уже умер.

«Персиковый цвет, персиковый цвет», — она вспомнила эти слова, разглядывая свою белую прозрачную кожу. Вспомнила и рассмеялась. «Стоит кому-то сказать, что я нужна ему, как я уже на всё готова», — смеясь, подумала она.

[1924]

Закат

Близорукая женщина возбуждённо сочиняла открытку во дворе почты. «Окно поезда, окно поезда, окно поезда», — трижды написала она и перечеркнула. «Нынешнее время, нынешнее время, нынешнее время».

Сотрудник отдела экстренной доставки почёсывал карандашом в затылке.

На кухне ресторана повар завязывал тесёмки передника официантки. «Сзади завязывать, что ли? Так теперь не делают. Давай спереди под грудью завяжу». — «Давай!»

А поэт покупал сахар. Приказчик воткнул огромный совок в гору сахарного песка. «Приду домой, а лепёшек печь не стану. А если насыпать песку в карман, белые, светлые мысли придут в голову». Вслед встречным прохожим поэт забормотал: «Эй вы, вы идёте в прошлое! А я направляюсь в будущее. Кто со мной? В будущее-то всякому хочется. Ерунда какая-то».

Мальчишка-рассыльный объехал близорукую женщину на велосипеде. «Послушай-ка. Я ведь близорукая. В лавке сахар белый-белый, а я его не вижу. Я даже подумала, что тот мужчина вместе с той женщиной вошли в поезд через окно! И он, вот меня такую… Эй, мальчик!»

Поэт и официантка весело беседовали в ресторане.

— А у тебя новенький передник. Покажись-ка сзади. Смотри-ка, а у тебя там новый бантик. И беленький какой.

— Мне так не нравится! Не заглядывайте на меня сзади.

— Договорились. Я прямо вперёд в будущее направлялся, так что и ты ко мне передом встань.

И в эту минуту солнце, освещавшее крышу ломбарда, расположенного в самом западном конце улицы, берущей начало на востоке этого города, беззвучно скрылось.

Вот. И тогда пешеходы как-то разом вздохнули и перешли на прогулочный шаг. Сами они, правда, не заметили этого.

Дети, игравшие на восточном конце улицы, уставились на запад, напружинили ноги, напрягли мускулы и подпрыгнули. Они хотели увидеть зашедшее солнце.

— Вот оно!

— Вот оно!

— Вот оно!

Но только это было враньё. Никакого солнца видно не было.

[1924]

Летние туфельки

Пятеро бабок в экипаже дремали; одновременно они вели разговор о том, какой богатый урожай мандаринов выдался этой зимой. Кобыла весело бежала, подёргивая хвостом — будто хотела догнать чайку в небе.

Возница Кандзо очень любил лошадей. Кроме того, во всём городке только он один владел восьмиместным экипажем. Кроме того, строй его души был таков, что экипаж его был всегда украшен лучше других. Когда дорога шла в гору, он проворно соскакивал на землю, чтобы лошади было полегче. Ему очень нравилось вот так проворно соскакивать и снова садиться на облучок. Кроме того, по тому, как тянула лошадь, он, даже сидя на своём облучке, мог мгновенно определить, что к экипажу прицепились детишки, и тогда он проворно спрыгивал на землю, и на их головы обрушивались его кулаки. А потому для детей экипаж Кандзо был самым желанным и самым страшным.

Но сегодня Кандзо отчего-то не удавалось никого поймать. Ему не удалось схватить ни одной из этих маленьких обезьянок на месте преступления. А ведь как хорошо у него всегда получалось: словно кошка соскакивает он с облучка, обегает экипаж, и на головы ничего не подозревающих ребятишек обрушиваются его кулаки. Кандзо гордился своим проворством.

«Вот я тебе!»

Кандзо пришлось уже в третий раз спрыгнуть с облучка. Девочка лет двенадцати–тринадцати шла по дороге позади экипажа. Щёки её горели от возбуждения. Плечи ходуном ходят, дышит тяжело, глаза горят. Одета не по-нашему, а в платье персикового цвета. Но носки спадают. И при этом — без туфель. Кандзо глядел на неё с подозрением. Она же шла, повернув голову в сторону моря, пока не поравнялась с экипажем.

«Ну и дела!» — Кандзо прищёлкнул языком и взобрался на облучок. Кандзо сдерживал себя, поскольку прикинул, что эта шикарная и красивая девочка приехала отдыхать на приморскую виллу. Но он был вне себя, поскольку уже в третий раз ему не удалось поймать её. Ведь девчонка проехала на задке его экипажа уже пару километров! И Кандзо от досады подхлестнул свою любимую кобылу, чтобы она бежала побыстрее.

Экипаж въехал в небольшую деревеньку. Кандзо громко затрубил в рожок и продолжал путь ещё быстрее. Он оглянулся. Девочка бежала — выпятила грудь, волосы разметались по плечам. Один носок она теперь держала в руке. Через секунду она прицепилась к экипажу. Кандзо посмотрел через заднее стекло салона и прямо-таки ощутил, как съёжилось там тело девчонки. Но когда он спустился на землю уже в четвёртый раз, девочка преспокойненько шла вслед.

— Эй ты, куда тебе?

— Девочка потупилась и промолчала.

— Ты что, прям до порта у меня ехать хочешь?

Девочка молчала.

— До порта, спрашиваю?

Девочка кивнула.

— Ты только на ноги свои погляди! На ноги! До крови уже сбила. Ну ты и отчаянная!

Кандзо нахмурился.

— Давай-ка садись. В салон садись. А не то лошади тяжело. Прошу тебя, залазь внутрь. Не то все меня за дурака держать станут.

Кандзо открыл дверцу. Залез на облучок и через какое-то время оглянулся — девочка понуро сидела в салоне, уставившись в пол, весь её задор куда-то пропал, она даже не пыталась выдернуть подол платья, зажатого дверцей.

Однако уже после того, как они доехали до порта, на обратном пути Кандзо снова увидел, как она тащится за экипажем. Он снова открыл дверцу.

— Дяденька, мне в салоне не нравится. Я не хочу там ехать.

— Ты только на ноги свои погляди. На ноги. У тебя весь носок в крови. Ну ты и отчаянная!

Преодолев длинный подъём, экипаж приблизился к пункту отправки.

— Дяденька, можно я здесь сойду?

Кандзо посмотрел на обочину и на пожухлой траве увидел пару белых туфелек.

— Ты что, и зимой в белых ботинках ходишь?

— Да нет, просто я сюда летом попала.

Обула туфельки и ушла-улетела, словно белая цапля, в свой исправительный дом на горе.

[1926]

Случай с мёртвым лицом

«Проходите. Видите, что с ней сталось? А как она хотела ещё раз увидеть вас!»

Тёща торопливо провела его в комнату. Люди, находившиеся у постели его покойной жены, разом обернулись к нему.

«Посмотрите на неё», — тёща стала стаскивать белое покрывало с лица покойной.

Неожиданно для самого себя он произнёс: «Подождите. Можно я попрощаюсь с ней один? Можно я останусь с ней наедине?»

Её родители и братья с сёстрами восприняли его просьбу с пониманием. Они тихонько покинули комнату и закрыли дверь.

Он снял покрывало.

Лицо покойной выражало предсмертную муку. Щёки запали, из полуоткрытого рта торчали зубы. Они были какого-то мертвенного цвета. Жизнь ушла из её век, зрачки как бы прилипли к ним. На лбу застыло смертельное страдание.

Какое-то время он сидел неподвижно, глядя на это ужасное лицо сверху вниз. Потом вытянул дрожащие руки и попытался сомкнуть её губы. Но как только он отнял руки, насильно закрытые челюсти снова развалились. Он снова попытался сомкнуть их. Никакого толку. Он проделывал эту операцию множество раз. Единственным результатом было то, что жёсткие складки вокруг рта несколько разгладились. Он ощутил, как на кончиках пальцев собирается страсть. Он гладил её лоб — пытался стереть с лица смертельное напряжение. Ладони стали тёплыми.

Теперь он снова сидел без движения и смотрел на изменившееся лицо.

Вошли мать жены и её младшая сестра. «Вы, должно быть, устали в поезде, поешьте чего-нибудь, а потом отдохните… Что это?» Мать вдруг заплакала. «Человеческая душа — это такая страшная загадка. Моя дочь не могла умереть полностью — до тех пор, пока вы не вернётесь. Как странно! Вы только разок посмотрели на неё — и теперь её лицо стало таким спокойным. Всё стало хорошо. Теперь ей стало хорошо».

Сестра жены посмотрела в его полубезумные зрачки своими чистыми глазами неземной красоты. И зарыдала.

[1925]

Звуки шагов

Он выписался из больницы, когда цвели павлонии.

Дверь на веранду второго этажа кофейни была открыта. Возле неё стоял бой в новёхонькой белой униформе.

Левую руку, лежавшую на столике веранды, приятно холодил мрамор. Правой он подпёр щёку. Локтем опёрся о балюстраду. Его глаза жадно впитывали в себя прохожих. Те бодро шествовали по мостовой в энергичном свете уличных фонарей. Веранда была расположена низко. Казалось, возьми трость — и сможешь стукнуть прохожего по голове.

— В городе и в деревне всё разное, даже лето по-другому чувствуется. Ты так не думаешь? Крестьянин вряд ли ощутит наступление лета только по тому, как изменилось уличное освещение. В деревне трава и деревья всё время меняются. А вот здесь, в городе, только человек меняет цвет своей одежды. Посмотри, вон сколько людей идёт — и все в летнем. Так вот они создают лето.

— Антропогенное лето. Неплохо.

Так он беседовал с женой и вспоминал запах павлонии, проникавший в палату. Он закрыл глаза и тут же погрузился в мир, где были одни ноги. Клетки его мозга превратились в каких-то странных насекомых в форме ног, насекомых, которые ползали по его миру.

Конфузливо смеющиеся женские ноги, переступающие через какой-то предмет. Предсмертные ноги, испуганные и как будто одеревеневшие. Ноги лошади, растущие из худой промежности. Напружиненные ноги, в которых затаилась страшная сила — тупые и толстые, сработанные словно из жира освежёванного кита. Вытянутые ночные ноги нищего калеки. Скрюченные ноги младенца, только что вступившие на путь, начинающийся между ног матери. Усталые, как сама жизнь, ноги служащего, бредущие домой после получки. Ноги, переходящие вброд реку и омытые от ступней до бёдер чистой водой. Решительные, как отутюженная складка на тонких брюках, ноги, ищущие любви. Недоуменные ноги девочки: ещё вчера они косолапили своими повёрнутыми друг к другу ступнями, а теперь они хотят, чтобы твоё лицо улыбалось им с нежностью. Ноги, по ляжкам которых бьёт тяжёлый кошелёк в кармане. Злобно смеются ноги бывалой женщины, а на лице — приветливая улыбка. Ноги дома — босые и покрытые застывшим потом. Соблазнительные ножки актриски — вчера они принадлежали преступнице, а сегодня — праведнице. Ноги певца на высоких каблуках поют о брошенной ими женщине. Ноги, полагающие, что грусть — тяжела, а радость — легка. Ноги спортсмена, ноги поэта, ноги ростовщика, ноги аристократки, ноги пловчихи, ноги студента. Ноги, ноги, ноги…

И вот, наконец, ноги его жены.

На переломе от зимы к весне его мучили боли в коленях. Правую ногу пришлось ампутировать. Вот почему и преследовали его на больничной койке эти видения. Вот почему и полюбил он эту кофейню, откуда он мог обозревать оживлённую улицу. Веранда служила для него подобием подзорной трубы. С жадностью наблюдал он мостовую, по которой, сменяя друг друга, шествовали здоровые пары ног. Их мерная поступь завораживала его.

«Я впервые понял, что это значит — жить без ноги. Как хорошо в начале лета… Я так хочу выписаться из больницы и попасть в наше кафе именно в это время», — говорил он жене, глядя на белые цветы магнолии. «Сама подумай: лучшее время для ног — это начало лета. Именно тогда поступь городского человека — самая уверенная и мягкая. Нужно бы мне выписаться до того, как отцветёт магнолия».

Сидя на веранде, он оглядывал всякого прохожего с любовной нежностью.

— И ветерок такой чудесный — будто первый раз в жизни его ощущаю.

— Сейчас как раз лето и начинается. Никто больше не надевает тёплого белья, всё вчерашнее — уже в кладовке.

— Это не так важно. Главное — это ноги, походка.

— Ну что ж, хочешь, я спущусь вниз и пройдусь перед тобой?

— Нет, это не то. Ты же сама сказала, когда мне отрезали ногу, что теперь из двух человек у нас получился один, но с тремя ногами.

— Ты говоришь, что начало лета — самое лучшее время. Теперь ты доволен?

— Помолчи лучше. А то не слышно шагов на улице.

Он напряг слух — пытался втянуть в себя драгоценные звуки шагов ночного города. Закрыл глаза. И тут же звуки шагов проникли, пролились в него — словно капли дождя упали в озеро. Его уставшее лицо разгладилось, просветлело, обрадовалось.

Но вскоре радость исчезла. Потом его лицо как-то позеленело, и он открыл глаза больным человеком.

— Ты не понимаешь. Все люди — калеки. По шагам слышно, что у каждого чего-то не хватает.

— Да, может быть. Может, и так. Наверное, оттого, что сердце у нас только с одной стороны.

— Звуки шагов такие болезненные не только из-за ног. Если прислушаться, поймёшь — это тяжесть на душе. Тело клонится к земле и горюет, потому что обещает похороны души.

— Да, наверное, ты прав. Не только в ногах дело, здесь есть что-то ещё. Как на это дело взглянуть… В общем, ты, как всегда, говоришь о нервах.

— Да послушай же! Все эти уличные шаги — медицинский диагноз. Все инвалиды — вроде меня. У меня отрезали ногу, я вернулся, чтобы насладиться звуками шагов здоровых ног, я ничуть не желал обнаружить у людей какие-то там болезни. Я совсем не хотел впасть в депрессию. Нужно во что бы то ни стало избавиться от неё. В деревню, что ли, поехать? Может, хоть там души и тела здоровы. Может, хоть там мне удастся услышать шаги пары здоровых ног.

— Ерунду какую-то говоришь. Иди лучше в зоопарк — там у каждого по две пары.

— Что ж, ты права. Лапы у зверей и крылья у птиц — это действительно здорово, звуки природы — прекрасны.

— Да я же пошутила!

— Как только человек встал на ноги, болезни души стали одолевать его. Вот поэтому-то и звук людских шагов так нехорош.

У него было лицо человека, душа которого лишилась ноги и подпоры. Жена помогла ему сесть в машину. Шуршание шин подхватило калеку, больная душа жены отозвалась в нём. Придорожные фонари раскачивались, словно яркие цветы наступающего лета.

[1925]

Двадцать лет спустя

Славные сельские традиции стали забываться. Деревню захватила волна варварства. Дело было в небольшой деревеньке, где жили те, кто принадлежал к «касте отверженных». Там действовало «Общество Всеобщего Равенства», выступавшее за отмену всяческой дискриминации.

Дошло до того, что девушки из этой спецдеревеньки назначили самым обычным японским подросткам встречу возле здания начальной школы. Яркие наряды девушек привели тех в возбуждение. Особенно распаляла их воображение Сумико. Она и стала яблоком раздора.

Итак, подростки возвращались после встречи с девушками. Один из них сказал: «Давайте-ка определимся, кому какая девчонка нравится. Сумико, чур, мне».

— И мне тоже!

— Я же сказал, она моя.

— Я, между прочим, буду капитаном дальнего плавания. Вот тогда узнаете. Я здесь жить не стану, всё время в море буду. Все деревенские девчонки мои будут, и никто меня не достанет.

Молчавший до этого момента подросток теперь рассердился. «Это кто сказал?» Все молчали. «Ах, это ты!» С этими словами он с быстротою молнии сорвал шапку с хвастуна и бросил её оземь — на край рисового поля.

«Да я что, я ничего» — протянул униженно тот и нагнулся, чтобы подобрать шапку. Тут подросток дал ему пинка, и обиженный нырнул головой прямо в молодую поросль. А подросток тут же дал дёру.

Во время большой перемены один шестиклассник ураганом налетел на Сумико и сбил её с ног. Она лежала на земле и заливалась слезами. Учитель помог ей подняться. Сумико безудержно рыдала. Когда учитель отпустил её, она тут же рухнула снова. Собрались другие ребята. Сумико плакала, её плечи и лицо сотрясались так, словно это была взрослая женщина.

Наш подросток видел это и принял решение. На следующий день он подкрался к обидчику и с криком «Сволочь!» набросился на него с кулаками. Преследуемый подростком шестиклассник бежал, пока вдруг он не столкнулся с Сумико. Он сбил её с ног.

Сумико была младше своего защитника на год, она только окончила шестой класс. А он перешёл в среднюю школу — в седьмой класс. Он купил в фотоателье карточку, сделанную по случаю окончания Сумико и её товарищами начальной школы.

Ученики средней школы основали нечто вроде клуба и каждое воскресенье собирались в здании начальной школы. Тамошние преподаватели уже не имели сил поучать их. Ещё и потому, что родители многих детей заправляли всеми местными делами. На тесной спортплощадке ребята играли в бейсбол. Бывало, что разбивали тяжёлым мячом черепицу или окно. Рылись в ящиках шкафа в учительской. В кабинете кройки и шитья занимались дзюдо. Жевали дрянные сладости. Слонялись из класса в класс и писали глупости на доске.

Когда наш подросток зашёл в класс, его товарищи, сгрудившиеся вокруг стола, молча подозвали его взглядом. Это был стол Сумико. Они достали оттуда ножницы, рисунки, прописи, контрольные работы. «Дай поглядеть», — сказал подросток сидевшему напротив него. Тот одним движением снял со спинки стула подушку с муслиновой наволочкой и протянул ему. «На, держи!» Подросток сказал: «Беру себе». «Ну, ты даёшь!» — товарищи враждебно уставились на него. «Кому завидно — приходите ко мне завтра. Дам посидеть».

Умэмура жил в той же спецдеревне, что и Сумико. Он был одноклассником нашего подростка. Они дружили. Когда отправлялись путешествовать, спали в обнимку. Кожа на пальцах рук и ног у Умэмура была обморожена. Подросток чувствовал, что от его тела исходил какой-то чувственный запах.

Когда они возвращались из школы, Умэмура спросил: «Тебе она нравится?» Молчание.

— Я дарю тебе Сумико. Только ты можешь сделать её счастливой. Ты, наверное, переедешь в Токио. Её надо увезти куда-нибудь подальше.

— Ты рассуждаешь совсем как эти взрослые.

— Сегодня я тебе покажу очень интересное место.

Они отправились через деревню Умэмура в рощу, где был расположен местный храм. Четверо девочек повесили свои ранцы на шею каменной собаки, стоявшей перед входом в храм, а сами прыгали через скакалку. Весело насвистывая, Умэмура подошёл к ним. «Сумико, вот я и привёл его!»

Сумико взглянула на подростка исподлобья и покраснела. А потом они ушли в лес.

Настала зима, воскресенье. Подросток взял птичью клетку, клей для ловли птиц и, скрываясь от глаз родителей, ушёл в горы. Сумико и её друзья взяли огромные плетёные корзины с лямками. Они несли их через плечо, корзины болтались на уровне колен. Они предназначались для сбора опавшей хвои.

Умэмура закричал с вершины холма: «Лови!» Подросток ответил снизу: «Давай!» Сумико забралась в корзину, поджала руки и ноги.

— Раз, два, три!

Корзина запрыгала по склону, замелькал подол платья Сумико. Подросток, стоявший с широко разведёнными руками, схватился за корзину. Через пару десятков метров корзина остановилась. Вылезла раскрасневшаяся Сумико, её ноги запутались в платье. Подросток обнял её, она поправила растрепавшиеся волосы.

— Здорово!

— Здорово!

Их голоса разлетелись по склону, потом утонули в увядшей траве.

О дружбе подростка с неприкасаемыми стало известно в его деревне. На собрании её жителей отец подростка сидел в последнем ряду, повинно склонив голову. «Мой недостойный сын опозорил всю деревню, и ему нет прощения. В старые времена ему бы отрубили голову. Чтобы он не осквернял ваших взоров, я принял решение отправить его в интернат. Почтительно прошу вашего снисхождения».

Сердце подростка, который учился теперь в восьмом классе, разрывалось. «Где твоё воспитание? Оборотень! Нелюдь! Обычаи наши предал! Пока я жив, не будет Сумико твоей женой!»

Прошло двадцать лет. Бывший подросток отправился на приём к князю Курисима. За эти годы он успел окончить университет, поработать несколько лет в посольстве в Риме. Теперь он вернулся домой в свой родной МИД. Поскольку он тщательно следил за официальной информацией, ему было известно и о судьбе Умэмура. Умэмура закончил Военно-морской Университет, послужил на современном боевом корабле. Теперь был принят в штаб министерства обороны и занимал неплохую должность. Когда дипломату приходилось слышать, что даже для одарённых выходцев из спецдеревень существуют определённые пределы для служебного роста, ему становилось обидно за своего друга. Он надеялся, что к тому сроку, когда для Умэмура настанет время очередного повышения, эти предрассудки уже отомрут.

Они столкнулись в пионовом саду на приёме у князя после пятнадцатилетней разлуки.

«Привет!» — ощутил он на своей спине тяжёлую руку офицера. Но не решился ответить ему тем же. Стоявшая рядом с Умэмура госпожа взглянула на него исподлобья. Видя его удивление. Умэмура сказал: «Я вот всё хотел тебе сказать при встрече. Насчёт Сумико. В детстве она своим взглядом многих зацепила. А в моей деревне все девчонки так смотрели, модно у них так было».

— А в детстве мы здорово играли! — как ни в чём не бывало сказала Сумико и засмеялась.

— Извини, тут мой друг-лётчик. Ладно, пока.

И супружеская пара Умэмура спешно удалилась в сторону летнего театра.

Дипломат побагровел — краснее пионов, которые окружали его.

[1925]

Женщина по имени Осин и бодхисаттва Дзидзо

Во внутреннем дворе горной гостиницы, которая стояла на горячих источниках, рос высокий каштан. В его тени стояла каменная статуя доброго бодхисаттвы Дзидзо. Она была установлена в честь женщины по имени Осин.

В путеводителе было сказано, что Осин скончалась в 1872 году 63-х лет от роду. Муж её умер, когда ей было 24 года, и всю оставшуюся жизнь она провела вдовой. Деревенские парни все до единого хотели познакомиться с ней поближе. Она же принимала всех с одинаковым радушием. Парни установили очередь на Осин. Как только подросток достигал определённого возраста, парни принимали его в ряды совладельцев Осин. Но как только парень обзаводился женой, на Осин он право терял. Благодаря радушию Осин парни перестали таскаться за пятнадцать километров в портовый город за перевалом, деревенские девушки прежде времени не теряли невинность, жёны не страдали дурными болезнями. Любой парень в этой деревне стал мужчиной, с неизбежностью пройдя через Осин. Попасть в деревню можно было только перебравшись по висячему мосту над рекой — другого пути не было.

«Да, красивая легенда», — подумал постоялец. Он почувствовал, что готов преклониться перед Осин. Однако статуя Дзидзо не имела ничего общего с её обликом. Ясно, что статуя буддийская — голова-то бритая, но непонятно даже, есть ли у статуи глаза и нос. Наверное, кто-то подобрал на кладбище какую-то старую статую Дзидзо да и притащил сюда. Вот и всё.

За каштаном располагалось некое заведение сомнительного толка. Когда клиенты гостиницы крались к нему, то они, попав под крону каштана, непременно поглаживали голову статуи.

В один летний день несколько постояльцев собрались в номере и попросили воды со льдом. Наш герой сделал было глоток, но тут же выплюнул кусочек льда и нахмурил брови. «Что-то не так?» — спросила служанка. Он показал пальцем на заведение за каштаном.

— Лёд вы заказываете там?

— Да.

— И лёд раскладывала какая-нибудь грязная проститутка?

— Да что вы говорите! Я сама туда ходила, сама хозяйка и раскладывала.

— Но ведь посуду всё равно проститутки моют?

Он поставил стакан с таким видом, будто готов был выкинуть его, и сплюнул.

Когда постоялец ходил осматривать водопад, на обратном пути он остановил конный экипаж. В салоне ему стало не по себе — он увидел девушку необычайной красоты. Чем больше он наблюдал за ней, тем сильнее ощущал женщину. Горячая похоть весёлых кварталов угнездилась в её теле с самого детства. На её округлостях не было ни единой впадинки. И кожа была нежной даже на подошвах ног. Свежее и гладкое лицо её с широко раскрытыми чёрными глазами казалось навсегда отдохнувшим и лишённым забот. Одного взгляда на это лицо было достаточно, чтобы представить себе цвет гладкой кожи её ног, мгновенно возбуждавшей желание. Она была словно мягкая подушка, на которой никогда не ночевала добродетель. Эта женщина появилась на свет, чтобы мужчина забывал о самом существовании добропорядочности.

Разогреваясь от её коленей, он отвернулся и посмотрел на далёкую Фудзияму, высившуюся над долиной. Потом посмотрел на девушку. Потом на Фудзияму. Потом на девушку. Телесная красота любви, которой он был лишён так долго, пронзила его.

Девушка сошла вместе с деревенской бабкой. Перебралась через висячий мостик. Спустилась по склону. Вошла в дом за каштаном. Он удивился. Но одновременно ощутил полное удовлетворение от того, как сложилась её судьба. «Кого бы она ни принимала, эта продажная женщина не чувствует усталости и не распускается. В отличие от других, цвет её глаз и кожи не становится вызывающим, шея, спина и грудь по-прежнему девственны».

Он заплакал от радости — ему удалось обнаружить святую. Ему показалось, что перед ним — сама Осин.

Дождавшись открытия осеннего сезона, он снова приехал туда — поохотиться. Гостиничный персонал был во дворе. Повар швырял палку, стараясь сбить каштаны. Спелые плоды падали на землю. Женщины подбирали их и очищали от игольчатой скорлупы.

«Давненько не брал я в руки ружья». Он достал ружьё и выстрелил дробью в крону. Каштаны посыпались, потом вернулось эхо. Женщины затараторили. Услышав выстрел, хозяйская охотничья собака запрыгала от возбуждения.

Он посмотрел туда, за каштан, и увидел приближавшуюся девушку. Ту самую. Кожа её оставалась нежной и гладкой, но вся она как-то потускнела. Он с недоумением посмотрел на стоявшую рядом горничную. «Понимаешь, болеет она, всё время лежит».

Он ощутил призрачность тела. Рассердившись непонятно на что, он снова и снова нажимал на спусковой крючок. Выстрелы разрывали горный воздух осени. Каштаны сыпались градом.

Собака бросилась к каштанам. Залилась дурашливым лаем, потом легла, положив голову на передние лапы. Потом стала катать каштан. Ещё раз смешно гавкнула. Потускневшая девушка сказала: «Осторожней, уколешься!»

Женщины засмеялись. Он почувствовал высоту осеннего неба. Ещё один выстрел.

Капля дождя с тусклого неба. Каштан упал на голову статуи и раскололся. Женщины снова рассмеялись и загомонили.

[1925]

Женская горка

Он приехал на горный курорт вместе с женой и дочкой. Считалось, что купание в местном источнике исцеляет бесплодие. Вода в источнике была жутко горячей, что, как известно, весьма полезно для женского организма. Однако эта объективная данность обросла предрассудками: люди говорили, что вот, мол, тамошние деревья и скалы обладают целительной силой.

У брадобрея, в кресле которого он сидел, было тыквенно-круглое лицо. Он рассказывал такое, о чём вряд ли стоит писать тому, кто не хочет опорочить женскую честь.

— В юности я частенько ходил посмотреть, как одна женщина обнимается на рассвете с кедром. Она так хотела ребёнка, что просто с ума сходила.

— А сейчас этот кедр где?

— Его срубили десять лет назад. Высокий был кедр, сильный, из него целых два дома построили.

— Жалко. А кто его срубил-то? Какая-нибудь «шишка» распорядилась?

— Губернатор префектуры. Сказал, чтобы людей не развращать.

Перед ужином он купался в Главном источнике вместе с женой и дочкой. Собственно говоря, это была обычная купальня, но поскольку шла слава, что тамошняя вода особенно хороша для женского организма, он считался основной достопримечательностью курорта. Люди поступали следующим образом. Сначала они как следует мылись в гостинице, а потом уже спускались по каменной лестнице к источнику. С трёх сторон он, как любая купальня, был огорожен дощатыми щитами. Но зато его дно образовывала настоящая скала. С той стороны, где ограждения не было, она вздымалась вверх — огромная, как туша слона. Скала была чёрной, гладкой и мокрой от испарений. Поскольку бытовало поверье, что у того, кто скатился с этой скалы в воду, обязательно родится ребёнок, эту скалу называли «женской горкой».

Глядя на скалу, он каждый раз удивлялся, как такие вот природные диковинки издеваются над людьми. Огромная мокрая скала смеялась и над теми, кто полагал, что обязательно следует иметь детей, и над теми, кто думал: скачусь со скалы и тогда ребёночек народится. Забравшись в воду, он горько усмехнулся в лицо огромной скале. «Эй, скала! А вот если моя старушка скатится с тебя, неужели и она воспрянет и ещё сумеет удивить меня?»

Ему было чудно — в купальне только он, его жена и дочь. И потому он предался воспоминаниям о тех временах, когда жены ещё не было рядом.

Нагая женщина с причёской, которая скрывала уши, спустилась по лестнице. Она вынула шпильки, положила их на помост и сказала его дочке: «Какая симпатичная девочка!» После этого вошла в воду. Когда она поднялась из воды, её мокрая голова была похожа на пион, у которого оборвали лепестки, оставив один пестик.

Когда он уяснил, что помимо супружеских пар здесь бывают и одинокие купальщицы, сердце его наполнилось неприятным чувством. Он стал невольно сравнивать тело жены с телами находившихся в воде молодых женщин, и это заставило его думать о себе с сожалением.

«И мне, что ли, срубить дерево и построить дом? Как странно звучат слова: моя жена, моя дочь. Какие предрассудки! Ты слышишь меня, скала?»

Жена сидела в воде. Лицо покраснело, глаза полузакрыты. По поверхности воды прошла жёлтая волна, поднялся белый пар.

— Эй, девочка, смотри — лампочки зажглись. Посчитай, сколько лампочек.

— Две.

— Правильно, две. Одна наверху, другая внизу, на дне. Посмотри, какие они яркие. Прямо всё дно видно. Очень яркие.

Женщина со шпильками пристально смотрела на малышку. «Какая умненькая!»

Жена и дочь отправились в номер раньше него.

Из раздевалки он бросил взгляд на скалу. И тут он остолбенел. На скале тяжело дышала какая-то белая жаба. И вдруг эта лежавшая ничком женщина развела руки в стороны, подняла пятки и съехала по скале. Вода расхохоталась жёлтым. Женщина вскарабкалась на скалу. Отдышалась. Та самая женщина. Та самая женщина со шпильками. Только сейчас её голова была обмотана полотенцем. Он взбежал по лестнице. Безмолвная осенняя ночь. «Сегодня она придёт, чтобы убить мою дочь».

Дочь спала в объятиях жены, разметавшей волосы по подушке. «Скала! Я боюсь этой отвратительной женщины, которая поклоняется тебе! Сколько же должно содрогнуться людей, прознавших без моего ведома о моём неверии в жену и дочь!»

Он снова любил жену. Он взял её за руку. Она сказала «Ой!» и проснулась.

[1925]

Стекло

Пятнадцатилетняя Ёко вернулась домой. Лицо её было белым.

— У меня болит голова. Я видела ужасную вещь.

Паренёк с завода, который делал бутыли для разлива сакэ, вдруг захаркал кровью, потерял сознание, упал. Ожоги были ужасны. И Ёко видела, как это было.

Жених Ёко тоже знал про стекольный завод. Работа там была горячая — год напролёт окна открыты. Пара-тройка прохожих почти всегда глазела в них. За дорогой — стоячая моча вонючей реки с масляными разводами.

В самом страшном цеху, которому совсем не доставалось солнечного света, рабочие размахивали огненными шарами на длинных палках. Их майки и лица лоснились от пота и грязи. Огненные шары на палках вытягивались в бутылки. Их опускали в воду. Потом поднимали. Потом с хрустом отламывали. Спины мальчишек скрючены — как у чертей. Они хватали шары щипцами и бегом бежали к последней печи… Через десять минут от этих летающих огненных шаров и хруста стекла голова у зеваки шла кругом, глаза стекленели.

Когда Ёко смотрела в окно, тащивший бутыль подросток вдруг страшно закашлялся, захаркал кровью, зажал ладонями рот, свалился на пол. В этот момент огненный шар упал к нему на плечо. Мальчик открыл окровавленный рот и страшно закричал. Хотел вскочить, но только закружился на месте и снова упал.

— Куда ж ты смотришь, кретин!

Его облили водой, которая показалась ему кипятком. Он потерял сознание.

— У этого мальчика вряд ли есть деньги на лечение. Но мне обязательно следует его навестить.

Жених Ёко сказал: «На заводе немало людей, кого стоило бы пожалеть. Но если тебе так хочется — иди».

— Спасибо, мне действительно так хочется.

Через двадцать дней паренёк пришёл к Ёко поблагодарить её — ведь она навестила его и дала денег. Прислуге он сказал, что хочет видеть «барышню», и она вышла к нему. Паренёк переминался с ноги на ногу. Увидев Ёко, он вжался в стену и опустил глаза.

— Ну как, вы уже изволили выздороветь?

— Чего-чего?

Его бледное лицо выразило предельное удивление вопросом, поставленным с такой вежливостью. Ёко чуть не заплакала.

— Я хочу спросить — ожог уже прошёл?

— Ну, — утвердительно хмыкнул он и с готовностью стал расстёгивать пуговицы.

— Нет же, нет, я совсем другое имела в виду…

Ёко вбежала в дом. Жених протянул горсть мелочи. «Дай ему».

— Не хочу, не хочу больше разговаривать с ним! Пускай служанка отнесёт.

Прошло десять лет.

Муж Ёко читал в литературном журнале рассказ «Стекло». Действие происходило в их городе. Стоячая вода с масляными разводами. Огненные шары в аду. Харканье кровью. Ожог. Сострадательная барышня.

— Ёко, послушай-ка!

— В чём дело?

— Помнишь, когда тебе было лет пятнадцать, ты увидела на фабрике паренька, который свалился в обморок? Ты ему ещё денег дала?

— Да, помню.

— Так вот, он писателем стал и написал про это.

— Неужели? Дай взглянуть.

Ёко вырвала у мужа журнал. Он украдкой наблюдал за ней и по мере того, как она перелистывала страницы, всё больше раскаивался в том, что дал ей рассказ.

Автор писал, что после несчастного случая паренёк поступил в мастерскую, где делали цветочные вазы. Поскольку он проявил замечательные художественные способности, ему больше не приходилось мучить своё больное тело в горячем цеху. А потом он послал лучшую из своих ваз той самой барышне. Дальше было сказано приблизительно следующее. «За последний год я сделал столько ваз. И всё — ради неё. Что же заставило меня ощутить свою классовую принадлежность? Тяжёлый труд? Любовь к этой буржуйке? Лучше бы я тогда изошёл кровью и подох. Милость заклятого врага! Какое унижение! Давным-давно враг пощадил дочь самурая после того, как захватил их замок. Но за это дочери пришлось стать наложницей человека, который убил её отца у неё на глазах. Милость первая: эта девушка спасла мне жизнь. Милость вторая: она дала мне возможность найти другую работу. Только для какого же класса делаю я теперь эти вазы? Я стал наложницей своего врага. Я знаю, почему она пожалела меня. Я знаю, почему она помиловала меня. Мне не стать львом, не избавиться от тех чувств, которые одолевали меня тогда. Может, я хотел бы поджечь её дом. Но тут я слышу, как с отвратительным треском лопается чудесная ваза в её комнате… Вижу, как сгорает её красота… И хоть я вроде бы стою на передовой линии классовой борьбы, а выходит, что я просто кусок стекла, стеклянный шарик… Есть ли среди моих товарищей хоть один, кто не тащит на себе этот стеклянный груз? Пусть враг разобьёт стекло! Если я погибну под его осколками — делать нечего. Но если нет, если почувствую, что сбросил бремя — вот тогда затанцую и снова брошусь в бой!»

Ёко отложила журнал в сторону. Вид у неё был отсутствующий. «Интересно, куда та ваза подевалась?»

Он никогда не видел, чтобы его жена выглядела такой покорной.

«Какой наивной я была тогда!»

Муж покраснел. «Это так. Но только нужно твёрдо отдавать себе отчёт в том, что, если ты борешься с другим классом или встаёшь на его сторону и борешься со своим, тебе как личности приходит конец!»

Происходило странное. Девушка в рассказе была так красива и обжигающе свежа. Муж никогда не думал, что его жена может быть такой.

А этот горбатый, бледный уродец — откуда вдруг в нём такая адская сила?

[1925]

Приближение зимы

Он играл в шашки с монахом из горного храма.

— Что случилось? Ты сам не свой, ничего у тебя не получается.

— Когда наступают холода, я жухну, словно травинка, всё у меня из рук валится.

Он был совершенно подавлен, не мог даже взглянуть на своего соперника.

Вот и прошлым вечером он и она разговаривали в заброшенном флигеле гостиницы, разговаривали под шорох стремительно опадающих листьев.

— Каждый год, когда начинают мёрзнуть ноги, я хочу обзавестись семьёй. Только о том и мечтаю.

— С тех пор, как похолодало, мне стало казаться, что я тебя не стою. Ни одной женщины не стою. Я думаю об этом всё больше и больше.

Теперь они уже перестали понимать друг друга. Поэтому он добавил: «Когда зима близко, мне хочется молиться. Но это не от покорности, а от слабости. Я думаю: вот бы жить одним богом, и тогда я был бы счастлив тем, что просто ем свой рис. Мне хватило бы одной плошки».

На самом-то деле они каждый день заказывали себе шикарные блюда, чересчур шикарные. Но они не могли оставить эту гостиницу на горячих источниках. Если бы всё шло, как им хотелось, они бы сняли на лето тот дом, которого она лишилась несколько лет назад. Но полгода назад они сбежали именно сюда, скрылись здесь. Уж так получилось. Хозяин полюбившейся им когда-то гостиницы, не говоря ни слова, отвёл им комнату во флигеле. Денег у них не было, уехать было нельзя. За это время постоялец забыл, что такое надежда, и стал фаталистом.

— Ну что, сгоняем ещё одну партию? Я разведу огонь.

Когда он уже подумал, что в этот раз наверняка выиграет, монах бесцеремонно продвинул шашку в самый угол доски. Этот манёвр хорошо удавался деревенскому монаху, нужно было всегда быть начеку. Постояльцу вдруг стало неинтересно, азарт покинул его.

— Пока спал, ничего не придумал против моего приёмчика? В этом ходе заключена судьба!

Но его противник только беспомощно уронил шашку на с гол. Монах расхохотался.

— Ну кто же так играет? Прежде чем в атаку идти, надо руку набить.

Шашки монаха ворвались в неприятельский лагерь. Конец близился, монах был беспощаден. И тут вдруг погас свет. Монах заохал: «Ой-ой-ой! Напугал! Ты превзошёл самого основателя! Ну и силища у тебя, куда основателю до тебя! Оставил меня в дураках! Ох, страшно мне, ох, страшно!»

В полной темноте монах поднялся, чтобы пойти за свечой.

Это маленькое происшествие впервые заставило постояльца рассмеяться.

Присловья вроде «Пока спал, ничего не придумал?» или «Ну кто же так играет?» были обычными для их сражений. Они перекочевали из легенды об основателе храма, легенды, которую рассказал ему монах.

Этот храм был построен в то время, когда сёгунами были Токугава. Основателем храма был некий самурай. Его сын страдал слабоумием. Местный князь издевался над ним. Самурай зарубил его, убил своего сына и покинул пределы княжества. Когда он скрывался в горах возле этих самых горячих источников, ему привиделся сон: он сидел под расположенным поблизости водопадом и медитировал. Тут появился сын князя и одним ударом меча — наискось от левого плеча — рассёк самурая надвое. Самурай проснулся в холодном поту. «Какой странный сон!» — подумал он. Во-первых, он никогда и не думал сидеть под водопадом. Во-вторых, совсем не в его натуре было спокойно сидеть и ждать смерти от отточенного клинка. Ну не мог он, он, который гордился своим умением сражаться на мечах (хотя его способы ведения боя и отличались от того, чему учили в его княжестве), позволить какому-то молокососу рассечь себя одним ударом, даже если этот удар и застал его врасплох. Однако именно потому, что сон его был столь далёк от действительности, самурая одолело беспокойство. А может, это судьба? Если считать, что рождение сына-идиота было предначертанием судьбы, почему бы не посчитать за таковое и собственную смерть у водопада? Может, во сне ему и открылась судьба? Может, это был вещий сон?

Вот так весьма странным образом и получилось, что этот сон приковал мысли самурая к водопаду. «Хорошо, — подумал он, — теперь я сражусь со своей судьбой. Посмотрим, чья возьмёт».

И теперь самурай стал каждый день ходить к водопаду. Подставив тело под его струи, он затем важно восседал на скале и каждый день видел сны наяву. Ему продолжал грезиться матовый клинок, рассекающий его надвое. Нужно было хоть как-то уклониться от него. Нужно было отвести его от плеча и направить клинок в скалу. Целый месяц самурай готовился к этому, и вот, наконец, меч лишь скользнул по плечу и ударился о камень. Самурай заплясал от радости.

Само собой разумеется, что наяву случилось то же самое, что и во сне. Даже когда княжеский сын вызывал на поединок своего заклятого врага, даже когда он обзывал его скотиной, самурай спокойно сидел с прямой спиной и медитировал — его не существовало. Он растворился в грохоте водопада. Глаза его были плотно закрыты. Но он всё равно увидел матовый клинок. Враг обрушил на него меч, но он ударился о скалу. Сын князя поранил себе руку. Самурай открыл глаза.

— Ну кто же так делает! Полагаешь, что раз научился махать мечом, ты можешь победить богов неба и земли? Я набрался у них сил, чтобы отвести твой меч. Я набрался у них сил — вот и отвёл меч судьбы на самую малость.

После того, как монах рассказал эту историю, он частенько с задором повторял «Ну кто же так делает!», и живот его колыхался от смеха.

Монах принёс свечу. Но его гость сказал, что пора уходить. Поставив свечу внутрь бумажного фонарика, монах проводил его до главных ворот храма. Луна обдавала их холодным сиянием. Ни на горе, ни в долине не было видно ни одного огонька. Оглядывая горы, гость произнёс: «Мы перестали понимать радость, которую приносит лунная ночь. Только когда никаких фонарей не было, люди по-настоящему умели радоваться луне».

Монах тоже посмотрел на горы. «Да, это так».

— Сейчас в горах часто слышен призывный рёв оленей. Брачный сезон настал.

«А как там моя самка?» — спросил он себя, спускаясь по каменным ступенькам лестницы, ведшей к храму. «Наверное, как всегда лежит на матрасе, подложив руку под голову».

В последние дни горничная стелила рано. Но он не ложился спать. Ему не хотелось завёртываться в одеяло, он растягивался прямо на матрасе, прятал ноги в длинных полах своего кимоно, лежал на локте. Эта привычка передалась и его спутнице. И вот теперь каждый вечер они растягивались — каждый на своём матрасе — в одинаковых позах и старались не смотреть друг на друга.

Выйдя из ворот храма, он подумал, что вот эта её поза и есть его судьба. Он решил, что бороться с судьбой бесполезно.

«Поднимайся-ка! Сядь прямо! Что сказал?» — закричал он ей. Потом увидел, как пляшет фонарь в его дрожащих руках. На веках был ночной холод приближающейся зимы.

[1926]

Счастливо!

Старшей сестре было двадцать лет, младшей — семнадцать. Обе работали горничными на одном и том же горном курорте, но в разных гостиницах. Обе они были очень красивы и слабы характером. Обе они редко покидали свои гостиницы и потому встречались тоже редко. Разве только на киносеансах в местном клубе.

Кино показывали приблизительно раз в два месяца. Во время буддийского праздника поминовения усопших, на Новый год, когда прекращались работы в поле, по другим большим праздникам или же во время чествования местного божества в деревню дня на три наезжали отдыхающие, и тогда кино крутили по паре дней кряду. Горничные всегда ходили смотреть кино на второй день. Поэтому-то сёстры иногда и встречались в клубе, даже если они не уславливались об этом. Однако и в клубе, быстренько перебросившись парой слов на ходу, они тут же расходились в разные стороны. Уж слишком они были похожи, уж слишком они были красивы… Зрители начинали пялиться на них, и это было неприятно. Но даже поодиночке сёстры вызывали повышенный интерес. «Лезь-ка на сцену. Пойди глазами похлопай. Эти артисты тебе в подмётки не годятся».

Ну и так далее.

Однако с началом фильма сёстры чинно усаживались рядом. Когда кино кончалось, и зажигался свет, можно было увидеть их пунцовые лица и опущенные глаза.

Клиент из гостиницы старшей сестры свёл знакомство с постоялицей из гостиницы младшей сестры. Клиент спросил: «Ты откуда родом?»

— Ниоткуда.

— Давно здесь?

— Уже месяц.

— И долго пробудешь?

— Не знаю. Курорты к западу отсюда я знаю неплохо, но, по правде говоря, в такой дыре очутилась впервые. Только уехать отсюда никак не выходит.

Затем женщина рассказала про пару десятков известных ей курортов и со смехом добавила: «Вообще-то родители у меня — бродячие артисты. Вот почему я и привыкла путешествовать».

Когда они повстречались в пятый или шестой раз, она сказала: «Может, ты свезёшь меня куда-нибудь ещё? Только отвези, мне больше ничего не надо. А наскучу тебе, так и возвращайся себе домой».

Потом женщина поделилась своей мечтой. Её родители скитались по горным курортам юга. Но сама она хотела побывать на всех курортах Японии. Её путешествия были печальны. Каждый раз ей приходилось искать мужчину, который отвёз бы её чуть дальше. Потом ждать следующего. И вот так передвигалась она всё севернее и севернее. И получалось, что каждый новый курорт означал для неё нового мужчину. «Я здесь уже больше месяца. Должно быть, ты мною недоволен. Ведь мне грустно и печально. Но мне совсем не хочется умереть в пути к самому северному курорту Хоккайдо. А ведь до него ещё далеко, А я так хотела бы добраться туда, пока ещё молода!»

Мужчина задорно ответил: «Я устрою тебе это путешествие!»

Автомобиль был подан.

Сёстры вышли провожать мужчину и женщину — там и встретились.

Автомобиль с двумя пассажирами тронулся. Женщина обернулась и замахала букетом. Она радостно закричала: «Счастливо! Счастливо! Счастливо!»

— До свидания!

— До свидания!

Тут одна из сестёр подхватила: «Счастливо!» И тогда все вокруг тоже закричали: «Счастливо! Счастливо! Счастливо!»

Из удалявшегося автомобиля донеслось: «Счастливо! Счастливо! Счастливо!»

Сёстры залились счастливым смехом. Они взялись за руки и обнялись, глаза встретились, зажглись радостью. Подняв над головой соединённые руки, они снова радостно закричали: «Счастливо! Счастливо!»

[1925]

Спасибо!

Хурма в этом году уродилась на славу. Осень в горах была прекрасна.

Портовый город на южной оконечности полуострова. Водитель автобуса — фиолетовый ворот жёлтого кителя — спустился из дешёвого буфета на втором этаже зала ожидания к большому красному автобусу с фиолетовым флажком на радиаторе.

Держа в руках кулёк со сладостями, мать девочки поднялась навстречу водителю. Уставившись в его аккуратно зашнурованные ботинки, она сказала: «Хорошо, что в вашу смену попали. Раз вы её повезёте, значит моей дочке счастье улыбнётся. В общем, что-нибудь хорошее произойдёт».

Водитель молча разглядывал девочку.

«Нельзя без конца откладывать. И зима скоро. Нехорошо в холода отсылать её в такую даль. Всё равно ей уезжать, пусть уж, думаю, едет, пока тепло. И я вместе с ней поеду».

Водитель только кивнул и направился армейским шагом к автобусу. Поправил сиденье. «Садитесь впереди, мамаша. Там не так трясёт. Дорога-то длинная».

Мать отправлялась за шесть десятков километров в городок, где была железнодорожная станция. Она собиралась продать дочь в публичный дом.

Хотя на горной дороге нещадно трясло, девочка не отрываясь смотрела в прямую спину водителя. Его жёлтый китель заменял ей весь мир. Его плечи разрезали горы надвое. Предстояло преодолеть два перевала.

Догнали конный экипаж. Он съехал на обочину.

— Спасибо!

Голос у водителя был чистый и ясный. Он склонил голову в благодарственном поклоне — вылитый дятел.

Догнали телегу с дровами. Она съехала на обочину.

— Спасибо!

Повозка.

— Спасибо!

Коляска рикши.

— Спасибо!

Лошадь.

— Спасибо!

За какие-то десять минут водитель обогнал три десятка экипажей, повозок, телег… И каждый раз он повторял: «Спасибо!» Сколько он ни гнал свой автобус, он не позволил своей спине расслабиться хотя бы на секунду. В его осанке было благородство высоченной ели — простота и природность.

Автобус выехал в начале четвёртого. Сейчас водитель уже включил фары. Встречая лошадь, он тушил их.

— Спасибо!

— Спасибо!

— Спасибо!

На всей этой длинной дороге не было водителя, который бы пользовался среди кучеров и лошадей лучшей репутацией.

Автобус спустился с гор на тёмную привокзальную площадь. Девочку познабливало, ноги плохо слушались её. Она прижалась к матери. «Постой здесь, — сказала мать и бросилась к водителю. — Дочка говорит, что вы ей нравитесь. Я прошу вас, я вас просто умоляю. Завтра она окажется в руках мужчин, которых она в своей жизни никогда не видела. И ведь любая девушка из любого города, если бы она проехала на вашем автобусе такой путь, сочла бы…».

На рассвете водитель покинул дешёвенькую гостиницу и бравым солдатским шагом пересёк площадь. За ним семенили мать с дочерью. Большой красный автобус с фиолетовым флажком дожидался пассажиров с первого поезда.

Дочь села в автобус первой. Сжав губы, она поглаживала чёрную кожу водительского сиденья. Спасаясь от утреннего холода, мать засунула руки в рукава.

«Ну что, возвращаемся обратно… Дочка ревёт, мать бранится. Совсем не то, что я думал. Взять-то я её возьму. Но только до весны. Скоро холода настанут, жалко её. Но как тепло станет, на этом конец».

Первый поезд оставил на площади трёх пассажиров.

Водитель поправил сиденье. Дочь смотрела на тёплую прямую спину. Осенний утренний холодок обтекал плечи.

Автобус догнал повозку. Она съехала на обочину.

— Спасибо!

Телега.

— Спасибо!

Лошадь.

— Спасибо!

— Спасибо!

— Спасибо!

Наполнив своими благодарностями всю шестидесятикилометровую горную трассу, водитель вернулся в порт на южной оконечности полуострова.

Хурма в этом году уродилась на славу. Осень в горах была прекрасна.

[1925]

Воровка

Дует-дует ветерок,

Осень прогоняет.

Так напевала маленькая школьница, возвращаясь по горной дороге домой.

Листья на лаковом дереве уже покраснели. Окна во втором этаже обшарпанной столовой открыты, как летом. Поэтому с дороги были видны спины рабочих, которые сосредоточенно играли во что-то на деньги. На веранде сидел на корточках почтальон — он силился заправить большой палец в рваную калошу. Почтальон ждал, когда женщина, которой он доставил посылку, выйдет обратно.

— На тебе ведь то самое кимоно, что в посылке было?

— То самое.

— А я как раз подумал — отчего это тебе никак осеннюю одежду не пришлют.

— Перестань. Не притворяйся, будто ты всё обо мне знаешь.

Женщина была в новом кимоно, которое минуту назад она достала из плотного пакета.

— Это потому, что я читаю все письма, которые тебе приходят. И все письма, которые ты отправляешь.

— А ты думаешь, что в моих письмах написано то, что на самом деле есть? При моих занятиях это ни к чему.

— А вот в моём деле врать ни к чему.

— Ладно, есть мне письмо?

— Нету.

— И без марки письма нету?

— Говорю — нет.

— Что ты на меня так смотришь? Ты на мне столько денег уберёг! Будь ты министром, ты бы состряпал закон, что любовные письма марки не требуют. Только ты не министр. И пишешь мне письма такие противные, точно тянучка тухлая. А потом несёшь их мне, потому что ты почтальон. Плати-ка штраф. За что не клеишь марок. А то у меня мелочи совсем нет.

— Да ты потише, потише.

— Замолчу, когда денег дашь.

«Делать нечего», — почтальон достал из кармана серебряную монетку и бросил её на пол. Потом подтянул к себе за ремень кожаную сумку и поднялся.

Игрок, на котором была одна рубашка, скатился вниз по лестнице. Его нос и глаза были такими, какие Бог мог сотворить только в момент полного забытья, когда смертельно устал от своей работы над человеком. Он строго сказал: «Я слышал, как по полу покатилась монетка. Дай-ка её мне, сестричка. За тобой должок».

— Не дам. Это мне на конфеты.

Женщина быстро нагнулась и спрятала монету под широким поясом кимоно.

Девочка вприпрыжку гнала перед собой металлический обруч. Он звенел по-осеннему.

Дочь углежога направлялась в долину с корзиной угля за спиной. На плече она несла ветку боярышника. Ягоды были чудесными — красные кораллы среди зелёных листьев. С корзиной и веткой девочка шла в деревню, чтобы отблагодарить доктора.

— Думаешь, одного угля хватит? — спросила она своего занемогшего отца.

— Скажи ему: кроме угля у нас всё равно ничего нет.

— Если бы это был уголь, который выжег ты… А то ведь эта сделала я, я стесняюсь. Может, подождём, когда ты выздоровеешь?

— Ну, нарви у кого-нибудь в горах хурмы.

— Хорошо.

Однако прежде чем девочка успела залезть в чужой сад, они вышла к рисовому полю. Огненные ягоды на меже заставили её забыть про хурму. Она потянулась к ветке. Та послушно склонилась. Потом девочка обеими руками пригнула ветку к земле. Вдруг ветка с треском обломилась, девочка упала на спину. Потом весело заспешила в деревню, бросая ягоды себе в рот. Она набила оскомину, язык стал шершавым. Ей повстречались школьницы, возвращавшиеся домой.

— Дай мне!

— Дай мне!

С молчаливой улыбкой девочка протянула им ветку с ягодами. Школьниц было пять или шесть. Каждая сорвала по красной грозди.

Девочка дошла до деревни. На веранде столовой стояла женщина.

— Какие красивые ягоды! Кому ты их несёшь, девочка?

— Доктору.

— А, это вы присылали за ним паланкин. Да ведь твои ягоды краснее моих тянучек! Дай-ка мне одну!

Девочка протянула всю ветку и отдёрнула руку.

— Можно взять?

— Можно.

— Всю ветку?

— Берите.

Новое шёлковое кимоно женщины поразило девочку до глубины души. Она покраснела и заспешила к доктору. Но ещё больше была поражена женщина — гроздья были намного больше её ладони. Она отправила одну ягодку в рот. Ягода была холодной и сочной — совсем как в её деревне. Только матери, которая прислала кимоно, не было с ней рядом.

Девочка вприпрыжку гнала перед собой металлический обруч. Он звенел по-осеннему.

Женщина достала из-за пояса серебряную монетку, завернула её в бумагу и стала терпеливо поджидать ту минуту, когда девочка станет возвращаться домой.

Дует-дует ветерок,

Осень прогоняет.

Так напевала маленькая школьница, возвращаясь по горной дороге домой.

[1925]

Мама

1. Дневник мужа

Этой ночью я стал мужчиной.

Обнял жену — стало мягко.

Мама моя тоже была мягкой.

Слёзы текут, говорю:

«Стань хорошей мамой,

Стань хорошей мамой».

Если б знал я её…

2. Болезнь мужа

Стало тепло, скоро ласточки прилетят. Лепестки магнолии из соседского сада перелетали через забор и ложились на землю маленькими белыми лодочками. За стеклянной дверью жена протирала тело своего мужа ваткой, смоченной спиртом. Он настолько исхудал, что катышки грязи от ночного пота лежали у него между рёбрами.

— Ты… Ты похож на человека, который хочет покончить жизнь самоубийством вместе со своей любимой болезнью.

— Наверное, ты права. У меня же чахотка. А значит, внутри у меня уже ничего не осталось, одна болезнь.

— Сердце-то у тебя ещё бьётся. Только твоя бактерия к нему ближе, чем я. С тех пор, как ты заболел, ты только о себе и думаешь. И дверцу, через которую я к тебе приходила, захлопнул. Да ещё с такой злостью. Если б ходить мог, так точно бы меня бросил и из дому ушёл.

— Это потому, что тройное самоубийство совершить не так просто. Я, ты, мой микроб.

— Нет, это было бы прекрасно. Зачем я должна смотреть, как ты со своей бактерией умираешь? Что из того, что твоя мать заразилась от своего мужа? У родителей было так, у детей — всё по-другому.

— Так-то оно так. Я тоже так думал, пока не заболел той же чахоткой. Умерли-то они от неё. Вот и я всё-таки заболел.

— Нет уж, лучше мне от тебя заразиться. Тогда бы ты перестал меня сторониться.

— Лучше о ребёнке подумай.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что у тебя мать жива, а у меня нет. Вот ты и не хочешь меня понять.

— Опять ты за своё. Когда ты так говоришь, мне так противно становится — сама бы свою мать задушила!

С этим криком она бросилась на мужа, пытаясь поцеловать его в губы.

— Дай мне твоих микробов, дай мне!

Муж схватил её за ворот. Жена дрожала, своими костлявыми руками он бросил её на пол. Полы её кимоно разошлись. Перед ним была её пышная белая грудь. Такая мягкая. Муж упал, закашлялся, капельки слюны, смешанные с кровью, попали жене на правую грудь.

— Не давай её дочке!

3. Болезнь жены

— Мама, мамочка!

— Здесь я, здесь, ещё живая.

— Мамочка!

Дочка ещё раз толкнулась плечом в дверь комнаты, где лежала её мать. Потом заплакала.

— Нельзя. Мама болеет.

— Какой ты строгий!

Жена обречённо закрыла глаза и тяжело опустила голову на подушку.

— Мне тоже не разрешали входить в комнату, где лежала мать. Я плакал под дверью.

— И у неё такая же судьба.

— Судьба? Даже когда я умру, не говори так. Не люблю это слово.

Откуда-то доносился плач дочери. Прошёл со своей деревянной колотушкой ночной сторож. Было слышно, как он железным прутом сбивает лёд с пущенных по поверхности земли водопроводных труб.

— Ты ведь не помнишь свою мать?

— Не помню.

— Когда она умерла, тебе сколько лет было? Три года?

— Три.

— Ей тоже три.

— Мне кажется, что я когда-нибудь вспомню её лицо.

— Если бы ты видел её мёртвой, обязательно запомнил бы.

— Да нет, я только помню, как толкался в дверь, за которой она лежала. Если бы мне разрешали туда заходить, тогда бы точно я её не вспомнил.

Жена прикрыла глаза. Потом сказала: «Жалко, что мы живём тогда, когда никто ни во что не верит. Родились, когда уже никто не думает о том, что будет после смерти».

— Да, для мёртвых время очень неудачное. Но я знаю, что настанет совсем другое время — мы прозреем, и покойники будут счастливы.

— Да, я тоже верю.

Ей вспомнилось, как они когда-то уезжали с мужем путешествовать. И погрузилась в счастливые видения. Потом взяла мужа за руку. «Послушай, — тихонько сказала она. — Я так счастлива, что вышла за тебя замуж. Ты ведь веришь, что я совсем не сержусь, что заразилась от тебя?»

— Верю.

— Поэтому, когда девочка вырастет, пускай выходит замуж.

— Я понял.

— Тебе ведь пришлось настрадаться до того, как мы поженились? Ты ведь всё время думал о том, что вот ты заболеешь такой же чахоткой, что и родители, что жена может заразиться от тебя, что ребёнок тоже заболеет. Я была с тобой счастлива. Разве этого мало? Поэтому сделай так, чтобы дочка никогда не думала, что ей нельзя иметь мужа, не заставляй её мучиться. Пускай выходит замуж с лёгким сердцем. Это моё последнее желание.

4. Дневник мужа

Не спит любимая…

Обнимешь — станет мягко.

Мама моя тоже была мягкой.

Слёзы текут, дочери говорю:

«Стань хорошей мамой,

Стань хорошей мамой».

Если б знал я её…

[1926]

Сын

Его мать соображала очень неважно.

«Моя мамочка уговаривает меня выйти замуж за одного человека, но только я уже обещала другому. Что мне делать?» — спрашивала Тадзуко у его матери, но та плохо соображала. Наконец, она вроде бы поняла, что речь идёт о её собственном сыне. Но и это не произвело на неё впечатления — отвечала она так: «И что ты волнуешься? Ты ведь спокойно можешь уйти из дому — вот и выйдешь замуж за своего красавца. Знай: у меня были те же самые проблемы, и я приняла неверное решение. Тридцать лет мучилась. Всю жизнь себе порушила».

Тут Тадзуко почему-то подумала, что женщина одобряет их отношения. Покраснев, она спросила: «Правильно ли я поняла, что вы разрешаете вашему Итиро жениться на той, на которой он хочет?»

— Разумеется.

Тадзуко вернулась домой в прекрасном настроении. А Итиро, который подслушивал их разговор, послал ей вдогонку письмо, в котором отказывался от намерения жениться на ней. Он написал, чтобы она выходила замуж за того, за кого ей велят. Конечно же, он не счёл нужным сделать приписку: «И воспитай такого же примерного сына. Как я».

[1926]

Любовное самоубийство

Пришло письмо от мужа. Он разлюбил её и бросил. Первое письмо за два года. Из далёкого города.

«Не давай девочке резиновый мячик. Я слышу, как она стучит им об пол. От этого звука у меня стучит сердце».

Мать отобрала у дочери мячик. Ей было девять лет.

Потом от мужа пришло ещё одно письмо. Оно было отправлено уже из другого города.

«Пусть девочка не носит в школу ботинки. Я слышу, как она топает ими по мостовой. Будто топчет мне сердце».

Вместо ботинок мать дала дочери мягкие матерчатые тапочки. Девочка заплакала и перестала ходить в школу.

Потом пришло ещё одно письмо. Со времени предыдущего послания минул всего месяц, но почерк у мужа стал стариковский.

«Не давай девочке чашку. Когда она скребёт из неё рис, у меня на душе скребут кошки».

Мать стала кормить дочь своими палочками, как если бы той было три годика. Потом она вспомнила время, когда ей действительно было три года, а муж так счастливо играл с ней.

Дочь тихонько пошла к шкафу и достала чашку. Мать выхватила её и разбила вдребезги о камень в саду. Вот от какого звука разбивается сердце её мужа! Она нахмурилась и швырнула свою чашку в камень. Вот от этого звука разбивается его сердце? Мать выкинула обеденный столик в сад. А как насчёт этого звука? Она кинулась к стене дома и стала молотить её кулаками. Потом бросилась плечом на бумажную перегородку — прорвала, словно копьём ударила, упала на пол. Как тебе такой звук?

— Мама, мамочка!

Девочка подбежала к матери в слезах, та стала хлестать её по щекам. Послушай-ка эти звуки!

Эхом прикатилось новое письмо от мужа. Из другого далёкого города.

«Вы не смеете издавать никаких звуков! Вы не смеете хлопать дверями! Вы не смеете открывать окон! Вы не смеете дышать! Вы не смеете заводить часы!»

«Вы, вы, вы…», — шептала жена, роняя слёзы. Потом навсегда перестала издавать звуки. Даже самые тихие. Они с дочерью умерли.

Странно, но муж умер в одной постели с ней.

[1926]

Молитва девственниц

— Видел?

— Видел.

— А ты видел?

— Видел.

Крестьяне собрались на просёлочной дороге. Они пришли с полей, спустились с гор. Лица были нахмурены, все говорили об одном и том же. Уже только по одному тому, что все они вдруг оторвались от своих работ в поле и лесу и собрались здесь по неведомому знаку, можно было предположить, что случилось нечто необычайное. Вид у крестьян был крайне взбудораженный.

Деревня располагалась в котловине. Посередине высился холм. Его огибала река. На вершине холма было кладбище. Крестьяне говорили о том, что каждый из них видел, как белое надгробие покатилось вниз по склону — словно какое-то привидение. Если бы его видели один или два человека, можно было бы счесть это за обман зрения и посмеяться. Однако надгробие видели всё. Так что ни о каком наваждении речи идти не могло. Я смешался с толпой растревоженных крестьян, и мы отправились на кладбище.

Прежде всего мы тщательнейшим образом осмотрели подножие холма и его склоны. Надгробия нигде не было. Потом поднялись к самому кладбищу и стали проверять, все ли надгробия на месте. Ни одна из могил не была потревожена. Крестьяне разволновались ещё больше.

— Ты видел?

— Видел.

— А ты видел?

— Видел.

Вот так, бесконечно повторяя один и тот же вопрос и один и тот же ответ, мы спешно сбежали вниз. Мнения крестьян совпали: это предзнаменование чего-то ужасного. Это чьё-то проклятие — то ли местного бога, то ли какого-то духа, то ли покойника. И нужно устроить моление. И нужно устроить на кладбище обряд изгнания злых духов, чтобы от проклятия избавиться.

Собрали деревенских девушек. Их набралось около двух десятков. Перед наступлением темноты крестьяне окружили их плотным кольцом и отправились к холму. Разумеется, и я присоединился к ним.

В самом центре кладбища девушки построились в ряд, седовласый старец встал перед ними и торжественно произнёс: «О вы, чистые девственницы, смейтесь во весь голос, чтобы животы надорвались. Смейтесь над тем, кто посылает в нашу Деревню несчастье, смейтесь, смехом своим да изгоните его». И тут старик засмеялся сам: «Ха-ха-ха-ха-ха!» Во всю мочь своих здоровых лёгких девственницы стали вторить ему: «Ха-ха-ха!» Захваченный их громогласием, я вдруг тоже присоединился к взрывам хохота, катившегося по склону. «Ха-ха-ха-ха-ха!»

Кто-то из деревенских собрал сухой травы с ветками и запалил костёр. Девушки закружились вокруг адских языков пламени, попадали на землю. Они держались руками за животы, волосы — распущены. Слёзы, выступившие после первых раскатов хохота, высохли, глаза таинственно засверкали. Я подумал, что следовавшие один за другим страшные раскаты могут стереть эту землю в прах. Неистовый танец, белый оскал звериных зубов. Какая страшная дикарская пляска!

Сердца людей, которые хохотали не на жизнь, а на смерть, теперь сияли небесным светом. Вдруг я замолк. Я стоял на коленях перед могильным камнем, освещаемым языками яркого пламени.

— Боги, я чист!

Это был рыдающий от смеха голос, исходивший откуда-то — из места, названия которого я не знал. Крестьяне смеялись вместе с девушками, их хохот накрыл собой весь холм.

— Ха-ха-ха-ха-ха!

Вот девушка уронила гребень. Кто-то втоптал его в землю. С ещё одной свалился пояс, другая запуталась в нём и упала. Огонь перекинулся на него.

[1926]

Катафалк

«Ну что, сестрица? Не знаю уж, зачем я это делаю, но только довожу до твоего сведения, что перестал считать тебя своей женой. Допускаю — моё обращение покажется тебе странным. Ведь, наверное, и ты знаешь, что моя настоящая сестра умерла. И хоть лично я не говорил тебе о её смерти, но ты должна была хоть как-то почувствовать, что потеряла дорогого когда-то человека. Перед самой смертью она ездила к тебе. Вообще-то, это ты должна была поехать к ней. Она знала, что смерть близко, и известила тебя, что хочет повстречаться. Но ты не поехала. Ты знала, что она всё время лежит и умрёт скоро — всё, не будет её… И всё равно не поехала. Это очень нехорошо с твоей стороны. Не ты к ней поехала, а она к тебе. Показывать свой характер перед тем, кто находится на пороге смерти, — это позор. Запомни это. Запомни, что покойница хотела увидеть тебя, а ты к ней не поехала. Если хочешь, чтобы тебя любили, люби и ты. А если в тебе одна злоба — злобой же и вернётся.

Ты всегда была жестокосердна. Ты как будто забыла, что тебе тоже суждено умереть. Вообще-то, я хотел написать тебе о том, что случилось во время похорон. Но перед этим поведаю ещё об одном любопытном деле. Когда сестра умерла, я тут же стал искать её фотографию — чтобы поставить на алтарь. Из недавних нашёл только такую, где вы с ней вдвоём. Все говорили, что нужно тебя от этой фотографии отрезать, но я настаивал, чтобы на могилу поставили фотографию, как она есть. Говорил, что если фотографию разрезать, в рамку её вставлять будет не с руки. В общем, решили тебя на этой фотографии траурной лентой скрыть. Сделали всё аккуратно — чтобы никто не догадался, что под лентой кто-то там ещё есть. Можно истолковать всё это и по-хорошему. Ты ведь знала сестру такой, какая она и есть на этой фотографии. Вот и получается, что будто бы ты тоже на похороны пришла. Раз уж вы такой крепкой связью связаны. Даже родители про свою нелюбовь к тебе позабыли. Надо, говорят, чтобы вместе были. Но сам я по-другому думаю. Лучше бы по отдельности. Потому что в жизни вы порознь были. Это простое соображение, но оно самое сильное. Именно поэтому я думаю, что умереть для неё было правильно.

Ну, а теперь о том, что случилось в день похорон. Ты, наверное, помнишь, что по пути к крематорию проезжаешь под мостом. Так вот, подъезжает катафалк к мосту — тут из соседних автомобилей люди из похоронной конторы повыскакивали, к катафалку бросились — гроб под мостом не пролазит. И тут на мосту поезд загрохотал. Я вверх посмотрел, в окне поезда твоё лицо увидел. Ты про похороны не знала, но что-то, видно, всё равно почувствовала. И отошёл твой поезд от станции N 14-го марта в 16:13.

Я сообщаю тебе всё это вовсе не только потому, чтобы сказать, как я тебя ненавижу. Не хочу сказать, чтобы ты позабыла и ту фотографию на алтаре, и ту любовь, что связывала вас когда-то с сестрой. Не хочу сказать тебе, чтобы ты отправилась на могилу. Мне показалось это настолько смешным — люди льют слёзы перед той самой фотографией, кланяются тебе, жгут благовония возносят молитвы… И не знают, что под лентой — ты. Вот и получается: люди думают, что покойнику почтение оказывают, а выходит — ещё живому. Думают, что с живым разговаривают, а он — уже наполовину покойник. Ты из своего поезда только автомобили и увидела. А это похоронная процессия была».

[1926]

Воробьиное сватовство

Он вдруг оценил по достоинству красоту жертвенного акта, когда преподносишь всего себя кому-то другому. И это был он, он, который уже так привык к уютному одиночеству. Он уяснил, что в жертвенности заключено благородство. Он почувствовал удовлетворение от того, что является всего лишь зёрнышком, предназначение которого — передать из прошлого в будущее жизнь того, кого мы называем человеком. Он был полностью согласен с тем, что принадлежность к человечеству мало в чём по своей сути отличается от принадлежности к минералам и растениям в том смысле, что ты — лишь сучок в борту корабля Жизни, который обречён на плавание в океане Космоса, и твоё бытие ничуть не ценнее бытия других животных и растений.

— Ну как?

Его старшая двоюродная сестра раскрутила серебряную монетку на туалетном столике. Потом прижала ладонью, серьёзно взглянула на брата. Он остановил свой меланхоличный взгляд на её белой руке. Потом радостно воскликнул: «Пусть будет „орёл“!»

— «Орёл»? Только мы с тобой должны сначала решить, что этот «орёл» будет значить. Ну, например, что ты на ней женишься. Или, наоборот, не женишься.

— Женюсь!

— Ну вот, «решка»…

— Неужели?

— Только это и скажешь?

Брат с сестрой рассмеялись. Сестра бросила на пол фотографию его девушки и вышла из комнаты. Сестра была женщиной смешливой. Её чистый смех доносился до него ещё долго. Заслышав его, все мужчины начинали ревновать её.

Он поднял фотографию. Хорошо было бы на ней жениться, раз они так любят друг друга. А ведь сколько ещё в Японии девушек, за которых их судьбу решают отцы и старшие братья! Девушка была прекрасна. Вот только сам он был отвратителен и потерян — он открыл в себе такое, на что и смотреть было противно.

«Когда принимаешь решение, на ком тебе жениться, в любом случае это лотерея. Можно и монетку бросить». Когда сестра сказала это ему, он испытал высокую радость: монетка под её белой ладонью решит его судьбу. Но теперь он понял, что сестра просто дурачила его. Взгляд упал на пруд возле веранды. Он решил попросить у воды показать ему лицо той, что станет его женой, если, конечно, ему не суждено взять в жёны ту девушку на фотографии. Он верил: человек способен видеть сквозь пространство и время. Настолько он был одинок.

Он уставился в воду. И тут в поле его зрения упал коричневый комок, подброшенный ему Богом. Это сорвались с крыши два воробья, сцепившихся в любовном порыве. Они коснулись крылышками воды и разлетелись. Он понял это божественное откровение. «Вот оно что», — прошептал он.

Рябь успокоилась. Он продолжал смотреть на воду. Его сердце стало таким же зеркально гладким, как эта вода. В нём ясно отразился воробышек. Он чирикал. Смысл его чириканья сводился к следующему: «Ты настолько потерян, что покажи я тебе лицо той, кому назначено быть твоей женой в этой жизни, ты вряд ли поверишь. Покажу-ка я тебе ту, которая станет твоей супругой в жизни будущей».

Он сказал птичке: «Спасибо тебе! Если мне суждено переродиться воробьём и взять тебя в жёны, тогда я женюсь на этой Девушке в жизни нынешней. Тот, кому довелось увидеть будущее, не должен бояться настоящего. Спасибо тебе, моя жена из будущего, что ты стала моей свахой».

Посмотрев просветлевшим взглядом на фотографию, он ощутил величие Бога.

[1926]

Бог есть!

Наступил вечер. Его поразила звезда над горой — будто с наступлением темноты зажёгся газовый фонарь. Такую яркую звезду он видел впервые. Под её светом сильнее чувствовался ночной холод. Он бежал обратно в гостиницу, ощущая себя лисой. Под его ногами стелилась дорожка, посыпанная белой галькой. Ветер не тревожил опавшие листья.

Он вбежал в баню, плюхнулся в бассейн с горячей водой. Когда провёл мочалкой по щеке, ему показалось, что ледяная звезда скатилась с лица.

— Холодно стало. На Новый год тоже здесь останетесь?

Он поднял голову. Это был птичник, который захаживал в гостиницу.

— Нет, думаю теперь через горы на юг податься.

— Вот это хорошо. Несколько лет назад мы на юг ездили. В Минамияма. Когда зима настаёт, мне туда обратно хочется.

При разговоре птичник не смотрел на собеседника. Постоялец метнул на него вороватый взгляд. Тот был занят каким-то странным делом. Он стоял на коленях в воде, протянув руки к жене, которая сидела на бортике бассейна. Он мыл ей грудь. Она же подалась вперёд — будто собиралась накормить мужа своим молоком. Болезненная и худосочная, груди маленькие, словно белые чашечки для сакэ. Тело у неё никогда не станет по-женски округлым, не потеряет девичьей угловатой чистоты. Гибкое тело — словно стебель, поддерживающий цветок.

— На юге хорошо. Вы ведь в Минамияма первый раз будете?

— Да нет. Лет пять назад уже ездил туда.

— Правда?

Поддерживая одной рукой жену за спину, птичник смывал мыльную пену с её груди.

— Там ещё дед один парализованный был. В чайном домике. Интересно, жив он ещё?

Сказав так, он ощутил неловкость. Ведь и жена птичника тоже, похоже, была наполовину парализованной.

— Дед? В чайном домике? Кто бы это мог быть?

Птичник взглянул на него через плечо. Жена спокойно сказала: «Этот дед умер года три назад».

— Вот ведь как…

Теперь он впервые увидел лицо женщины. И тут же отвёл глаза, откинулся, закрыл лицо полотенцем.

Он узнал её. Ему захотелось раствориться в клубах пара, поднимавшихся из бассейна. Ему стало стыдно за свою наготу. Пять лет назад он жестоко обидел её. Всё это время совесть мучила его. И всё это время он желал её. И вот надо же — встретить её здесь… Жестоко. Ему стало трудно дышать, он снял полотенце с лица.

Птичник больше не обращал на него внимания. Он поднялся из воды, зашёл к жене со спины. «А теперь мы с тобой окунёмся разочек».

Жена чуть развела острые локти в стороны. Птичник просунул руки у неё под мышками и легко поднял её. Она собралась в комок, словно кошка. Волны, образовавшиеся при её погружении в воду, ласково коснулись подбородка постояльца.

Птичник тоже опустился в бассейн, стал шумно плескать водой на свою плешивую голову. Постоялец внимательно наблюдал за женщиной. Она нахмурилась, плотно закрыла глаза, будто бы вода в бассейне жгла ей кожу. Её волосы, которым он поразился ещё пять лет назад, сами собой распустились под собственной благородной тяжестью.

Бассейн был таким большим, что в нём можно было плавать. Она же сидела в воде неподвижно и ни на кого не обращала внимания. Он безмолвно просил у неё прощения. Просил горячо — будто молился. Может быть, болезнь поразила её в наказание за его грех? Белизна её поникшего тела говорила ему о том, что она стала несчастной из-за него.

Постояльцы гостиницы часто судачили о том, как трогательно заботится птичник о своей жене. Её болезнь была для него своего рода поэтическим вдохновением, которое заставляло этого сорокалетнего мужчину каждый день взваливать на себя жену и нести её купать. Однако обычно он отправлялся не в гостиницу, а в деревенскую баню, и потому наш постоялец не имел возможности увидеть её лицом к лицу.

Совершенно не замечая присутствия других людей, птичник поднялся из бассейна и стал расправлять одежду жены. Тщательно разложив на бортике нижнее бельё и кимоно, он поднял её из воды. Птичник обхватил её сзади, а она снова, словно кошка, собралась в комок. Её круглые колени заставляли вспомнить про опаловый камень в перстне. Муж усадил её на кимоно, пальцем поднял её подбородок, вытер шею, расчесал волосы. Потом стал одевать — словно окружая пестик лепестками.

Когда пояс был завязан, муж бережно вскинул её на спину и двинулся в обратный путь берегом реки. Луна освещала их своим мутным светом. Он обнимал жену, некрасиво заведя руки за спину. Её ступни были меньше закрывших их ладоней.

Когда они ушли, постоялец заплакал. Его слёзы капали в горячую воду. Сами собой губы его произнесли: «Бог есть!»

Он понял, что ошибался, когда взваливал на себя вину за её несчастье. Он понял, что переоценил свои силы. Он понял, что человек не может сделать другого несчастным. Он понял, что ему не нужно было просить у неё прощения. Он понял, какое это высокомерие — полагать, что обидчик — сильнее обиженного. Он понял, что человек не может обидеть человека.

— О Боже, я проиграл Тебе!

Он слушал, как струится река, и этот звук заставлял его течь вместе с ней.

[1926]

Счастье

«Дорогая сестра! Извини, что так долго не писал тебе. Надеюсь, у тебя всё в порядке. В твоей Японии тоже, наверное, страшно холодно. У нас в Маньчжурии каждый день стоят морозы — градусов двадцать или даже больше. Окна — в ледяных узорах. Ты меня знаешь — я же здоровый, но и у меня потрескалась кожа на руках, пальцы ног — обморожены. Ковыляю. Удивляться нечему. Встаю в пять, варю рис, похлёбку, кипячу воду. Завтрак подаю в шесть. Потом мою посуду. Холодной водой. Уроки начинаются в девять, но до половины девятого я занимаюсь домашними делами. Самое противное — убирать дом и мыть уборную. Конечно же, холодной водой.

Уроки кончаются в пол-третьего или в три. Если не успеваю вернуться через полчаса домой, за ужином меня ругают. Вернулся — снова уборка, колю дрова на завтра. Когда поднимается метель, ничего не видать. Руки и ноги ноют от холода. Снег задувает за воротник. Из трещин на коже сочится кровь, плачу. Потом готовлю ужин. Ужинаем в пять, потом убираю со стола. Потом смотрю за Сабуро, пока он не заснёт. Учиться некогда.

По воскресеньям стираюсь в холодной воде — рубашки, брюки, иногда отцовские носки и перчатки. Если остаётся время, сижу с Сабуро. Вот так. Деньги на книжки и тетрадки двадцать раз просить надо. Ругаются-ругаются, потом дадут. Только всё равно этого не хватает, учителя сердятся. Учиться стал плохо и как-то ослаб.

И на Новый год — одна работа. Родители ели очень вкусно, а мне дали только один мандарин. И на том спасибо. Второго января у меня подгорел рис. Отец мне влепил такую оплеуху, что у меня искры из глаз посыпались. И даже сейчас голова иногда ужасно болеть начинает.

Вот уже десять проклятых лет прошло с тех пор, как этот чёртов отец забрал меня от бабушки с дедушкой и привёз в эту холоднющую Маньчжурию. Мне тогда шесть лет было. Отчего я таким несчастным родился? Каждый день меня колотят, словно скотину. А что я им плохого сделал? А мать только и делает, что придирается.

Но ничего, через месяц закончу шестой класс и уйду из этого проклятого дома. Поеду в Осака, поступлю на фирму, стану учиться „на отлично“ в вечерней школе.

И ты, Катико, тоже будь здорова. Передавай привет бабушке с дедушкой. До свидания».

Катико сидела смирно, пока он читал это письмо, которое ему удалось вырвать из её рук.

— Да они из мальчика домработницу сделали! Неужели они так над мальчишкой измываются?

— Даже взрослый такого не выдержит.

— Да, даже взрослый, — повторил он за ней, вложив в эти слова всё своё сочувствие. — А тебе в Маньчжурии так же доставалось?

— Ещё хуже.

Теперь он впервые по-настоящему понял, почему Катико сбежала из Маньчжурии в Японию, когда ей было всего тринадцать лет. А до этого просто удивлялся её смелости.

— И что ты теперь собираешься делать с ним?

— Отдам в школу. Отдам в школу, чего бы это мне ни стоило.

— Тогда следует сейчас же послать ему денег на билет.

— Не годится. Его тут же снимут с поезда. А если не снимут, так на корабле уже точно поймают. Отец хочет продать его этой весной, когда кончится учебный год. Мне мачеха каждый день тоже говорила: продам тебя, обязательно продам. Когда его продадут, тогда выкуплю его.

— Как же ты узнаешь, где он? Продадут его — и всё, пропал в этой Маньчжурии.

— А больше ничего не придумаешь. Если его по дороге схватят и вернут домой, они же убьют его.

Катико опустила голову.

Катико ухаживала за этим мужчиной уже год. Он был болен. Уже целый год она была с ним, заботилась. Он начинал ощущать, что не может расстаться с ней. Люди же говорили, что он, человек женатый, разрушит ей жизнь. Мол, уж слишком сильно он её любит. Но он решил — пусть будет как будет. И вот теперь это письмо. Оно заставило его похолодеть. Как он смеет предлагать ей несчастное будущее, ей, которая сбежала от жизни ещё более ужасной, чем та, о которой говорил её брат? И здесь никакая любовь не была оправданием. Он поднялся над своей болью и принял решение. Он отправится в Маньчжурию. Он вырвет её брата из рук мачехи. Потом устроит его учиться.

Он ощутил себя счастливым. Если он станет помогать мальчику, будет возможность время от времени видеть Катико. А сделать мальчика счастливым — в его силах. А сделать счастливым хоть одного человека — значит сделать счастливым себя.

[1926]

Ладони, сведённые воедино

1

Рокот волн нарастал. Он поднял штору. В море блистали огоньки рыбацких судов. Они казались дальше, чем когда он смотрел в окно в последний раз. На море опускался туман.

Он обвёл взглядом спальню, и у него похолодело внутри. Перед ним простиралась только белоснежная простыня. Под ней покоилось тело жены, вжатое в мягкий матрас — поверхность постели была ровной, и только в изголовье вырастало её лицо. Она спала. Он пристально посмотрел на неё, потом тихо заплакал.

Под светом луны простыня казалась упавшим с неба листом бумаги. Потом вдруг от окна стал исходить какой-то ужас. Он опустил штору и подошёл к постели. Положил локти на нарядную подушку и какое-то время наблюдал за женой. Потом ладони его соскользнули к коленям. Вжался головой в круглую железную ножку кровати, лоб заломило от холода. Сложил ладони в молитвенном жесте.

— Перестань, мне так не нравится. Я ещё жива!

— Не спишь?

— И не думала. Так, мечтала.

В ту секунду, когда она посмотрела на него, грудь её выгнулась луком, а белоснежная простыня взгорбилась теплом. Он слегка коснулся простыни: «Море туманится».

— А корабли ещё в море?

— Да.

— Но ведь опустился туман?

— Он не такой густой. Спокойной ночи.

Он положил руку на простыню и поцеловал её в лоб.

— Перестань. Когда мы рядом стоим — это одно, а так — будто покойницу целуешь.

2

Складывать ладони в молитвенном жесте он привык с детства.

Он рос вдвоём с дедом в городке, окружённом горами — родители умерли рано. Дед был слепым. Он часто подводил малолетнего внука к буддийскому алтарю. Он брал в свои руки крошечные ладошки внука и сводил их вместе. Внук удивлялся, какие у деда холодные руки.

Внук рос упрямым. Говорил дерзости. Дед плакал и звал монаха из горного храма. В его присутствии внук всегда успокаивался. Когда монах усаживался с закрытыми глазами перед внуком, его руки были плотно сведены в торжественном молитвенном жесте. Когда внук видел эти ладони, холодок бежал по его коже. И когда монах уходил, внук точно так же тихонечко усаживался перед дедом. Дед не видел его — его глазницы зияли пустотой, но он знал, что сердце мальчика очистилось.

Вот так мальчик и уверовал во всемогущество сведённых воедино ладоней. Он был сиротой, и многие ему помогали. Сам же он многим сотворил зло. Были две вещи, которым он так и не выучился. Он не умел благодарить и просить прощения — оттого, что не научился смотреть в глаза. Живя по людям, он не мог дождаться минуты, когда заберётся в постель. Перед сном он привык складывать ладони вместе. Он верил, что так он сумеет выразить то, что не умел сказать словами.

3

В тени павлонии зацвели огоньки граната.

Потом голуби вернулись с сосен на крышу над его кабинетом.

Потом задрожали лучи луны, возвещая конец сезона дождей.

Днём и вечером он упорно сидел у окна. Ладони его были сложены вместе. Жена оставила ему короткую записку, в которой сообщала, что ушла к своему прежнему возлюбленному. Он молился о её возвращении.

Слух его обострился. Теперь он слышал, как за десяток кварталов звучит свисток, возвещающий отправление поезда. Шарканье бесчисленных ног слышалось ему далёким дождём.

Через какое-то время ему привиделась жена. Он полдня смотрел на белую дорогу и потом вступил на неё. Навстречу шла жена. Он похлопал её по спине. Она смотрела на него, как ни в чём не бывало. «С возвращением. Хорошо, что ты вернулась». Жена прислонилась к нему и уткнулась лицом в плечо. Они медленно пошли вместе. Он сказал: «Ты сидела на вокзальной скамеечке и кусала ручку зонта».

— Ты меня видел?

— Я тебя видел.

— Почему не окликнул?

— Я наблюдал за тобой из окна нашего дома.

— Неужели?

— Я увидел тебя и вышел встречать.

— Ты неправ.

— Только это ты и хочешь сказать?

— Нет, не только.

— В половине восьмого я вдруг подумал, что ты должна вернуться. Я точно знал, что ты вернёшься.

— Хватит, я уже умерла. Я вспомнила, как в нашу первую ночь ты сидел передо мной со сложенными ладонями, как будто перед покойницей. И я тогда умерла.

— Это случилось тогда?

— Извини, но я больше никуда не пойду.

И тогда он вдруг ощутил, что хочет ради проверки своих сил сложить ладони и помолиться за всех женщин на этом свете.

[1926]

Рыбки на крыше

В изголовье постели Тиёко стояло большое зеркало в раме из красного дерева. Распустив волосы и положив щёку на белую подушку, она каждый день смотрела в него. Через какое-то время в зеркало вплывали десятки редкостных золотых рыбок — красные искусственные цветы в аквариуме. Иногда в зеркале вместе с ними отражалась и луна.

Но это была не та луна, свет которой проникает через окошко. Тиёко видела в зеркале отражение той луны, которая освещала аквариумы на плоской крыше дома. Зеркало было для неё серебряным занавесом, который отделяет наш мир от снов и привидений. Видения были так ярки, что её душа истиралась о них, словно игла граммофона о пластинку. Тиёко не могла расстаться со своей кроватью и некрасиво старилась на ней. И только в раскинутых по белой подушке чёрных волосах оставалась прежняя красота.

Однажды ночью Тиёко увидела, как тонкокрылая бабочка медленно карабкается по раме зеркала. Тиёко вскочила с постели и отчаянно забарабанила в дверь отцовской комнаты.

— Папа! Папа! Папа!

Вцепившись побелевшими пальцами в отцовский рукав, она потащила его на крышу.

Одна рыбка всплыла на поверхность. Она была мертва. Её живот вздулся, как если бы она была беременна каким-то диковинным существом.

— Папочка, прости меня! Не сердись! Ну прости же! Я ведь и ночами не сплю, сторожу их!

Отец молчал. Он смотрел на свои аквариумы так, как если бы перед ним стояло шесть гробов.

Отец завёл аквариумы и стал разводить золотых рыбок после того, как вернулся из Пекина. Долгие годы он прожил там с наложницей. Тиёко была её дочерью. Он вернулся в Японию, когда ей было шестнадцать лет.

Была зима. В обшарпанной комнате стояли как попало стулья и столы, привезённые из Пекина. Сводная сестра Тиёко сидела на стуле. Она была старше Тиёко. Тиёко сидела перед ней на полу.

— Я скоро выйду замуж, жить здесь больше не стану. Но хочу, чтобы ты твёрдо запомнила: ты — не дочь моего отца. Тебя привели к нам, мать о тебе заботится. Но это всё.

Тиёко смотрела в пол. Сестра положила ноги ей на плечи, носком приподняла подбородок, заставила смотреть в глаза. Тиёко обняла её ноги и заплакала. Сестра просунула ступни ей за пазуху.

— Какая у тебя грудь горячая! Сними-ка носки, погрей меня!

Плача и не вынимая ног из-за пазухи, Тиёко разула сестру, прижала к груди холодные ступни.

Дом вскоре переделали на западный лад. Отец устроил на крыше шесть аквариумов и пропадал там с утра до вечера, ухаживая за золотыми рыбками. Он приглашал специалистов со всей страны, ездил с рыбками за сотни километров на выставки.

Через какое-то время ухаживать за рыбками стала Тиёко. Она становилась всё подавленнее, одни рыбки стояли у неё перед глазами.

Мать Тиёко вернулась в Японию, жила отдельно, мучалась от жутких истерик. Когда отходила от них, вся чернела, не говорила ни слова. Красота её ничуть не померкла с пекинских времён, но кожа как-то неприятно потемнела.

В доме бывало немало молодых людей, многие из них пытались ухаживать за Тиёко. Она отвечала им так: «Принеси-ка мотыля. Рыбки его любят».

— А где я его тебе найду?

— Поищи на болоте.

Вот так, уставившись в своё зеркало, она и старилась. Ей было уже двадцать шесть.

Отец умер, вскрыли конверт с завещанием. Там было сказано, что Тиёко ему не дочь. Она ушла плакать к себе. Взглянула в зеркало и с воплями взлетела по лестнице к рыбкам.

Откуда здесь её мать? Она стояла возле аквариума. Лицо её было чёрным, щёки оттопыривались рыбками. Изо рта высовывался порядочный хвост. Он шевелился, словно язык. Хотя мать увидела Тиёко, она продолжала сосредоточенно жевать.

— Папа! — закричала Тиёко и ударила мать. Мать упала на облицованный плиткой пол и умерла. Рыбка торчала у неё изо рта.

Теперь Тиёко была свободна от родителей. Прекрасная молодость вернулась к ней, она отправилась в путешествие за счастьем.

[1926]

Ногти

Бедная девушка сняла комнату на втором этаже такого же бедного дома. Она ждала появления своего возлюбленного для заключения брачных уз, однако каждый вечер к ней приходил не тот, кого она ждала. Дом стоял так, что другие строения заслоняли утреннее солнце. Девушка часто стирала бельё на заднем дворе. На ногах у неё были потрёпанные мужские сандалии.

Каждый вечер самые разные мужчины заученно произносили одну и ту же фразу: «Ну и дела! У тебя что, даже сетки от комаров нет?»

— Мне очень неловко, но только я не сплю всю ночь напролёт, комаров отгоняю. Так что извините, пожалуйста.

Девушка зажгла пропитанный специальным раствором зелёный шнур, чтобы выкурить комаров. Она любила погасить лампу и смотреть, как тлеет шнур. В это время она вспоминала детство. Тогда ей часто приходилось опахивать веером мужчин. Она видела этот веер во сне.

Настала осень, какой-то старик поднялся к ней.

— Может, сетку от комаров повесишь?

— Мне очень неловко, но только я не сплю всю ночь напролёт, комаров отгоняю. Так что извините, пожалуйста.

— Вот оно что. Погоди-ка минутку.

Старик встал, девушка вцепилась в него.

— До самого утра комаров гонять буду. Совсем спать не буду.

— Не беспокойся, я мигом.

Старик ушёл. Не гася лампы, девушка подожгла шнур. Она была одна в ярко освещённой комнате и не могла вспомнить своё детство.

Старик вернулся через час. Девушка бросилась ему навстречу.

— Хорошо, что крюки в потолке уже забиты.

Старик повесил новенькую белую сетку в этой жалкой комнате. Девушка зашла под неё, раздвинула полы. От этого прикосновения сердце её забилось быстрее. «Я точно знала, что вы вернётесь, оттого и лампу не погасила. Как хорошо при свете на сетку смотреть!»

В этот же миг она погрузилась в глубокий сон, которого была лишена так долго. Она даже не видела, как ушёл старик. Её разбудил голос её любимого.

— Ну вот, завтра мы наконец-то поженимся! Ого, какая у нас чудесная сетка! Прямо сердце радуется!

Он снял сетку с крючьев, вытащил из-под неё свою невесту, положил её поверх.

— Сядь-ка прямо. Ну, прямо святая на лотосе! И вся комната стала белой и чистой — как ты!

Девушка чувствовала кожей белизну сетки. Вот так и должна ощущать себя невеста.

«А теперь я постригу ногти на ногах».

Усевшись на сетке, закрывавшей собой всю комнату, она как ни в чём не бывало стала обрезать свои длинные запущенные ногти.

[1926]

Девушка из Суруга

Поезд подошёл к перрону в Готэмба. Девушка согнула ноги кузнечиком и уселась на коленки лицом к платформе, прижавшись носом к стеклу. На платформе толпились её школьные подружки, они по-детски подмигивали ей. «Хотела бы и я жить в Готэмба. А то подумать только — целых полтора часа ехать!» — сказала девушка так скучно, что, казалось, её скулы сейчас сведёт от зевоты.

В Готэмба поезд всегда пустеет. Тот, кому доводилось путешествовать не экспрессом, а обычной электричкой с остановками на каждой станции, верно, замечал это. И только с семи до восьми утра и с двух до трёх — днём — он как будто наполняется ароматом цветов: стайки девушек едут в школу или уже возвращаются домой. Несмотря на гомон, на душе сразу становится светлее. Но это отрадное время длится недолго. Через десять минут пути поезд прибывает на следующую остановку — и девушек уже нет, след простыл. За время своих путешествий мне пришлось повидать многих.

Моё нынешнее путешествие не казалось мне долгим. Мне приходилось ездить из Идзу в Токио. Я жил тогда в горах Идзу. Путь мой лежал до Мисима, где я пересаживался на ветку Токайдо. И как-то само собой получалось, что каждый раз поездка приходилась на это отрадное время. В поезде оказывались девушки из школ в Нумадзу и Мисима. Мне приходилось ездить в Токио один или два раза в месяц и за полтора года я запомнил в лицо пару десятков этих школьниц. Мне вспомнилось время, когда и я сам ездил в школу на электричке. А теперь я более-менее знал, в каком вагоне окажется каждая из этих девушек.

И на сей раз я снова занял место во втором вагоне от хвоста. Когда девушка упомянула про полтора часа, она имела в виду путь от Нумадзу до Суруга. Она жила в Суруга. Тот, кто путешествовал дальше Хаконэ, знает это место. Суруга — это город, где из окон и двора большой ткацкой фабрики, расположенной на другом берегу реки, работницы машут поезду белыми платочками. Девушка была, наверное, дочерью главного инженера или кого-то в том же роде. Она всегда садилась во второй вагон от хвоста. Она здесь — самая красивая и живая.

Каждый день — полтора часа туда, полтора — обратно. Многовато для этого оленёнка. Устаёт. Сейчас зима. Значит она встаёт, когда ещё темно, возвращается, когда уже снова стемнело. Вот и этот поезд прибудет в Суруга в 17:18. Но для меня эти полтора часа слишком коротки. Слишком коротким кажется то время, когда я украдкой наблюдаю, как она достаёт из портфеля свои учебники, вяжет, перешучивается с подругой, которая уселась рядом с ней. И вот Готэмба — мне осталось смотреть на неё всего двадцать минут.

Вместе с ней я провожал взглядом её подружек, уходивших по мокрой от дождя платформе. Стоял декабрь, и потому в наступающих сумерках уже зажёгся влажно поблёскивавший фонарь. Весёлый лесной пожар в сокрытых теменью горах.

Когда моя девушка стала переговариваться со своей соклассницей, её лицо вдруг посерьёзнело. В марте она заканчивает школу. Будет поступать в женский колледж в Токио. Вот о чём они говорили.

Вот и Суруга. Здесь исчезнет и она. Ливень хлещет по окну, к которому я прильнул, провожая её. Как только она вышла на платформу, её окликнула подруга. Моя красавица подбежала к ней и крепко обняла.

— Я тебя ждала. Вообще-то я хотела уехать на двухчасовом поезде, но я так хотела увидеть тебя…

Две девушки стояли под одним зонтом, лица их почти соприкасались, они о чём-то оживлённо болтали. Раздался свисток. Та, другая, девушка впрыгнула в вагон, высунула голову из окна.

— Когда я перееду в Токио, ты можешь приходить ко мне в общежитие.

— Я не могу!

— Почему?

У обеих лица погрустнели. Девушка, похоже, работала на ткацкой фабрике. Наверное, она бросит её и уедет в Токио. А сейчас она прождала на вокзале почти три часа, чтобы повидаться с подругой.

— Увидимся в Токио!

— Да.

— До свидания!

— До свидания!

Спина фабричной девушки была исхлёстана дождём. Наверное, так же, как и спина будущей студентки.

[1927]

Женщина

У дзэнского монаха из призамкового города голова была похожа на тыкву-горлянку. Он спросил у молодого самурая, который только что вошёл в храм через главные ворота:

— Когда вы шли сюда, видели пожар?

— Да, видел. Там была женщина — плакала навзрыд, причитала, что, мол, муж её на пожаре сгорел. Так жалко её было.

— Ха-ха-ха! Её плач — сплошное притворство.

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду то, что на самом деле эта женщина рада-радешенька, что осталась без мужа. Полагаю, тут замешан другой мужчина. Она напоила мужа до полного бесчувствия, позвала любовника, тот проломил бедняге голову, а потом они подожгли дом. Полагаю, что так оно и было.

— Да это просто сплетни!

— Вовсе нет. Её плач…

— Что — её плач?

— Человеческое ухо ничем ведь не отличается от уха самого Будды…

— Гм… Если вы правы, то эта женщина — настоящее чудовище!

Самурай нахмурил брови и выбежал за ворота. Вскоре он вернулся.

— Учитель…

— Что скажете?

— Я совершил возмездие — одним ударом меча.

— Ха-ха-ха! Вот оно, значит, как…

— Да, я убил её. Но, выхватив меч, я вдруг усомнился в ваших словах. Женщина безутешно рыдала, обняв обгоревший труп. Увидев обнажённый меч, она протянула ко мне руки: «Вы ведь убьёте меня? Вы ведь отправите меня к моему мужу? Спасибо, спасибо вам!» Так и умерла — с улыбкой.

— Всё правильно, так и должно было быть.

— То есть как это?!

— Когда я наблюдал за ней, то были лживые слёзы. Когда мимо проходили вы, господин, она плакала по-настоящему.

— Хоть ты и монах, да, видно, любишь дурачить людей?

— Похоже, господин, ваши уши — не уши Будды.

— Из-за тебя я осквернил свой меч! Что теперь прикажешь мне делать?

— Позвольте, я смою с него скверну. Прошу вас, достаньте меч из ножен.

— Для того, чтобы снять с плеч твою пустую тыкву, монах?

— Этим вы ещё больше оскверните свой меч.

— Раз так…

— Не спешите, дайте его мне.

Самурай неохотно протянул меч монаху. Тот взял его и вдруг — «Хэ!» — изо всех сил метнул его в сторону стоявшего неподалёку надгробия. Просвистев в воздухе, меч вонзился в него. Из камня закапала алая кровь.

— Что это?!

— Это кровь убитого мужа.

— Кровь мужа?

— Это кровь его жены.

— Что?! Монах, ты, видно, решил доконать меня своим колдовством!

— Нет тут никакого колдовства. Под этим надгробием испокон веков хоронил своих мертвецов род того мужчины, что сгорел сегодня в пожаре.

Самурая забила дрожь.

— Учитель! Этот славный меч испокон веков передавался в нашем роду от отца к сыну, поэтому…

— Не лучше ли будет извлечь его, да?

Самурай кивнул и взялся за рукоятку. Но когда он потянул меч к себе, надгробный камень покачнулся и рухнул на землю. Остриё клинка со звоном обломилось, а рана на теле камня на глазах затянулась зелёным мхом — не осталось и царапины.

— А-а! Чудеса!

Ноги самурая подкосились, он где стоял, там и сел, глядя на сломанный меч.

А монах лёгкой походкой направился к храму, бросив мимоходом:

— Пора помолиться.

[1927]

Перевод Сергея Смолякова

Страшная любовь

Он страстно любил свою жену и думал, что смерть её в расцвете лет — это наказание, ниспосланное ему небом за чрезмерную страсть к одной-единственной женщине. Он был уверен, что умерла она из-за его безумной любви — это была единственная причина смерти, ничего другого просто не приходило в голову.

С тех пор, как умерла жена, он стал сторониться женщин и отказался даже от женской прислуги — стряпали и убирали в доме мужчины. Нельзя сказать, что все женщины стали ему ненавистны, нет: просто они напоминали ему покойную жену. Ведь любая женщина, стоя у плиты, так же пахнет жареной рыбой, как когда-то пахло и от его жены. Да, смерть её — это тяжёлое наказание за чрезмерную любовь, — окончательно уверившись в этом, он примирился и с тем, что остаток своей жизни должен будет прожить в одиночестве.

Но одна женщина всё-таки жила в его доме, и с этим ничего нельзя было поделать. Никто в целом свете не был так похож на его покойную жену, как она.

Его дочери недавно исполнилось пятнадцать лет, она только что начала посещать женскую школу.

Однажды глубокой ночью он увидел, как в её комнате зажёгся свет. Он чуть-чуть раздвинул створки перегородки и заглянул к ней. Сидя на полу скрестив ноги и опустив голову, девушка что-то резала маленькими ножницами. На следующее утро, как только дочь ушла в школу, он отыскал эти ножницы и вздрогнул от холода, прикоснувшись к острым лезвиям.

На следующую ночь в её комнате снова зажёгся свет, и он опять приник глазами к щели в раздвижной перегородке. Дочь сгребла с пола белое покрывало, взяла свёрток и вышла из комнаты. Послышался звук льющейся из крана воды. Через некоторое время она внесла жаровню, раздула тлеющие угли и накрыла их покрывалом. С отрешённым видом села на пол, опустила голову и заплакала. Наплакавшись, утёрла слёзы и, всхлипывая, стала стричь ногти — тут же, на покрывале. Потом, когда дочь сворачивала и убирала его, обрезки ногтей, наверное, упали в жаровню — его чуть не вырвало от запаха палёной роговицы.

Ему приснился сон: покойная жена рассказала дочери о его ночном шпионстве.

Дочь перестала смотреть ему в глаза. Он понял, что не любит её. Когда-нибудь из-за любви к этой девушке другой мужчина будет терпеть такие же муки, примет ту же кару — он содрогался при одной мысли об этом.

Наконец, однажды ночью дочь нацелила нож на его горло. Он знал, что это рано или поздно случится, и примирился с мыслью, что и это — наказание за чрезмерную, невыносимую любовь к жене. Поэтому он тихо закрыл глаза. Уже твёрдо зная, что дочь убьёт врага своей матери, он спокойно ждал прикосновения холодного лезвия.

[1927]

Перевод Сергея Смолякова

История

Дорога была слишком хороша для этой затерявшейся в горах деревушки. Преодолев перевал к югу от деревни, она пересекала полуостров. Как только её проложили, по деревне поползли слухи: скоро будет война, и по дороге станут переправлять солдат и пушки на южную оконечность полуострова.

Для того, чтобы добраться до горячего источника, расположенного на другом берегу реки, жители деревни, как и встарь, переходили над скалами по висячему мосту. Собственно говоря, источник бил не на берегу, а со дна, у самого берега. На бортике купальни сидели трясогузки и стучали хвостами по старой каменной кладке.

Пушек на дороге пока не видели, но машины проезжали, и однажды на одной из них приехал богатый старик. Он сказал, что чистая белизна скал по берегам горной реки тронула его сердце, и построил себе дом. Он провёл себе горячую воду из основного источника, а затем дотянул трубы до центра деревни, где и построил под персиковыми деревьями общественную купальню. Её так и назвали — «Персиковый источник». Вечерами деревенские девушки испуганно подпрыгивали в воде всякий раз, когда спелый персик с грохотом падал на оцинкованную крышу купальни.

Старик проложил вдоль берега реки дорожку, расширил старую купальню, сделал бетонные бортики. Кроме того, он купил пустующие земли по берегу реки, где росли только ромашки да бурьян. Деревенские жители нарадоваться не могли на всё это.

Через десять лет старику зачем-то понадобилось взрывать землю возле старой купальни. Что ж, это была его земля. Воды сразу стало меньше, да и горячей её уже трудно было назвать. Из развороченной земли, как из адского котла, столбом поднимался пар.

Деревенские жители переглядывались-переглядывались, а потом отправились к своему благодетелю. Старик засмеялся:

— Да не волнуйтесь вы! Это для вас я перекапываю источник. На этом месте я отстрою купальню на тысячу человек!

Как сказал, так и сделал. Новая купальня была роскошна: облицована плиткой цвета морской воды, на крыше — большая удобная раздевалка.

Старик лакомился свежими овощами и зеленью, которые приносили ему благодарные крестьяне, и слагал стихи в классическом стиле, воспевающие красоту горной реки. А меж тем опавшие листья дуба погребли под собой остатки старой купальни…

Когда старик умер, деревня установила в его честь обелиск с благодарственной надписью.

На церемонию открытия памятника приехал сын покойного. Не прошло и двух недель, как он начал строить гостиницу. Общественную купальню обнесли каменной стеной — теперь это была собственность гостиницы.

Деревня зароптала, но молодой хозяин лишь презрительно усмехался.

— Этот чертёнок совсем не похож на своего отца. Разве может он понять — кем был покойный господин… — говорили деревенские.

— Чепуха! Я сын своего отца, только не так труслив, как он. Поэтому и живу как хочу — не то, что он.

— Ваш отец не заслужил таких слов… Из-за вас стало противно ходить по дороге, проложенной покойным господином!

— Эх вы, глупцы! Та тропинка годится разве что для велосипедистов! Вы удивлены, увидев, куда привела вас дорожка, проложенная моим отцом. А теперь откройте глаза пошире и представьте себе, куда стремится настоящая дорога, по которой мчатся автомобили!

[1927]

Перевод Сергея Смолякова

Прах божий

Касахара Сэйити, главный управляющий пригородной железнодорожной компании; Такамура Токидзюро, актёр, специализирующийся на ролях в исторических фильмах; Цудзии Морио, студент частного медицинского института; Сакума Бэндзи, владелец ресторана «Кантон», — все они получили одно и то же письмо от официантки Юмико из кафе «Цапля».

«Я посылаю тебе прах. Прах бога. Младенец жил полтора дня. Он родился слабеньким. Я видела, как сестра взяла его за ножки и перевернула вниз головой. Только тогда он закричал. Вчера мне сказали, что он пару раз зевнул перед дневным сном и умер. И ребёнок в соседней кроватке — конечно же он родился на два месяца недоношенным — пописал сразу после того, как появился на свет, и тоже тут же умер.

Мой мальчик не был похож ни на кого. На меня — тоже совсем не похож. Совсем как куколка, такая красивая, каких и не бывает. Никаких родинок или отметин. Щёчки кругленькие, между сомкнутых губ чуть-чуть проступила кровь. Больше я ничего не помню. Все сёстры говорили, какая у него красивая белая кожица.

Но если ему было суждено жить больным и несчастным, хорошо, что он умер, не отведав моего молока, не успев улыбнуться. Но я плакала взахлёб по этому мальчику, который не был похож ни на кого. Наверное, своим младенческим, нет, своим утробным сердцем он печалился потому, что ему нельзя походить ни на кого. И потому он покинул этот мир до того, как обозначится сходство.

Ты, нет все вы — давайте уж называть вещи своими именами — любой из вас сделал бы совершенно отсутствующее лицо, узнай он, что я сплю с тысячью мужчин. Потому что для вас это так же безразлично, как количество кирпичей, из которых построен дом. Но как вы все засуетились, когда узнали, что я беременна! Каждый из вас притащился со своим мужским микроскопом, чтобы выведать мои женские тайны!

В старых книгах говорится об одном святом монахе. Его звали Хакуин. Так вот, этот Хакуин взял на руки ребёнка женщины, которую он видел в первый раз, и сказал: „Это мой ребёнок“. Моему ребёнку тоже помог бог. Когда он был ещё в утробе и тревожно думал, на кого он будет похож, бог сказал: „Дорогое дитя! Стань похожим на меня. Ибо ты — мой сын“.

И потому, что моему ребёнку пришлось мучиться такими мыслями, я не назову имени того, на кого я хотела бы, чтобы он был похож. И потому каждому из вас посылаю часть его праха».

Главный управляющий Касахара воровато запрятал белый пакетик в карман и осторожно раскрыл его в автомобиле. Возвратясь в кабинет, он позвал хорошенькую секретаршу. Вместе с пачкой презервативов он достал и белый пакетик. Принюхиваясь к запаху пепла, владелец ресторана Сакума открыл сейф и положил пакетик с прахом на место вчерашней выручки, которую следовало сдать в банк.

Студент Цудзии ехал в электричке. Поезд дёрнулся, студентка, с кожей белой, как лилия, своей крепенькой задницей прижалась к нему и раздавила пакетик. «Вот бы на ней жениться!» — как ни в чём не бывало подумал студент.

Актёр Такамура сунул пакетик в потайной карман, где он держал презервативы с усиками и гишпанскую мушку, и убежал на съёмки.

Прошёл месяц. Касахара Сэйити отправился в «Цаплю». Он сказал Юмико: «Нужно бы тебе захоронить прах в храме».

— Мне? Я всё вам отдала. Зачем он мне?

[1927]

Человек, который не умел улыбаться

Белёсый цвет неба стал плотнее, его опрокинутая чаша стала походить на благородный фарфор. Из кровати я наблюдал за тем, как вода в киотосской реке Камогава окрашивается в утро.

Поскольку занятый в нашем фильме в главной роли актёр должен был появиться на сцене театра всего через десять дней после начала съёмок, уже неделю приходилось снимать до поздней ночи. Я был всего навсего сценаристом, и потому моя роль сводилась к тому, чтобы вполне беззаботно глазеть на происходящее. Но губы у меня всё равно обветрились, и я так уставал — глаза слипались даже при свете раскалённых юпитеров. В этот день я снова вернулся в гостиницу, когда звёзды уже потухали.

Но рассветное небо развеяло усталость. Я почувствовал, что сейчас придумаю нечто замечательное.

Первое, что я вспомнил, была улица Сидзё. Вчера я обедал в европейском ресторане «Хризантема» возле Большого моста. Из зала, расположенного на третьем этаже, была видна покрытая весенней листвой гора Хигасияма к востоку от города. Надо же — горы, которые можно увидеть из самого центра Киото. Наверное, так это и должно быть, но я только что приехал из душного и плоского Токио, и эта листва как-то удивительно освежающе подействовала на меня. Потом я вспомнил витрину антикварного магазина. Там были выставлены маски. Это были старые театральные маски. Они улыбались.

— Наконец-то! Теперь я нашёл то, что надо!

Пробормотав так, я настолько обрадовался, что тут же потянулся за ручкой и изложил своё прекрасное видение на бумаге. Я переделал заключительную сцену фильма. И написал для режиссёра пояснительное письмо.

Пусть финальная сцена будет видением. Пусть мягко улыбающиеся маски заполнят экран. Мне всё время хотелось придумать последнюю сцену в этом мрачном фильме такой, чтобы она вызвала хоть слабенькую улыбку. Но у меня ничего не получалось. Теперь же я скрою ужасную действительность под этими масками.

Я отправился с рукописью в студию. На пороге конторы лежала сегодняшняя газета. Буфетчица подметала стружки перед входом в бутафорскую.

— Отнесите это, пожалуйста, режиссёру прямо в спальню.

Фильм рассказывал про лечебницу для душевнобольных. Мне было тяжело смотреть, как каждый день перед моими глазами проходит их ужасная жизнь. Мне казалось, что фильму не хватает света. И я пришёл к выводу, что отсутствие в фильме счастливого конца объясняется моим мрачным характером.

Поэтому я так обрадовался, когда на ум пришли эти маски. Мне стало легче от того, что в финальной сцене больные — все до единого — наденут улыбающиеся маски.

Стеклянная крыша павильона позеленела. Остатки ночи растворялись в исходившем с небес свете. Я успокоился, вернулся в гостиницу и крепко заснул.

Человек, которого отправили покупать маски, вернулся в студию в одиннадцать вечера.

— С самого утра мотался на машине по игрушечным магазинам, но так ничего путного и не нашёл.

— Дайте посмотреть, что вы там принесли.

Открыв пакет, я тут же понял, что маски никуда не годятся.

— Вот это, что ли?

— Это. Ерунда, правда? Я думал, что этих театральных масок где угодно — навалом. Мне казалось, что раньше я их всюду видел, а теперь вышло, что их нигде нет.

— Я представлял себе приблизительно такие же маски, как в театре Но. Только если сами маски не будут произведением искусства, зрители просто засмеют нас.

Я взял в руки шероховатую маску из папье-маше и почувствовал, что готов расплакаться. «На экране эта раскрашенная маска будет смотреться как грязно-серая. Маска должна быть белой и блестящей, она должна нежно улыбаться…».

Красный язык вываливался из бурых щёк… «Мы сейчас красим маску в белый цвет».

Съёмки остановились. Режиссёр вышел из больничной палаты и рассмеялся нам в лицо. Завтра надо снимать финальную сцену, но где найти столько масок? Пусть маски из папье-маше не годятся. Но если нельзя к завтрашнему дню найти старые, тогда он будет снимать маски из целлулоида.

«Если мы не можем найти настоящие театральные маски, тогда лучше от этой идеи отказаться совсем», — сказал человек из репертуарного отдела. Наверное, он сказал так, видя моё отчаяние.

— Может, попробуем ещё разок? Ещё только одиннадцать. магазины в Кёгоку ещё открыты.

— Ну вот и отправляйся.

Мы поехали на автомобиле по набережной Камогава. Яркие окна университетской больницы на другом берегу отражались в воде. Я и представить себе не мог, что за бесконечными окнами мучается столько людей. Мне пришло в голову, что если мы не раздобудем маски, тогда можно будет снять освещённые окна психушки.

Мы обходили магазины игрушек в Кёгоку. Они уже начинали закрываться. Ничего подходящего. Мы купили двадцать дурацких масок — круглые лица из папье-маше. Они были вполне симпатичными, но к искусству отношения не имели. Улица Сидзё уже засыпала.

— Давай заглянем сюда, — сказал мой спутник и свернул в проулок. «Здесь полно магазинов, которые торгуют старыми буддийскими вещами. Может, и маски у них есть».

Но ни один магазин уже не работал. Передо мной были только закрытые двери.

— Приду сюда завтра к семи. Мне всё равно не заснуть.

— Я тоже пойду. Разбудите меня.

Я попросил разбудить меня, но этот человек ушёл один. Когда я проснулся, сцену с масками уже начали снимать. Масок было пять. Они были старыми. По моему замыслу этих масок должно было бы быть штук двадцать или тридцать, но, глядя на мягкие улыбки этих, я всё равно соприкоснулся с чем-то настоящим и пришёл в себя. Мне стало казаться, что я выполнил свой долг перед душевнобольными.

— За маски запросили слишком много, мне пришлось взять их напрокат. Будьте осторожны. Если мы испачкаем их, назад уже не отдашь, придётся платить.

Актёры помыли руки и. прикасаясь к этому сокровищу лишь кончиками пальцев, стали разглядывать маски.

Как это ни странно, но после окончания съёмки на щеке одной из масок оказалось коричневое пятно от масляной краски.

— Если её помыть, она вся облупится.

— Покупаю!

Мне и правда хотелось купить маску. Мне мнилось, что в чудесном будущем, когда мир станет прекрасным и гармоничным, у всех людей будет точно такие же добрые лица.

Вернувшись в Токио, я немедленно отправился в больницу навестить жену. Дети примеряли маску и счастливо смеялись. Наконец-то я был доволен хоть чем-то.

— Папа, теперь ты надень!

— Нет.

— Ну надень!

— Нет.

— Ну надень, пожалуйста!

Младший сын поднялся на ноги и попытался напялить на меня маску.

— Перестань!

— Жена выручила меня.

— Давайте-ка я надену.

Дети смеялись, я побледнел: «Что вы делаете? Она же больна!» Было жутко смотреть на смеющееся лицо, покоившееся на больничной подушке.

Когда жена сняла маску, дыхание её было тяжёлым. Но не в этом дело. Когда она сняла маску, лицо её стало некрасивым. Я смотрел на это неприятное лицо, по коже побежали мурашки. Я впервые увидел жену такой. После того, как она на пару минут накинула на себя прекрасную, мягкую улыбку, её настоящее лицо показалось мне ужасным. Даже не ужасным, а каким-то ужасно несчастным. Из-под прекрасной маски глядела жалкая человеческая жизнь.

— Папа, надень!

— Теперь твоя очередь!

— Дети не хотели угомониться.

— Нет.

Я встал. Если я сейчас надену маску, то потом жене станет казаться, что на самом-то деле я похож на дьявола. Прекрасная маска внушала мне ужас. Я боялся того, что всегда улыбавшееся лицо жены было просто маской. Что её милая улыбка была неким произведением искусства. Так мне стало казаться.

К чёрту маски! К чёрту искусство!

Я написал на бланке для телеграмм: «Вырежьте сцену с масками».

Потом разорвал телеграмму на мелкие кусочки.

[1929]

Улыбка ночного города

Я остановился, как вкопанный. С того времени, как магазин «Хакухин» закрыл двери в положенное для переулков Уэно время, прошло уже около двух часов. Я остановился перед двумя палатками, торговавшими пиротехническими забавами и очками. «Хакухин» остался за спиной. Я слушал шуршание подошв поздневечерней толпы и остро ощущал какую-то робость перед этим разрастающимся внутренним пространством, окаймлённом магазином и палатками. Растворяясь, водянистые, мутные тени припозднившихся пешеходов сливались с ночью. Обрывки бумажек на земле становились ещё белее. Вот отъехала ещё одна повозка со сложенной на ней палаткой. На пиротехническом прилавке — обнажённые палочки бенгальских огней. В цветных пакетах — «пионы», «цветочные повозки», «мины». В цветных коробках — «снежно-лунные цветы», «трёхцветная сосна». Ряды красных упаковок. Рядом — очки для стариков и близоруких, с тёмными стёклами, с цветными оправами, с оправами золотыми, из серебра, меди, нержавейки и черепахового панциря. Бинокли, фланельки, очки для подводного плавания, лупы… Но всё это не интересовало меня.

Пиротехническая палатка и «Оптика» располагались ровно в трёх шагах друг от друга. Покупателей не было, и продавцы уселись на корточки в узком пространстве между киосками. При этом продавец «Оптики» расположился в двух шагах от своего прилавка, а юная продавщица бенгальских огней — в одном. Она взяла с собой стул, он — беззаботно оставил свой за прилавком.

Чуть раскачиваясь на широко поставленных ступнях, мужчина сидел на корточках, прочно опираясь левым локтем о колено, которое и принимало всю тяжесть верхней части его тела. Правая же его рука сновала по чёрной земле, быстро выводя носком женского башмачка какие-то иероглифы.

Продавщица внимательно читала его колонки. Она сидела на низеньком стуле, подошвы деревянных сандалий высоко возносили чуть расставленные коленки. Передник провисал между ними, она склонилась так низко, что её грудки упирались в колени, охваченные руками, а повёрнутые вверх круглые ладошки лежали на ступнях. Её яркое кимоно было слегка засалено, причёска сбилась набок. Из-за того, что грудь была прижата к коленям, ворот её кимоно прилип к коже, приобнажая шею.

Собственно говоря, я остановился как вкопанный, увидев работу этого башмачка. Я видел этих людей, но написанное на земле разобрать не мог. Мужчина из «Оптики» не давал себе труда стереть написанное — он продолжал методично выводить новые иероглифы поверх старых. Это не мешало девушке вникать в их смысл. С концом каждого предложения они невольно отрывали глаза от земли и смотрели друг на друга. Но лица и губы их не успевали обменяться улыбкой или же словом — девушка снова тупила глаза, а мужчина принимался писать. Девушка была из бедной семьи — узка в поясе, пальчики — тонкие, но зато она выдалась ростом против положенного ей по возрасту.

Когда на земле появилось очередное предложение, девушка вдруг заёрзала и попыталась левой рукой перехватить башмачок. Мужчина отдёрнул руку. Глаза их встретились. Это было так странно — ни слова. И ничего нового не изобразили их лица. Рука девушки вернулась в исходное положение на ступне. Отдёргивая руку, мужчина покачнулся, но потом широко расставленные пятки снова вдавились в землю. Он продолжал писать. на сей раз, не дожидаясь, пока он выведет очередной иероглиф, девушка молнией выметнула левую руку, но мужчина оказался ещё проворнее. Она вернула свою руку обратно, но вдруг увидела — вверх и по диагонали — меня. Я не был готов к такому повороту взгляда. Она невольно улыбнулась мне. Я ответил ей такой же невольной улыбкой.

Её улыбка пронзила меня. Она проникла в меня, и я ответил улыбкой. И это было хорошо.

Мужчина проследил за направлением девичьего взгляда и видел меня. Он деланно улыбнулся, но тут же его лицо приняло злобное выражение. Я побледнел. Девушка потянулась левой рукой вверх, как бы желая поправить причёску. Рукав заслонил её лицо. И тут мгновенным выпадом она снова попыталась вырвать башмачок. Мне не понравился брошенный мне недружелюбный взгляд, я почувствовал неудобство от того, что похищаю чужие тайны. И я ушёл.

О, мужчина, торгующий очками! Мне понятно твоё недовольство. Не знаю, видел ли ты девичью улыбку или нет. Наверное. она предназначалась именно тебе. Но я похитил её с твоего прилавка. Ты был так увлечён своими иероглифами, что твоё лицо казалось безразличным, даже когда ваши глаза встречались. Но её улыбка предназначалась именно тебе. И если бы не моё присутствие, именно ты ответил бы ей такой же улыбкой. Но увидев мою невинную улыбку в ответ на такую же невинную улыбку девушки, которую я успел похитить до того, как отец или старший брат проводит её домой, ты ответил мне улыбкой недоброй. Скажу привычными тебе словами: глаза твои затуманены, взгляд твой косит. Но завтра снова настанет вечер, и послезавтра снова настанет вечер. И я желаю тебе, чтобы твой башмачок неустанно выводил иероглифы и пробурил бы землю насквозь.

О, девушка, торгующая бенгальскими огнями! О, моя милая левша! Может быть, тебе это и всё равно, но только не смотри так пристально вглубь того колодца, который выроет своими башмачными иероглифами этот мужчина. А не то закружится голова и ты упадёшь. Я не знаю, что лучше — упасть или нет. Но самое лучшее — последовать за повозкой пришедшего за тобой отца и идти по заснувшим улицам, вспоминая о мужчине, который торгует очками. А как насчёт того, чтобы поджечь разом все чудесные салюты с твоего прилавка и устроить великолепный огненный праздник на улицах безлюдного города? И тогда твой торговец очками подпрыгнет от удивления и растворится в воздухе.

[1927]

Серебряная дорога

1 сентября 1924 года.

— Ну что, бабка, пошли?

Промышлявший нищенством и весьма сообразительный мужчина по имени Кэнта достал из мусорного бака рваный армейский ботинок.

— А ты знаешь, что устраивает на Рождество ихний бог? Вот ты спишь, а он тебе в ботинок подарок ложит. И так каждый год. Видала, сколько сейчас носков в магазинах?

Произнося эту речь, Кэнта переворачивал ботинок и так и сяк, выбивая из него пыль.

— Может, в этом ботинке целый клад запрятан. Ну там монеты разные — и сто йен, а может и тыща.

Земля ещё не просохла. Прислонившись к забору, бабка вертела в руках красный гребешок.

— Это, наверное, девушка.

— Чего?

— Девушка, говорю, гребешочек-то обронила.

— Это точно.

— Лет шестнадцать ей. Да я тебе этот гребешочек уже показывала.

— Хватит тебе о дочке вспоминать. Покойница она уже.

— Сегодня ровно год, как померла.

— И ты потащишься туда? Туда, где склад был?

— Пойду туда и гребешочек по речке пущу. Чтобы душа её успокоилась.

— Чем про неё думать, лучше бы вспомнила, как сама молодая была. А я, между прочим, очень тебя вчера дожидался. Вернулся, на второй этаж поднялся. Людишек из нашего тряпья выгнал. После них там тёпленько было. Лежу, бока грею, тебя дожидаюсь. А тут ты со своим гребешочком — ревёшь. Мы с тобой уже почти год вместе попрошайничаем. Вот бы ты помолодела — тогда и пожениться можно. А тогда хоть и помирай. А мне тут одна молодуха мармеладу дала. Тебе ведь ещё и пятидесяти нет?

— Пятьдесят шесть мне. А мужу, покойнику, — на два года меньше было. Послушай, я сон видела. Там, на вещевом складе, все на свете покойники собрались. Тьма их. По длинному-длинному мосту идут. В рай, значит, направляются.

— Я бы тоже пошёл. Сегодня сладкое сакэ пить буду. А когда к складу пойдём, я тебе левый ботинок дам. А правая нога и так у тебя в порядке.

Кэнта сунул ногу в ботинок, потом отряхнул бабкину спину. Первого сентября 1923 года в Токио случилось страшное землетрясение. Вся семья бабки погибла при пожаре на складе. Она поселилась в бараке возле парка Уэно. Жильё было предоставлено токийским муниципалитетом.

Умненький нищий Кэнта кормился в Уэно. В неразберихе, возникшей после землетрясения, он сумел доказать, что является пострадавшим от землетрясения и стал получать одежду и пропитание от властей. Когда всех этих попрошаек выселяли из бараков, Кэнта переговорил с бабушкой, и она выдала его за младшего брата своего покойного мужа. Однако муниципалитет вовсе не собирался вечно кормить вполне трудоспособного мужчину. Да и сам Кэнта обладал от природы склонностью к кочевому образу жизни. Так что через пару месяцев он из барака ушёл.

Что до бабушки, то она не смогла расстаться с Кэнта. Она как-то прикипела к нему. Они стали бродяжничать на пару. Во время землетрясения выгорела половина Токио. Они переселялись из одних руин в другие. Они и были их домами.

В этот день на место прежнего вещевого склада прибыли посланцы императора. Премьер-министр, министр внутренних дел и мэр Токио произнесли прочувствованные слова. Иностранные послы возложили венки. В 11:58 движение транспорта приостановилось. В стране была объявлена минута молчания.

Пароходы, прибывшие из Иокогамы, курсировали по реке Сумидагава до вещевых складов. Таксисты выдвинулись туда же. Религиозные организации, «Красный крест», христианская женская школа прислали отряды волонтёров.

Открыточные магазины рекрутировали бродяг, чтобы они торговали фотками разрушений и обезображенных трупов. Киностудия прислала оператора с высокой треногой. Господа меняли серебро на медь, чтобы было сподручнее подавать милостыню.

Молодые люди в униформе поддерживали порядок на подъездах к складу. На соседних бараках были вывешены траурные полотнища. Вода, печенье, яйца вкрутую и лёд — всё это раздавалось бесплатно.

Эпилог прошлогодней трагедии: толпа из десятков тысяч людей. В том числе и Кэнта с бабушкой. Соединив руки, они поднимают их вверх. Перед высокими воротами, увитыми крепом с белыми полосами, Кэнта снял левый ботинок и отдал его бабушке. «А правый пусть на мне будет. А то совсем босому неудобно как-то».

Они стали протискиваться по огороженной дороге через стену животов и очутились перед колумбарием. Над головами стремительно сгущались сумерки.

«Бабка, гляди, гляди скорее. Это же деньги, деньги! Денежный дождь!»

И вправду, когда венки и цветы увеличились с их приближением в размере, даже ноги похолодели — они шли по деньгам.

— Что это?

— Неужели?

Люди втягивали головы в плечи. Деньги. Земля была усыпана ковром из медных и серебряных монет. Они шли по нему. Перед колумбарием вырос целый холм денег. Не в силах добраться до самого колумбария, люди бросали и бросали деньги через головы. Они падали в толпу, как град.

«Бабка, поняла, что делать нужно? Смотри у меня!» Голос у Кэнта срывался. Пальцами левой ноги он схватил несколько монет и опустил их в свой просторный правый ботинок.

По мере приближения к колумбарию холодная от денег дорога превращалась в раскалённую — от трения бесконечных подошв о монеты.

Едва передвигая свои отяжелевшие ботинки, они добрели до пустынного берега широкой реки. Уселись на корточки под оцинкованной крышей какого-то навеса и удивились: пароходов на её глади было — как днём.

«Вот теперь и умереть можно. По серебряной дорожке прошлись! Только ноги все сбил — будто в аду по гвоздям шёл».

Кэнта был бледен, зато щёки бабушки алели по-молодому.

«Я так волновалась, так волновалась. Словно девочка какая. Смотрю на тебя — по серебру ступает! А меня за подошву будто мужик какой своими зубищами покусывал».

Бабушка сняла ботинок с левой ноги. Кэнта только взглянул, да как закричит: «Ну ты даёшь! Одного серебра набрала!»

— А чего? Медь только дураки подбирают!

Кэнта внимательно посмотрел на бабушку. «Здорово! В этой толпе, где и своих-то ног не увидишь, серебро от меди отличить! А у меня совсем пальцы отнимаются. Десяток монет подобрал — и все, не сгибаются. А баб ничего не берёт».

— Перестань, посчитай лучше.

— Пятьдесят сэн, шестьдесят, восемьдесят, девяносто, одна йена и десять сэн, двадцать одна йена и тридцать сэн. И это ещё не всё!

— Совсем про дочкин гребешок позабыла. Вот он у меня, за пазухой.

— Давай, бросай в воду.

— Я его в ботинок положу. И по воде пущу.

Бабушка по-девичьи широко размахнулась и бросила ботинок в реку.

— Кэнта, давай завтра досчитаем. Сакэ купим. И окуньков возьмём. Нашу свадьбу отпразднуем. Решено? Чего молчишь, негодник?

Её глаза засветились молодостью.

Ботинок нагрузился водой и пошёл ко дну. Гребешок всплыл и тихо поплыл по реке.

[1930]

Слепец и девочка

Каё не понимала, зачем она водит за руку этого человека по совершенно прямой улице, которая упирается в железнодорожную станцию — ведь он был в состоянии вернуться домой сам. Понимать-то не понимала, но только в какой-то момент эти проводы сделались её обязанностью.

Когда Тамура пришёл к ним в первый раз, мать сказала: «Каё, проводи его до станции».

Они вышли из дому. Через какое-то время Тамура переложил свою длинную палку в левую руку, стал водить правой, чтобы найти Каё. Когда она увидела, как он беспомощно шарит где-то сбоку от неё, Каё покраснела, и ей пришлось взять его за руку. «Спасибо. Ты ещё такая маленькая», — сказал он тогда. Каё тогда подумала, что ей придётся сажать его в поезд, но, взяв купленный ею билет, Тамура решительно направился прямо в сторону контролёра, оставив в её ладони монетку. Подойдя к поезду, он пошёл вдоль него, легко постукивая пальцами по окнам, пока не дошёл до дверей. Его движения выдавали уверенность. Каё облегчённо вздохнула. Когда поезд тронулся, она улыбнулась. Ей показалось таким удивительным, что его пальцы были зрячими.

А вот ещё. Её старшая сестра Тоё была освещена закатным солнцем — она сидела на постели возле окна и красилась. «Догадайся-ка, что там отражается в зеркале?» — спросила она Тамура.

Даже Каё было понятно, что она сказала глупость. Что там может отражаться, кроме её же лица?

Тоё спросила так потому, что залюбовалась своим отражением. Её голос обвивал мужчину. На самом-то деле она хотела сказать: посмотри, хоть я так прекрасна, а ведь как добра с тобой!

Тамура молча подошёл к ней, кончиками пальцев провёл по зеркалу. Потом вдруг обеими руками взялся за зеркало и чуть повернул его.

— Что ты делаешь?!

— Посмотри, в зеркале отражается лес!

— Лес?

Сестра, словно зачарованная, нагнулась к зеркалу.

— Видишь, солнце освещает лес.

Тоё подозрительно посмотрела на водившего пальцами по стеклу Тамура. Резко рассмеявшись, она вернула зеркало в прежнее положение и сосредоточенно отдалась прежнему занятию.

Но вот Каё удивилась по-настоящему. Лес в зеркале привёл её в изумление. Тамура говорил правду: верхушки деревьев плавали в дымчатом лазоревом свете, исходящем с запада. Свет падал на подвяленные осенью крупные листья снизу, и они просвечивали теплом. Тихий вечер бабьего лета. Но его отражение в зеркале было совсем другим. Из-за того, что зеркало не могло передать мягкость света, будто бы рассеиваемого тонким шёлком, отражение пугало глубоко затаившимся хладом. Будто смотришься в озеро. Хотя Каё привыкла смотреть на лес из окна, она его не видела по-настоящему. Слепец открыл ей глаза. Неужели Тамура и вправду может видеть лес? Ей хотелось спросить его, видит ли он разницу между самим лесом и его отражением. Его пальцы вдруг испугали её. А потому, когда по дороге на станцию он взял её за руку, ей стало ещё страшнее. Но потом страх забылся — ведь ей приходилось провожать Тамуру всякий раз, когда он приходил к сестре.

— Где мы? Это лавка зеленщика?

— Это уже похоронная контора?

— До магазина одежды ещё не дошли?

Пока они шли этой привычной дорогой, Тамура — то ли в шутку, то ли всерьёз — задавал ей такие вот вопросы. Слева были: табачная лавка, стоянка рикш, обувной магазин, лавка корзинщика, столовая. А справа — пивная, магазин носков, забегаловка с горячей лапшой, заведение, где подавали суси, посудная лавка, парфюмерия, зубной врач…

Со слов Каё Тамура сумел в точности запомнить очерёдность этих заведений на всём их пути, проходившем через несколько кварталов. А потом они придумали такую игру — угадает ли он, мимо какого магазина они сейчас проходят. А когда открывалось что-нибудь новое — мебельный магазин или ресторан — Каё обязательно извещала о том слепого. Каё догадывалась, что Тамура придумал эту не слишком интересную игру для того, чтобы развлечь её во время скучной прогулки. Но всё-таки ей было удивительно, что слепой может знать, где они находятся. Потом она привыкла и к этому.

И тем не менее… Это было, когда её мать уже заболела. На обратном пути Тамура спросил: «Это ведь похоронная контора? Скажи мне — есть ли в витрине искусственные цветы?» Каё будто кипятком ошпарили. Она пристально взглянула на Тамура.

Он же, как ни в чём не бывало, спросил: «У твоей сестры глаза красивые?»

— Да, красивые.

— Самые красивые на свете?

Каё промолчала.

— Красивее, чем у тебя?

— Почему вы спрашиваете?

— Почему? Потому что муж твоей сестры был слепым. Потому что после его смерти она имела дело только со слепыми. Потому что ваша мать — тоже слепая. Поэтому Тоё и решила, что её глаза — самые красивые.

Почему-то Каё запомнился этот разговор.

«Проклятие слепоты падает на три колена», — частенько со вздохом повторяла Тоё так, чтобы мать могла слышать её. Она боялась рожать от слепого. Вряд ли её ребёнок будет слепым, но она боялась того, что если это будет девочка, она снова выйдет замуж за слепого. Сама она вышла замуж за слепого потому, что её мать была слепой. Среди зрячих у неё знакомых не водилось. А потому она боялась, что её зять окажется зрячим. После того, как муж Тоё умер, мужчины зачастили к ней. Но только все они были слепыми. Слух о ней передавался только между слепыми. Все в доме были почему-то уверены, что если продать тело зрячему, это тут же станет известно в полиции. Деньги на содержание слепой матери должны были приходить только от слепых.

Один из них и привёл с собой Тамура. Он был не как все — молодой богач, пожертвовал уйму денег на школу для слепоглухонемых. Так получилось, что Тоё стала принимать только его одного. Она считала его за полного идиота. Он же, пребывая во всегдашней меланхолии, любил поговорить с её матерью.

И вот мать умерла. Тоё сказала: «Ну вот, слепых больше нет. Мы свободны».

Вскоре в доме появился повар из европейского ресторана неподалёку. Он был ужасен. Видя его, Каё сжималась от страха. Потом Тоё распрощалась с Тамура. Каё вышла провожать его в последний раз. Когда поезд стал набирать ход, Каё ощутила пустоту — будто жизнь ушла из неё. Она дождалась следующего поезда. Она не знала, где живёт Тамура. Но она столько раз держала его за руку и шла вместе с ним! Ей казалось, что она знает дорогу к его дому.

[1928]

Материнское око

Я жил в горной гостинице на горячих источниках. В мой номер ворвалась трёхлетняя дочка одного из постояльцев. Не говоря ни слова, она схватила со стола серебряную коробочку с карандашом и убежала.

Через какое-то время в комнату вошла горничная.

— Это ваш карандашик?

— Был мой. Да только я его подарил малютке.

— Мы обнаружили его у её няни.

— Наверное, она отобрала у девочки карандаш. Но я подарил его ей.

Горничная рассмеялась. Выяснилось, что карандаш был обнаружен на самом дне дорожной корзины няньки. Причём все вещи в этой корзине были ворованные. Например, принадлежащая постояльцу коробка для визитных карточек, нижнее бельё хозяйки, деревянный гребень и заколка горничной, несколько банкнот…

Где-то через пару недель горничная вновь обратилась ко мне: «Такого ужаса у нас никогда ещё не случалось. Эта нянька опозорила всех нас!»

Клептомания няньки становилась всё тяжелее. Поскольку она покупала в деревенской лавке какие-то умопомрачительные наряды, оттуда дали знать в гостиницу. Хозяйка поручила горничной допросить няньку. «Она мне и говорит — ну, если так, лучше я сама с хозяйкой поговорю. Сказала так и убежала. Она имела в виду, что, как же, буду я какой-то там горничной душу открывать!;)

Согласно словам горничной, нянька сидела перед хозяйкой. вертела головой и беспечно рассказывала, как и что она похищала. Выходило, что у гостей и хозяев она похитила вещей и денег на общую сумму около 150 йен. «Говорит, нашила себе разных там кимоно, а потом погрузила свою маменьку в авто и отвезла в больницу».

Когда управляющий отвёз няньку домой, родители приняли её со спокойствием и без ругани.

Сразу после того, как исчезла прелестная нянька, съехал и я. Наш конный экипаж нагнал автомобиль — будто стрела пронзила зелёный наряд леса. Возница свернул на обочину. Машина затормозила. Из неё выскочила разнаряженная нянька. Она подбежала к экипажу и прямо закричала от радости: «Вот здорово, что я вас встретила! А я как раз мать везу к доктору в город! У неё один глаз почти ничего не видит! Перебирайтесь-ка к нам, я вас до станции подброшу».

Я спрыгнул на землю. Лицо няньки светилось от радости. Сквозь окно автомобиля белела наглазная повязка её матери.

[1928]

Молитвы на родном языке

1

Китани читал книгу по лингвистике. Американский учёный Доктор Раш сообщал следующие факты.

Был такой итальянец — профессор Скандила. Он вёл занятия на итальянском, французском и английском. Умер от тропической лихорадки. В тот день, когда он заболел, он разговаривал только по-английски. В разгар болезни — только по-французски. С приближением смерти стал говорить только на родном итальянском. Температура и всё такое — он делал это совершенно бессознательно.

У одной женщины наступило временное помутнение рассудка. В самом начале помешательства она говорила на ломаном итальянском. Когда ей стало совсем худо, заговорила на французском. Когда стало чуть полегче, перешла на немецкий. И только когда стала совсем выздоравливать, вернулась к родному итальянскому. А ещё в книге говорилось про пожилого лесничего. Ему пришлось жить в Польше только в детстве. После этого он переселился в Германию. В течение 34-х лет он не только не разговаривал по-польски, но даже ни одного слова на родном языке не слышал. Можно сказать, что язык своего детства он полностью позабыл. Но в один прекрасный день, находясь под наркозом, он целых два часа бредил, молился и распевал песни по-польски.

Следующую историю поведал доктору Рашу его знакомец, по национальности немец, который был пастором в лютеранской церкви города Филадельфия. В южной части города проживала колония престарелых шведов. Они переселились в Америку уже пять или шесть десятков лет назад, и с тех пор им редко предоставлялась возможность поговорить на родном языке. Никто из посторонних и не думал, что они способны разговаривать по-шведски. Но когда старики стали умирать, то перед кончиной все они как один читали свои детские молитвы — будто бы память детства оживала в них.

Вот такие лингвистические данные. И о чём интересном способны они сообщить нам?

Психолог вам ответит: «Это частный случай изменений, произошедших в механизме памяти».

Однако человек, читавший эту книгу, обладал более чувствительным складом души, и ему хотелось более человеческого ответа на вопрос, почему старик перед своей кончиной обречён прочесть молитву на родном языке.

Что такое слова? Это всего лишь знаковая система. А что такое родной язык?

«Появление разных языков обусловлено тем, что одно примитивное племя желало скрыть от другого племени свои секреты».

Есть книжки, в которых утверждается именно это. И что тогда получается? Человек повязан по рукам и ногам своим древним изобретением. И он вовсе не собирается выпутываться из этих сетей. Наоборот — только благодаря этим путам и жив человек. Но своими древними предрассудками человек оказался привязанным к стволу истории настолько крепко, что от него одни косточки остались. И если распустить узел — этот, с позволения сказать, скелет рухнет на землю. И стариковская молитва служит тому подтверждением.

Когда Китани читал книгу, нет, вернее будет сказать — и даже тогда, когда он читал эту книгу, — он думал о Каёко. «Каёко для меня — это нечто вроде родного языка для других людей».

2

«Грудь у него не такая выпуклая, как у голубя, а вот размах крыльев — точно такой же». Это он о кузнечике. Открыв глаза, Китани прошептал именно так. Ему привиделся огромный кузнечик. А что там в этом сне было раньше, вспомнить не удавалось. В общем, хлопая огромными крыльями, кузнечик подлетел к его уху. Даже не к уху — щеки коснулся. Китани было совершенно ясно, что он прилетел научить его, как следует расстаться с Каёко. И уже через секунду он шёл по дороге к родной деревне. Китани знал, что это был именно он. Вдоль дороги были посажены редкие деревья. Похожий на голубя кузнечик коснулся крылом щеки Китани. При этом он не издавал никаких звуков. И, как ни странно, Китани ощутил это прикосновение, как приобщение к великой мудрости. Будто бы ему удалось прикоснуться к какой-то религиозной Истине. То есть он воспринял кузнечика как посланца Истины. И с точки зрения этой Истины ему следовало попрощаться с Каёко. Именно об этом возвещал похожий на голубя кузнечик. Поняв это, Китани устремился по молочно-белой дороге, будто кто-то преследовал его. Как только кузнечик исчез, он открыл глаза.

«Грудь у него не такая выпуклая, как у голубя, а вот размах крыльев — точно такой же».

Пахли белым стоявшие у изголовья туберозы. Июльский цветок — кузнечику стрекотать ещё рано. Так отчего же ему приснился именно кузнечик? Или в прошлом произошло нечто, что связало Каёко и кузнечика?

Когда они с Каёко жили в пригороде, им, безусловно, доводилось слышать стрекотание кузнечиков. Во время прогулок они наверняка видели, как те выпрыгивают из травы. Но только всё равно непонятно, почему это кузнечик должен ассоциироваться с Истиной?

Вот такой сон. Но только докопаться в своём подсознании до какого-то там кузнечика Китани не мог.

Просторная комната деревенского дома. Над оконцем — ласточкино гнездо. Китани забрался в гнездо и дрожит там. Но непонятный страх гонит его прочь из убежища. Вдруг, откуда ни возьмись — длинный бамбуковый шест. Китани спускается по нему в сад. За ним гонится мужчина. Китани выбегает через заднюю калитку. Это дом его деда.

За калиткой оказался крошечный мальчонка в монашеских одеждах. Размахивая таким же крошечным веником, он преграждает ему путь в амбар.

— Сюда нельзя, нельзя, здесь не спрячешься!

— А где спрячешься?

— В баню беги, в баню!

— Почему?

— Скорее, скорее, больше нигде не спрячешься! Мальчишка стаскивает с него одежду. Китани же боится того, что мужчина найдёт одежду, но пролезает через окошко в баню. Сжимается в бочке, окутывается паром — жжёт кожу. Это Каёко коснулась его. Она спряталась там ещё раньше. Кожа у неё лоснится, будто маслом намазана. Но в бочке вдвоём им не поместиться.

«Нельзя, здесь нам нельзя. Если дядька найдёт нас, что мы скажем? Что он скажет?»

Китани проснулся, ощущая кожей прикосновение Каёко и ужас.

Вышитая золотыми нитками подушка жены искрилась. Утреннее солнце добралось до неё. Он коснулся жены. Она была в длинной спальной рубашке. Она не имела отношения к его сну.

А кто этот мужчина, который гнался за ним, чтобы убить? Это, конечно, муж Каёко или её любовник. Но у неё до Китани не было мужчины. В таком случае, это мог быть только мужчина, с которым Каёко познакомилась после него. Когда они расставались, у неё не было любовника. Поэтому Китани не мог знать его, не мог видеть. И всё-таки — почему этот мужчина гнался за ним?

Насколько же он любит себя — ревновать её… И только сейчас этот несчастный кузнечик дал знать ему: прощание. «Каёко для меня — это всё равно, что родная речь для других людей».

3

«Можно войти?»

Удивительно, что дядя Каёко пришёл к нему. «Каёко прислала такое странное письмо, вот я и пришёл поговорить с ней».

Дядя подозрительно смотрел на жену Китани. Она разливала чай.

— Если она дома, может, позовёте её?

— Кого, Каёко?

— Да.

— Я понятия не имею, где она.

— Мне непонятно, что происходит. Поэтому я решил ничего не скрывать и приехал сюда.

Дядя достал из-за пазухи письмо. Оно было адресовано в префектуру Кагава. То есть из-за этого письма дядя приехал сюда, почти что в Токио, из далёкого Сикоку — именно там родилась Каёко. В обратном адресе был указан дом Китани. Он взглянул на штемпель — письмо действительно было отправлено с почты в Атами, где он жил.

— Так что же она всё-таки пишет?

— Взгляните.

«Дорогой дядюшка! Все заботы о себе я поручаю Китани. И себя саму, и свои похороны. Извините, что на родную деревню я не оставляю ничего. В случае необходимости встретьтесь с Китани и расспросите его. Он Вам что-нибудь да расскажет. Китани Каёко».

Абсурд какой-то. Как это Каёко удалось прознать, где он живёт? Это она специально отправила это письмо, чтобы…

На второй день после визита дяди Каёко некий рыбак обнаружил в море возле мыса два трупа. Он увидел утопленников со стометровой скалы. Словно дохлые рыбины на дне аквариума. Наступало лето, вода была на удивление прозрачной.

Услышав про утопленников, Китани тут же подумал про Каёко. И оказался прав.

Каёко выбрала его Атами, чтобы покончить самоубийством именно здесь.

Лицо мужчины не выражало ровным счётом ничего. Словно рыба. Именно этот мужчина ревновал её. Даже перед смертью.

С приближением смерти память слабеет. Разрушение начинается с памяти о недавнем. И когда некроз памяти достигает своего предела, что-то вспыхивает, чтобы сгореть навсегда. Последняя молитва. На пороге смерти Каёко вспоминала не нынешнего возлюбленного, а свою первую любовь — то есть именно лицо Китани пожар забвения пожрал последним. Наверное, так. Наверное, это и было её последним видением. Идиотка. Раздражение смешалось со злобой. Китани захотелось пнуть её труп. «До самой смерти она была одержима этим древним привидением. Всего-то два года мы пробыли с ней вместе, а она так и не сумела избавиться от меня. Сама себя сделала рабыней. Рабыней своей последней молитвы».

Это он сказал дяде Каёко. А может быть, и себе самому.

[1928]

Внучка самурая

В полуденной тишине, вобравшей в себя отражённое гладью купальни едва заметное трепетание июньских листьев, до художника доносились женские разговоры. Обычная болтовня мамок, похвалявшихся своими малютками, которых они прижимали к лягушачьим животикам.

— А мой-то маленькие игрушечки ну прямо ненавидит. Я мужу и говорю — вот он сейчас уже пойдёт скоро, надо в дом попросторнее переезжать, а то он нам такое устроит!

— Вот молодец! Если для него дом — точно игрушка, он прямо чертёнок какой-то. Таким героем станет — почище Янагава Сёхати вырастет!

— Что вы такое говорите в наш просвещённый век?

— А мой-то малыш какой странный! Он и газеты любит, и книжки с картинками. Дашь ему — так он часами смотреть готов!

— Вот чудо какое! А мой как увидит газету — тут же в рот тянет. Книжки тоже рвёт и в рот пихает. И так со всем. Извелась прямо.

— А вот мой ничего в рот не берёт.

— Какой красавчик! Может, он и кушать не любит?

Тут мамочки разом расхохотались — вроде бы по-свойски и дружелюбно, но на самом деле вполне картинно.

Уже одевшись, художник взглянул в сторону женской части купальни. В зеркале раздевалки он увидел трясущиеся груди — словно дохлые кальмары, головы младенцев — точно эти трясущиеся груди.

Дождь кончился — куча гравия сохла на обочине. На куче сидела белокожая девочка. На коленях она держала мольберт. Увидев художника, она прижала мольберт к груди и залилась румянцем.

«Это тот самый художник», — шепнула она, указывая подружкам в сторону его студии.

Художник не мог не оценить её кокетства и взглянул на акварель: крытый соломой соседний дом. Впрочем, его больше заинтересовал цвет её нежной груди, мягко приподнимавшей тонкое летнее платье. Босые ноги вырастали из гравия, словно стебли цветов.

«Ты должна показать мне свою картину», — художник коснулся рукой мольберта, который вдруг сам собою выпал из её рук. Девочка закричала: «Мама! Мама!»

Художник вздрогнул и обернулся. У ворот дома напротив стояла та самая женщина с младенцем, которую он видел в купальне. Не поглядев в её сторону, девочка встала на ноги — будто белый цветок пророс в его груди. Глядя на свой рисунок в руках художника, она съехала с насыпи. Мать скрылась за воротами. Подружи тоже вскочили. Они ждали, что скажет художник.

— Это ведь твоя мать была?

— Да.

— Похоже, что твой братишка стал читать газеты раньше, чем появился на свет.

Девочка стала утвердительно кивать головой — словно ласточка. Он улыбнулся и снова пошутил: «У тебя в роду были самураи. Это так здорово!»

Дело в том, что во время своих путешествий в баню рано или поздно он должен был обратить внимание на странную табличку на дверях девочкиного дома: «Окияма Канэтакэ, потомок самурая из княжества Датэ». Каждый раз он не мог сдержать горькой усмешки — вот ведь какое время настало: потомок самурая в этом скромном наёмном домике под Токио… Единственное, что ему приходило в голову в связи с самураями, был фильм под названием «Янагава Сёхати», который он от скуки посмотрел во время деревенского отдыха. Поэтому когда он понял, что слова о Янагава Сёхати, сказанные женщиной в бане, принадлежат жене потомка самурая, он рассмеялся во весь голос. Жизнь потомков самураев, эта жизнь, в которой младенец балуется газетами и книжками с картинками, стала ему слишком понятна. Жена потомка самурая вряд ли знала о предках мужа больше, чем можно было увидеть в кино. А эта девочка выпорхнула из своего родовитого дома, словно ласточка… Но ласточки таких шуток не понимают.

«С цветом ты поработала хорошо, но линия должна быть свободнее. Забудь, что у тебя в роду были самураи». Он хотел сказать: ты только посмотри на линию своих растущих от живота персиковых ног! И на третью его шутку девочка рассмеялась — словно белый цветок.

— Если тебе нравятся картинки, приходи ко мне. У меня этих книжек с картинками — сколько хочешь.

— А сейчас можно?

Он утвердительно кивнул, и девочка решительно последовала за ним. Он шёл, глядя под ноги, и чтобы хоть как-то скрыть горькую усмешку, насвистывал какую-то песенку. Вдруг до него по-настоящему дошло, что и в этой девочке течёт самурайская кровь. Всё её поведение свидетельствовало о том, что она хотела ощущать себя именно так. Собрать вокруг себя этих неопрятных девчонок и рисовать акварелью; заигрывать с художником и окликнуть мать; покинуть подружек и одной отправиться в его дом…

Художник грубо схватил её за плечо, как будто хотел сокрушить её самурайское прошлое.

— Я нарисую твой портрет.

— Правда? Вот здорово!

— Правда. Сегодня я нарисую тебя в этом белом наряде. Но ты, наверное, была на выставках и должна знать, что вообще-то художник не может по-настоящему хорошо нарисовать тело, если оно не нагое. И если ты не разденешься, как я смогу передать твою красоту? В следующий раз ты ведь будешь позировать мне голой?

Девочка кивнула, но лицо её было испуганным — как у невесты. Он тоже вздрогнул — будто в него вонзили иглу. Он тоже показался себе самураем. Ведь он остался с ней вдвоём в студии, но ощутил в себе благородство воина. Хотя ему хотелось оскалиться и поглотить её всю — начиная от стеблей её ног. Словно тот малыш, который пожирал газеты.

[1929]

Зал ожидания третьего класса

Его присутствие в зале ожидания третьего класса на Токийском вокзале требует некоторых пояснений. Буду предельно краток и скажу лишь, что эта женщина назначила ему свидание именно там. Он возражал, заявляя, что третий класс не может иметь с ней ничего общего.

— Первый класс или там второй — это нормально, там и специальная женская комната предусмотрена, но вот третий… Кроме того, там мы будем бросаться в глаза.

— Неужели я способна привлечь такое внимание?

Он принял её скромность за чистую монету.

Он не принадлежал к тому сорту мужчин, которые бегут на свидание в зал ожидания третьего класса сразу по прибытии на вокзал. До пяти часов оставалось ещё пятнадцать минут, и он привычно направился в зал пассажиров первого-второго классов. Там за небольшой выгородкой показывали видовой фильм об островах Мацусима. Тут он вспомнил про своего старинного приятеля из Осака и написал ему письмо. Бросив на ходу письмо в почтовый ящик, он отправился в зал третьего класса.

Никаких фильмов там не показывали. Вряд ли кто мог заподозрить здешних пассажиров в том, что они вдруг отправятся в Мацусима. Всюду стояли стайки провинциальных школьниц, которые, судя по всему, приезжали в столицу на экскурсию. Чтобы оставаться незамеченным, он уселся на скамейку за ними. На скамейке перед ним лежала островерхая соломенная шляпа с широкими полями — такие шляпы носят паломники. На шляпе были обозначены те семь мест, которые предполагал посетить паломник.

От этих уложенных в семь строчек иероглифов ещё пахло тушью. Из-под чёрных одежд паломника высовывалось белое бельё. На коленях провожавшего его монаха была развёрнута цветная карта святых мест острова Сикоку. Поглядывая в неё, паломник кивал в ответ на пояснения монаха. Огромные — скрывавшие даже брови — тёмные очки паломника как-то не вязались с его старческим обликом.

Глядя на новёхонькую шляпу, наш герой думал о том, что она имеет мало общего с тем древним маршрутом, по которому путешествуют паломники не одну сотню лет. Неизвестно, какое дело паломнику до святых мест, но старик был, безусловно, счастлив, отправляясь в долгожданное путешествие. К пониманию счастья влюблённого радость старика вряд ли имела отношение; хотя, если вспомнить, разве его собственные дед с бабкой не совершили точно такого же паломничества? И в его собственных ушах разве до сих пор не звучит тот давнедетский звук колокольчика в руке проходивших через их деревню паломников?

Он настолько разволновался в ожидании появления женщины, что никак не мог сосредоточиться.

Она же, похоже, является дамой весьма опытной в любовных делах — недаром решила, что в третьем классе они будут незаметнее…

Наверное, она делит мужчин на тех, кому следует назначать свидание в первом классе, и тех, кому — в третьем. И смеётся над ними.

Далее ему в голову пришла идиотская фантазия, что вот сейчас она собралась встретиться с мужчиной второго разряда — и он прошёл в зал ожидания первого-второго классов. Успокоившись, он отправился обратно, и тут его чуть не смяла толпа.

Полицейские вели паломника с монахом — они были арестованы.

«Вы полагаете, что я женщина, которая путешествует вторым классом. И в этом нет ничего удивительного, потому что я давным-давно изображаю из себя женщину именно второго класса. А вчера я по нечаянности проговорилась и назначила встречу в третьем. Я вернулась домой и призадумалась. И пришла к заключению, что те мужчины, которые держат меня за даму второго класса, мне больше не милы».

Он получил это письмо, когда, измученный бесплодным ожиданием, вернулся с Токийского вокзала домой.

Она делает вид, что презирает себя, но на самом деле — зло смеётся над ним. В любом случае, сам он не имеет никакого отношения к этой третьестепенной жизни. Именно поэтому от паломника с монахом у него и осталось такое романтическое впечатление.

И он никак не хотел поверить в то, что эти люди — просто переодетые преступники. Точно так же, как и в то, что эта женщина принадлежит к третьему классу.

[1929]

Родная сторона

При виде хозяина сдаваемого в аренду дома — мальчишки лет двенадцати или тринадцати — адвокат не мог удержаться от смеха.

— Ты что, серьёзно, хозяин дома? Тебе же нужно будет писать мамочке и просить разрешения.

— Если вы будете заводить разговоры о моей матери, я вам немедленно откажу. Вы снимаете дом именно у меня.

— Ну хорошо, и сколько же ты хочешь?

— Пять йен вас устроит?

— Смотри, конъюнктуру знает, — лицо адвоката несколько посерьёзнело. — Пять йен — это дороговато. Может быть, сойдёмся на трёх?

— Нет — так нет, — отрезал мальчик. И вид у него был такой, что он готов тут же развернуться и убежать играть в поле за этим самым домом. Адвокат понял, что проиграл мальчишке без всякого сопротивления. Дело в том, что этот дом возле уездной управы был ему нужен.

— Плату за этот месяц попрошу внести вперёд.

— Платить тебе?

— Мне, — мальчишка важно кивнул — настоящий владелец недвижимости. На его губах было заиграла довольная улыбка, но он решительно стёр её. Деньги были для него делом новым, и вся эта коммерция страшно интересовала мальчишку. Адвокат был вторым в его жизни деловым партнёром.

В связи с родами старшей дочери мать уехала в Токио. Она отсутствовала уже три месяца. Она велела сыночку приехать в Токио, но денег на дорогу не слала. Поэтому за парнем смотрели соседи. К ним приходил старьёвщик. Мальчишка затащил его к себе и продал ему старые журналы и тряпьё. После того, как он продал ему и котелок, игра увлекла его. Он облазил нищий дом и продал даже выходной костюм покойного отца. Если он скопит пять йен, ему хватит на дорогу до Токио и обратно. Мальчишке такая странная жизнь была по душе — коммерция делала его мужчиной, который зарабатывает себе на рис. Кроме добытых денег, опыт общения со старьёвщиком и адвокатом привёл его к однозначному выводу, что эти люди измотаны и устали от жизни. Первые шаги во взрослом мире вселили в него уверенность победителя. Он понял, что сможет прокормиться и не пропадёт.

Оставив за спиной освежающий запах яблок своего Аомори, мальчик прибыл на вокзал Уэно в Токио. Мать была настолько подавлена, что даже не стала ругать его. Теперь ей даже некуда вернуться — будто волна накрыла её. Её старший сын тоже жил в Токио. Уже в течение нескольких лет она подумывала о том, чтобы продать дом в Аомори и помочь ему. Она распродала весь свой гардероб, но хранила костюм отца. А мальчишка продал его, как какое-то барахло.

Мальчик пришёл в сестринский дом и сказал: «А теперь я буду отсыпаться три дня». И тут же погрузился в глубокий сон. Сестра жила в пригороде Токио. Там был большой пруд. На следующее утро мальчик отправился туда рыбачить. На обратном пути он привёл за собой соседских мальчишек и роздал им свой десяток карасей — так, чтобы домашние видели.

Мать с дочерью плакали. Муж сестры решил отдать его за харчи в подмастерья знакомому штукатуру. Этим вечером он должен был забрать его. Мать сказала, что чем отдавать его в люди, лучше они вдвоём уедут обратно. Мальчишка решительно поднялся. Вид у него был такой, будто он одним прыжком собирается перемахнуть через какой-нибудь ручеёк. «Хватит вам ссориться да реветь. Я где хочешь работать могу».

Мать замолкла и принялась чинить ему носки. Наступало лето, но мальчик уложил в дорожную корзину не только летнюю одежду — матери и свою собственную. Он привёз с собой и зимние носки.

[1928]

В поисках мужа

Сквозь окна электрички доносился запах весенних листьев. Стоявшая в проходе женщина чихнула несколько раз подряд. При этом рукой она держалась за поручень, ноги: пятки вместе, носки — врозь. Со всех сторон хорошо укрепилась. На той руке, которой она держалась за поручень, болтался на шнурке ещё и оранжевый солнечный зонтик, так что нет ничего удивительного в том, что рукав сильно задрался. Волосы, заброшенные небрежной рукой наверх, обнажали выбритую до синевы шею — вид сзади тоже производил впечатление издевательское. Накидка её — голубые полосы на тёмно-синем фоне — нуждалась в утюге. Сама же она клонилась вслед за зонтиком, так что оттопыривался крестец. И Асада очень хотелось заехать кулаком по этой выпуклости.

И вот в такой-то позе, призакрываясь сжатой ладонью только для видимости, она продолжала чихать. Иногда широко зевала. Асада рассмеялся. Ему показалось, что женщина попала в майскую электричку прямиком из своей постели. В таком состоянии она вполне могла принять весеннюю листву из окна вагона за вид из своей спальни. Май месяц. И хотя мышцы её были дряблыми, в голове всё равно гуляет весенний ветерок…

Мысленно посмеиваясь над её синей шеей, Асада сидел в своей аккуратной университетской тужурке прямо за ней. Он признал в женщине жену Андо, который учился курсом старше, но у него не было уверенности, что она помнит его. К тому же он опасался того, что если уступить ей место, она может сказать какую-нибудь глупость, и тогда ему придётся краснеть.

На следующем перегоне жена Андо уже сидела напротив Асада. Он совсем было собрался поздороваться, но она вертела своими круглыми глазами, как сумасшедшая, и явно не замечала его. Теперь она поставила зонтик на колено, положив его другим концом на плечо — точь-в-точь как мальчишка с игрушечным ружьём. Потом, не обращая никакого внимания на окружающих, широко зевнула. То ли губы у неё были такие мягкие, но только зевок у неё вышел каким-то замечательно круглым. Зубы — исключительно ровные, так что зевок, возможно, был задуман, чтобы продемонстрировать их. Но нет, мнение окружающих не интересовало её. Захлопав ресницами с такой силой, что, казалось, можно было даже услышать некоторый шум, она впитала веками выступившие слёзы. Но и после этого продолжала смешно вращать глазами.

Асада чуть не расхохотался. Ему захотелось сделать что-нибудь такое, чтобы привлечь внимание этой женщины, которая совсем забыла, что она здесь не одна. Когда она сошла, он увязался за ней.

— Я не ошибся, вы ведь госпожа Андо? Это я, Асада.

— Неужели?

— Я вас увидел в поезде…

— Извините, я вас не заметила.

— Нет, это вы меня извините. Мы мельком виделись на Гинзе, вы были вместе с мужем. Я вас сразу узнал.

— Неужели?

— Так странно, что вы — вылитая копия Синкити, младшего брата Андо.

— Да ну?

В глубине души Асада чуть улыбнулся — ему удалось заинтересовать её.

— И вы всё больше становитесь похожи на него.

— Я, разумеется, знаю, что у мужа есть брат, но я его никогда в жизни не видела. Чудно как-то. А вы сами-то встречались с ним в последнее время?

— Да, мы иногда видимся.

Это была откровенная ложь. Асада не видел Синкити уже три или четыре года.

На рабочем столе кабинета Андо стоял огромный букет сирени — словно павлиний хвост. Утопленный в стену книжный стеллаж несколько напоминал полки для белья. Возле дверей лежала раковина с осенними листьями. В этом был какой-то чисто японский изыск. Сад пылал азалиями.

Хозяйка внесла чай. Вид у неё был ничуть не лучше прежнего. Улыбка исчезла с лица Асада.

— Так вы говорите, что я всё больше становлюсь похожа на Синкити?

— Да.

Тут сам Андо стал зеленее листьев сирени. С совершенно отсутствующим видом женщина вышла. От её острого взгляда лоб Асада запылал.

Когда Асада пришёл к ним в следующий раз, в вазе стояла одна-единственная жёлтая роза. Азалии пожухли — они были как кровь нечисти.

Когда муж вышел из комнаты, появилась она.

— В прошлый раз вы сказали ужасную вещь. С тех пор в нашем доме стало тихо, как перед бурей.

— Перед бурей?

— Именно.

— Это просто смешно.

— Если б это было смешно, мы бы, наверное, смеялись.

— Но у меня тогда просто какая-то чушь с языка сорвалась.

— Вы меня обманываете.

— Мне показалось, что вы не хотите меня замечать, вот я и решил хоть как-то привлечь ваше внимание.

— Врать нехорошо. Мой муж поверил в то, что вы сказали, поэтому и мне приходится верить. Всё равно я его брата никогда не видела. Вот, посмотрите-ка, в прошлый раз на этом самом месте, — она указала на картину с маками — висел портрет его отца. После того, как вы ушли, муж снял его. Он как-то сказал, что брат больше похож на отца, чем он сам. Портрет снял, а на его место повесил пейзаж — сад, а за ним — море. В этом саду возле клумбы стоит белая скамеечка. Когда я смотрела на эту картину, мне всё время казалось, что я в этом саду уже была и сидела на скамеечке. Мне чудилось, что это, может, сад Синкити. Мне хотелось бы показать вам эту картину. Там клумба, вокруг неё — газон, какие-то красные цветочки… Муж, наверное. всё понял, поэтому и повесил теперь эти маки. И вот теперь я думаю, что в саду Синкити цветут маки.

— Но я никогда не был у него дома! И не видел его самого уже четыре года. Я совершенно не мог представить, что мои глупости могут иметь такие последствия. Всё это иллюзии, расцветшие в саду праздности. Вам следует как-то отдохнуть, что ли…

— Но это какая-то новая мистика!

Асада был школьным приятелем Синкити. Синкити же покинул родительский дом, женившись на какой-то своей деревенской родственнице, которую они в своё время у себя приютили. И его жена никак не была связана со старшим братом Синкити. Кроме этого, Асада не было известно ничего.

Наступила прозрачная осень. Мать Асада целый день приводила в порядок сад. С лампочки посыпалась пыль крылышек какого-то древнего москита. В ту минуту, когда Асада собирался выкинуть из комнаты цветы хаги, откуда ни возьмись у порога появилась жена Андо. Она пришла вместе с нянькой. На руках у няньки был младенец.

Когда они прошли в комнату Асада, мать взяла ребёнка к себе на руки. Он спал, укутанный в белую шёлковую пелёнку.

— Я хочу, чтобы вы посмотрели на моего ребёнка и сказали, похож ли он на Синкити.

— Не понимаю, — удивлённо посмотрел на неё Асада. Щёки у неё слегка запали, но цвет лица стал здоровее. Кожа возле уголков глаз была какой-то бугристой. Взгляд — прикован к младенцу.

— Не глядите так на меня, смотрите на ребёнка.

— Но я не видел Синкити уже очень давно!

— Вы снова лжёте!

— Чушь какая-то.

— Я же вам говорила про бурю! Как только родился ребёнок, муж выгнал нас из дому. Он думает, что я тайно встречаюсь с Синкити и прижила ребёнка от него. А я его и не видела никогда. Но всё равно в его словах есть доля правды. Ведь ребёнок действительно похож на Синкити. Наверное, я в него влюблена.

— Ваш ребёнок на Синкити не похож! Если бы вы с ним жили, тогда действительно была бы возможность сходства…

— Как надоели вы мне со своим здравомыслием!

Она пристально посмотрела на Асада широко распахнутыми глазами. Младенец проснулся и заверещал.

— Баю-бай, — стала она было укачивать его, но тут вдруг расплакалась сама. — Мамочка найдёт, кто твой настоящий отец! Мы с тобой обязательно его найдём! А вы, Асада, возьмите меня под руку и отведите к Синкити. Немедленно!

Под её немигающим взором Асада вспомнил лицо Синкити. И тут он впервые понял, насколько эта женщина и её ребёнок похожи на него.

[1928]

Любовница нищих

Самой большой роскошью, которую она могла себе позволить, был лимон. Поэтому кожа её была всегда свежей, белой и гладкой. Она разрезала лимон на четвертушки. Из одной выдавливала сок — свою ежедневную порцию. Остальные три бережно заворачивала в тонкую бумагу. Холодный лимонный сок на коже — без этого она не могла ощутить прелесть утра. Минуя мужские глаза, лимонный сок проникал ей в грудь и ляжки.

Поцеловав её, мужчина сказал: «Ты приплыла ко мне по лимонной реке. Но отведав лимон, я захотел апельсина».

«Сейчас», — ответила она и отправилась с пятисэновой монеткой за маленьким апельсином. Теперь она должна была распрощаться с мечтой о лимоне после горячей ванны — в их доме не было ничего, кроме аромата лимона и этой никелевой монетки. Потом мужчина решил очистить низенький столик от старых журналов, но никто не купил их. Потом от нечего делать он засел за многоактную пьесу.

— В первом акте я устрою тебе лимонную рощу. Никогда не видел лимонной рощи, но зато в Кии я видел целую гору в мандариновых деревьях. Ты только представь себе: осенней лунной ночью полюбоваться мандаринами съезжаются толпы народа. Даже из Осака едут. При свете луны эти самые мандарины — точь-в-точь, как блуждающие огоньки. Целое море светлячков. Сказка! А лимон к тому же ярче мандарина. Поэтому лимоны будут светиться ещё ярче. Если только на сцене удастся достичь такого эффекта…

— Да-да.

— Что, не нравится? Да, с этими южными романтическими делами меня здесь никто не поймёт. Надо сначала в люди выбиться, известность приобрести.

— И почему это всем надо в люди выбиваться?

— А потому, что иначе подохнешь. Впрочем, мне карьера не светит.

— Да не надо никакой карьеры! Что в ней хорошего?

— Вот это у тебя интересная мысль. Возьмём, например, нынешнего студента. Он даже не знает, любит он среду, в которой живёт, или нет. А я знаю, что необходимо порушить все основы, и я знаю, что их можно порушить. А эти ничтожества. которые делают карьеру, они тоже знают, что все их основы стоят на песке, но они продолжают карабкаться по своей лестнице. А ведь чем выше забрался, тем больнее падать. И они знают про это, но среда их подталкивает, да и сами они тоже не прочь. Те, кому теперь удаётся сделать карьеру, — это всё сплошь подлецы. Это — историческая закономерность. Такой, как я, — нищий пессимист — это тоже устаревший тип. А вот такая как ты, — бедная, но со светом в глазах — это что-то новенькое.

— А что я? Я просто любовница нищего. Мужчине надо делать карьеру, вот все вы о ней и думаете. А женщины — женщины делятся всего на два типа: любовница нищего и любовница богача. Вот и всё.

— Ну, это уж чересчур.

— Но сам-то ты точно карьеру сделаешь. Не веришь? У меня глаз намётанный, я как бог всё наперёд вижу, никогда в мужчинах не ошибаюсь. Точно сделаешь.

— И тогда тебя брошу?

— Так и будет.

— Тогда ты не должна хотеть, чтобы у меня всё сложилось.

— А вот здесь ты не прав. Я чужим удачам радуюсь. У меня такое гнёздышко, что из него только удачники вылетают.

— Перестань издеваться. Мне неприятно слышать, как ты своих прежних дружков вспоминаешь. Ты — аристократка только в том смысле, что лимонным соком мажешься.

— Вот ты о чём? Давай посчитаем. Лимон стоит 10 сэн. Мне его хватает на четыре дня. Сколько получается? Правильно, два сэна с половинкой. Я — штучка за два с половиной сэна в сутки.

— Ладно, когда ты умрёшь, я посажу на твоей могиле лимонное дерево.

— Да, есть у меня такая мечта. Никакого памятника мне не надо, дешёвеньким надгробием обойдусь. Только пусть к моей могиле подъезжают шикарные мужчины во фраках. Это — да.

— Ладно, хватит. Не будем о шикарной жизни и о шикарных мужчинах.

— Увидишь — ты сам скоро попадёшь в их число.

Для того чтобы говорить о себе как о провидице, у неё были самые серьёзные основания. Относительно предсказания мужских судеб сбоев у неё не случалось. Поэтому-то у неё никогда не было мужчины, который бы не имел данных для того, чтобы выбиться в люди.

Её первый любовник приходился ей двоюродным братом. Но он был обручён со своей другой, весьма богатой, кузиной. Он бросил кузину ради неё. Они снимали комнату на втором этаже и жили беднее бедного. После окончания университета на конкурсных экзаменах в МИД он прошёл третьим и получил должность в посольстве в Риме. Отец его богатой невесты пришёл просить взять его дочь в жёны. Она же — увидевшая его будущее, уступила ей место. Её второй любовник был бедным студентом-медиком. Он бросил её и женился на деньгах преуспевающего строителя больниц. Её третий любовник повторял, что она отталкивает деньги, но на самом деле в скором времени ему удалось перевести свой радиомагазин с задворок в приличное место. Это был район публичных домов. Она же осталась вместе с их прежней нищетой на прежних задворках. Её четвёртый любовник… Её пятый любовник…

И вот нынешний драматург… К нему вдруг стали валом валить какие-то радикальные социологи, и он наконец-то написал свою многоактную пьесу. Как он и обещал, там была и лимонная роща. Но отыскать в нынешнем обществе что-то подобное этому лимонному свету ему не удалось. Поэтому лимонная роща появлялась только в эпилоге. На репетициях драматург свёл знакомство со звездой труппы и влюбился в неё. Она же, провидица, снова оказалась ни с чем. Но предсказание её сбылось, он начал восхождение.

Среди прежних посетителей её драматурга был и рабочий парень. На их сходках он кричал очень мужественно. Он и стал её следующим любовником. Но, похоже, к этому времени она утеряла свой божественный дар прорицательницы. Потому что с этим трудягой ничего хорошего не произошло. За подстрекательские речи его уволили — её чутьё улетучилось. А она всегда жила чутьём. Поэтому её больше не стало. Она устала от своей карьеры. Наверное, она просчиталась в чём-то главном.

В день её похорон состоялась премьера пьесы. Когда исполнявшая главную роль новая любовница драматурга заговорила о лимонной роще, он почувствовал привкус своей лимонной женщины. Когда представление, имевшее бурный успех, было окончено, он собрал со сцены те лимоны, которые фигурировали в эпилоге, погрузил их в авто и помчался на кладбище. Он остановился перед могилой. На ней лежали лимоны, от которых исходил яркий полнолунный свет.

«И вот здесь вот когда-то росла лимонная роща?»

[1929]

Осенний гром

Вернувшиеся с морских курортов девушки плыли по городу словно свечки каштанов. Мы справляли свадьбу в гостиничном зале, флейта играла старинную музыку. И вдруг сверкнула молния, раздался удар грома — да такой страшный, что грозил разрушить нашу семейную жизнь. Лицо моей семнадцатилетней невесты побледнело. Она закрыла глаза и съёжилась, словно промокший флаг. «Закрой окно, задёрни занавески!»

Когда церемония закончилась, тесть сказал: «Она действительно боится грозы. Может быть, это связано с древним проклятием». И тут он поведал историю о верном сыне из земли Тамба.

«Человек по имени Асида Ситидзаэмон проживал в деревне Хадзи, что в уезде Амада провинции Тамба. Он обладал таким глубоким чувством сыновнего долга, что местный князь освободил его от уплаты налогов и велел установить у ворот дома табличку, извещающую о его достоинствах.

Мать Ситидзаэмона ужасно боялась грозы. Она могла свалиться без сознания даже от звука барабанного боя. Поэтому, едва заслышав раскаты грома, Ситидзаэмон тут же бросал дела и опрометью кидался домой. Летом же, когда грозы особенно часты, он не отлучался даже в соседнюю деревню. После того, как мать умерла, он продолжал охранять её. С началом грозы он бежал на кладбище и заключал в объятия могильный камень — до тех пор, пока не минует угроза.

И вот однажды в грозовую ночь он в очередной раз проводил время на её могиле. Тут ударила молния и поразила его насмерть. Следующее утро выдалось погожим и солнечным. Когда один из крестьян попытался оторвать руку Ситидзаэмона от могильного камня, она рассыпалась в прах. Всякая часть обугленного тела превращалась в пепел при любой попытке дотронуться до него. Тут все поняли, что верного сына не может разлучить с матерью даже смерть. Одна старуха подобрала с земли отвалившийся палец и засунула его в рукав кимоно. „Я накормлю им своего непутёвого сына“, — пообещала она. Остальные крестьяне тоже стали подбирать с земли останки верного сына.

Этот пепел передавался в моей семье в течение многих поколений. Я помню, как мать давала мне его вместе с водой. Наверное, поэтому мы с моей девочкой так боимся грома», — заключил тесть.

— И вы давали снадобье девочке тоже? — спросил я, называя вслед за ним свою жену «девочкой».

— Нет, про неё я совершенно забыл. Но если твой отец сочтёт нужным, я немедленно пришлю ему бандерольку с пеплом.

И вот мы переселились в наш новёхонький загородный дом. И тут из-за такого же новёхонького и ещё покрытого белым покрывалом шкафа один за другим выскочили четыре верещащих сверчка… Моя жена выглядела свежей, как лилия в начале лета. Потом раздался страшный удар грома — будто лето задумало покончить жизнь самоубийством. И вот я уже заключил жену в объятия. Через её кожу я ощутил в ней материнство. И кто посмел бы сказать, что я не превращусь в пепел, обнимая этот мягкий и тёплый могильный камень?

Сверкнула молния. Над крышей раздался удар грома, грозивший превратить наше брачное ложе в усыпальницу.

— Задёрни занавеску!

[1928]

Дом

Слепота, о которой я повествую, совсем не обязательно означает, что человек был слеп глазами…

Он держал свою слепую жену за руку. Они поднимались на гору, чтобы посмотреть дом, который собирались снять.

— Какой странный звук…

— Это ветер раскачивает бамбук.

— Да, я так давно не выходила из дому. Совсем забыла, как это бывает. Лестница на второй этаж у нас такая узкая. Когда мы туда только переехали, я никак не могла к ней привыкнуть. Только я успела запомнить, как там всё устроено, как ты сказал, что надо идти смотреть новый дом. Слепой знает свой дом наощупь, он становится частью тела, срастается с ним. Для зрячего дом — это склеп, а слепой знает его тепло. А теперь я снова должна стукаться о стены и цепляться за пороги?

Он отпустил руку жены и открыл белые ворота.

— Здесь темно. Похоже, что деревья заслоняют солнце. Зимой здесь будет холодно.

— Да, это европейский дом. И стены, и окна здесь какие-то мрачноватые. Здесь, наверное, жил немец. Вот и табличка. «Лидерман».

Открыв входную дверь, он отшатнулся — будто нестерпимый свет ударил его по глазам.

— Ух, как здесь светло! Замечательно! Когда на дворе настанет ночь, здесь всё равно будет светло.

Они были окружены лимонными и охряными полосами плотных обоев, такими же яркими, что и красно-белые куски драпировки, которыми окружают место синтоистского богослужения. Занавески на окнах были густо малиновыми — они били в глаза, словно лампы.

— Здесь стоит диван, здесь — камин, стол со стульями, комод, лампа… Полная меблировка! Ты только посмотри!

Он взволнованно и неловко усадил жену на диван. Она едва не упала. При этом жена неуклюже взмахнула руками — словно человек, который в первый раз встал на коньки. Тело её закачалось на пружинах.

— Даже пианино есть!

Он снова схватил её за руку. Она села за небольшое пианино, стоявшее возле камина. Робко тронула клавиши.

— Играет!

Жена стала наигрывать детскую песенку. Наверное, она заучила её, ещё когда была маленькой и зрячей.

Муж прошёл в кабинет с огромным столом. Рядом оказалась спальня с широкой кроватью. Соломенный матрас был покрыт грубым одеялом в красных и белых продольных полосах. Он вспрыгнул на кровать и закачался на мягких пружинах. Жена заиграла что-то повеселее. Из-за слепоты она иногда фальшивила, и тогда он слышал её смех.

— Иди скорее сюда! Здесь такая широкая постель!

Как странно! Жена весело пробежала в спальню по этому незнакомому дому — словно зрячая девочка. Они сели на кровать и обнялись. Они раскачивались на пружинах, словно заводные игрушки. Жена стала тихонечко насвистывать. Время куда-то исчезло.

— Где мы?

— Ты спрашиваешь, где?

— Правда, скажи.

— В любом случае, это не наш дом.

— Хотела бы я, чтобы таких домов было побольше.

[1928]

Дождь на станции

Жёны, жёны, жёны… О, женщины, скольких из вас называют этим именем! В том, что некая девушка становится чьей-то женой, нет ничего необычного. Но, друзья, видел ли кто-нибудь из вас толпу, состоящую исключительно из жён? Зрелище не для слабонервных — сравнимо с лицезрением толпы преступников.

Видевший толпу студенточек или же фабричных работниц вряд ли себе представит, что это такое — толпа жён. Дело в том, что и студенток, и работниц что-то объединяет. И вот это что-то заставило их покинуть свой дом и собраться вместе. Но каждая жена — это законченная индивидуальность, она соединяется с толпой, имея пунктом отправки больничный изолятор своего дома. На благотворительном базаре или же на пикнике бывших однокурсниц вполне представима ситуация, когда каждая из присутствующих жён на некоторое время снова становится школьницей. Но когда сбиваются вместе жёны, каждая из них любит по отдельности именно своего мужа. Впрочем, мы говорим совсем не о базарах…

Вот, например, железнодорожная станция под Токио. Пусть это будет станция Омори. Пусть утро было солнечным, но пусть к вечеру стал накрапывать дождик.

К великому сожалению, жена писателя Нэнами не обитала в больничном изоляторе — она была танцовщицей в театре Сигэно. Этим всё сказано: она никогда не встречала его на станции. Поэтому, когда в грудь писателя уткнулось нечто твёрдое, и когда он услышал, как соседская жена говорит ему: «Здравствуйте, вот вам, пожалуйста, зонтик», — он ощутил скорее не некий предмет, но концепт жены. Его соседка Тиёко покрылась краской и улыбнулась. Это было так естественно — многослойная толпа жён, у каждой — по два зонтика, каждая жадно вглядывается в толпу мужчин, выходящих со станции.

«Спасибо, спасибо. Я вижу, вы здесь как на первомайской демонстрации», — небрежно сказал писатель, хотя на самом деле он был взволнован ещё больше, чем она. Словно только что закончивший свою речь оратор, он поспешно сбежал по ступеням каменной лестницы. Выбравшись из толпы, раскрыл зонтик. Он оказался женским — ирисы в зелёной воде. То ли она дала ему не тот зонтик, то ли принесла свой… Неважно. Только эта добрая женщина пришла на станцию под осенним дождём и будто обволокла его. Из своего кабинета на втором этаже Нэнами часто наблюдал, как Тиёко качает насосом воду из колодца — привстав на цыпочки, между разошедшимися полами — белеют коленки. Когда их глаза однажды встретились, она засмеялась — будто осенний ветерок погладил созревшее яблоко. Вот, кажется, и всё. Идя под её зонтом с ирисами, он вспомнил о жене — её безумный танец в мужских объятиях. Вспомнил — и ему стало по-прежнему одиноко.

Писателя атаковала армия жён, сосредоточившихся на всех трёх улицах, что вели к станции. Армия, положившая все свои ресурсы чрезмерной семейной любви на то, чтобы вооружиться зонтами. Торопливая походка жён, не приученные к солнечному свету землистые лица, незатейливость чувств заставляли вспомнить о заключённых и солдатах.

«Толпа жён на первомайской демонстрации — неплохая метафора», — подумал Нэнами, направляясь против нескончаемого потока женщин с мужскими зонтиками в руках. «Они вышли ненакрашенными со своих кухонь — слепок со своих ненакрашенных семей. Выставка семей мелких служащих».

Писатель слабо улыбнулся — под стать этому моросящему дождю. Но женщины не улыбались. Наоборот — некоторые из них, обессилевшие от напряжённого ожидания, были готовы расплакаться. И Тиёко тоже ещё не успела вручить своему мужу причитавшийся ему зонт.

Читателю уже, наверное, стало ясно, что станция расположена в пригороде — будь то в Омори или где-нибудь ещё, что мужья служат в фирмах и не разъезжают в автомобилях, что жёны в хлопковых кимоно не имеют служанок, что живут в этом пригороде молодые супруги. Это, разумеется, вовсе не означает, что в этом Омори невозможно увидеть мать с младенцем на закорках и с бумажным зонтиком в руках, или старуху с широким мужниным зонтом, который она использует как посох, или же только что выскочившую замуж девушку в зимнем тёмно-красном пальто вместо положенного дождевика…

После того как каждая жена уже высмотрела на станции своего возвращающегося с работы мужа, они мирно бредут — зонтик к зонтику или же под одним общим зонтом, покрытые медовомесячной радостью возвращения домой. Жёны все подходят и подходят, склоняя вас к мысли о женском рынке, где каждая из них дожидается мужа, выискивает себе хозяина. И рынок этот лишён косметических прикрас и романтики.

Однако соседка Нэнами хотела совсем другого — она надеялась, что останется единственной, кто не дождётся хозяина. Она боялась той минуты, когда появится её жалкий муж. После того, как Тиёко отдала зонт писателю, она увидела, как её давняя соперница поднимается по каменным ступеням.

— Привет! Давненько тебя не встречала. А я и не знала, что ты живёшь в Омори.

— А, это ты!

Университетские подруги улыбнулись друг другу так, как если бы только что увидели друг друга.

— Это ведь был Нэнами, писатель?

— Да.

— Вот ведь как. Я ревную. И когда ты вышла за него замуж?

— Я…

— Противная! Не помнит даже, когда замуж вышла. Тебе такое счастье привалило, что про время забыла?

— Я вышла замуж в прошлом июле, — выпалила Тиёко. Она пришла сюда вовсе не затем, чтобы встретить Нэнами. Но как только она заметила свою прежнюю соперницу, ей захотелось раззадорить её — вот она и сунула зонт в руки модного писателя.

— То есть прошло уже больше года! Что же ты краснеешь, словно школьница?

— Как хорошо, что мы встретились!

— Я тоже рада. В самое ближайшее время ты должна пригласить меня к себе. Я ведь поклонница таланта Нэнами. Газетки сплетничают, что он очень хорош собою, но он оказался ещё красивее, чем я думала. Я тебе завидую. Должна признаться, я давно наблюдаю за тобой, Тиёко. Может быть, лучше было бы оставить тебя в покое. Я никак не могла решить — подойти к тебе или нет. Но когда я поняла, что Нэнами — это твой муж, я абсолютно успокоилась. Ведь именно тебе достался счастливый билетик. И это произошло только благодаря тому, что мне выпало тянуть первой, но только мне достался несчастливый. Поэтому не смотри на меня с ненавистью, лучше скажи спасибо. Забудем про то, что было — это вода, она ушла в песок. Это было наваждение, про которое счастливые люди тут же забывают. Так что давай возьмёмся за руки и подружимся снова. Ты облегчила мне душу, я приношу тебе свои поздравления, я счастлива. Потому и подошла к тебе.

«Нет, ты лжёшь, я — выиграла», — подумала Тиёко, захмелев от счастья.

— Ты кого-нибудь ещё ждёшь?

— Да, я послала за покупками в универмаг «Мацуя» его ученицу.

Голос Тиёко звучал теперь уверенно.

Прибегнем теперь снова к столь любимой Нэнами метафоре и вспомним, что станция — это тюрьма, ворота огромной тюрьмы, в которой томится мужская часть общества, которая после отбытия ею трудовой повинности выходит через ворота и попадает в объятия больных женщин. Соединившись, они разбредаются — каждая пара отправляется в семейный изолятор. Но только две женщины боялись выхода своих мужей из тюрьмы. С прибытием каждого поезда каждая из них содрогалась от ужаса — а вдруг её муж выйдет первым?

Тиёко любила своего мужа — поэтому она не могла вернуться домой в качестве жены Нэнами. Как совершенно верно заметила её соперница, за новой любовью она совершенно позабыла свою прежнюю. Но увидеть, как её подруга встретит человека, которого Тиёко когда-то любила, было так же мучительно, как и сорвать с себя маску жены писателя. Или может быть, вернее было бы сказать, что цепи ежедневного ритуала вечерней встречи накрепко приковывали Тиёко к этой станции под моросящим дождём. А её соученица совсем не хотела, чтобы Тиёко увидела её мужа, который из розовощёкого студента, которого они обе любили, и который именно таким остался в памяти Тиёко, превратился в потёртого жизнью служащего с жалким окладом. В карманах его костюма, который он носил четыре года кряду со дня свадьбы, не было денег даже на такси, промокший пиджак липнет к телу — отвратительно. Но его жена не желала вернуться домой и признать своё поражение.

— Да, правду говорят: осеннее небо — женины слёзки. Сегодня-то это не так. но обычно здесь и такси не поймаешь — все разъехались. А мы — словно соревнуемся на конкурсе верности мужьям. Всё это похоже на вещевой рынок.

Поняв, что она проиграла по мужской части, соперница Тиёко перенесла свой боевой задор на женщин. «Ты только посмотри! Пусть мы ходим в старой одежде, но ведь мы могли бы хоть немного подкраситься — совсем другое дело. А так мы похожи на каких-то партизанок…».

— Муж сказал, что мы напоминаем ему первомайское шествие.

— Точно сказано, именно так. Мужья должны нас стыдиться. В глазах мужчин мы должны выглядеть просто ужасно!

На подруге Тиёко были жёлтые сандалии, одежда тоже радовала глаз яркостью, на лице — свежая пудра. Тиёко же пришла прямо с кухни. Её соперница прихорашивалась даже когда она выходила с зонтиком встретить мужа — в этом и состояла её сила, отнявшая у Тиёко её любовь. Но сейчас Тиёко нарумянила щёки супружеской причастностью к писателю. Эти румяна сделали её счастливой, она победила.

— У меня нрав робкий, я боюсь привлекать внимание.

— В этом твоё счастье. Мало кто знает, что Нэнами — это твой муж. Если хочешь, я раззвоню о тебе по всему свету, — сказала подруга, превосходя пределы того, что хотела услышать Тиёко. Следуя своей стратегии, она стала подкрашивать губы. Она должна была соответствовать званию знатока музыки и театра.

И вот в этот момент над шляпами служащих поплыл белоснежный лоб проживавшего в Омори знаменитого актёра Накано Такахико — он шествовал по пешеходному мосту, перекинутому через железнодорожные пути. Тиёко знала его, поскольку видела раньше, как он возвращается поздно вечером, держа под руку настоящую жену Нэнами. Про соученицу же её поговаривали, что она состоит с этим Накано более чем в дружеских отношениях.

— Смотри-ка, это Накано! — воскликнула Тиёко.

И тогда накрашенная подруга бросилась ему навстречу.

— Ну вот, наконец-то, я тебя заждалась. Забирайтесь ко мне под зонтик, будто бы мы любовники, — игриво зашептала она.

Накано видел эту женщину первый раз в жизни. Но на её счастье он привык играть роли любовников. Небрежно раскрыв зонтик, она укрыла им спину актёра и оглянулась. «Позвольте нам пройти», — сказала она, победоносно врезаясь в море зонтов. И зонты на привокзальной площади довольно злобно заколыхались в ответ — словно полевые цветы под порывом ветра. В мгновение ока они превратились в армию крестоносцев, армию добропорядочных жён. Однако Тиёко была слишком упоена своей косметической победой, чтобы влиться в её ряды. Может быть, Накано и вправду — любовник подруги, но ведь не муж же он ей! А я, Тиёко, — жена писателя Нэнами. И потому белая пудра со щёк любовницы непременно осыпется, а вот моя — настоящего, как и положено верным жёнам, телесного, цвета — так нет. Разумеется, Тиёко никогда не изменит мужу. Зато она может рассказать ему под зонтом о сегодняшней схватке на станции. Сегодня можно будет признаться ему в своей прошлой любви, можно и поплакать. И хотя она опьянела от победы, это ничего не значило. Теперь, когда её соперница была уже так далеко, Тиёко могла дожидаться мужа со спокойной душой. Напоминала ли косметическая победа Тиёко яблоко на дереве? В отличие от подруги, Тиёко не была акробаткой, привыкшей карабкаться по косметическим деревьям. Хотя она и вкусила от плода и вроде бы даже уселась погонщицей на спину соперницы, присвоив себе звание жены знаменитого писателя, та вдруг взмахнула крыльями супружеской неверности и взмыла с ветки в высокое небо. И теперь, если никто не протянет ей спасительной руки, она окажется не в состоянии спуститься на землю и присоединиться к армии верных жён. Она ждала, но муж не шёл к ней на помощь. Другие жёны дожидались своих мужей и исчезали, стены станции белели руинами. Мелкий дождь падал на ресницы, сжимал глаза холодом. Никакого грима не осталось, только страшно хотелось есть. У Тиёко не было сил покинуть станцию, нервы — взвинчены, она ощущала себя изгнанной на остров чудовищ. Ей оставалось только ждать.

Настало девять — пять часов ожидания. И вот из выхода со станции, которая буквально всасывала Тиёко, словно невесомую тень, показался вовсе не её муж, но тот самый давний её любовник, то есть муж, но только муж не Тиёко, а её подруги. У Тиёко не было сил, чтобы возвратиться к самой себе, — кипящая досада обжигала её. И тогда она, не говоря ни слова, протянула ему свой зонтик — этому мужчине, который выглядел на этой лестнице таким усталым и жалким, как если бы он только что вернулся из тюрьмы и лихорадочно выискивал глазами жену. У неё полились слёзы. Но он ничего не понял.

А наш писатель со второго этажа своего особняка, в который ещё не вернулась его артистка, до самой ночи подозрительно поглядывал в сторону тёмных окон соседского дома. Моросило. И вот слова сурового предупреждения всем мужам мира пришли ему на ум. «Мужчины! Когда вечером идёт дождь, особенно если дело происходит под мелким осенним дождиком, вам следует поторопиться на ту станцию, где жёны дожидаются вас. Ибо я не могу дать вам никаких гарантий, что их сердца, подобно их зонтикам, не будут вручены другому».

[1928]

Лошадиная Красавица

«Во всём мире добрее меня никого нет. Я даже своего мужа людям отдала. Ха-ха-ха».

Мамаша была весела, как весеннее небо, и живот её, более всего походивший на бочку, сотрясался от смеха. Её живот не знал, что такое грусть. Внутри него будто бы плавали славные парусные кораблики, на сердце у неё было всегда легко.

«Во всём мире добрее меня нет никого. Я отдал жене дочку, лошадь и дом».

Возможно, что именно так и надлежало думать её мужу. Он поселился вместе с любовницей в маленьком домике за околицей.

Дом мамаши возвышался над полем. На его задах в зарослях бамбука переливались солнечные волны. На застрехах висели початки кукурузы, подсвечивая старый дом жёлтыми огоньками. В саду цвели космеи. Белые петухи расхаживали среди них, приминая слабые стебли взмахами крыльев. А поверх цветов торчала морда лошади. Муж отдал жене даже лошадь. Поэтому деревенские парни окрестили её дочку «Лошадиной Красавицей». Вот так вот.

Лошадиная Красавица потеряла девственность, когда ей было шестнадцать лет.

Во всей деревне было только два таких живых глаза. И оба принадлежали Лошадиной Красавице. Оба глаза были абсолютно черны. Голос же красавицы был по-мужски низким. Он был хриплым, как у простуженного борца. И с годами становился только грубее. Но для Лошадиной Красавицы это равнялось приумножению женственности. Она ощущала это по щипкам деревенских парней.

В мае Лошадиная Красавица отправилась с матерью на поле. За плугом шла мать. Плуг не забирал глубоко, вспашка получалась мелкой. Дочь бросилась к матери, словно взбесившаяся кобыла, разбрызгивая грязь по спине.

«Дура, дура» — закричала она и влепила матери пощёчину. — Что ты делаешь! Ты же плугом по воде плаваешь! А надо землю переворачивать!» Мать схватилась за щёку, а потом, пошатываясь, продолжила свой путь за плугом. Пузо её сотрясалось, но смех был несколько более грустен, чем в то время, когда муж оставил её. Она сказала соседу по полю: «У моей дочки женихов пруд пруди, но за жену она держит меня одну».

Мать сказала, что уходит к отцу. Он не мог расплатиться с долгами, а потому дом с лошадью было решено продать. После этого муж расстался со своей любовницей.

С шумом пролился лунный свет и похоронил на своём бледном дне дом над полем. Живот матери больше не колыхался — мечта о завтрашнем переселении в мужнин дом обездвижила его. Дочь поднялась с постели и злобно плюнула в материнский живот. Потом вскочила на неосёдланную лошадь и погнала её топтать цветы, с шумом разбрасывая в стороны лунный свет. И, промелькнув чёрной кометой по белой дороге, исчезла за горами на юге.

Один человек из той деревни говорил: «В порту она продала лошадь и уплыла на корабле вместе с мужчиной».

Мать говорила: «Я повиновалась дочке во всём, как мужу, а она погналась за мужчиной и исчезла».

Муж говорил: «Её называли Лошадиной Красавицей. А потому она вскочила на лошадь, которую я уже продал, и исчезла».

Деревенский парень говорил: «Я всё сам видел. С вершины горы она вместе с лошадью взлетела в небо — прямо к луне».

[1927]

Чёрный Пион

«Кличка — Чёрный Пион. Отец — Телий. Мать — Тин. Место рождения — город Токио, район Акасака-Аояма, квартал № 5, дом № 15, Ватанабэ Юкико».

— Почему это белую собаку назвали Чёрным Пионом?

— Из-за ушей. Посмотри внимательно. Видишь? У него левое ухо похоже на чёрный пион.

— Ну-ка?

Художник приподнял собачью мордочку. Щенок стал карабкаться по груди. И вдруг стал лизать его в губы.

— Смотри-ка, какая умненькая. Первым делом до мужских губ добралась. Да ты прямо развратница какая-то.

— Это мальчик.

— Мальчик?

Юкико зарделась. Он вспомнил, как она целовала его. И теперь щенок, который своим шершавым языком прикоснулся к его губам, показался ему симпатичным.

«Я специально не стала писать, что это мальчик!» — сказала она, вновь доставая свидетельство о рождении из пакетика, привязанного к ошейнику. «У него прекрасная родословная», — сказала она и осеклась. Потому что у сына, которого она родила от этого мужчины, такой родословной не было. «Какая разница — мальчик это или девочка? Пусть это будет просто счастливая собака. Поэтому я не стала указывать пол. Понимаешь, Пиончик?»

— Ухо у него, может, и правда на пион смахивает. Только у твоего Пиона всего один лепесток.

— Что же, тогда у него ушко на пион и не похоже вовсе?

— Да, имя у него славное. Только одним махом его не выговоришь. Чёрный Пион, Чёрный Пион… Не выговаривается. «Чёрный» здесь как-то ни к чему. Может, просто Пион?

— Пиончик, Пиончик!

— Да не Пиончик, а Пион-Пион!

— Ну что, возьмёшь его?

— Возьму, что поделаешь. Мы ведь уже подобрали двух дворняг. Сейчас спят, наверное, под верандой. Недавно жена пошла в табачную лавку, её ещё такая чистенькая старушка держит. А собаки за женой тоже увязались. Старушка ей и скажи: какие симпатичные, вы уж, мол, обращайтесь с ними по-людски. А жена и говорит: я их каждый день кормлю. Старушка тогда ей поклонилась, спасибо, говорит. Тут и другая бабушка из-за прилавка вышла, стоят обе и кланяются. Оказывается, хозяин собак этих бросил, когда в Камакура переезжал. А они тут по помойкам слонялись. Грязные, худые, глаза злыми стали и жалкими. Их отовсюду гоняли. И другие бездомные собаки тоже их не жаловали. У них ведь в стае свои порядки. И все они на наших собак скалились. А когда мы их к себе взяли, то им на улицу уже и не выйти стало. Мальчишки стали в них камнями бросаться. С самыми отпетыми жена чуть не подралась. А та старушка из табачной лавки тоже жалела их, вот потому и растрогалась.

— Ладно, про тебя я знаю, что ты собак любишь. А жена-то твоя как?

— Да и она, вроде, тоже любит, только у нас дворняги, а не аристократы.

— А она поздно вернётся?

— Кто, жена? Она сейчас должна в дансинге быть. Уговаривает одного старого клиента мою картину купить. Я ей сказал, что вы в Китай работать уезжаете, она и всполошилась — надо, говорит, долг отдать. Вообще-то, и я целый день бегал, перед тобой вернулся.

— Она что, совсем не понимает, что происходит? Конечно, я к тебе сегодня в первый раз за два года пришла, когда её дома нет. Причём ведь без всякого приглашения. Вот мы с тобой в мастерской и порисовали…

— Да ты знаешь, она ведь тогда и деньги на нашу свадьбу от тебя с радостью взяла. Хвалила тебя. Хоть и знала, что ты моей любовницей была. С тех пор ничего не изменилось.

— В любом случае времени забрать долг у меня уже нет. Я же завтра утром уезжаю. Если она щеночка возьмёт — и на том спасибо.

Щенок спал у него на коленях. Он погладил его по голове. Щенок приоткрыл щёлочки глаз, взглянул на него и недовольно тявкнул — не мешайте, мол, мне спать. От прикосновения к длинной шелковистой шерсти сердце его дрогнуло — любовь большого к маленькому. Наверное, Юкико принесла этого щенка, чтобы он помнил об их ребёнке.

— Ладно, пошли в дансинг. Может, ей удалось хоть сколько-то денег раздобыть.

— Я совсем не против увидеть её. Только мне о деньгах говорить не хочется.

— Понимаешь, она же сейчас себя ощущает бездомной собакой, которая к кухне подошла и хвостом виляет. Пойдём уж.

Художник поднялся. Достал из кармана целый ворох каких-то ненужных бумажек и положил их на птичью клетку. «На Новый год обязательно куплю мусорную корзину».

Сброшенный с коленей щенок спросонья пошатывался. Потом вдруг подпрыгнул и уцепился ему за рукав.

— А что с этим делать? Одного жалко оставить, а в электричку не пустят. Может, раскошелишься на такси?

В машине щенок занялся тем, что стал грызть сумку Юкико.

— Ты должен твёрдо сказать жене, что вы расстаётесь. И всё будет хорошо. Такой исход все теперь считают за самый лучший.

— Все? И что значит «теперь»?

— Она же всё время чувствует свою уязвимость, вот что я имею в виду. Когда мы с тобой жили, ты работал, а я дома сидела. Вот поэтому мы с тобой и расстались.

— Ты хочешь сказать, что лучше было бы, чтобы не работал я?

— Да нет. Мне с тобой хорошо было. Просто я чувствовала себя чересчур зависимой, потому и злилась. Я ведь собак в постель беру. Каждый вечер. И Пиончика, и его мать. Вот и я была как собаки, которых в постель берут.

— А как они у тебя на горшок ходят?

— Когда этому писать надо, Тин меня будит, за ночную рубашку зубами дёргает.

— А с сыном нашим ты тоже навсегда рассталась?

— Нет.

— А мужу о нём рассказала?

— Нет. Он всё обо мне знает, кроме этого.

— Да, у меня от жены тоже только этот секрет остался.

— Да, может, даже лучше, что он в деревне растёт. Может, сильным станет. Давай мы с тобой уговоримся. Если кто-то из нас — ты или я — всё-таки признается, и его простят, тогда ты или я — неважно кто — усыновит его.

— Давай лучше пообещаем, что если один из нас не усыновит его, тогда другой не будет в обиде.

— А если ребёнок станет потом упрекать меня? Если я сама себя стану упрекать? Что мне тогда делать?

К счастью, они уже подъехали к артистическому входу. Распахнули стеклянную дверь зала. Джаз-банд оглушил его. Он почувствовал робость перед бешеным танцем — различал только бьющий в глаза водоворот. Они уселись где-то сзади. Он сразу увидел жену — в яркой толпе танцовщиц она одна была в белом. На её юных партнёршах были красные юбочки. Волосы были забраны в пучок на уровне худых плеч. Впрочем, он вскоре перестал ощущать неловкость, и какой-то покой лёг ему на сердце.

Музыка смолкла. Танцовщицы и зрители разделились по двум проходам — красное и чёрное. И только его жена оказалась в чёрном потоке. Увидев мужа и Юкико, она покраснела до шеи.

— Ну что, испугались? А мне снова танцевать захотелось — прямо как раньше. А партнёрша-то моя всё меня за руку ухватить норовила — уймись, мол. Юкико, у тебя всё в порядке? Что-то вид у тебя какой-то несчастный.

— Юкико подарила нам щенка.

Он достал Пиона из рукава кимоно.

— Симпатичный какой!

Жена взяла щенка на руки и, не обращая внимания на окружающих, стала тереться о него щекой. Тут заиграли вальс. Жена радостно предложила: «Ну что, Юкико, станцуем?»

Ответ Юкико удивил его: «Я вообще-то не танцую. Но я уезжаю, так что давай. Когда в следующий раз встретимся, может, уже бабками станем, тогда уж не до танцев будет».

Юкико охотно встала. Жена приобняла Юкико за плечи и воскликнула: «Ох, и горячая я!» Потом передала щенка мужу и бросилась к танцорам, которые уже разбирали партнёрш.

И в этот самый миг щенок спрыгнул с рук и вбежал в круг танцующих пар. Муж опустился на четвереньки и попытался схватить его, но запутался в чужих ногах и никак не мог добраться до Пиона. И тут, находясь в плотной толпе, Пион присел на задние лапы и сделал лужу. От неожиданности ближние к нему девушки заверещали и отпрянули. Мужчины же разразились хохотом. Щенок от испуга забрался на диван. В зале было четыре десятка пар. Почти все они остановились. Музыканты вытянули шеи, но продолжали играть. Жена опрометью бросилась к луже и стала вытирать её рукавом платья. Смех стих. Танцовщицы окружили щенка венком своих нарядов. Жена выбежала через боковую дверь. Принесли воду и тряпки. Танцы продолжались. Покинули зал только трое — муж, жена и Юкико.

Когда они сели в машину, он рассмеялся.

«Извините, я поставила всех в такое неловкое положение. А ты, Пиончик, должен чувствовать свою вину». Юкико тыкала щенка носом в испачканный рукав.

«Перестань, платье от этого только красивее стало», — ответила жена, беря щенка на руки. «Но только из-за тебя мы ничего сегодня не заработали. Мне обещали некоторую сумму по окончании».

Когда они высадили Юкико, жена стала тискать щенка уже без всякого стеснения. Она подставила ему шею. «Даже щенки — и то вон какие милые. А что уж про детей говорить. И почему мы с тобой ребёночка не родили? Всё боялись чего-то».

— Сравнила — собака и ребёнок. Ответственность-то какая!

— Держу на руках щенка, а думаю-то про ребёночка.

— И Юкико подарила щенка, потому что о ребёнке вспоминала.

— Хотела, чтобы мы с тобой тоже ребёночка сделали?

— Нет. Я давно хотел тебе сказать — у нас с ней есть сын. Мы его в деревню отправили. Четыре годика исполнилось.

— Ничего себе! Я готова его хоть сейчас усыновить. Правду говорю. И у меня, между прочим, тоже дочка есть.

— Ну, ты даёшь!

Они рассмеялись.

— Тогда с твоей и начнём. Твою дочку сначала взять — это даже как-то приятнее. Чужой ребёнок дороже своего будет. Всё равно, что вот этого щенка взяли.

— Ты скажешь! А как Юкико его назвала?

— Пиончик. Цветок такой есть, знаешь? Чёрный пион называется.

[1929]

Анна Японская

У брата с сестрой был один кошелёк на двоих. Если быть более точным, старший брат иногда одалживал кошелёк у сестры. Это был чёрный кожаный кошелёк, но красная окантовка выдавала его женскую принадлежность. Брата ничуть не заботило то, что у Анны был точно такой же кошелёк. Ничего удивительного в том, что и Анна, эта милая русская девушка, не смогла воспротивиться поветрию, которое распространилось среди школьных подруг сестры.

А купили они кошелёк так. Как-то по предложению сестры они отправились в универмаг. Остановившись перед прилавком с косметикой, они обнаружили на его стеклянной поверхности корзинку, на которую кивком указала ему сестра — любой предмет в ней стоил ровно пятьдесят сэн. «У нас все девчонки купили себе по такому кошельку». Вот тогда они его и купили.

И у Анны был точно такой же кошелёк. Он увидел его, когда она, разметав по прилавку свою чёрную шаль, столь походившую на летучую мышь, достала его, чтобы расплатиться за солёный горох. И, увидев у неё точно такой же кошелёк, он сделал шаг вперёд и окликнул её. Своими чёрными крыльями Анна укрывала младшего брата — Израэля. Несмотря на холод, пальто на нём не было. Даниэль, который был ещё меньше, непокрытой головой тёрся о карман какого-то старика.

Из крошечных театриков парка Асакуса на улицу вываливались артисты и билетёрши, в этот час бродяги становились приметнее. Русские музыканты тащились поступью нищих по замёрзшим теням облетевших деревьев. То перегоняя их, а то отставая, брат выследил их до дешёвенькой гостиницы на задворках парка. Прислонившись к белому забору расположенной через дорогу желудочной клиники, он окаменело смотрел, как Анна идёт по открытому коридору второго этажа.

И тут он увидел, как, вытягиваясь на цыпочках у белого забора, некий подросток, словно чересчур подозрительный домохозяин, ведёт наблюдение за вторым этажом. Этот подросток тоже выследил Анну.

Наш старшеклассник и этот подросток стояли у белого забора, переминаясь на озябших ногах и старательно избегая своими посерьёзневшими и готовыми заплакать глазами лицо соперника. Так прошло минут десять. Потом вдруг подросток пригнулся и бросился наутёк — словно побитая собака. Тогда старшеклассник вошёл в гостиницу и попросил комнату, расположенную рядом с номером Анны. На что дежурный сказал: «Прошу прощения, но у нас принято платить за номер вперёд». — «Сколько там? Одна йена и тридцать сэн?»

Старшеклассник полез в пиджак за деньгами, но кошелька там не оказалось. Он стал лихорадочно ощупывать все свои семь карманов — нигде нет.

Анна своровала его.

Старшеклассник стал припоминать: Анна с родственниками вышли из кинотеатра. Все они стояли перед балаганом, затеревшись в толпу желающих посмотреть представление артистов на роликовых коньках. Он встал позади Анны. И тут же почувствовал, как её шаль коснулась рукава его пальто. Анна отшатнулась, повернулась назад и наступила ему на ногу.

Но не она, а он сказал: «Прошу прощения». Анна покраснела и захихикала. У неё были тонкие черты. Кончики бровей и уголки губ чуть вздёрнуты. Улыбка — как у хищной птицы. Она посмотрела на него со злостью. Вот тогда он и решил выследить её.

Тогда он ещё не знал, что она украла его кошелёк.

Держась за косяк, дежурный презрительно смотрел на него.

— Я где-то обронил кошелёк. Могу я завтра утром послать за сестрой, чтобы она принесла деньги? Вот неудача. Можно позвонить в общежитие, но сестра придти уже вряд ли успеет.

— В смысле оплаты у нас не делается исключений.

— Получается, что я не могу здесь переночевать?

— Мне очень жаль. Последняя электричка ещё не ушла. А до станции Хонго здесь недалеко.

Он шёл по коридору, уставившись в пол. Он заметил туфельки Анны перед дверью её комнаты. Напевая по-английски русскую песню, он отправился на станцию.

«Добро пожаловать!» — как ни в чем не бывало сказал ему дежурный на следующий вечер.

И вот теперь сквозь щель между раздвижными перегородками он наблюдал за тем, что творится в комнате Анны. Неглаженное бельё Анны и её братьев, два обшарпанных чемодана, поверх них — кулёк с горохом, старенькая гармоника, возле вешалки — запылившийся венок, детская деревянная лошадка… И больше ничего. На шее свалившейся набок лошадки — российский орден.

Вползла горничная. «Я постелю вам постель, господин». В первый раз в жизни его назвали господином.

— Если вам понравилась эта русская девушка, я могу вам помочь.

— Каким образом?

— Это будет стоить двадцать йен.

— Но ведь ей всего тринадцать лет.

— Тринадцать, говорите?

Когда Анна с братьями вернулись в номер, они перекинулись несколькими словами. Потом заснули. Он же дрожал от возбуждения на своём жёстком матрасе.

На третий вечер он явился с двадцатью йенами, которые занял у друга. В комнату вползла другая горничная.

После того, как отец с братьями заснули, Анна стала негромко напевать. Он посмотрел в щель. Она сидела на постели, закрыв ноги одеялом. Юбка была аккуратно положена на циновки. На коленях у неё был целый ворох белья. Она штопала его своей японской иголкой.

Послышался гудок автомобиля. Он снова взглянул в щель. Анна спала в обнимку с братом. Были видны только её волосы. На другом матрасе спали отец с Даниэлем. Он приоткрыл перегородку, подполз к Анне и положил около подушки кошелёк. Это был чёрный кожаный кошелёк с красной окантовкой — сегодня он купил в универмаге точно такой же, как и в прошлый раз.

Когда он открыл опухшие от слёз глаза, у перегородки лежало два одинаковых кошелька. В новом лежало двадцать йен. В старом — шестнадцать с небольшим. Анна вернула ему в точности ту сумму, которую она похитила у него. В соседней комнате валялся только запылившийся венок. Анна испарилась. Она испугалась его невинности. Он отломил от венка искусственную хризантему, положил её в кошелёк и бросился в кинотеатр. Там показывали уже другой фильм. И имени Анны в программке не значилось.

Луповские были аристократами, революция выгнала их из России, и они превратились в бродяг. В перерывах между сеансами тринадцатилетняя Анна играла на пианино, девятилетний Израэль пиликал на виолончели, а Даниэль — ему было семь — пел колыбельные.

Старшеклассник пришёл в общежитие и сказал сестре: «Кошелёк вернули. Я обратился в полицию. Они сказали, что его принесла какая-то бедная русская девочка».

— Это удача. Мы должны её отблагодарить.

— Она бродяжка. Теперь её уже не сыщешь — бесполезно. Но мы можем это дело как-то отметить. Давай купим какую-нибудь русскую вещь.

— После революции ничего русского в магазинах нет. Разве только что-то из кожи.

— И всё-таки давай купим что-нибудь хорошее. Чтобы надолго осталось.

И в том же самом универмаге они купили сестре красную косметичку из тонкой ягнячьей кожи. Выходя через несколько лет замуж, сестра взяла её с собой в свадебное путешествие.

Мартовским вечером по тротуару Гиндзы шла стайка подростков весьма подозрительного вида. Он уступил им дорогу возле одного из деревьев, посаженных вдоль улицы. Стайку замыкала красивая девушка — её лицо было белым, как у восковой куклы. Платье в горошек, старая чёрная шляпа надвинута на глаза, студенческое пальтецо, ноги в сандалиях — ноги, в которые хочется впиться…

Она чуть коснулась его плечом. Он крикнул ей вслед: «Анна, Анна!»

«Не Анна я, а японка», — отчётливо выговорила она и исчезла — будто ветром сдуло.

Бубня про себя «Не Анна я», он вдруг спохватился и полез в карман пиджака. Кошелька не было.

[1928]

Внебрачный сын

1

И он и она были писателями. И уже одно это могло послужить достаточной причиной для заключения брака. Точно так же, как и для его расторжения.

Брак их был прекрасен. Поскольку у неё было достаточно сил для развода.

Их развод был тоже прекрасен. Потому что у неё было достаточно сил, чтобы они оставались друзьями.

А кроме того, и мальчик, рождённый ими, тоже был прекрасен. И спора о том, кому он достанется, тоже не возникало.

2

Его повесть и её повесть появились в одном и том же месяце. Но в разных журналах. Он писал о любви к ней, она писала о любви к нему. Ровно то, что и требуется под этим необъятным небом.

Она прочла обе повести подряд. Передёрнула плечами, подавила смешок. Она кружилась по комнате и пела. Взяв сына за руку, вышла из дому.

На его столе лежали два тех же самых журнала.

— Ну что, давай отпразднуем это дело? Замечательно, правда ведь?

Избегая любопытствующих глаз, они отправились по тёмной улочке — точь-в-точь, как много лет назад.

— После того, как мы простимся, ты ведь отправишься в ту же самую квартиру, где жил до встречи со мной. Грустно тебе станет. Может быть, ты хочешь, чтобы я переехала куда-нибудь подальше?

— Да уж, развестись-то мы развелись, но ты так близко — только руку протяни.

— Давай так устроимся, чтобы и мысли о встрече не возникало.

— Не всё так просто. Мы ведь пишем друг о друге. И пишем неплохо.

Они хорошо провели время в ресторане. На обратном пути сын заснул в такси.

— Жалко его будить. Давай уж доедем до тебя — пускай там и останется.

3

Оставшись с сыном вдвоём, отец на следующее утро мучился от того, что не знал, чем его накормить. Даже на привокзальной улице не мог найти ничего подходящего. Он спрашивал мальчика, но внятного ответа не получал. Поэтому решил отвести шестилетнего сына в кафе — он всегда поступал так, когда к нему приходили его молодые друзья.

Так он впервые обрёл сына. Рождённый писателем и писательницей сын был всегда предоставлен попечению няньки. Теперь отец впервые почувствовал, что любит его. Но вот что странно — отец не мог даже выбранить сына за его проказы. Мальчишка всё время открывал дверь в коридор и наблюдал, что там делается. Увидев кого-нибудь, он захлопывал дверь и прятался. Потом снова открывал. Понаблюдав за ним минут двадцать, отец сказал: «Послушай, Кэн, а ты неплохо устроился. У тебя ведь целых два дома есть».

— А ты здесь всегда живёшь?

— Да, и ты здесь со мной побудешь несколько дней.

— Несколько — это сколько?

Кэн забрался к отцу на колени и наклонил голову.

На третий день они сошли на остановке возле дома матери. Кэн схватил отца за руку и потащил за собой. На новых шторах лежала огромная тень, отбрасываемая букетом цветов. Похоже, она вспомнила, как украшала дом в их медовый месяц.

— Приходи ещё, ладно?

Он отпустил руку сына, и тот побежал не оглядываясь. И не попрощавшись с отцом.

4

«Я расспросила Кэна о том, как ты живёшь. Но ты его обо мне не расспрашивай. И не подумай, пожалуйста, что на самом-то деле я хочу, чтобы ты поинтересовался у ребёнка моей жизнью».

Вот с таким письмом и отправился в очередной раз Кэн к отцу. Он страшно гордился, что путешествует в электричке один. И мать, похоже, до станции его тоже не провожала. «Я иду к папе», — говорил Кэн через каждую неделю–две. И мать не использовала эти поездки для того, чтобы повидаться со своим прежним мужем.

Кэн стал оставаться у отца по нескольку дней. Он полюбил жить сразу в двух домах.

Как-то после разговора со своим другом отец решил навестить мать.

— Мы свою семью потеряли, но у Кэна она есть.

— Ты ошибаешься. Рано или поздно он станет как все эти уличные подростки, которые растут без отцов.

— В общем, беспризорником.

— Просто мы осуществили свой идеал семейной жизни. Наш с тобой дом — это небо над головой.

5

Он вернулся из театра. Сын спал. Отец забрался к нему под одеяло. Кэн не шелохнулся. Не проснулся он и в десять утра. Наверное, заигрался на улице, пришёл поздно.

«Мамочка уехала путешествовать с другим папой».

Он пристально смотрел на сына, жадно уплетавшего завтрак, и почувствовал неизъяснимую печаль.

— Путешествовать?

— Угу. И дом заперла.

— Может, и мы с тобой отправимся путешествовать?

— А мне можно будет вернуться к маме?

Озабоченное лицо сына рассмешило его.

6

— Когда в своей прозе ты преодолеешь моё влияние, тогда, может быть, мы снова сумеем жить вместе?

— Такая постановка вопроса мне не нравится. Я стану твоей возлюбленной, когда ты того пожелаешь.

Вот так они порознь и жили.

Однако он заметил, что постепенное расхождение их писательских манер и восприятия жизни стало сильно сказываться на сыне. Конечно, сам мальчик не подозревал об этом, но его челночные перемещения между родителями были направлены на то, чтобы сузить пропасть, разделявшую их. Было видно, как сильно он повзрослел. Он боролся, поскольку хотел, чтобы у него были отец с матерью. И родителям это нравилось.

Однако временами отец переставал ощущать Кэна своим сыном.

Она боролась с отцом, который проявлялся в ребёнке, пытаясь заронить в его душу как можно больше своего.

Когда они встретились снова, мать со слезами сказала: «А ведь Кэн у нас — сирота».

— Да, сирота. Но только не простой. Он — зверёныш. А может, он — сын бога.

7

Он снова угодил в ловушку, то есть женился.

Вряд ли можно было назвать их брак прекрасным. Ибо у его новой жены не было сил для развода. А потому у этой слабосильной женщины не было шансов стать ему другом.

Когда сын впервые появился в доме новой жены, он повёл себя совершенно естественно и называл её мамой. Они подружились сразу. Отец же снова почувствовал какую-то безотчётную печаль. Пробыв пару-тройку дней, сын возвращался к матери.

Каждый раз, когда он птичкой перелетал в материнский дом, жена недоумевала: «Что это он? Я что-нибудь не так сделала?»

Она казалась отцу глупее его семилетнего сына.

— Я хочу воспитать малыша и жить с ним вместе.

— Понимаю.

— А мать у него — писательница. И я её боюсь. Я хочу воспитывать его сама. Поэтому сделай так, чтобы он к ней больше не ездил.

— Идиотка!

Он ударил её. Она упала и заплакала в голос.

— Этого мальчишку она зачала на той постели, где она спала со своим любовником! И потому он летает сам по себе! И он не повинуется правилам ваших бандитских браков!

Он выбежал из дома. Над ним было бескрайнее небо.

[1931]

Подзорная труба и телефон

1

Два ножных протеза месье Поля являются, в сущности, ненужными для моего повествования. Но они были очень нужны его ученикам.

Прежде всего потому, что в какое бы неурочное время мы ни заявлялись к нему, месье Поль был всегда дома. И по причине своего неподвижного образа жизни он всегда радовался приходу гостей.

«Он стал преподавать французский потому, что ему было грустно всё время оставаться дома».

Всякий так думал, хотя на поверку это оказалось вздорным слухом.

Сам же месье Поль частенько говорил: «От красивых людей исходит запах французской парфюмерии. Поэтому я и держусь французского языка здесь, в этой загадочной Японии». Говорил, будто пел.

«Французский — это всё равно, что загадочная Япония», — подпевали и мы. Это была красивая песня. Особенно красиво она звучала для меня, его бедного ученика.

В те времена, когда месье Поль ещё не лишился ног, он был секретарём французского посольства. И потому никто не удивлялся тому, что среди его учеников было столь много прекрасных дам и хорошеньких девушек. Они создавали вокруг него какой-то праздничный ореол — иностранной миссии, Рождества, набережной портового города Иокогамы… Когда у месье Поля выдавалась свободная минутка, а она у него выдавалась достаточно часто, он любил напевать вот эти слова из японской песни:

Платье новое, поясочек новый…

Отчего невеста опечалилась?

Он выводил песню на какой-то чудесный французский манер, отчего она теряла свою вековую печаль. Грустная песня получалась по-французски светлой. И тогда я думал, что этот калека, которого судьба закинула в далёкую Японию, больше напоминает какую-то добрую и любящую женщину.

Одна из его учениц, Б., хоть ей и было всего пятнадцать, однажды сказала мне: «Учитель Поль остался жить в Японии, потому что у здешних девушек глаза всегда на мокром месте. И они его жалеют. Я так полагаю, что когда он попал в катастрофу, кто-то так заливался слезами, что это заставило его позабыть обо всём на свете».

2

Странный звук… Это голубь прогуливается по балкону номера, где живёт обнищавший немецкий музыкант. И вот голубь поднимается в вольное городское небо — вылетел из-за сохнущей на балконе куртки. А за городом уже пал предвечерний туман. И если бы не пароход, подёрнутое дымкой море слилось бы до неразличимости с далёкими горами. Шестеро гостиничных голубей поднимаются в сероватое городское небо, вдыхая полной грудью июльскую жару.

Месье Поль сидит в кожаном кресле на японский манер. То есть он отстегнул свои протезы — будто бы коленки поджал. Я хочу сказать, что ему ничего не остаётся другого сделать, как усесться по-японски. И вот, будучи помещённым на кресло, как на подставку, он говорит мне: «Подвинь кресло поближе к окну».

Возле окна стоит символ его жилья — огромная подзорная труба. Когда Поль потерял ноги и переместился в отель на вершине горы, друзья и знакомые подарили ему эту полезную штуку. Учитель любит прибор без памяти — он не разрешает нам даже слегка коснуться его. Смотреть в подзорную трубу было для учеников своего рода ритуалом, посредством которого ты проникался видениями учителя, открывал для себя закоулки его сердца… Словом, будто бы подсматривал за ним.

Сегодня учитель говорит мне: «А ты знаешь, какой представляется человеческая жизнь, если взглянуть на неё через подзорную трубу?»

— Что вы имеете в виду? Я, конечно, наблюдал в театральный бинокль за танцовщицами на сцене. Это было на представлении, приуроченном к цветению вишен. В театре «Синбаси». Но это, пожалуй, и всё.

Мне стоит больших усилий, чтобы сказать это по-французски.

— Ну и что, обнаружил ли ты что-нибудь интересное?

— Меня поразило, что теперь я стал видеть только танцовщиц. Они вдруг стали больше себя раза в полтора — будто их на меня волной бросило.

— А что видели вы, госпожа С.?

— А я с башни видела город.

— Ну и каковы были ваши впечатления?

— Это давно было. Как это? Птицы полетели в небо, а я всё думала, отчего они быстрее не полетят.

— Птицы? Ты имеешь в виду голубей?

— Ну да, голуби. Я просто забыла, как по-французски «голубь». И ещё мне казалось, что это они внутри бинокля крыльями машут.

«Ну ладно, сейчас посмотрим». Наведя на резкость, Поль приблизил ко мне свой острый нос и сказал: «Смотри!»

Я отпрянул. Потому что перед моими глазами стояла целующаяся парочка. Я снова взглянул — точно, целуются.

Женщина была не накрашена. И вдруг к её до неприятности белым щекам прилила кровь. Наверное, она нездорова. Мужчина целовал её, а она вся дрожала. Её волосы упали на спину. Она смотрела на мужчину снизу вверх. Наверное, она болела, а сегодня первый раз помыла голову. А причесалась неаккуратно. Вот волосы у неё и рассыпались.

Увидев моё побледневшее лицо, С. тоже захотела приобщиться к людским тайнам. «Дай теперь мне!» Я преградил ей путь к подзорной трубе. Если бы её здесь не было, я бы сказал учителю: «Страсть, словно волна, бросилась с разбегу в моё сердце».

Оставаясь устрашающе серьёзным, учитель улыбнулся: «Когда Бог давал вещам имена, он смотрел на мир несколько по-иному, чем это делает человек».

— Да-да, вот и художник тоже…

— В общем, приходите ко мне завтра в это же самое время, то есть в три часа дня. А я разыграю перед вами некую пьеску. И вы почувствуете себя богами.

3

На следующий день С. явилась на пять минут раньше меня. На ней было новое платье из светло-голубого крепа. От неё пахло другими духами. Над морем встали облака, яркие паруса яхт… Газгольдер на берегу сиял металлом. Во всем городе белыми были лишь дым над новой баней да стена огромной больницы.

Поль придвинул к С. стоявший на столе телефон. «Набери 57. Это номер больницы. Позови пациентку из третьей палаты, скажи, что это из дома звонят».

Я же в это время смотрел в подзорную трубу. И снова перед моими глазами выросла вчерашняя парочка. Они снова целовались. К ним на плоскую крышу больницы, где был устроен сад, поднялась медсестра. Она слегка поклонилась женщине. Потом они стали спускаться вниз.

В изумлении С. отняла трубку от уха и произнесла по-японски: «Сказали, что она на минутку вышла».

Учитель повернулся ко мне: «Бери трубку. Будешь говорить ей то, что я тебе скажу. А её слова передавать мне».

Женский голос: «Кто это? Кто? Это ты, что ли?»

Учитель: «Да, это я. И я знаю, что ты целовалась на крыше с сыном директора больницы».

Я: «Да, это твой муж. И я знаю, что ты целовалась на крыше с сыном директора больницы».

Молчание.

— Ты с ним в первый раз поцеловалась позавчера. А вчера и сегодня ровно в три часа вы являлись к одной и той же скамеечке.

— Ты с ним целовалась в первый раз позавчера…

— Это и вправду ты, что ли? Пожалуйста, не пугай меня. Ты где, на работе? Дома? Что-то у тебя голос какой-то не такой. Где ты находишься?

— Она отпирается. Похоже, не верит, что это и правда муж.

— Ты что ж, меня не узнаешь, мужа своего? Я всё знаю, потому что после того, как я приходил к тебе в палату утром, вернулся домой и обнаружил, что забыл там свою трость…

— Что же ты хочешь? Чтобы у меня после таких дел голос нормальный был? А я, между прочим, трость свою сегодня у тебя в палате забыл.

— Трость, трость… И за тростью сюда вернулся? Где ты сейчас?

(Слова, сказанные по-французски, далее опускаются).

— Мне ни в какую больницу и возвращаться не надо. Я всё и так вижу. Ты забыла, что жена принадлежит мужу, ты оскорбила меня. И я видел, как после моего ухода ты сидела на кровати, стригла ногти, кушала апельсин, примеряла носки, на свои ноги всё глядела, а потом губы накрасила и перед зеркалом вертелась.

— Подожди, подожди…

— Знай — у меня глаза, как у самого Бога!

— Да подожди ты, не о тебе разговариваем!

— Тогда знай, что этот самый мужчина на той же самой скамеечке целовался с девчонкой, которая находилась в той же самой палате до тебя. И с молоденькой медсестричкой тоже целовался. Ей бедняге, пришлось из больницы потом уволиться. Я всё знаю, я всё видел! И вот ты, дура, на ту же самую скамейку уселась.

— Ох, ах, прости меня!

Голос в трубке задрожал. Месье Поль чуть сместил подзорную трубу, и я увидел, как эта мертвенно бледная женщина бежит к больничным воротам, будто сам дьявол гонится за ней. Потом она стала оглядываться по сторонам и грохнулась наземь.

Учитель зло рассмеялся. «Первый акт разыгран успешно. Мы сделали из неё супругу такую добродетельную, какой ещё не видывал мир».

4

Из подзорной трубы месье Поля можно было в подробностях наблюдать, что творится у больничных ворот, в аптеке, ординаторской, на кухне, в палатах северного крыла, в саду на крыше. Из соседних с больницей домов ничего этого видно не было. Никто, разумеется, и не мог подумать, что творящееся в больнице можно наблюдать с вершины горы.

«Ног у меня нет, но я видел столько секретов, что не достаётся на долю обычного человека. У меня две жизни — вы, мои ученики, и те люди в больнице. Ученики до сих пор почитают меня за дипломата. А потому радоваться и плакать мне пришлось больше с моими больничными друзьями. Через этот прибор их добродетели и грехи являются в преувеличенном размере. Ты знаешь всё — как Бог, но ты и одинок, как Бог. Но с вашей помощью я теперь могу выносить и вердикты. Переходим ко второму акту».

Второй акт не имел с трагедией ничего общего. В ординаторской находился врач, который был всегда занят тем, что рассматривал что-то в микроскоп.

«Микроскоп — это ведь тоже орудие не человеческое, но божественное. В нём тоже заключена любовь к трансформациям», — сказал месье Поль, и щёки его заалели.

А на лице у этого врача, между тем, красовался шрам — от правого уха до щеки. Результат какого-то неудачного опыта. Одна из сестёр была в него влюблена. Однако он считал себя уродом и потому не обращал на неё никакого внимания.

План учителя заключался в том, чтобы С. вызвала по телефону этого доктора влюблённым голосом медсестры.

«Дело в том, что я здесь на работе недавно, а потому…», — только и смогла выжать из себя С.

«Ну что ж, продолжение второго акта назначается на завтра».

Выпив в кафе гостиницы чаю, мы снова поднялись к учителю. Он жёстко приказал С: «Убедительная просьба. Скажи по телефону, что ты намереваешься выйти замуж за студента». С. покраснела, но выражение лица у учителя было самое решительное.

— У меня важное сообщение. Дело в том, что я решила выйти замуж за одного студента.

Потом С. вдруг сделала шаг назад и сказала во весь голос — так что её собеседника на том конце провода перестало быть слышно: «Это мама!»

На том конце провода была мать С. Учитель соединил её не с больницей, а с домом. Месье Поль сузил глаза и рассмеялся: «Завтра тебе предстоит играть роль влюблённой женщины. Поэтому я решил, что тебе нужно влюбиться уже сегодня».

Мы тут же ушли. Камфарные деревья горели под закатным солнцем. Откуда-то сверху доносилась песенка месье Поля:

Платье новое, поясочек новый…

Отчего невеста опечалилась?

— Что мне делать? Как я домой вернусь?

— Пошли к морю.

По широкой мостовой мимо нас пронёсся автомобиль. В автомобиле была та самая женщина со скамеечки на больничной крыше. Она сидела, тесно прижавшись к своему любовнику. Выходило, что учитель просчитался. Видно, они поверили, что мужу стало всё известно. И им стало всё равно. Интересно, видит ли сейчас их и нас наш безногий француз? Я чуть прижался к С. Страсть, исходившая от пронёсшегося автомобиля, передалась и мне. И здесь подзорная труба с телефоном осечки не дали. Теперь и у меня появилась любовь. Я обернулся. Над гостиницей кружила тройка голубей.

[1930]

Петушок и танцовщица

Будущей танцовщице, разумеется, не нравилось таскать петушков под мышкой. Даже когда было уже темно. Девушка отнюдь не была птичницей. Зато её мать выращивала курочек. Если девушка станет великой артисткой, возможно, и её мать бросит это занятие.

«Выделываете физкультуру прямо на крыше! Совершенно голые!» Мать была возмущена. «Не одна или две, вас там пятьдесят человек было! Словно школьницы какие! Ну не совершенно голые, но ноги-то всё равно голые!»

Плоская бетонная крыша была залита весенним солнцем. Юная танцовщица ощущала, как вытягиваются руки и ноги — словно ростки бамбука. «Как школьницы, говоришь… Да сейчас на открытом воздухе никто никакой физкультурой уже не занимается». Мать пришла встретить дочь к дверям раздевалки. «Петух ночью закукарекал. Я подумала может что с тобой стряслось». Мать ждала, пока не кончится репетиция. «Завтра мне предстоит выступать голой», — хотела признаться дочь. Но вместо этого сказала: «Сюда приходил какой-то странный человек. Там, где ты меня ждала — душевая рядом. Мне сказали, что он там стоял целый час, всё что-то высматривал. Окно там матовое и расположено высоко — даже никаких теней не видно. Так, только капли по стеклу текут. На них, говорят, и смотрел». «Вот потому петух и волновался», — сказала мать. Есть такой обычай — относить петуха, который закукарекал ночью, в буддийский храм в районе Асакуса. Храм посвящён богине милосердия Каннон. Считается, что таким образом можно отвадить несчастье. Вот и получается, что все те петухи, которые бродят возле храма в компании с голубями, оказались там по этой причине.

Юной танцовщице пришлось вечером следующего дня зайти домой, забрать петуха и отправиться в храм. Она шла через район Хондзё, потом перешла по мосту Кототои через реку Сумидагава и попала в Асакуса. Петуха, завёрнутого в платок, она держала под мышкой.

Когда девушка, стоя перед храмом, развернула платок, петух вывалился на землю, растопырил крылья и поспешно умчался неведомо куда. «Идиот!» Ей стало жалко петуха — наверняка забился под какой-нибудь куст. Она стала искать его, но не нашла. Тут танцовщица вспомнила, что ей было велено помолиться. «Дорогая Каннон! Может, ты была танцовщицей в прошлом рождении?» Девушка склонила голову. Когда же подняла глаза, ей пришлось удивиться: несколько петухов мирно спали на ветках высокого дерева.

«Что там с моим петушком?» — танцовщица остановилась перед храмом Каннон. Она шла в театр. Вдруг она увидела, как её петух приближается к ней. Она покраснела и бросилась наутёк. Петух побежал ей вдогонку. Люди, гулявшие по парку, остолбенели при виде этой странной сцены.

Шли дни, петушок, гуляя среди людей, одичал. Он даже выучился немного летать. Его крылья посветлели от налипшей на них пыли. Вместе с голубями он выискивал в земле зёрнышки с видом вполне независимым — словно юные бродяги, шатавшиеся по Асакуса. Бывало, что бодро запрыгивал и на ящик для пожертвований, стоявший перед статуей Каннон.

Танцовщица же к Каннон больше не захаживала. Что толку — всё равно петух уже забыл её.

У матери в доме вылупилось два десятка цыплят. Они-то могли пищать даже ночью — в этом не было ничего предосудительного. «Вот и человеческие детки ночью плачут. Ну и что такого? А вот если взрослый ночью заплачет, тогда дело плохо».

Девушка произносила эти смешные слова, которые теперь стали что-то значить и для неё самой.

Танцовщица часто гуляла с мальчиками. Если ты не выдающаяся балерина, то тебе приходится гулять со школьниками.

Когда она однажды вернулась домой, мать сказала: «Что-то не так. Снова петух ночью закукарекал. Отправляйся-ка в храм». Девушка похолодела. Улыбнувшись, ответила: «У нас вылупилось ровно двадцать цыплят. Так что, наверное, мне такое разрешение вышло — с двадцатью мальчиками гулять. Мне этого до самой смерти хватит».

Однако она ошиблась. Крик петуха означал совсем другое.

Когда девушка несла под мышкой завёрнутого в платок петушка, за ней пошёл какой-то странный человек. Девушке было не столько страшно, сколько она стеснялась своего нелепого вида. А потому, вообще-то говоря, нам следует погромче закричать, чтобы предупредить её. Вид у неё был весьма растерянный, так что незнакомец выбрал самый подходящий момент.

— Послушайте-ка, уважаемая, не согласитесь ли вы поучаствовать в одном мероприятии, которое принесёт нам кучу денег? Должен признаться, что я каждый день роюсь в мусорных ящиках вашего театра. Нет-нет, я и не думаю найти там что-нибудь материальное. Мне нужны всего лишь бумажки — те клочки адресованных танцовщицам любовных записочек, которые выбрасываются туда в достаточном изобилии.

— О чём это вы?

— Понимаешь, мы могли бы шантажировать идиотов, которые шлют такие письма. А если бы у меня была помощница в театре, задача сильно бы облегчилась.

Наша знакомая попыталась убежать. Но мужчина крепко схватил её за локоть. Она попыталась отмахнуться той самой левой рукой, под мышкой которой находился петушок. В общем, в лицо мужчины полетел платок со всем его крылатым содержимым. Мужчина убежал. Он не знал, что это был обычный петух.

И теперь уже нетрудно вообразить, как на следующее утро девушка проходит мимо храма, а к ней со всех ног бросается её вчерашний спаситель. Но на сей раз она не убегает. Она улыбается и с достоинством покидает место действия. Дойдя до театра, она говорит в раздевалке: «Дорогие коллеги! Берегите любовные записочки, не выбрасывайте их в мусорные корзины! И давайте передадим это важное с точки зрения общественной морали сообщение в другие театры».

Что ж, её поведение заслуживает того, чтобы её признали за великую балерину.

[1930]

Пудра и бензин

1

Запах пудры бьёт в ноздри… Заворожённые лица у сцены. Но пудра — это не только запах. Пять десятков танцовщиц роняют со своих обнажённых тел какую-то цветочную пыльцу. Юпитеры. В их свете танцует пыль. Неужели это и вправду пудра?

Харуёси задирает голову, чтобы оглядеть танцовщиц — от пояса до лиц. Его ноздри и лёгкие забиты пудрой. Клубы пудры по пути к его лёгким превращаются в голубоватую бензиновую дымку.

Харуёси — молоденький водитель такси. Проезд в нём в любой конец стоит одну йену. Он никогда не ездит по улицам в поисках пассажиров. Его машина слишком обшарпанна для того, чтобы хоть кто-то из случайных прохожих пожелал бы сесть в неё. Поэтому-то он всегда поджидает клиентов здесь, перед кинотеатром, в котором показывают ревю.

В зале — тысяча двести человек. Мало кто из них знает, что это такое — запах пудры. Только тот, кто мостится — словно ящерица — перед самой сценой. Харуёси здесь уже в сотый раз. И оттого ему становится тошно уже в сотый раз.

2

Клиенты Харуёси — это сплошь его знакомые артисты из квартала Асакуса. Дикторы немых фильмов, комики, рассказчики, флейтисты… Харуёси берёт с них меньше положенной йены.

В Асакуса таких такси — пять или шесть.

Вот комик показывает фокус — достаёт одну за другой салфетки из котелка. И тут оказывается, что в маленьком кошелёчке, где они на самом деле и должны быть, этих салфеток не оказывается. «Извиняюсь, уважаемая публика».

Большинство клиентов Харуёси именно таковы.

Таксист Харуёси — большой любитель комиков. «Тут у меня одна подружка есть. Вот мы с ней и выступаем. Хочу с ней на стареньком „фордике“ по стране покуролесить. Ну там, на праздниках разных выступать станем. Успех будет оглушительный. И в газетах про нас напишут. Годик поездим и сюда вернёмся. Свой театр сделаем».

Харуёси денежки зарабатывал ещё и тем, что состоял при актёрах посыльным. Ну и шпионил ещё. Ну там, о заезжих гастролёрах подноготную выведывал.

3

Весенний дождичек. Асфальт блестит.

Вот идёт дочка исполнителя народных песен. Сандалии сняла, лёгкое пальтецо в горошек. Она идёт по противоположной стороне улицы. В некотором отдалении шествует женщина с ребёнком на руках.

Автомобиль догоняет девушку. Харуёси выпрыгивает на мостовую.

— Госпожа Коматиё! Зонтика у меня нет, но, может, в машину пожалуете?

— Ну что ж, пожалуй.

Она садится, но такси не трогается с места.

— Почему не едем?

— Ждать не будем?

Девушка заливается краской. Харуёси рвёт с места.

— Я вас с другой стороны улицы приметил.

— Неужели?

— Думаю, замочит младенца, вот и подъехал.

— Давай я слезу.

— О чём это вы?

— Понимаешь, приходится младенца прятать. Артистам дети не положены. Я всегда сначала чуть подальше от парка отойду, а потом мы вместе возвращаемся.

— С кем, с нянькой? Ей, наверное, уже за сорок будет.

— У неё такое условие было — только на полный день. А у меня денег столько ей платить нет. Мне нужна нянька только на выступления. Нет ли у тебя кого-нибудь на примете?

— Чтобы сдавать ей ребёнка на это время, так?

— Знаешь, как тяжело. Я как голосом повыше возьму, молоко так и закапает. Конечно, напряжёшься там внутри вся. От молока вся мокрая. И одежда пачкается.

— Ладно, поищу няньку. Здесь вокруг по саду столько дамочек целый день болтается. Всё равно им делать нечего.

— Да уж постарайся, пожалуйста.

4

Киоски и прилавки. Толпятся люди. Главная аллея парка. На лужайке, окружённой задами киосков — пятеро мужчин. С ними — две девочки. Или девушки?

Если встать на цыпочки и окинуть взглядом пространство за киосками, увидишь их жизнь. Впрочем, что там увидишь? Кто-то прислонился к дереву, кто-то сидит на земле. Слоняются по закусочным театриков, выпрашивают объедки. Других занятий у них нет.

А покупатели этих киосков… Нет, это не зрители зала на 1200 мест. Но это и не те «ящерицы», что лежат возле сцены и знают про жизнь, что идёт за киосками.

Им становятся известны запахи и позанятнее, чем аромат пудры.

Вот от этой девочки исходит запах вовсе не театральной пудры. Она не роняет благоуханной цветочной пыльцы, подобно танцовщице. Она пахнет землёй. Эта земля ещё не превратилась в грязь — девочка стала бродяжкой слишком недавно. Рукава её вполне приличного кимоно только-только тронуты ночными росами. Пояс — ещё не потерял первоначальной желтизны. Коса до плеч.

В толпе нет людей более одиноких, чем эти мужчины и девочки.

5

Вот с одной из таких девочек и отправился Харуёси, чтобы надышаться пудрой, сыпящейся с юных танцовщиц. Посреди воплей джаза девочка заснула.

— Что, так спать хочется?

— Угу.

— Хочешь, я отведу тебя в такое место, где ты сможешь как следует выспаться?

— Неужели в гостиницу отведёшь?

Харуёси положил её спать в своём автомобиле.

— И почему ты отсюда не сбежишь?

— А как я, по-твоему, это сделаю?

— А чем ты занимаешься?

— Днём ничего не делаю. А твоя машина всегда здесь стоит? Можно я к тебе буду спать приходить?

— А ты хотела бы стать такими же, как эти танцовщицы?

— А чем это лучше?

Эту-то девочку Харуёси и определил в няньки к Коматиё.

6

Коматиё отправилась на гастроли. Девочка, на которую был оставлен ребёнок, пришла к Харуёси в слезах. Она вспомнила, что умеет плакать. Она уже так привыкла быть одной, а тут ребёнок заставил её вернуться к жизни.

Что мог предложить ей в утешение Харуёси? Только посадить в свой автомобиль и покружить по улицам. Но ему вскоре пришлось вспомнить, что бензин на исходе. Он остановился у заправки возле железнодорожного моста. Она была похожа на жёлтый ящик. Продавщица была накрашена. Позади ящика был каменный забор, а за забором — плоское пространство асфальта, под которым хранился бензин.

«У тебя деньги-то есть?» — шёпотом спросил он девочку. Она мотнула головой. Тогда он почесал в затылке и зашёл на заправку.

— Слышь, сестричка, может, отольёшь в долг немного?

— О чём ты? Если б я тебя знала, тогда другое дело. А ты даже не взрослый. И вообще, у нас здесь как в телефонной будке: опустил монетку, тогда и разговаривай.

— Ну и что мне теперь делать?

— Есть здесь один нехороший человек. Вот у него и попроси.

«Ну что, пойдём попросим?» — спросил Харуёси.

По возвращении на бензоколонку девочка заплатила за бензин.

Огни парка Уэно уже погасли, они были вдвоём в машине с потушенными фарами. Именно тогда их и застукал полицейский.

7

Старенький «фордик» Харуёси рассыпался на части. А ту девушку, что гнездилась в парке, у него отобрали. Так случается в мире мужчин.

Девушка очутилась в колонии для малолетних. Водитель стал учеником у комика.

Между парком и колонией существовала постоянная связь. Стало известно, что девушка родила ребёнка. Говорили, что как только где-то пахло бензином, она всегда вспоминала Харуёси. А куда потом подевался он сам, то неизвестно.

Вот и окончен рассказ о том, как покрывались белым головы зрителей… Падала, падала вниз пудренная пыльца…

[1930]

Привязанный муж

Нет никакого сомнения в том факте, что мужья привязаны к своим жёнам. Кроме того, зарегистрированы случаи, когда жена привязывает к себе мужа в буквальном смысле этого слова — какой-нибудь бечевой или чем там ещё. Бывает, что за руку. Бывает, что и за ногу. Ну вот, например, вообразите себе, что жена обездвижена тяжкой болезнью. Муж исполняет роль сиделки. Больной жене весьма утомительно каждый раз подавать голос, чтобы разбудить мужа. А ведь бывает ещё хуже: парализованная жена почивает в спальне, а вот её муж расположился в другой комнате. И как тогда ей разбудить своего муженька? Мне кажется, что лучше всего было бы привязать к его руке настоящую верёвку и подёргать за неё.

Больной жене всегда весьма грустно. И потому непременно находится какой-нибудь важный повод, чтобы разбудить мужа. Вон облетают под осенним ветром листья, вот сон нехороший привиделся. Да и вообще — мыши скребутся. Словом, есть о чём поговорить. Потому что как-то нехорошо выходит — она тут бодрствует, а он, видите ли, почивать изволит.

«В последнее время вы ведёте себя весьма странно. Я дёргаю-дёргаю, а вы всё спите и спите. Нужно бы к верёвочке колокольчик привязать. Такой ма-аленький колокольчик из чистого серебра». Вот такие затеи приходят ей в голову. А теперь вообразите себе осеннюю ночь и звон этого серебряного колокольчика, поднимающего мужа с постели. Очень грустная это музыка получается.

Ранко практиковала привязывание мужа за ногу. В то же время она была поклонницей совсем другой музыки — весьма далёкой от дребезжания колокольчика, приводимого в движение дрожащей и болезненной рукой. Ранко танцевала в кафе-шантане. И хотя с наступлением осени становилось всё холоднее, а её раскрашенное тело на пути от гримёрной к сцене успевало покрыться гусиной кожей, под звуки джаза довольно скоро её пудра промокала от пота. И тот, кто чересчур внимательно наблюдал за движениями её ног, будто бы живших своей отдельной и беззаботной жизнью, вряд ли мог представить себе, что бечева соединяла их с одним-единственным мужчиной. Я говорю «соединяла бечева», но на самом-то деле это именно Ранко привязывала мужа за ногу.

Было уже десять вечера, когда Ранко залезла в ванную при гримёрной. Только четыре дня из десяти она могла позволить себе такое. В остальные шесть репетиции заканчивались в два, в три, а то и на рассвете. И хотя в её доме возле парка Асакуса проживало немало людей из театрального мира, всё равно в час ночи парадную дверь запирали на «собачку», так что открыть её можно было только изнутри.

В гримёрной Ранко как-то нечаянно обмолвилась: «Мы живём на третьем этаже и делаем так: спускаем из окна верёвку. А верёвку он привязывает к ноге. Я снизу подёргаю — он проснётся и откроет мне дверь».

— То есть ты живёшь с настоящим канатом?

(«Канатом» в театральном мире называют мужчину, который живёт за счёт женщины).

— Ранко, ты говоришь ужасные вещи. Ты только сама подумай. Вот я подёргаю за верёвку, а он подумает, что это ты, и откроет дверь. Он ведь со сна ничего не соображает. До самой постели меня доведёт. Надо будет попробовать. Неплохая идея.

Ладно бы над её секретом подсмеивались только в гримёрной. Но — вот ведь неудача! — о нём стало известно и неким юным хулиганам. Они получали контрамарки за то, чтобы со своей галёрки хором выкрикивать имена соответствующих актрис. Такое у них было занятие. И вот они-то и решили подёргать Ранко за её секрет.

«Слушай-ка внимательно. Какие-то наглецы вознамерились подёргать сегодня за нашу с тобой верёвочку», — сообщила мужу Ранко по телефону из гримёрной. Муж сонно промямлил: «Вот как… Ну что ж, поднимаю её наверх».

«Нет, подожди, у меня есть идея, — засмеялась Ранко. — Ты только пойми, это, конечно, юные разбойники. Но они ведь вызывают на „бис“ и меня. Так что они работают на мою славу. И я хочу их отблагодарить по-умному. Ты им на свой конец верёвки привяжи чего-нибудь вкусненького. Ну, например, булочку. Эти ребята, наверное, ничего с утра и не ели. Доставим им удовольствие. Пусть говорят, какая я добрая — моей славе это не повредит».

«Хорошо», — нищий поэт на другом конце провода утвердительно зевнул, хотя у него не было денег даже на то, чтобы купить простого хлеба. Он осмотрелся. В комнате не было ничего подходящего, кроме букета цветов, который достался Ранко в театре. Ну что ж, посмотрим, обрадуются ли озорники цветам, а не булке.

Когда один из этих весёлых хулиганов со всей силы дёрнул за верёвку, она подалась на удивление легко, и к ним спустилось нечто, завёрнутое в газету. Они задрали головы — окно на третьем этаже было затворено. Они развернули газету — там были цветы. Это были искусственные цветы, надёрганные мужем Ранко из букета. Мальчишки обрадованно закричали: «Шикарно, ну ты даёшь, Ранко!»

— Здорово придумала, уважаем!

— Нужно завтра эти цветы бросить ей на сцену!

Каждый мальчишка засунул себе по цветку за отворот кимоно, рукава отвисали под тяжестью искусственных цветов.

— Ребята, а с чего это мы взяли, что это фокусы Ранко?

— И вправду. Она ведь ещё в гримёрной.

— Тогда это проделки её мужа.

— Ещё лучше!

— Он ведь как-никак поэт!

Как бы то ни было, но на следующий день цветы были брошены к ногам Ранко.

Однако Ранко не была бы актрисой в Асакуса, если бы она возвращалась домой так поздно только из-за ночных репетиций. Со своими коллегами она частенько заходила в одну закусочную в весёлом квартале Ёсивара, где сакэ подавали до трёх ночи. Бывало, что клиент приглашал её и в какое-нибудь более освещённое заведение. Про всё это было прекрасно известно нашим озорникам. После того, как они получили в подарок цветы, их симпатии были на стороне мужа.

«Давайте-ка проучим её. Кто-то из нас пойдёт прогуляться с её мужем. Другой в это время поднимется к ним в комнату, соберёт свёрток с её одеждой и косметикой и привяжет его. Когда она пьяная вернётся домой и дёрнет за верёвочку, к её ногам упадут её пожитки. Вместе с записочкой: «Хватит, мне надоело, убирайся!»

Приготовления были закончены. Ранко прогуливалась вместе со своим клиентом. И вдруг откуда ни возьмись — мальчишка. «Послушай, Ранко, а ты не боишься, что за твои номера муж тебя выгонит из дому?»

— Брось! Он у меня там привязанным спит.

[1930]

Лилия

Это было, когда девочка по имени Юрико, что значит Лилия, только-только пошла в школу. Была у неё любимая подруга Умэко.

«Бедняжка Умэко! И карандаш у неё совсем коротенький — с пальчик, и учебники она носит в старом портфеле своего старшего брата».

И вот, чтобы ничем не отличаться от своей лучшей подруги, Юрико пилочкой перочинного ножа отпилила от своего длинного карандаша маленький кусочек и со слезами настояла на том, чтобы родители купили ей мальчишечий ранец — у неё ведь не было старшего брата.

Когда Юрико подросла и училась уже в старшем классе, её лучшей подругой стала Мацуко — «Сосёнка».

«Мацуко такая красивая! Но ей всегда зябко, уши и пальцы у неё красные от холода. Бедная, бедная Мацуко!»

И вот, чтобы ничем не отличаться от своей лучшей подруги, Юрико подолгу держала руки в ледяной воде, обжигала лицо и уши холодной водой из умывальника и как была, мокрая, бежала в школу, дрожа под пронизывающим утренним ветром.

Пришло время, и Юрико вышла замуж. Нечего и говорить, что она без памяти полюбила своего мужа. И чтобы во всём походить на самого любимого человека, чтобы всё делать так, как делает он, Юрико решила остричь волосы, нацепить на нос очки с толстыми стёклами и даже вознамерилась отрастить усы. Она пробовала курить матросскую трубку, говорила мужу «Эй, ты!» и, в довершение всего, собралась записаться в армию. Однако как ни странно, ничего из задуманного муж ей выполнить не позволил. Он даже отчитал жену за то, что та стала носить такую же, как у него, нижнюю рубашку, недовольно хмурился оттого, что жена совершенно не пользовалась ни помадой, ни пудрой — так же, впрочем, как и он сам. А посему любовь Юрико, лишённая свободы в самых лучших проявлениях, увядала, словно сорванный цветок.

«Какой бездушный человек! Ну почему, почему он не позволяет мне быть такой же, как он?! Ведь так больно чувствовать, что ты хоть чем-то отличаешься от любимого!»

И возлюбила тогда Юрико Господа Бога. «Господи, прошу Тебя, яви мне свой прекрасный лик! Позволь мне взглянуть на Тебя хотя бы краешком глаза. Я так хочу, чтобы Твой облик стал и моим обликом, я так хочу во всём следовать Твоим делам!» — так молилась Юрико.

И небеса вняли её молитве. Донёсся с высот божественный глас: «Женщина по имени Юрико! Повелеваю тебе стать лилией. Будь как лилия, — не люби никого. Будь как лилия, — возлюби каждого!»

«Повинуюсь, мой господин», — послушно ответила Юрико и превратилась в белоснежную лилию.

[1927]

Перевод Сергея Смолякова

Сортирный Будда

Давным-давно, Арасияма, Киото, весна…

Дамы из знатных домов, их дочери, гейши из весёлых кварталов и проститутки прибыли полюбоваться пышным цветением сакуры.

«Прошу прощения, но не могли бы мы воспользоваться вашей уборной?» — с поклоном спросили зардевшиеся женщины возле обшарпанного деревенского дома. Они зашли внутрь и — о ужас! — обнаружили это, занавешенное старыми циновками. При каждом порыве весеннего ветерка циновки колебались, отчего по коже столичных дам пробегал холодок. Слышался детский плач.

Видя то неудобство, которое испытывают столичные штучки, крестьянин построил небольшую уборную и повесил вывеску с надписью тушью: «Платный туалет. Вход — три монеты». Во время цветения сакуры эта уборная пользовалась невероятным успехом, и хозяин сколотил приличное состояние.

Один деревенский завистник сказал своей жене так: «Хатихэй разбогател на своей уборной. Этой весной я тоже отгрохаю уборную и переплюну его». Жена отвечала: «Твой план никуда не годится. Ты, конечно, можешь открыть новое заведение, но преимущество соседа в том, что у него есть старая клиентура. А потому мы станем только ещё беднее».

— Нет, это ты неправа. Ведь наша уборная — это не то, что его грязный сортир. Ты же знаешь, что у них там в столице все с ума сходят от чайной церемонии. Вот я возведу уборную в архитектурном стиле чайного павильона. Столбы закажем не в Ёсино — они слишком дрянные, а в Китаяма. Гвоздочки — фигурные, к потолку чайник на цепке подвесим. Здорово придумано, а? Окошки понизу пустим, половые досточки — струганые. Дерево на стены из Сацума завезём, «очко» — с инкрустацией сделаем. Дверь — из кипариса, крыша — из кедровой дранки, ступенечки — гранит из Курама. Вокруг — забор из бамбука, около умывальника — сосну посажу. И тогда и Сэнкэ, и Энею, и Ураку, и Хаями — всех чайных мастеров переплюнем.

Жена слушала с тягостным видом. Потом спросила: «А сколько за вход брать будем?»

Крестьянин расстарался и ко времени цветения сакуры воздвиг свой дворец. Одного монаха он попросил начертать на вывеске образцовым почерком: «Платный туалет. Вход — восемь монет».

Но даже столичные дамы не решались за эти деньги посетить уборную, хотя и говорили, что она изумительна.

Жена от злости застучала кулаками по полу: «Что я тебе говорила? Ты сюда вбухал все наши деньги! Как теперь жить будем?»

— Ты только не кипятись! Завтра я всё устрою как надо — они у меня муравьями в очередь встанут! Ты тоже поднимайся пораньше, собери мне в дорогу поесть. А когда я в своё паломничество отправлюсь, людей набежит, как на ярмарку.

Хозяин был доволен своей придумкой. Следующим утром он поднялся позже обычного — около восьми. Повесил на шею коробочку с едой, грустно посмотрел на жену. «Послушай, дорогая, ты всю жизнь мне талдычила, что я круглый идиот, и планы у меня дурацкие. Сегодня я тебе покажу — я уйду, а от клиентов отбоя не будет. Когда яма заполнится, повесь табличку, чтобы подождали, а сама скажи соседушке Дзирохэю, чтобы вычерпал».

Жена была несказанно удивлена. Куда это он уйдёт? В город, что ли? Будет там по улицам ходить и вопить: «Платный туалет! Посетите мой туалет!»

Пока она так размышляла, пришла девица и, бросив восемь монет в ящик для денег, прошла в уборную. А потом народ повалил валом, так что жена только глаза на деньги таращила. Вскоре ей пришлось закрыть уборную и вызвать на подмогу соседа. За день она получила восемьсот монет, а соседа ей пришлось призывать аж пять раз.

«Ну и дела! В первый раз по задуманному вышло. У меня не муж, а Будда чудотворный!»

Обрадованная женщина купила сакэ и стала дожидаться мужа. И тут — о несчастье! — на носилках доставили его бездыханное тело.

«Его нашли в платном туалете Хатихэя. Он умер от подагры».

Оказалось, что покойник отправился утром со своими тремя монетами прямиком в соседское заведение и закрылся там. Когда кто-то подходил к двери, он начинал покашливать. За целый день такого покашливания он совершенно охрип, а на закате не смог разогнуться.

Прознавшие про случившиеся столичные жители переговаривались:

— Как жаль, что жизнь столь изысканного человека прервалась так рано!

— Такого мастера по части чайных чудес больше не сыщешь!

— О таком красивом самоубийстве в Японии ещё не слыхали!

— Он достиг просветления в сортире!

И не было никого, кто бы не присоединился к гимнам в его честь.

[1929]

В ломбарде

В игравшей яркими снежными бликами стеклянной двери отражались ветки новогодней сосны, стоявшей у входа. В магазине сидел сын хозяина ломбарда. Новая белая рубашка топорщилась на груди. Губы юноши были словно накрашены красной помадой, мягкие складки на шее лоснились по-девичьи. Его стол отделяла от помещения для посетителей некрашеная деревянная решётка, которую, похоже, поставили накануне нового года, и она придавала лавке несколько театральный вид.

Возле решётки стоял посетитель. Он поздравлял юношу с Новым годом. Вежливо улыбаясь, они беседовали о деньгах. Если отдать деньги под десять процентов месячных, с трёхсот йен набежит тридцать…

— Вот и получается, дорогой, что если у тебя есть полторы или две тысячи, ты можешь преспокойненько кушать на эти проценты. Вот я и удивляюсь, отчего это ростовщиков так мало.

— Я вам скажу, что нужно всеми силами стараться избегать долгов. Проценты набегают ужасные, комиссионные, вычеты на проверку твоей кредитоспособности, то да сё. Получаешь намного меньше, чем кажется. И чтобы тебе вот так вот без рекомендации дали деньги — такого не бывает.

— Скажу честно, я попал в затруднительное положение. И я был бы признателен, если бы у вашей семьи нашёлся знакомый человек, который одолжил бы мне деньги.

— Ну, я подумаю…

Хотя юноша улыбнулся по-девичьи приветливо, в голосе его ощущалась деловая жёсткость.

Человек решил, что если они поговорят ещё, может быть, этот подросток сам даст ему денег. Но на его лице не отразилось даже слабенькой надежды. Он думал о женщине, которая ждёт его на заснеженной улице. Он вздрогнул — дверь открылась. Но это была вовсе не его жена. Это был мужчина. У него был вид человека, который свалился на дороге, но дополз до своего дома только затем, чтобы умереть. После его появления стеклянная дверь задрожала в такт его неуверенной поступи, а сам он, скользнув по стене плечом, схватился за решётку.

— Я здесь в первый раз, дайте денег.

Он принёс муслиновую комбинацию. Поскольку она была весьма грязна, первый посетитель отвёл глаза. Из-под рукавов кимоно выглядывала застиранная фланель исподнего. Подошвы сандалий — в грязном снегу, шнурки — болтаются.

— Поскольку вы у нас в первый раз, мы будем вынуждены для начала осмотреть ваш дом.

— Знаю. Я уже был у вас в конце года. Но тогда жена застеснялась соседей. Теперь всё в порядке, она больше не стесняется, милости просим. Мы провалялись с ноября. Наш дом за станцией, я пришёл вот так вот прямо оттуда. Не знаю, как дойду обратно, еле ползаю. Если вы придёте к нам, дадите полторы йены?

— Сейчас Новый год, у меня нет посыльного.

— Я вас прошу. Я болен, плёлся пару несчастных кварталов целый час.

Мужчина закашлялся в обрывок газеты. Он сидел прямо, плотно сдвинув колени, но его грязные пальцы, зажавшие газету, дрожали. Срывающимся голосом он снова забубнил про свои страдания, но юноша молчал, словно робкая девушка.

«Вот как», — наконец сказал мужчина, завёртывая комбинацию в газету. Увидев на ней пятно крови, он стал комкать бумагу. «А у тебя-то кровь есть? Нормальная кровь?»

— Сожалею, но у меня её не настолько много, чтобы харкать ею.

— Подонок! — вскрикнул мужчина и жестоко закашлялся — так что капельки слюны повисли на решётке. «Вот тебе человеческая кровь! Запомни, как она выглядит!» На лбу вздулись синие вены, глаза закатились — вот-вот свалится.

Первый посетитель сказал: «Извините, что вмешиваюсь, но если вас удовлетворит сумма в полторы йены, то я готов одолжить её вам». Мужчина посмотрел на него с откровенным изумлением. Потом вдруг обмяк. Он заколебался, и в эту минуту снова открылась дверь. Посетитель вложил мужчине деньги в ладонь: «Возьмите, пожалуйста». Мужчина хотел было отдать ему комбинацию, но посетитель с улыбкой отвёл его руку. Склонив голову так низко, что нестриженые волосы упали ему на лицо, мужчина выскочил на улицу, что-то бормоча себе под нос. Юноша принёс банку с дезинфицирующим раствором и стёр с решётки кровь.

— Как будто чёрт из ада выпрыгнул. Вымогатель несчастный, — сказал посетитель.

— Как я мог дать ему денег за его чахоточные тряпки? Такое представление здесь устроил и говорит так заносчиво. Наверняка социалист.

У нового просителя был такой вид, как будто он только что ушёл от преследования. Он стоял в углу и вроде бы даже не прислушивался к разговору. Но как только юноша занял своё место, он тут же приблизился к нему и достал из-за пазухи небольшой свёрток. Юноша развернул его. Там были деньги. «Сколько здесь?» Чтобы не было видно, сколько там, посетитель схватился за решётку, скрыв юношу за рукавами кимоно, распростёртыми, словно крылья летучей мыши. Он держался за ту самую решётку, на которой несколько минут назад была кровь. Вид этой летучей мыши был жалок и страшен. Получив квитанцию, он мрачно вышел — страдающая тень.

— Он ведь принёс больше ста йен. Больше ста йен одних процентов. Что он умудрился заложить за такие деньги?

— Это не проценты, — ответил юноша, к которому вернулась его девичья улыбка. — Не говорите никому, но он закладывает деньги.

— Он ворует? Кто кому платит проценты?

— Платит он. Точно так же, как если бы он заложил обычную вещь. Всё из-за соседей. Похоже, он хочет убедить их, что он очень нуждается — потому и ходит сюда. Вспомните этого чахоточного — совсем другой случай.

— Если ему надо выглядеть таким уж бедным, дело здесь нечистое. Чем он занимается?

— Если все думают, что ты беден, никаких выплат от тебя не требуют. И люди не требуют, чтобы ты вернул им их деньги.

— Но я как раз и пришёл за деньгами. Может, вы мне одолжите эти диковинные деньги?

— Хорошо, я спрошу.

Юноша исчез в глубине дома. Потом вприпрыжку вернулся — словно какая-нибудь добрая девочка. «Отец разрешил. Здесь ровно половина от тех трёхсот йен, о которых вы упомянули».

С чувством облегчения посетитель выскочил на залитую солнцем улицу. Его жена, окружённая детишками, что лепили снежную бабу на опушке леса, улыбнулась ему. Радостно и светло.

[1929]

Зонтик

Весенний дождичек, больше похожий на туман… Он не промочит тебя насквозь, но кожа от него всё равно становится влажной.

Увидев юношу, девушка выбежала из лавки на улицу. Юноша держал над собой раскрытый зонтик. «Что, дождик идёт?»

Юноша стоял под зонтом не потому, что боялся промокнуть. Просто он стеснялся того, что их увидят из лавки, где работала девушка.

Юноша молча держал зонтик над девушкой. Но всё равно одним плечом она шла под дождём. Юноша начинал промокать, но никак не мог отважиться сказать ей: «Прижмись ко мне». Ей же хотелось взяться за ручку зонта вместе с ним, но она отодвигалась от неё всё дальше.

Они зашли в фотостудию. Отца юноши перевели на работу в другой город. Так что юноша с девушкой решили сфотографироваться на прощанье.

«Садитесь сюда», — сказал фотограф, указывая на диван. Но юноша слишком стеснялся. Поэтому он встал позади девушки, но чтобы их тела стали хоть чуть ближе, слегка оттопыренным пальцем той руки, которой он держался за спинку дивана, он коснулся её платья. Теперь он впервые дотронулся до неё. Слабое тепло, которое передалось его пальцам, заставило подумать о жаре её нагого тела. Глядя на фотографию, он до самой смерти будет вспоминать это тепло.

— Хотите, ещё один кадр сделаю? Крупным планом? Только тогда вам нужно встать поближе.

Юноша кивнул.

«Что с твоей причёской?» — шепнул он девушке. Она посмотрела на него и покраснела. Глаза её засветились радостью. По-детски послушно она побежала к зеркалу. Дело в том, что когда она увидела юношу из окна лавки, она тут же выскочила к нему, не успев причесаться. Всю дорогу она корила себя, поскольку выглядела так, будто только что сняла купальную шапочку. Но девушка была столь застенчивой, что никогда не позволяла себе в присутствии мужчин даже подправить упавшую прядку. Мальчик же не чувствовал себя вправе сказать ей, чтобы она привела себя в порядок.

Когда девушка бросилась к зеркалу, у неё был такой радостный вид, что и юноша тоже просветлел. Теперь они спокойно уселись на диван, как если бы это было для них делом привычным.

Покидая студию, юноша стал искать глазами свой зонт. И тут он увидел, что девушка стоит с ним на улице. Она поймала его взгляд и поняла, что вышла на улицу с его зонтом. Она удивилась тому, что, сама того не желая, повела себя так, как если бы уже принадлежала ему.

Юноша не просил отдать ему зонт обратно. Она же не решалась вернуть его. Что-то случилось с тех пор, как они отправились к фотографу. Они уже стали взрослыми, и обратный путь был дорогой супругов.

А вы говорите — зонтик, зонтик…

[1932]

Посмертная маска

Неизвестно, каким по счёту любовником он у неё был, но совершенно ясно, что последним: смерть уже приблизилась к ней.

— Если уж мне суждено умереть такой молодой, лучше бы меня убил кто-нибудь из моих прежних любовников.

Даже сейчас, когда он обнимал её, эта женщина силилась улыбнуться так, будто вспоминала всех мужчин, любивших её когда-то. Хотя жизнь подходила к концу, она не могла забыть свою былую красоту. Не могла забыть и своих многочисленных возлюбленных. И не подозревала, как жалко она сейчас выглядит.

— Все мои мужчины хотели убить меня! Конечно, они этого не говорили вслух, но я-то знаю…

Её бывшие любовники с горечью думали, что единственный способ удержать эту женщину — это убить её. По сравнению с ними её последний мужчина, вероятно, оказался счастливцем — ведь она избрала именно его, чтобы умереть у него на руках, и потому он не боялся соперников.

Его любовный порыв уже угас. А вот эта женщина, всю свою жизнь гнавшаяся за страстной любовью… Даже в объятиях смертельной болезни она не могла заснуть, если не чувствовала на своей груди руку мужчины. Но вот остыла и она.

— Возьми мои ноги. А то им как-то одиноко стало.

Она так из-за этого горевала, словно чувствовала, как смерть подкрадывается к ней снизу, от самых пальцев. Присев на край постели, он крепко сжал её ступни. Они были холоднее смерти. Вдруг пальцы его задрожали — он ощутил, что в этих крошечных ступнях жива женщина. Эти маленькие, холодные ноги волновали его так же, как если бы он касался влажной от пота, горячей женской кожи. Ему стало стыдно — как будто он осквернил чистоту её близкой смерти. С другой стороны, слова «Возьми мои ноги…» — разве не выдавали они любовную изощрённость этой женщины, разве не были последней в её жизни любовной уловкой? Ему стало жутко от её бесстыдной женственности.

— Мне кажется, тебе чего-то не хватает, поскольку в этой жизни уже не осталось места для ревности. Но зато когда я умру, здесь появятся те, к кому ты будешь меня ревновать. Непременно придут… — с этими словами она испустила дух.

Вышло так, как она обещала.

На церемонию ночного бдения у гроба пришёл театральный актёр и наложил на лицо покойной грим. Он воскресил её былую красоту — она стала такой же, как в те времена, когда они любили друг друга.

Потом к гробу подошёл художник и наложил на лицо покойной гипс. Искусный грим так оживил её, что, казалось, этот человек решил задушить женщину из ревности к актёру. Художник наложил маску потому, что хотел сохранить её лицо в своей памяти.

Когда стало ясно, что соперничество любовников отнюдь не прекратилось с её смертью, что смерть любимой у него на руках вовсе не победа, а иллюзия победы, — он отправился к художнику с твёрдым намерением завладеть посмертной маской.

Однако маска оказалась странной: он видел в ней и женщину, и мужчину, и девочку, и старуху. Огонь ревности в его груди внезапно угас.

— Это и она, и не она. Я даже не понимаю — мужчина это или женщина, — сказал он упавшим голосом.

— Да, верно, — художник хмуро кивнул. — Все посмертные маски одинаковы. Если посмотреть на маску, не зная, с кого она снята, невозможно определить — мужчина это или женщина. Вот, например, лицо Бетховена — внушительное, властное лицо. Но если всмотреться в его посмертную маску, то увидишь, как в ней проступают и женские черты. Она была самой женственной из всех женщин, и я надеялся, что маска сохранит её естество. Но нет, смерть непобедима, для неё нет разницы между мужчиной и женщиной.

— Для неё радость жизни была в том, что она — женщина, и в этом заключена её трагедия. Она оставалась женщиной до самой смерти. И если теперь ей удалось освободиться…

Он почувствовал облегчение — будто пробудился после ночного кошмара. Он протянул художнику руку и добавил:

— …то и мы можем обменяться рукопожатием перед этой странной — то ли мужской, то ли женской маской. Перед этой маской смерти.

[1932]

Перевод Сергея Смолякова

Лица

С семи до пятнадцати лет плакать на сцене было её театральным амплуа. Зрители тоже частенько плакали. И её первое открытие относительно того, как устроена жизнь, заключалось в следующем: заплачу я — другие тоже заплачут. И зрителей она рассматривала только в этом аспекте — они должны заплакать в ту минуту, когда я разрыдаюсь на сцене. И потому все люди казались ей на одно лицо. В общем, лик мира не представлял для неё никакой загадки. Во всей труппе не было такой актрисы, которая столь успешно доводила бы до слёз аудиторию.

Когда ей исполнилось шестнадцать лет, она родила. Отец ребёнка сказал ей: «Девочка на меня не похожа. Этот ребёнок — не мой. Знать ничего не знаю».

— Он и на меня ничуть не похож. И всё-таки я — его мать. Лицо дочери стало для актрисы первым, о котором она не могла сказать, что понимает его. С рождением ребёнка пришёл конец и её травестийной карьере. Теперь ей стало ясно, что между реальной жизнью и театральным миром, в котором она заставляла зрителей рыдать, лежит пропасть. Она взглянула вниз — кромешная темень. Потом она увидела множество лиц — таких же непонятных, как и лицо её собственной дочери.

На каком-то перепутье театральных дорог она рассталась с отцом своего ребёнка. С годами отцовские черты стали проявляться на лице дочери. Потом дочь научилась доводить зрителей до слёз — точно так же, как умела это делать её мать, когда была в её возрасте. На каком-то перепутье театральных дорог она рассталась и с дочерью.

После того, как они расстались, матери стало казаться, что её дочь похожа на неё.

Через десять лет актриса повстречалась со своим отцом, бродячим артистом. Он сказал ей, как найти мать. Увидев мать, она обняла её и тут же разрыдалась. Она впервые видела мать, впервые плакала по-настоящему. Потому что лицо брошенной дочери было точной копией бабушки. Сама же она не имела ничего общего со своей матерью — точно так же, как и её собственная дочь ничуть не походила на неё. Но бабушка с внучкой были на одно лицо.

Рыдая на материнской груди, она поняла, что её детские слёзы на сцене были настоящими. Она снова стала бродячей актрисой. Она должна была найти свою дочь и её отца, чтобы рассказать им про загадку лиц.

[1932]

Зеркальце

Из окна моей уборной виден туалет похоронной конторы Янака. Их разделял только узкий проход между домами, который использовался конторой под помойку. Там валялись засохшие цветы и пожухлые венки.

Середина сентября, крики цикад с кладбища стали заметно громче. Обняв за плечи жену с её сестрой, я с заговорщическим видом провёл их к своей уборной. Ночь. В коридоре было прохладно. Уборная располагалась в самом его конце. Когда я открыл дверь, в нос ударил резкий запах хризантем. Мои женщины в удивлении высунули головы в окно над умывальником. И увидели эти хризантемы. Там стояло два десятка венков. Они остались после сегодняшних похорон. Жена протянула к ним руки, будто бы собираясь забрать их с собой. И сказала, что давным-давно не видела столько хризантем сразу. Я включил свет. Серебряная упаковка венков засияла. Когда я работал ночами, то частенько путешествовал в уборную и каждый раз, вдыхая аромат цветов, чувствовал, как проходит усталость.

Когда наступило утро, хризантемы стали ещё белее, засверкали серебряные обёртки. Занимаясь своими делами, я обратил внимание, что среди цветов угнездилась канарейка. Наверное, её купили, чтобы отпустить на вчерашних похоронах на волю, а она с усталости забыла дорогу в свой зоомагазин.

Смотреть на цветы из окна уборной было, безусловно, приятно. Но мне приходилось наблюдать, как они вянут. И вот сейчас, в начале марта, когда я пишу эти строки, уже несколько дней я вижу, как на одном из венков блекнут розы и колокольчики.

Ладно, с одними цветами я бы как-нибудь смирился. Но мне приходилось смотреть и на людей. Чаще всего это были молоденькие девушки. Мужчины захаживали в туалет реже. А у бабушек редко возникало желание подолгу вертеться перед зеркалом в туалете похоронной конторы. Они уже и на женщин-то больше похожи не были. Но почти все девушки останавливались перед зеркалом, чтобы привести себя в порядок. Меня это пугало. У них делались такие отчаянно красные губы — будто бы они только что из покойника всю кровь выпили. Даром что в траурных платьях. И при этом такие спокойные. Они думают, что их никто не видит. Но вид у них всё равно такой, будто они что-то нехорошее делают.

Мне совсем не хочется наблюдать эти отвратительные сцены. Но что поделать — из окна моей уборной виден туалет похоронной конторы. И потому эти неприятные встречи случаются довольно часто. Я всегда поспешно отвожу глаза. Было бы неплохо разослать приятным мне женщинам письма, предупреждающие их о том, что никогда не следует заходить в туалет в похоронной конторе. Чтобы не превратиться в таких же кровопийц.

Но вот вчера я наблюдал за девушкой лет восемнадцати. Она вытирала слёзы белым платочком. Она всё утиралась и утиралась, а они всё текли и текли. Её плечи сотрясались от плача. Потом горе заставило её прислониться к стене, и она зарыдала, уже не заботясь о том, чтобы вытереть слёзы.

Я подумал: вот она, та единственная женщина, которая скрылась в туалете вовсе не для того, чтобы накрасить губы. Она спряталась, чтобы выплакаться. Я вдруг ощутил, что своим платочком она стёрла из моего сердца недоброжелательство по отношению к женщинам — чувство, вскормленное наблюдениями из окна уборной. Но тут девушка вытащила из сумочки зеркальце, улыбнулась в него и тут же вышла. На меня будто ушат воды вылили — я чуть не закричал.

И чего это она улыбалась?

[1930]

Образ жизни и образ сна

Несколько раз она просыпалась — будто кто-то пытался вырвать ей волосы. Потом она увидела, что её чёрная коса обмоталась вокруг шеи возлюбленного. «Похоже, что волосы у меня выросли. Это оттого, что мы спим вместе», — придумала она те нежные слова, которые скажет ему утром. И спокойно заснула.

«Мне спать не нравится. Почему мы должны спать? Мы любим друг друга, зачем нам засыпать?» — загадочно сказала она, когда стало понятно, что они уже не расстанутся.

— Здесь уж ничего не поделаешь — есть время для сна, есть время для любви. Даже подумать страшно — любиться без остановки и никогда не спать. В этом есть что-то лукавое.

— Не говори глупостей. В самом начале мы только и делали, что любились, совсем заснуть не могли. А спать — очень эгоистическое занятие.

Она говорила правду. Когда он засыпал, у него делалось какое-то нахмуренное лицо, и он вытаскивал руку из-под её спины. Да и она тоже: даже когда она обнимала его во сне, при пробуждении обнаруживалось, что мускулы её руки обмякли.

— Ладно, тогда я обмотаю волосы вокруг твоей руки так, чтобы ты никуда не делся.

Потом она придумала обворачивать длинным рукавом его спального халата свою ладонь и крепко сжать кулак. Но и из этого ничего не вышло — сон разнимал пальцы.

— Хорошо, поступим по пословице: «женский волос — для мужчины канат».

Заплетя косу, она намотала её вокруг его шеи. Но утром он только посмеялся над ней: «Волосы выросли, говоришь? Да они у тебя так свалялись — гребешком не возьмёшь!»

Время заставило их забыть и об этом. Теперь она спала так крепко, что не ощущала его присутствия. Но если она пробуждалась посреди ночи, обнаруживала, что касается его рукой. А его рука касалась её. Так сделалось, когда они уже перестали рассуждать о том, как им удобнее спать.

[1932]

Подруга осеннего ветра

Он проводил женщину до выхода из отеля. Полы коридоров и холла были начищены до зеркального блеска. В них отражались бледные осенние облака. Было так покойно, что ему не захотелось подниматься в свой номер на втором этаже. Из утопленной в стену книжной полки он вытащил наудачу крайнюю справа книгу. За ней обнаружился сверчок, который чуть не спрыгнул на пол. Книга оказалась энциклопедическим словарём. На странице, которая открылась перед ним, была помещена статья «Акикадзэ-но нёбо» — «Подруга осеннего ветра»: «Поэтесса эпохи Эдо, сочинявшая комические стихи. Племянница Даймодзия Фумиро из Ёсивара, жена Каботя Мотонори. Прозвище „Подруга осеннего ветра“ берёт своё начало от её стихотворения: „Осенний ветер сам собою / Срывает печати с седьмой луны, / Швыряет листочек павлонии“. Занималась также сочинением серьёзных стихов».

«Ерунда какая-то», — подумал он. Смысл стихотворения был ему непонятен. Когда путешествуешь, всегда узнаёшь какую-нибудь ерунду. Он поднялся в номер. Пахло косметикой. В корзинке для мусора возле туалетного столика он увидел скрученные колечком волосы. «Как много. Жаль её». Он достал волосы из корзинки. Наверное, она сама удивилась, что волос так много. Наверное, она глядела на них и задумалась, намотала на палец. Вот и получилось колечко.

Он вышел на веранду. По прямой белой дороге мчался её автомобиль. Он закрыл левый глаз, поднеся к правому колечко её волос. Прищурившись, он стал смотреть сквозь колечко, словно в лорнет, на удалявшийся автомобиль. Он был похож на металлический цветок или на игрушку. Ему стало смешно, словно мальчишке. От волос исходил её запах. Наверное, она давно не мыла голову. Это был запах невзгод. Уже осень — дотронься до её волос и вздрогни от их прохлады.

Она приходила к нему всего на полчаса. Её муж мучался от чахотки, он приехал сюда сменить климат. Он гордился силой своего характера и всё время говорил о том, что исцелится одной верой в выздоровление. Но не отпускал от себя жену ни на минуту. Было ясно, что он умрёт очень скоро. Поэтому жена должна была съездить в Токио, чтобы сделать кое-какие приготовления: деньги и другие неприятные хлопоты. Она держала у него в номере смену одежды. Приведя себя в порядок, она уехала.

Она всегда носила белую накидку и путешествовала по коридорам отеля с самым печальным видом. В этой первоклассной гостинице, круглый год ломившейся от европейцев, она поражала его своей домашней красотой. Она-то действительно была «женой осеннего ветра». Автомобиль скрылся за мысом. Взывая своим чистым пятилетним голосом «Мамочка, мамочка!», на лужайку выбежал английский мальчуган. За ним последовала мать, ведшая на поводке двух пекинесов. Наблюдая за сладким и чистым личиком мальчика, он решил, что все эти ангелы на старых европейских картинах взялись не с неба. На увядшем газоне кое-где ещё проглядывали остатки зелени. Это заставило его подумать о чистоте монастыря, оставленного монахами. Собаки и ребёнок скрылись в сосновой роще. Над верхушками деревьев должна была бы находиться синяя ленточка моря, но теперь её видно не было: два года прошло с тех пор, как он не был здесь, и сосны подросли. Со стороны этого невидимого моря с пугающей быстротой надвигались тучи.

Он хотел было уже вернуться в комнату, но тут послышалась танцевальная музыка. Настало время чая, но ни один из постояльцев не покинул свой номер. В холле уже зажгли электричество. Через окно он увидел одну-единственную вальсирующую пару. Управляющий гостиницей и старшая горничная… Платье было узко этой полноватой женщине. Танцевали они плохо.

Он покинул веранду, лёг, подложив локоть под голову, и заснул. Открыв глаза, он услышал, как ветер метёт по саду опавшие листья. Стеклянные двери скрипели. Приближался осенний тайфун.

«Как там этот чахоточный? Успела ли вернуться его жена?» — подумал он с беспокойством. Он хотел было уже позвонить им, но почувствовал, как откуда-то из самой глубины осени на него смотрят глаза. Он ощутил, как страстно и жарко он любит её.

[1933]

Благополучные роды

С давних времён будущие роженицы надевают бандаж в «день собаки». Дело в том, что собачьи роды проходят намного легче, чем у людей. Сам я не раз помогал принимать собачьи роды. Новая жизнь — вещь хорошая. Каждый собачник прекрасно знает, что рождение щенят и первые месяцы их жизни доставляют истинное наслаждение. Но в прошлом году у меня было два трудных случая — пришлось изрядно помучиться. Речь идёт о короткошёрстном терьере и колли. В обоих случаях это были первые роды.

Третий щенок терьерихи задохнулся, так что ветеринару пришлось доставать четвёртого щенка щипцами. Двух первых щенков и мать удалось спасти. С колли возникли ещё более серьёзные проблемы. Дело в том, что роды задерживались. Прошла неделя, десять дней — ничего. У собак это случается довольно редко. Я никак не мог заснуть, ожидая схваток каждую ночь. Я позвал двух ветеринаров и даже своего приятеля — акушера. Они устроили консилиум: есть ли надежда, что щенки родятся живыми, стоит ли делать операцию. Ну, и так далее. В конце концов решили делать кесарево сечение. Мать перенесла операцию вроде бы хорошо, но умерла в ту же ночь. Семь щенков в её утробе уже наполовину разложились.

Мой ущерб от неудачных родов составил более тысячи йен. Но это даже и не так важно. Колли была словно избалованная дочка. Она не отходила от меня, даже когда мне приходилось засиживаться заполночь за письменным столом — клала морду мне на колени. Она не оставляла меня в одиночестве даже в туалете. Поэтому с её смертью мне сделалось как-то не по себе, и я съехал из своего дома в Сакураги. Это заставило меня подумать о том, что, несмотря на столь значительные достижения в акушерстве, с собачьими родами дело обстоит не так уж и хорошо.

Теперь предстояли вторые роды у терьерихи. Когда около одиннадцати вечера она стала разгребать солому в своём ящике, я сразу понял, что она разрешится от бремени нынешней ночью. Я как следует накормил её овсянкой с яичным желтком и приготовил всё необходимое: гигроскопическая вата, ножницы, струна, спирт… Её ящик стоял рядом с моим рабочим столом. В эту ночь жена постелила себе рядом с ящиком и легла прямо в верхней одежде. Собака так привыкла, что жена всегда находится в поле её зрения, что всё равно не смогла бы успокоиться, если бы её не было рядом.

Но вот, наконец, она вылезла из ящика и решительно подошла к жене. Стала крутиться вокруг, наступала на концы одеяла. Похоже, она решила рожать здесь. Жена спала и не замечала, что творится вокруг неё. Дыхание собаки становилось учащенней, постанывая, она крутилась на месте. Временами позёвывала. На морде её читалось удивление: уже поздно, пора спать, отчего же у меня так болит живот? Я пока что ничего не предпринимал, продолжая читать первый рассказ Тамба Фумио под названием «Форель».

Около трёх ночи начались схватки. Я ощупал живот и решил, что пора отнести её в ящик. Собака напряжённо смотрела на меня снизу вверх. Тут у неё отошли воды, и она стала лизать дно ящика. Не прошло и нескольких минут, как первый щенок появился на свет. Было ровно четыре часа.

— Эй! Вставай скорее! Она рожает!

Жена вскочила на ноги, при виде крови руки у неё задрожали. Щенок лежал в оболочке, похожей на сдавленную кишку или воздушный шарик. Такое зрелище мне было уже привычно. Я разрезал ножницами послед. Собака стала ожесточённо лизать его, потом попыталась разорвать зубами. Щенок был похож на вымокшего крысёнка. Он открыл рот, зашевелился. Я отрезал ножницами пуповину. Вообще-то я намеревался использовать струну, но сейчас это показалось мне чересчур хлопотным. Главное здесь — не перепутать последовательность: сначала послед, потом пуповина. Потом завернул всё это в гигроскопическую вату и выбросил. Считается, что иначе мать сожрёт послед. На этот счёт есть два мнения. Одни утверждают, что от этого портится желудок, другие — что прибывает молоко. Поскольку каждому щенку полагается послед, я решил, что дам матери съесть только один или два. Щенок, между тем, заметно оживился и даже попробовал ползать, как если бы какая-то мистическая сила исходила от языка матери, вылизывавшего его. Щенок стал искать сосок. Мать была занята тем, что ликвидировала языком последствия родов. Я стал помогать ей — обтёр ватой щенка и её саму.

«Ну что ж, по крайней мере, хоть один живой. И шёрстка симпатичная. Только уж больно маленький», — сказал я с облегчением и отёр кровь с рук. Жена склонилась над ящиком. Она сказала: «Хорошо, что маленький. Помнишь, как мы в прошлый раз с большими намучились? Наверное, щенков будет много. Я что-то боюсь его потрогать. По-моему, он никак не может найти, где молоко».

Я перевернул щенка. Это была девочка.

Второй щенок родился чуть позже, без двадцати пять. Это был мальчик, он шёл труднее и был больше. Щенок выглядел здоровым, шерсть на головке была белой, что сообщало ему какую-то невинность. Жена положила щенка за пазуху, согрела и обтёрла. «Вот, уже двое живых, не хуже, чем в прошлый раз». — ласково говорила она собаке.

Не прошло и десяти минут, как родился третий. Это был тоже мальчик с чёрной маской на мордочке. Я дал послед матери. Обтёр щенка, но он пополз в сторону матери и измазался снова. Головка у него была в крови. Жена засунула его погреться за пазуху. Её страх прошёл. «Он меня сосёт! Больно!»

Хотя собака полностью доверяла моей жене, но всё-таки ей показалось странным, что из её кимоно доносится хныканье щенка, и она недоуменно вертела мордой.

«Фьють-фьють!» — это наша совка подала голос. Роды и щенячий визг привели птицу в волнение — она вытянула голову, ходила кругами, всё пыталась рассмотреть, что там творится в ящике.

«Совсем про тебя забыл!» — я поднялся на ноги и дал ей червячка.

Четвёртый щенок, и это снова был мальчик, родился в двадцать минут шестого. Жена сказала, что это ещё не всё, но около шести я поднял собаку на ноги и ощупал живот — больше никого. Роды завершились благополучно. Мать жадно ела овсянку с желтком. Потом попила. Лапки и рты щенят были ярко-кровавого цвета начинающейся жизни. Их носы покрывали черноватые крапинки. Моя работа была закончена. Вытерев липкие руки, я уселся за утреннюю газету. Мне захотелось куда-нибудь уехать. Жена всё время повторяла: «Вот хорошо-то! Как славно детишки спят!» Поглаживая терьериху, я вспоминал, у кого из моих старинных приятелей уже есть дети: Исихама Кинсаку, Судзуки Хикодзиро, Суга Тадао, Одзаки Сиро, Такэда Ринтаро… Жена ещё не была знакома с ними, и я сказал, что мы должны навестить каждого из них. Я встал, чтобы сменить собаке подстилку. Открыл ставни, и в комнату ворвался тёплый солнечный сноп утра.

18 января.

[1935]

Родная деревня

Когда Кинуко приехала навестить родителей, она вспомнила, как когда-то её невестка, жена старшего брата, отправлялась отсюда в свою горную деревню. Там был такой обычай: в последний день января все женщины, которые вышли замуж и покинули деревню, съезжались обратно. Там их угощали бобовой похлёбкой с клёцками. Эта еда издавна считалась праздничной.

«И куда ты в такой снег?» — недовольно пробормотала на прощание мать Кинуко, когда невестка взгромоздила на спину ребёнка. Когда она ушла, мать сказала: «Неужели и впрямь так ей домой хочется? Ишь, обрадовалась, словно дитя. Уже и у самой ребёнок… Пора бы ей наш дом за свой держать». — «Что ты говоришь, мама! Вот когда я выйду замуж и перееду к мужу, мне ведь тоже обратно захочется. А если нет, тебе же первой обидно будет», — ответила Кинуко.

Все мужчины ушли на фронт, и невестке пришлось работать в передвижной бригаде коневодов — они переходили из деревни в деревню и вспахивали поля. Кинуко же вышла замуж в город, тяжёлой работы она не делала, но всё равно ей чего-то не хватало. Даже сейчас, когда она вспоминала, как через занесённые снегом горы невестка поспешает к себе в деревню, ей хотелось крикнуть: «Держись!»

Через четыре года после свадьбы Кинуко приехала домой. Она проснулась от кухонной возни невестки. Горы теснили белые стены соседского дома. Воспоминания захлестнули Кинуко. Встав перед домашним алтарём, Кинуко сказала покойному отцу: «Всё хорошо, я счастлива». Потом разбудила мужа. Ещё не проснувшись, он поводил глазами по обшарпанной комнате и сказал: «Это мы у тебя дома, значит…».

Мать Кинуко с самого утра чистила яблоки и груши. Когда зять сказал, что уже, наверное, хватит, она ответила: «Ешь до отвала». Прикрикнула на детишек, которые требовали немедленного угощения. Вокруг мужа Кинуко копошились трое его крошечных племянников. Эта картина привела Кинуко в радостное умиление, что редко случалось с ней.

Держа на руках младенца Кинуко, мать вышла на улицу. «Посмотри, внучок-то у меня какой толстенький», — сказала она с гордостью кому-то из соседей.

Кинуко смотрела в спину невестке — она хотела показать письмо с фронта, которое прислал старший брат. Кинуко почувствовала на её плечах тяжесть времени и тот груз жизни, который сделал её своей в этом доме. Кинуко вздохнула с облегчением.

Вода

После того, как она приехала из Японии в Маньчжурию к своему будущему мужу, его сразу перевели на метеорологическую станцию в горах Синъань. Больше всего её удивляло то, что им приходилось платить по семь сэн за канистру воды. Вода была мутной и грязной. С содроганием она думала о том, что вот этой водой нужно будет полоскать рот и мыть рис. Через полгода простыни и нижнее бельё стали жёлтыми. А в декабре колодец промёрз до дна. Кули откуда-то притащил глыбу льда. Временами она использовала её, чтобы помыться. Времени это занимало много. Сейчас было не до излишеств. Она вспоминала о том, какое оно было, это деревенское счастье — отогреть окоченевшее тело в горячей воде. Просто какая-то несбыточная мечта! Она забиралась в воду по шею, руки и ноги чудесно белели в воде.

— Извините, водички не найдётся, может дадите немного…

Пришла соседка. В руке у неё была глиняная бутыль.

— Решила наконец свои кастрюли отмыть, не заметила, как вода и кончилась.

Сырой воды не было, но она отлила соседке из чайника.

«Скорей бы весна настала, постираться хочу. Так, чтобы не экономить. Выльешь воду на землю — и то сердце обрадуется», — сказала соседка. Так может мечтать только женщина, которая привыкла, что на её родине сколько угодно чистой воды. Она ждала весеннего таяния снега, мечтала о том, как выплеснутая из её таза вода весело уйдёт в землю. А из земли покажутся одуванчики.

В тот день, когда она пригласила соседку принять ванну, поезд с юга прибыл к ним в горы. Настало время новостей. Новостей с южного фронта.

— Ох, большая! — раздался из ванны отмякший голос соседки. И вправду, такая она и была, тогдашняя Япония — от метеорологической станции её мужа в горах Синъань и до самого неба над южными морями.

Когда она вышла из своего казённого дома на улицу, то увидела, как с ветвей лиственницы падают на землю снежинки — словно облетающая сакура у неё дома. Она подняла молодые глаза к синему морозному небу, похожему на море в Японии.

[1944]

Морская капуста

В больнице ночь и тишина наступают рано — в половине десятого. Девушка почувствовала, что даже лекарства стали пахнуть чем-то весенним. Сегодня у неё ночное дежурство, и потому днём ей удалось выбраться в город. Расслабилась в одиночестве, вспомнила, как ехала в электричке, улыбнулась…

Какой-то мужчина держал на коленях бумажный пакет, на котором было написано: «Школьные фуражки». В поезде ехали родители с детьми. Вот в вагон вошла мамаша. Её смущённый сын в новёхонькой форме остался в тамбуре. Начинался новый учебный год.

А ещё в вагоне ехала женщина, которая сосредоточенно распутывала клубок шёлковых ниток. Там перепутались красная нитка и другая — то ли голубоватая, то ли серая — не разглядеть. Женщина перебирала пальцами по клубку и, найдя конец нити, тащила его к себе. Потом наматывала нитку на свёрнутую трубочкой старую открытку, насаженную на мизинец левой руки. Смотреть на неё было весело — так ловко она распутывала узлы. При этом красная нить сноровисто бежала к основанию мизинца, а голубая — чуть повыше. Распутает — намотает, намотает — распутает. Споро работала, клубок плясал на её коленях. Бывало, что вытаскиваемая нитка оказывалась слишком короткой, клубок падал. Но всё равно женщина сосредоточенно продолжала своё занятие — нить будто бы прирастала к пальцам. Для удобства работы женщина вытянула ноги. В какой-то момент девушка уселась точно так же — смотреть на женщину было удовольствием.

Наверное, женщина достала этот старый клубок, потому что сейчас даже ниток не купишь. Скорее всего, она и раньше рукодельничала. Довоенная женщина. Уголки глаз чуть вздёрнуты. Сходя с поезда, сложила нитки в широкий рукав кимоно. На лице — лёгкая усталость. Обычная женщина. Крепко за сорок.

Было как-то странно, что на ночном дежурстве девушка вспоминала об этой женщине с таким удовольствием. Сейчас она села писать обстоятельное письмо родителям в деревню.

«Извините, но там ребёнок что-то нехорошее проглотил. Откройте, пожалуйста, рентгеновский кабинет. Техника я уже вызвала», — сказала с некоторым вызовом сестра из отделения отоларингологии.

— Сейчас.

— Будьте добры.

Теперь сестра подошла ближе, говорила тише.

Девушка взяла ключи. Лампы в коридоре едва светились.

Она открыла тяжеленную дверь рентгеновского кабинета. Из темноты на неё надвинулся аппарат. Она стала шарить по стене, включила свет. Тут же послышались звуки приближающихся шагов. Вошли техник, врач и сестра с трехгодовалым ребёнком на руках. Вот он, наверное, и есть пациент. Родители мальчика были тут же.

«Сделаем снимочек», — сказал молоденький дежурный врач в спину технику, обогнал его, надел свинцовый фартук. Техник подошёл к аппарату.

— Что-то проглотил?

— Говорят, шашку, — ответил врач.

— Ничего себе!

Техник повернулся к ребёнку, оценивая его возраст. «Что, перепутал с конфеткой?»

Никто и не подумал улыбнуться. Мать растерянно сказала: «Да нет, конфеты здесь ни при чём. А с шашками он чуть не каждый день играет. Почему ты мне не сказал, что это опасно?»

Муж виновато потупился. Ребёнок тоже молчал. Сестра стала его раздевать, приговаривая: «Нельзя шашечки кушать, нельзя!» Мальчик вытягивал руки, будто собираясь поплыть к матери. Теперь он был уже голеньким.

«Готово!» — сказала сестра, и в комнате стало темно. Под лёгкое потрескивание на экране появилось изображение. Сестра прижимала обеими руками рыдающего малыша к холодной поверхности аппарата. Доктор вперился в экран, стараясь настроить его порезче. «Смотри-ка!» Сестра взглянула на экран. В пищеводе застряла шашка.

Врач сделал снимок и тут же прошёл в операционную. Приложил к лицу мальчика маску. Свет слепил, тело мальчика обмякло, кожа его стала приятно-податливой. Оглядев зонд в своей руке, врач пробормотал: «Ну-ка, откроем наш ротик». Он полез этой штукой в горло, но достать шашку не смог. Вторая попытка, третья. Сёстры заволновались.

«Никак не зацепишь». Доктор ввёл зонд ещё раз. Снова неудача.

«Если тебе так уж приспичило в шашки поиграть, скорее будет их из ординаторской принести. Вот будет фокус», — пошутил молоденький ассистент, но лицо у него было чересчур серьёзным.

«Лучше покажи мне такой фокус, чтобы он кушать мог», — сердито ответила ему пожилая сестра.

«Для такого фокуса нужно позвать кого-нибудь другого», — тихонечко пересмеивались сёстры. Им было неспокойно.

Доктор снова взялся за зонд. «А вот и она». Сёстры сжались — сами собой разинулись рты. На кусок марли выпала эта злополучная шашка. «Наконец-то!» Сёстры оторвались от мальчишки и уставились на мокрую и грязную шашку.

— Ничего себе!

— Да, дела…

— Убрать маску! — скомандовал врач.

«Сейчас, сейчас», — заторопилась медсестра, и тут же откуда-то сбоку выросли её руки. Она подняла мальчика. «Вот шустрый какой! Уже проснулся!»

Вид у мальчишки был обалделый. Он состроил рожицу и явно собирался зареветь.

«Не надо, не надо, всё уже хорошо!» — вбежала на подгибающихся от счастья ногах мать и взяла ребёнка на руки. «Спасибо, огромное спасибо! Тебе не было больно? Всё уже хорошо! Больше не больно?»

«Вот ваша шашка», — сказал доктор. Отец протянул руку, но доктор, видно, забыл, что нужно отдать её владельцу. Поэтому отец просто уставился на неё. «Вот эта „дамка“ прямо тебе в животик попала…».

«Помыть», — скомандовал доктор сестре.

— Не надо, не надо, мы сами дома помоем. Хорошо, что он хоть чёрную проглотил. Белая-то — некрашеная, скользкая — её ещё трудней было бы достать.

Эта реплика заставила доктора рассердиться: «В общем, папаша, вы, похоже, играли чёрными?»

— Нет-нет, это ошибочный диагноз. Это мой друг совсем из берегов вышел, в «дамки» прошёл. Вот что, сыночек. От этой штуки животик заболит. Я тебе больше не разрешаю к шашкам притрагиваться. Понял меня? — сказал отец строго и показал на шашку.

Может, ему следовало обратить своё предупреждение самому себе — ведь хоть он и считал себя образцовым отцом, но только в пылу игры ему и в голову не приходило, что ребёнок может проглотить шашку.

Возвращаясь из операционной, сёстры щебетали о чём-то своём. Девушка же вернулась на свой стул в «дежурке». Перед тем, как дописать письмо в деревню, прикрыла глаза, чтобы немного успокоиться. Отец мальчика помянул про берега. Море… Прилив… Она вспомнила свою деревню на берегу такого чистого моря. Там уже скоро будут сушить морскую капусту. Пройдёшь задним двором через грядки с картошкой, откроешь калитку в высоком заборе из бамбука, и вот оно — тёмно-синее море. Бледное рассветное небо. Дойдёшь до песка — вязнут ноги. Чтобы не пораниться о колючки, обмотаешь ноги тряпицей. Войдёшь под навес, расстелишь циновку. Болтаешь там, пока не причалит первая лодка с морской капустой. Тогда берёшь корзину и идёшь к лодке. И сегодня листья тоже такие сочные, бурые. Отрываешь большим пальцем стебель и разворачиваешь.

Надо будет на это время в деревню съездить. И отослать посылку в военный госпиталь. Газеты писали, что солдатики морской капусте очень даже радуются. Пусть они там на фронте хоть что-то домашнее скушают, про весну на родине вспомнят. Пошлю им, раненым, посылочку.

Сегодняшний день тоже выдался очень удачным.

[1944]

Девочка семнадцати лет

Сестрёнка сказала, что деревья гинкго уже облетают, и старшая сестра согласилась прогуляться с ней в прихрамовый сад. Этот храм, посвящённый охранителю детей Дзидзо, был окружён деревьями, на которых уже почти не осталось листьев. На стене храма была приклеена бумажка: «Играть запрещается». Приглядевшись, старшая увидела рядом с этими выведенными тушью жирными знаками карандашную приписку: «Я так не играю!» В подписи угадывался детский почерк, младшая сестра созналась, что это дело её рук. Старшая возмутилась, они вернулись домой. Устроенная ей выволочка так напугала девочку, что она больше не ходила гулять в храм Дзидзо.

Но с тех пор слова «Я так не играю!» вошли в семейный обиход. Если что-то не нравилось младшей сестре, и на лице её появлялась кислая мина, старшая непременно поддразнивала её: «Я так не играю!» Младшая обижалась, но даже мать нередко дразнилась точно так же. Мать повторяла «Я так не играю!», напуская на себя слегка недовольный вид. Со временем из этого выражения выросло прозвище «Девочка-игрушка», которое в устах старшей сестры сократилось до просто — «Игрушка».

Вспомнив об этом случае десять лет спустя, младшая сестра именно так и решила подписать письмо, отправляемое ею из больницы старшей: «Твоя Игрушка». Эта мысль показалась ей забавной, она стала чинить карандаш. Но грифель сломался, она сдула его с ладони. Очинила карандаш снова. Тут в глаз у неё точно соринка попала, она попробовала проморгаться. Но это была вовсе не соринка. По белой простыне двигалось нечто тёмное — размером с рисовое зёрнышко.

«Я так не играю!»

Муравей, который был намного меньше обломка грифеля, тащил его за собой. Девушка хлопнула рукой по простыне — муравья подбросило, но он свалился туда же. И с грифелем не расстался. Ей показалось это смешным. Она снова хлопнула по простыне. Муравья подбросило ещё выше. Но грифель он всё равно не бросил. Она с удивлением стала разглядывать муравья. Он был рыжеватого цвета.

Неизвестно, куда муравей собирался доставить свою ношу, но только он тащил грифель с самым серьёзным видом. При этом перебирал ножками с такой скоростью, что глаза не успевали различить их по отдельности. Временами муравей останавливался, но тут же продолжал движение — будто бы кто-то завёл его ключиком. Глядя на муравья, девушка увидела мир его глазами: он — такой маленький, а перед ним — бескрайняя простыня. Эта простыня была словно заснеженное промёрзшее поле. Ей стало немножко грустно.

С тех пор, как она заболела, глаза у неё всегда были на мокром месте. Это была какая-то детская сверхчувствительность. Мало того: чувствительность эта приводила к тому, что она стала предаваться детским воспоминаниям. Каждый раз, когда она замечала, что вспоминает детство, она испытывала беспокойство по поводу того, что утратила чувство времени и, в сущности, не отдаёт себе отчёта, сколько ей сейчас лет. Между тем, ей исполнилось уже семнадцать, но раньше она никогда не задумывалась о своём возрасте. Когда же впервые задумалась, ужаснулась: ей стало казаться, что она никогда не станет взрослой. Ночами ей чудилось, что она существует помимо времени.

Как-то раз мать пришла проведать её и завела самый обыкновенный разговор. «Вчера вечером вышла в сад, у меня там сливы сушатся. И — представляешь себе — на них уже роса села!» Эти слова крепко запали девушке в память. Мать рассказала, что когда в саду она произнесла «Уже роса села!», её самая младшая дочка, сидевшая на корточках возле курильницы, которая была приспособлена для отпугивания комаров, резко поднялась и опрокинула курильницу. Теперь она снова уселась на корточки и тщательно собирала в кулачок рассыпавшийся под её руками пепел.

Мать хотела сказать, что вот и эта кроха уже побольшела… Больная вспоминала рассказ матери, и перед её глазами вставала и сама кроха, и сливы с капельками выступившей на них росы. Она ощутила, как сгущается ночь, и люди покойно засыпают в своих постелях. Она чуть развела для объятия руки и сказала: «Все уже спят, и я всех люблю. Спокойной ночи». На глаза навернулись слёзы.

Это было большой привилегией — спать спокойно во время войны. Её тело было немощным, но она простодушно утешала себя тем, что зато она стала доброй.

После того, как её ребяческая забава с муравьём была закончена, ей стало немного грустно. Она снова забыла про возраст и собралась спать. Сначала ей хотелось поболтать с этим трудолюбивым муравьём, но потом ей стало слишком печально.

В этот момент её пришла проведать старшая сестра. Младшая решительно стряхнула сон: «А я как раз писала тебе письмо».

«Дай мне его». Сестра протянула было руку, но младшая замотала головой и спрятала письмо под подушку.

«Эх ты, ребёнок! Что из того, что ты болеешь?» На глазах старшей сестры вдруг проступила усталость беременной женщины. Проступила и тут же прошла. Она положила на постель свою сумочку и открыла её. «Смотри, фотография мужа. Называется: от мамочки пришло письмо».

Фотография была нечёткой. Муж сестры стоял навытяжку около забора какого-то дома в Китае. Внизу была подпись: «От мамочки пришло письмо».

Старшая сестра приблизила лицо к фотографии.

«Мамочка — это я. Меня ещё рано так называть, но все солдаты такие», — говорила старшая сестра, не отводя глаз от фотографии. Потом чуть коснулась её плеча. Младшая разволновалась — они давно не виделись. Вот сейчас пришла, а что с ней будет потом?

Вдруг старшая сестра поднялась с постели и села на стул рядом. Вид у неё был такой, будто она собиралась сообщить нечто важное. Тут младшая сестра опустила глаза, дышать стало тяжело. Ей явно было нужно передохнуть. Подождав, когда она поднимет глаза, старшая водрузила на колени какой-то узелок.

«Смотри, что дала мне мама. Я ей сказала, что до родов мы уже вряд ли с ней увидимся. Вот я и попросила». Старшая сестра неспешно развязала узелок. «Помнишь?»

— Помню.

Это были вещи первой дочери их матери. Она умерла, когда ей было четыре года.

«Я хотела забрать вещички, когда переселялась к мужу, но не стала, побоялась. А теперь уж и роды близко, так что я попросила как бы для ребёнка. Тебе это трудно понять».

Там был халатик в журавликах, красная безрукавка с тиснёными золотыми хризантемами, фиолетовая курточка с изображением белых пионов, шёлковое кимоно. Эти вещи были знакомы младшей сестре уже давно.

Сёстры долгое время не подозревали, что у их матери была ещё одна дочь. Видя, как мать просушивает эти вещи, старшая сестра думала, что она носила их сама, когда была маленькой. Старшей сестре рассказала об умершей тётка. По мнению тётки, сестра стала достаточно взрослой, — не станет подавать виду, что знает о горе, постигшем родителей. Рассказ тётки привёл сестру в шок, и хотя она обещала никому о том не рассказывать, она посвятила в тайну и младшую сестру, сделав её своим товарищем по родительскому несчастью.

Разумеется, наступило и такое время, когда вся эта история перестала быть секретом, но для обеих дочерей смерть их сестры всегда оставалась темой полузапретной. Поэтому и её одежда имела для них особый смысл.

— Но ты же не знаешь, кто у тебя будет.

— Думаю, что девочка, — решительно отрезала старшая. — Мама сказала, что у меня такой вид, что должна девочка родиться. И потом, у нас в семье всегда девочек больше было.

— А ты не побоишься одевать её в эту одежду?

— Да ну! Кто сейчас об этом думать станет? А люди пусть говорят, что хотят.

— Да, теперь таких чудесных вещей уже не делают, — сказала младшая и почувствовала зависть. Ей было жалко, что эти вещи достались не ей.

— Ты и рожать домой не придёшь?

— Вряд ли. Муж на войне, я должна у нас дома быть.

Старшая сестра счастливо засмеялась, но тут же посерьёзнела. «Послушай, мы же не знаем даже имени нашей сестрёнки. Помнишь, я даже когда-то думала, что если у меня родится дочь, назвать её именем. Сделав вид, что мне ничего такого не известно. Вот бы родители удивились! Но это даже хорошо, что мы не знаем, как её звали. Имя не выбирают из жалости. Это как-то по-детски. Пусть уж лучше он там на фронте сам решает. А я что — я женщина, мне лучше этого не касаться».

Младшая сестра утвердительно кивнула.

«Когда в следующий раз придём к тебе, надену дочке что-нибудь из этого. Давай поправляйся. Мать сказала, что если внучка станет носить эти вещички, то и ты тоже поправишься. Может, она что и не так говорит, но она у нас добрая».

У младшей сестры потоком полились слёзы. Она закрыла руками лицо. Старшая сестра бросилась её утешать, потом стала сетовать на её болезнь. Странным образом это успокоило младшую сестру. Кроме любви, она больше ничего не чувствовала. И было ей светло.

Однако по мере просветления она ощущала, как печаль заполняет её. Это были страдания любви — оттого, что ни она сама, ни мать, ни сестра не понимают ничего. И пусть даже она сама обнимет их, сил её мало — и она разожмёт объятия. А мечтает она только о том, чтобы обнимали её. И даже её крошечная старшая сестра не понимает этого.

Но — всё равно — её любовь достигала Неба, а сама она высоко простирала ладони, моля о том, чтобы оно защитило и мужа сестры, и их будущего ребёнка, и всех, всех, всех…

[1944]

Лоскутки

Мияко никак не думала, что станет перешивать кимоно, которое она носила, когда ей было четырнадцать лет. На днях она стала перебирать зимние вещи и достала его со дна старого сундука. Ей помнилось, что ворот был узковат, но Мияко всё же постирала кимоно. Вчера она погладила его, примерила — оказалось, что кимоно ей почти впору. Только рукава коротковаты. Но с этим можно справиться.

Рукава были чуть длиннее подкладки. Разложив кимоно, Мияко пробормотала: «Всё правильно, так оно и должно быть». Кимоно сшили, когда они уже переехали в Токио. Много позже мать объяснила, что есть два способа сажать рукава на подкладку. В Киото подкладку делают чуть длиннее рукава — они не так ветшают. А в Токио их делают вровень или же рукав делают длиннее. Конечно, вещи нужно беречь, но молоденькой девушке следует думать о другом. Так сказала мать.

С тех пор Мияко стала замечать, что сама мать во всём придерживается обыкновений Киото. В ней жила женщина прежних времён, от неё веяло теплом и домом.

Красная подкладка из шерстяной фланели потеряла первоначальный цвет, но этот цвет был ей всё равно так дорог. «Лицо» рукавов было точно из такого же материала, но с ярким цветочным рисунком. Рисунок самого кимоно представлял собой сочетание лиловых и жёлтых полос. Кимоно было порядком поношенным, от стирок шерсть местами скаталась, но ткань оставалась всё ещё крепкой. В этом кимоно зима не страшна, а рукава можно и подправить. Мияко достала ящик, в котором хранились лоскутки тканей. Вообще-то, ящик предназначался для хранения мужской одежды, но ещё в школе Мияко обклеила его цветными бумажками и стала считать своей собственностью.

И вот из этого ящика Мияко выложила на колени обрезки материи. Лоскутов европейских тканей там было больше, чем японских. Мияко не нашла ничего подходящего, чем можно было бы надставить рукава. Потом решила, что следует посмотреть повнимательнее. Уселась поудобнее, чтобы можно было рассматривать эти лоскутки без спешки.

С каждым из них было связано какое-то воспоминание. Ей было покойно думать о прошлом, хотя она прожила не так долго, чтобы этих воспоминаний было много. Мияко воскрешала прошлое, и оттого на душе становилось светлее.

Мияко вспомнила свою подружку из Киото. У неё был альбом, в который были вклеены лоскутки от каждого кимоно, которые она когда-либо носила. Начиная с самого детства. И под каждым лоскутом было написано, сколько ей было в то время лет. Когда подруга показала альбом Мияко, та ей позавидовала. Эта красивая девочка показалась Мияко ещё симпатичнее. Её мать придумала такой альбом потому, что сама она увлекалась историей одежды и коллекционировала старые кимоно. Когда Мияко рассказала об альбоме матери, та удивилась и сказала, что, пожалуй, такой альбом хранит воспоминания лучше, чем любые фотографии, и когда девочка вырастет, ей будет так умилительно рассматривать его.

— Мне такая мысль никогда не приходила в голову. А теперь уже поздно. Нужно было мне и для тебя такой альбом завести.

— Так давай всё-таки сделаем его. Пусть там хоть новые платья будут. Да и старые лоскуты у нас, наверное, тоже сохранились.

Отец слышал их разговор. «Да ну вас! Никто так не делает!» — выпалил он. Мать молча взглянула на отца. «Что вы там придумали! Эта девчонка и так никак не повзрослеет».

Мияко тогда не понимала, за что отец рассердился на них. Но теперь ей казалось, что она догадывается. Нельзя, чтобы воспоминания поглощали тебя целиком. Нельзя, чтобы прошлое хватало тебя за руку. А ещё важнее то, что в беспорядочных лоскутах Мияко не было и намёка на что-нибудь тёмное, каждый из них напоминал только о счастье и свете. И неважно, что это были радости самого обычного человека. А красивый альбом подруги Мияко свидетельствовал о каком-то глубоко затаившемся несчастье и обделённости. То есть в каком-то смысле он являлся сокровищницей печали.

В комнату заглянула мать. Мияко чуть покраснела.

«Перешиваешь? Ты у меня мастерицей стала! Рукава надставить нечем? Что-нибудь придумаем. Поройся-ка в моих тряпках».

Мияко принесла корзинку и поставила её перед матерью. Та подняла крышку и стала ловко перебирать лоскуты — будто ассигнации считала. «Вот тебе на рукава, вот тебе на подкладку», — сказала она, доставая фланельку в мелких хризантемах и кусок красной хлопковой ткани. Мияко взяла их и рассмеялась.

— Тебе не нравится?

— Нет-нет. Просто я смотрела на тебя и думала, что в твоих тряпках что хочешь найти можно.

— Это потому, что я уже такая старая.

Мать смотрела на Мияко — она замеряла рукава. Потом спросила с самым невинным видом: «А ты Таяма до сих пор пишешь?»

«Пишу. Раз в месяц», — ответила дочь, уменьшив количество посылаемых ею писем ровно в три раза.

— Давно это у вас.

— Да, уже четыре года.

Мияко глубоко вздохнула, будто хотела что-то спросить, но потом уставилась в пол.

— Вот ведь как: едва ты перестала носить это кимоно, началась война.

— Да.

— Ты стала взрослой в эту войну.

— Я чувствую себя беззащитной.

— Да, сейчас столько всего происходит, о чём мы в нашей молодости и помыслить не могли.

Сказав так, мать вышла.

«Ты стала взрослой в эту войну». Сейчас до Мияко дошёл смысл этих слов, и всё внутри у неё напряглось. Она подняла глаза к небу. Она думала о тех девочках, на юность которых пришлась война.

Мияко опять взялась за шитьё и почувствовала какую-то новую любовь к этим лоскутам. У неё возникло странное ощущение, что все эти военные годы они дожидались её. Когда она разделалась с одним рукавом, пришла тётка Мияко. Поскольку в передней послышался также звук тяжёлых мужских ботинок, Мияко встала. Мать вышла встретить гостей.

Мать провела гостей в дом. Они молча прошли мимо комнаты Мияко. Мияко удивилась. Тут мать чуть приоткрыла дверь. «Не знаю, что и делать. Тётушка Симамура пришла не одна, — озадаченно сказала она. — Завари чай, а я подам», — нервно закончила она и вернулась в гостиную.

«Уж не свататься ли пришли?» — с беспокойством подумала Мияко. Заварив чай, она заглянула в прихожую. Там стояли высокие офицерские ботинки. Увидела она и брошенную на пол офицерскую фуражку. Мияко протянула руку и, несколько поколебавшись, решительно повесила фуражку. Она вернулась к шитью, но пальцы у неё дрожали.

«Мияко, пойди поздоровайся с тётушкой», — позвала из коридора мать.

Тётушка представила Мияко лейтенанта Одзава. Она вела разговор, пристально поглядывая на Мияко. Потом сказала строго: «Господину Одзава уже пора. А ты, Мияко, уж будь так добра, проводи лейтенанта до станции».

— Хорошо.

Мияко было привстала, но тут же села снова. Поманив её одними глазами, мать вышла в коридор. «Я им рассказала про Таяма. Так что будь вежлива с лейтенантом», — прошептала она.

У Мияко стало жарко в глазах — произошло что-то важное.

Когда они прошли всего несколько шагов, лейтенант сказал: «Теперь я сам дойду. Спасибо».

«Не за что», — ответила Мияко и впервые взглянула в лицо лейтенанту. Вид у него был задумчивый. «Нет, всё-таки проводите меня».

По дороге он рассказал, что прибыл в Японию по служебным делам, но через две недели возвращается на фронт. Одзава непременно хотел за это время жениться и попросил тётушку с кем-нибудь познакомить его. «Поэтому мы к вам и пришли. Извините, я допустил бестактность. Ваша тётушка так и говорила, что вы очень достойный человек. Она оказалась права».

Мияко молчала. Она чувствовала лёгкую грусть и светлый покой. Она вспоминала Таяма.

«Спасибо, что проводили меня». У станции лейтенант решительно откозырял ей. «Будьте здоровы». Она поймала его взгляд. И растерялась. Навернулись слёзы. У него были такие же глаза, как у Таяма. Наверное, у всех уходящих мужчин одинаковые глаза.

Таяма ничего не обещал ей. Но его прощальный взгляд жил в ней все эти четыре года. Под этим взглядом она стала взрослой, и потому в ней уже не оставалось места для других глаз. И потому она хотела стереть из своей памяти взгляд этого лейтенанта. Каждую минуту она будет молиться о том, чтобы забыть.

[1944]

Гранат

Зимней ветреной ночью листья гранатового дерева облетели, образовав вокруг ствола правильный круг. Кимико распахнула ставни. Было так странно видеть внезапно оголившиеся ветви. Удивительно, что опавшие листья улеглись кругом, ибо ветер должен был разогнать их по земле. На ветках краснели гранаты. «Мама, посмотри!» — закричала Кимико.

«Смотри-ка, я совсем про них забыла», — ответила мать. Едва взглянув на дерево, она вернулась в кухню.

Её рассеянность напомнила Кимико, как скучно они живут. Они влачили свои дни, не обращая внимания даже на зреющие гранаты под самыми окнами. Вот когда пару недель назад к ним приходил семилетний сын её двоюродной сестры, он сразу же обрадовался дереву. Наблюдая, как он бесстрашно карабкается по стволу, Кимико ощущала биение жизни. «Смотри выше, вон там какой большой висит!» — сказала она ему с веранды. «Вижу. Только с ним мне уже обратно не слезть».

Всё правильно. С полными руками с дерева не слезешь. Кимико засмеялась. Чудесный мальчишка.

До его прихода они с матерью не вспоминали о гранатах. Когда он ушёл, забыли снова. Когда мальчишка был здесь, листья скрывали плоды. Сегодняшним утром только небо нависало над ними. От ночного холода гранаты и листья стали на вид какими-то жёсткими. Кимико вышла в сад и сбила самый высокий гранат. Он перезрел. Кожура покрылась трещинами от рвущейся наружу жизненной силы. Кимико положила гранат на пол веранды. Зёрнышки светились, солнце пронзало их насквозь. Кимико чувствовала вину перед этим гранатом.

Кимико поднялась на второй этаж, села за шитьё. Около десяти часов она услышала голос Кэйкити. Калитка, наверное, была открыта, и он тут же прошёл в сад, откуда теперь доносилась его скороговорка.

«Кимико! Спускайся, к нам Кэйкити пришёл!» — позвала мать. Кимико поспешно вытащила нитку из иголки и воткнула иглу в подушечку.

«Вот и Кимико всё говорила: надо повидаться, надо повидаться перед тем, как ты на фронт уедешь, но ей самой неудобно к тебе пойти было, а ты всё не приходил и не приходил. Ну, наконец-то», — тараторила мать. Она хотела предложить Кэйкити остаться пообедать, но он спешил. «Жалко, ну тогда хоть гранат попробуй», — сказала мать и снова позвала Кимико.

Пока Кимико спускалась по лестнице, Кэйкити так жадно смотрел на неё, и столько было в его глазах нетерпения, что у неё подкашивались ноги. Потом глаза его стали такими добрыми, что гранат выпал у него из рук. Они посмотрели друг на друга и рассмеялись. Тут щёки Кимико залились жаром. И тогда Кэйкити вдруг засобирался: «Береги себя». — «И ты тоже береги себя…».

Когда Кимико произносила эти слова, Кэйкити уже отвернулся от неё и прощался с матерью. Когда он скрылся из виду, Кимико какое-то время смотрела на закрытую калитку. Мать сказала: «Он тоже разволновался. Надо же, и гранат не попробовал…». Она легла грудью на край веранды и подобрала с земли гранат. Когда глаза Кэйкити стали такими добрыми, пальцы его сами собой попытались разломить гранат надвое. Гранат упал на землю.

Мать помыла гранат. «На, съешь», — протянула она его Кимико.

«Не буду, он грязный», — скривилась и отпрянула Кимико, но тут же ощутила жар и нерешительно взяла гранат. Слегка надкусила верхние зёрнышки. Мать стояла рядом — не попробовать было нельзя. С безразличным видом Кимико вонзила зубы в гранат. Едкий сок полился в рот. Тут она ощутила какую-то всепроникающую радость, которая разлилась по телу. Мать ничего не заметила и оставила её. Проходя мимо зеркала, она вдруг сказала: «Ну и вид у меня! И вот с такой головой я встречала Кэйкити! Нехорошо». Кимико слышала, как она уселась перед зеркалом — гребень забегал по волосам. С расстановкой мать сказала: «Когда твой отец умер, я боялась причёсываться. Только возьму гребешок, так сразу думать стану — будто отец ждёт, когда я причёсываться закончу. Мне прямо нехорошо делалось».

Кимико вспомнила, что мать всегда доедала за отцом. Это было такое щемящее воспоминание — горестное счастье.

Мать была бережливой, поэтому, наверное, и подступилась с этим гранатом к дочери. Не привыкла еду выкидывать, вот и сунула его Кимико.

Кимико стало неудобно перед матерью за своё тайное счастье. И Кэйкити она тоже ничего не сказала. Но всё равно прощание с ним наполнило Кимико счастьем — она знала, что будет ждать его.

Кимико посмотрела в сторону матери — солнце просвечивало сквозь бумажную перегородку, за которой стояло зеркало. Гранат лежал у неё на коленях. Теперь она боялась взять его в рот.

[1943]

Цвели камелии…

На вторую осень после окончания войны сразу в четырёх семьях нашей десятидворки родились дети. Самая старшая из матерей родила двойню. Одна из её девочек прожила только две недели. Молока у матери было много, она подкармливала им соседских детишек. В этой семье уже было двое сыновей, а теперь у них родилась и девочка. По моей просьбе её назвали Кадзуко — «Дитя мира».

А вообще-то, среди пяти новорождённых оказалось четыре девочки. Люди смеялись: война закончилась — вот и солдаты больше не нужны. Нет, столько девочек родилось, конечно, случайно, но целых пять младенцев на десять семей… Этой осенью, куда ни посмотри, очень много детей народилось. Так что мы шли в ногу со страной. Мирное время настало. В войну рожали мало. А теперь совсем другое дело — солдаты к своим жёнам вернулись. Дело понятное. Но только дети рождались во всех семьях, не только там, куда мужья с фронта вернулись. Не все же мужчины воевали. У людей в годах тоже вдруг дети стали рождаться. Мир, да и только.

Вот и получается, что дети — это и вправду мир. И люди не обращали внимания на то, что Япония проиграла войну, что жить трудно, что лишние рты еды требуют. Здесь инстинкт размножения заработал. Самый сильный инстинкт. Будто вдруг источник забил. Или будто высохшая трава зазеленела и в рост пошла. Словом, общее оживление жизни произошло. И освобождение. Счастье, да и только. Человек ведь — не просто скотина, он ещё и человек тоже.

Ну и ещё, конечно, дети — они родителей от мыслей о войне отвлекают.

Мне — пятьдесят лет. И хоть война закончилась, а детей у меня не народилось. Пожилые семьи во время войны вкус к жизни совсем потеряли. И тут уж ничего не исправишь. Вот война кончилась, а нам всем конец пришёл. Вроде и не должно так быть, а то, что войну проиграли — очень на нас сказалось. И страна, и время, в котором мы жили — всё прахом пошло. Я чувствовал себя таким одиноким, что соседские дети казались мне светлячками из какого-то другого мира.

Из всех младенцев мальчик народился последним. Мать его была толстушкой, но таз у неё оказался узковат. Трудные были роды. Потом у неё случился какой-то спазм, даже помочиться не могла. Потом на второй день помочилась — мы тут все и обрадовались. Первые роды у неё были. Раньше, правда, выкидыш у неё случился.

Моей дочке шестнадцать лет. Очень она малышом заинтересовалась, запросто к соседям заходила. Все об этом знали. Сидит себе сидит, да вдруг с места сорвётся, к соседям бежит на младенца посмотреть. Как накатывало на неё.

И вот как-то пришла с улицы, села передо мной и говорит: «Папа, а правда, что к Симамура их прежний ребёночек вернулся?»

— Не может быть! — выпалил я.

— Ты так думаешь?

Её глаза как-то потускнели. Но она ещё не отчаялась. Запыхалась, бежала во весь дух. Я не знал, что ей и сказать. Может, и не нужно было так её охолаживать?

«Что, снова к Симамура ходила на ребёночка поглядеть?» — ласково спросил я. Дочь кивнула. «И что, он правда такой красивенький?»

— Пока непонятно. Родился ведь только.

— Ну и что ты там интересного услышала?

— Да вот смотрю, смотрю я на мальчика, а тут тётенька Симамура и говорит — а ты знаешь, Ёсико, что к нам наш прежний ребёночек вернулся? Тётенька Симамура ведь и раньше рожала, правда? Вот я и подумала, что это она о нём говорит.

— Вот оно что… — сказал я, затрудняясь с ответом. Так странно мне это показалось. — Наверное, ты не расслышала. Она хотела сказать, что как было бы хорошо, если бы он вернулся. Да и как про него узнаешь? Мы ведь даже не знаем, был ли это мальчик или девочка. Ведь тётенька Симамура не по-настоящему тогда родила.

— Да, ты прав.

Мне показалось, что я убедил её. У меня самого осталось чувство какой-то недоговорённости, но Ёсико успокоилась. Поэтому я и не стал продолжать разговор. На самом-то деле выкидыш у Симамура случился на шестом месяце, так что вряд ли осталось секретом, кто это был. Но я не стал этого говорить.

Слух о том, что супруги Симамура твердят о том, что к ним вернулся их прежний ребёнок, распространился среди всех наших. Дошёл он и до моих ушей.

В разговоре с дочерью я воскликнул «Не может быть!», полагая, что разговор о возвратившемся ребёнке — глупость. Однако по размышлении я решил, что это, может быть, не совсем так. В давние времена подобные разговоры никто не счёл бы бреднями. Да и сейчас такие люди тоже ещё остались. Сами Симамура были, наверное, твёрдо уверены в том, что их неудавшийся ребёнок переродился в нынешнего сына. Даже если считать их соображения за чрезмерную чувствительность, эта уверенность служила им утешением и подпорой.

Прошлый ребёнок был зачат в те три дня, на которые вернулся отец во время передислокации его части. Выкидыш случился, когда он был на фронте. Сын родился через год с небольшим после демобилизации. Вполне можно представить, что они испытали после потери первого ребёнка.

Ёсико всегда говорила о нём, как о живом. Она называла его «этот малыш». Однако никто из деревни не держал его за живого. И только сами Симамура говорили о нём, как о народившемся. Я не хочу сказать, что этот малыш был человеком в полном смысле этого слова. Ведь он прожил свою жизнь в утробе. Он не видел солнечного света. Может, и души у него ещё не было. Но люди всё равно окружали его. И, быть может, его жизнь была безоблачной и счастливой. В любом случае он хотел жить.

Конечно, я не могу утверждать, что сын Симамура был точно таким же созданием, что и их первый ребёнок. Но мы не знаем, какая биологическая и душевная связь между ними. Не знаем мы, как, когда и откуда берутся те силы, благодаря которым зарождается жизнь. Жизнь первого ребёнка и второго — это разные жизни? Или же обе они составляют часть чего-то более общего? Поэтому голословное утверждение о невозможности перерождения, перерождения покойника в живого, является не более, чем предположением. Твёрдо заявлять о возможности перерождения или же его невозможности мы не имеем никаких оснований.

По размышлении я могу теперь в точности сказать, что раньше вся эта история с выкидышем была мне в общем-то безразлична. Однако теперь всё изменилось. Я ощущал настоящее сочувствие. И стал думать об этом малыше, как о живом.

Когда стало известно, что жена Симамура избавилась от своих спазмов, дочка отправилась к ней посоветоваться насчёт домашнего задания по труду. Помимо прочего, ею двигало ещё и любопытство. Поскольку тётушка Симамура прожила какое-то время вместе с матерью в Токио у родственников, особой стеснительностью она не отличалась. Вернулись они потому, что дом во время бомбардировки сгорел. Я же был ответственным в нашей десятидворке за противопожарную безопасность и потому временами посещал эту семью, состоявшую из беременной дочери и старенькой матери.

Меня назначили на эту должность, поскольку я был единственным мужчиной, кто не ходил на работу. К тому же от природы я робок и потому чрезмерными придирками людям не надоедал. Ночному дежурному я рекомендовал приносить с собой книжку подлиннее — чтобы до рассвета хватило, старался поменьше тревожить сон людей. Обходы на своей одной ноге делал, за затемнением следил. Но это всё. Хорошо, что в Камакура за всю войну ничего такого не случилось.

В начале весны, когда уже зацвела слива, во время ночного обхода я заметил, что с кухни Симамура пробивается свет. Я зацепил палкой за калитку, но как-то неловко — она выпала у меня из руки и свалилась за забор. На следующий день я хотел было пойти забрать её, но постеснялся. Что я скажу? Вот, ходил тут ночью и палку обронил. А днём пришла беременная Симамура, стоя у ворот, позвала Ёсико.

— Это, наверное, твой отец во время обхода палочку обронил.

— А где вы её нашли?

— Да вон, у калитки.

— И как это его угораздило?

— Так ведь темно же было.

Мы все жили в узком, даже по Камакурским меркам, ущелье. Во время воздушной тревоги я первым бросался к пещере на горе. Оттуда были видны все дома моей десятидворки.

В тот день был налёт. Слышались взрывы. Уже добравшись до входа в бомбоубежище, я увидел, что Симамура стоит на тропинке. Сделав несколько шагов вниз, я закричал: «Скорее, скорее!»

— Вы только посмотрите на этих птичек!

И действительно — на старой сливе я увидел нескольких птах. Они отчаянно взмахивали крылышками, но взлететь не могли. Это были какие-то конвульсии в закрытом пространстве, где стенами служили зелёные ветки. Когда какой-то из птичек удавалось подлететь к ветке, она всё равно не могла усесться на неё. То лапки разъедутся, то назад опрокинет…

Симамура добралась до пещеры, но и оттуда она продолжала наблюдать за сливой. Она сидела на корточках, плотно обхватив руками колени, и смотрела на сливу.

В бамбуковую рощицу со страшным скрежетом врезался осколок.

Когда я размышляю обо всех этих разговорах про перерождения, я всегда вспоминаю тех птичек. Симамура была тогда беременна в первый раз. Это уже потом она родила без происшествий.

Вообще-то, выкидыши во время войны случались часто. Зато беременели мало. У женщин как-то всё в организме разладилось. А вот этой осенью — сразу в четырёх семьях дети народились.

Вместе с дочерью мы проходили мимо живой изгороди у дома Симамура. Цвели камелии. Я их очень люблю. Мне осень вообще нравится.

Я шёл и горевал о тех детях, которым из-за войны не удалось увидеть этот свет, о себе самом — война лишила меня жизни, думал о том, кем мне суждено переродиться.

[1947]

Серебряная монетка

1

У них было заведено так, чтобы мать в начале месяца клала в кошелёк Ёсико две йены — четыре серебряные монетки по пятьдесят сэн. Тогда эти монетки стали выпускаться меньшего, чем прежде, размера. Тем не менее, попадая в красный кожаный кошелёк, эти монеты, которые на глаз были лёгкими, но на самом деле вполне тяжёленькими, придавали, по мнению Ёсико, кошельку солидность. Ёсико не желала размениваться на пустяки, и потому монетки довольно часто оставались неизрасходованными в её кошельке, который она держала в портфеле. И не то чтобы Ёсико отвергала по каким-то принципиальным соображениям такие естественные развлечения, как походы с подружками по работе в кино или в кафе. Нет, просто все эти вещи находились за пределами её жизни. Ни в каких кино она никогда не бывала, а потому все эти увеселения не представляли для неё никакого интереса.

Раз в неделю по пути с работы Ёсико заходила в универмаг и покупала там за десять сэн свой любимый французский батон. Это было единственное, на что она могла придумать тратить деньги.

Но вот однажды в отделе канцелярских товаров универмага «Мицукоси» её внимание привлекло стеклянное пресс-папье. Оно было шестиугольным, с рельефным изображением собаки наверху. Ёсико была очарована собакой. Когда же она взяла пресс-папье в руки, его приятный холод и неожиданная увесистость привели её в восторг. Ёсико нравились тщательно сработанные вещи, и она сдалась помимо своей воли. Она подержала пресс-папье на ладони, рассматривая его с разных сторон. Потом неохотно положила на место. Вещь стоила сорок сэн.

На следующий день Ёсико снова отправилась в универмаг. Снова зашла в тот же самый отдел. На следующий день пришла ещё раз. И так продолжалось целых десять дней. Наконец, она решилась. При словах «Заверните мне его» её сердце запрыгало.

Когда Ёсико вернулась домой, мать со старшей сестрой сначала посмеялись над ней: что, мол, за игрушку ты купила. Но когда они как следует разглядели пресс-папье под светом лампы, сказали: «Красивая вещица, не зря купила. Просто замечательно!»

Дымчатого стекла рельеф был очень хорош на фоне такой гладкой поверхности. Правильный шестиугольник напоминал строгий ритм стихотворения. Это пресс-папье казалось Ёсико настоящим произведением искусства. Поскольку решение о покупке Ёсико приняла после длительных раздумий, ей, в сущности, было всё равно, что скажут другие, но всё-таки похвала родственников укрепила её в мысли о правильности выбора.

Узнай кто-нибудь, что Ёсико потребовалось целых десять дней, чтобы купить вещь за сорок сэн, семнадцатилетняя девушка сделалась бы предметом насмешек, но сделать по-другому она никак не могла. И дело не в том, что ей случалось испытывать разочарование после покупок, совершённых по первому побуждению. Ей вовсе не была свойственна такая осторожность — ждать несколько дней до тех пор, пока она окончательно не убедится в правильности выбора. Нет, она боялась другого — утраты серебряной монетки, которая сама по себе являлась для неё драгоценностью.

Когда года через три возник разговор об этом самом пресс-папье, под общий смех мать Ёсико серьёзно сказала: «Ты показалась мне тогда такой трогательной».

У Ёсико с каждой из её вещей была связана какая-нибудь умилительная история.

2

Они поднялись в лифте на пятый этаж «Мицукоси» — делать покупки, спускаясь сверху вниз, было удобнее. Это воскресенье выдалось особенным — мать предложила Ёсико отправиться в магазин вместе.

Когда они добрались до первого этажа, они уже купили всё, что хотели. Но и после этого мать, естественно, всё равно пожелала спуститься в подвал, где проводились распродажи. «Да ну его, мама, там столько людей, не хочу», — пробормотала Ёсико, но мать её не услышала. Торговая горячка передалась и ей.

Вся эта затея с распродажами была рассчитана на то, чтобы люди тратились на покупку бестолковых вещей. Но, может быть, мать найдёт здесь что-нибудь стоящее? Ёсико следовала за ней на некотором расстоянии. Жужжали вентиляторы, здесь было не так жарко.

Сначала мать купила три упаковки почтовой бумаги. Она оглянулась на Ёсико, и они улыбнулись друг другу. Дело в том, что в последнее время мать повадилась таскать бумагу из запасов Ёсико, и та ворчала на неё. «Ну вот, теперь всё в порядке?» — говорил взгляд матери.

Потом людской водоворот засосал мать в отделы кухонных принадлежностей и нижнего белья, но она не нашла в себе достаточно решимости, чтобы протиснуться к прилавку. Она вставала на цыпочки, просовывала руки между рукавами других посетителей, но так ничего и не купила. Тут мать вроде бы заколебалась, потом её лицо стало по-злому решительным, и она направилась к выходу.

«Смотри-ка, всего 95 сэн…», — мать взяла в руки складной зонтик. Потом стала перебирать всю корзину — на каждом зонтике была бирка в 95 сэн. Мать всё ещё не могла прийти в себя от изумления: «Дёшево-то как!» — повторяла она. Она снова оживилась. Наконец-то её абстрактное желание купить что-нибудь нашло материальное воплощение.

— Дёшево, правда?

— Дёшево.

Ёсико взяла один зонтик. Мать раскрыла другой. «Одни спицы дороже стоят. Шёлк самый обычный. Но сделано не хлипко».

И почему они хорошую вещь так задёшево отдают? Этот неожиданный вопрос неприятно поразил Ёсико. У неё было такое ощущение, будто какой-нибудь калека пытается всучить ей зонтик. Мать же решила подобрать подходящую её возрасту расцветку — она увлечённо перебирала зонты, раскрывала их. Через какое-то время Ёсико спросила: «Мама, а разве у тебя нет зонтика?»

Мать метнула на Ёсико быстрый взгляд. «Так-то оно так… Но я купила его десять, нет, даже пятнадцать лет назад… Он весь обтрепался, немодный. Ну, и потом этот можно кому-нибудь подарить, вот человек обрадуется!»

— Ну, тогда совсем другое дело.

— Всякий такому зонтику обрадуется.

Ёсико засмеялась. Кого это мать имела в виду? У неё не было человека, которому она могла бы подарить такой зонтик. А то она бы обязательно назвала этого человека по имени.

— Как тебе этот, Ёсико?

— Так себе.

Поскольку Ёсико дала зонту такую нелестную оценку, ей пришлось подойти к матери, чтобы вместе поискать нечто более подходящее.

Другие женщины, одетые в тонкие летние кимоно, сновали туда-сюда. При виде зонтов они повторяли: «Вот дёшево-то!» Время от времени кто-то из них покупал зонт из этого развала.

Лицо матери было сосредоточенным. Она слегка покраснела. Ёсико стало жаль её. В то же время она сердилась на собственную нерешительность. Ёсико повернулась к матери, желая сказать, что нужно купить первый попавшийся зонтик, и тут она услышала: «Пойдём отсюда».

Мать слабо улыбнулась, потом положила руку на плечо дочери и слегка погладила его, как бы желая стряхнуть с него пыль. Теперь у самой Ёсико появилось такое чувство, как будто ей чего-то не хватает, но через несколько шагов это ощущение прошло. Она сняла руку матери со своего плеча, крепко сжала её. Вот так, покачивая руками в такт шагам, они вышли из магазина.

Это случилось семь лет тому назад, в 1939 году.

3

Когда дождь забарабанил по гофрированной цинковой крыше домика, Ёсико подумала, что нужно было тогда купить зонтик. Можно было бы порадоваться вместе с матерью, потому что теперь такой зонтик стоил йен сто или двести. Но мать погибла под бомбами в токийском районе Канда, где они тогда жили. И если бы они купили зонтик, он всё равно сгорел бы вместе с домом.

Пресс-папье уцелело совершенно случайно. Дом мужа Ёсико в Иокогама тоже сгорел, но пресс-папье находилось в чемоданчике, где были собраны предметы первой необходимости. Теперь это была единственная вещь, которая напоминала Ёсико о доме.

Вечером под окнами слышались противные голоса соседских девчушек. Они, видите ли, узнали, что за одну ночь можно запросто заработать целую тысячу. Ёсико взяла в руки пресс-папье, которое она не решалась купить столько времени — когда была одних лет с этими девчонками. Она смотрела на рельеф собаки. Ей вдруг пришло в голову, что во всей разрушенной войной округе не осталось ни одной живой собаки.

[1946]

Слива

Сидя друг против друга перед жаровней с углями, отец с матерью смотрели на только ещё начинавшую распускаться старую сливу и спорили. Отец говорил, что вот уже несколько десятков лет эта слива начинает распускаться с одних и тех же нижних веток, что, мол, она совсем не изменилась с тех пор, как они поженились. Мать же отвечала, что не помнит, каким было дерево. Отцу не понравилось, что мать чувствует по-другому. Мать ещё сказала, что у неё с тех пор не было ни одной свободной минутки, чтобы полюбоваться цветами. Отец сказал, что она очень невнимательна. На этом и пришлось ему закончить свои печальные размышления о том, что человеческая жизнь в сравнении с этой старой сливой — так коротка. И разговор перешёл на новогодние сладости. Отец вспомнил, как второго января он покупал их в кондитерской «Фугэцудо». Мать же утверждала, что такого не было.

— Послушай-ка, я точно помню, как сначала заехал в «Мэйдзи сэйка», а потом мы поехали в «Фугэцудо». И я накупил сладенького и там, и там.

— Насчёт «Мэйдзи сэйка» ты правильно говоришь. Но только не было ещё такого с самой нашей свадьбы, чтобы ты в «Фугэцудо» что-нибудь покупал.

— Это ты загибаешь.

— Может и загибаю, но только никаких сладостей из «Фугэцудо» я не ела.

— Вот те на! Ела ты их, на Новый год ела. Я точно помню.

— Ладно, оставим это. Придумщик ты, вот и всё. Самому-то не тошно?

— Замолчи!

Дочь слушала их перебранку с кухни, где она стряпала обед. Она-то знала, как обстояло дело. Но встревать ей не хотелось. Она стояла у плиты и посмеивалась.

— Ты точно помнишь, что принёс их домой? — мать, кажется, всё-таки признала, что он ездил за покупками в «Фугэцудо». — Но я их не видела.

— Да, я их привёз. Может, в машине забыл?

Память начинала подводить и отца.

— Может, и так… Только не так! Потому что водитель привёз бы их. Не мог он их себе забрать. Это же машина с твоей работы.

— Да, в этом ты права.

Дочь забеспокоилась. И то странно, что мать забыла, как было дело, и то, что отец теряет уверенность под её напором. Отец действительно второго января отправился в магазин, накупил в «Фугэцудо» разных вкусностей. И мать их ела.

На какое-то время воцарилось молчание. Мать всё-таки, кажется, вспомнила. И сказала вполне невинно: «А, ты имеешь в виду эти рисовые лепёшки? Да, было такое».

— Вот видишь!

— Ты тогда столько всего накупил, что я не знала, куда это девать!

— Вот так вот!

— И ты хочешь сказать, что купил эту дрянь в «Фугэцудо»?

— Именно там.

— Да-да-да. Я ещё завернула сладости и кому-то отдала. Интересно, кому?

— Верно, отдала.

У отца повеселел голос — словно гора с плеч свалилась.

— Ты, по-моему, отдала их Фусаэ.

— Верно-верно, Фусаэ. Я ещё сказала, чтобы не показывала детям и завернула в бумагу.

— Правильно, это была Фусаэ.

— Точно, мы их подарили Фусаэ.

Перебранке пришёл конец. Отец с матерью пришли к обоюдному согласию и успокоились.

Но на самом-то деле сладости подарили не их бывшей служанке Фусаэ, а соседскому мальчишке. Дочь надеялась, что мать припомнит и это. Но из комнаты, где родители пили чай, раздавалось только позвякивание металлического чайника. Дочь внесла обед.

— Ёсико, ты слышала, о чём мы говорили? — спросил отец.

— Да.

— У твоей матери старческое слабоумие, я совсем измучился. И упрямая какая стала! Я уж тебя попрошу: если она что забудет, ты ей напоминай.

— Да и ты тоже хорош! Правда, насчёт магазина у меня сегодня промашка вышла.

Ёсико хотела было им сказать про Фусаэ, но смолчала.

Дело происходило за два года до смерти отца. После инсульта отец тогда почти перестал ходить на работу.

А что до старой сливы, то первые цветы по-прежнему появлялись на тех же самых нижних ветках. И тогда Ёсико вспоминала о том самом споре про новогодние сладости. Но она не пыталась напомнить о нём матери. Потому что она про это не вспоминала.

[1948]

Белые носочки

Моя старшая сестра была такой доброй. И я не понимаю, почему она умерла в таких мучениях.

Она потеряла сознание вечером, упала навзничь. Кулаки сжаты, руки дрожат. Когда судороги прекратились, казалось, что её голова вот-вот скатится от подушки налево. Из её полуоткрытого рта медленно вылезал белый глист. После я нередко вспоминала, какой он был белый. В эти минуты мне всегда приходят на ум белые носочки.

В её гроб мы положили самые разные вещи. Я сказала: «Мамочка! Мы забыли про носки. Давай мы их положим тоже».

— Правильно, я совсем про них забыла. А ведь у неё были очень красивые ноги.

— Смотри, не перепутай с моими, у неё девятый размер, — напомнила я.

Я сказала про носки не только потому, что у сестры были маленькие и красивые ножки. Я вспомнила про носки вот почему.

Стоял декабрь, мне было двенадцать лет. В соседнем городе проводился кинофестиваль, организованный носочной фирмой «Исами».

Оркестр, над которым развевались красные флажки, добрался и до нашей деревни. Разбрасывали рекламные листовки. Говорили, что среди них попадаются билеты в кино. Поэтому деревенские ребятишки бежали за оркестром и подбирали с земли листовки. Оказалось, что это лишь рекламный трюк: в кино пускали только обладателей этикеток с купленных в эти дни носков. В те времена в нашей деревне кино можно было посмотреть только по большим праздникам. Носки продавались бойко.

Я тоже подобрала листовку с изображением самураев. Ранним вечером я встала в конец очереди в крошечный кинотеатр. Я боялась, что меня туда не пустят.

Контролёр рассмеялся: «Что ты принесла? Это же просто реклама!» Не глядя по сторонам, я отправилась обратно. Понуро стоя у колодца, я никак не могла взять в толк, почему меня не пустили в кино. Мне было очень грустно. Вышла сестра с ведром. Она положила мне руку на плечо и спросила, что случилось. Я закрыла ладонями лицо. Сестра бросила ведро и вышла из дома с деньгами. «Беги скорее!» Поворачивая за угол, я оглянулась. Сестра смотрела мне вслед. Я побежала со всех ног.

Продавец спросил: «Какой тебе нужен размер?» Я не знала. Тогда он сказал мне, чтобы я сняла туфли и посмотрела размер на них. На застёжке было написано — девятый.

Когда я вернулась, то отдала носки сестре. Это у неё был девятый размер.

Через два года мы уехали в Корею, жили в Сеуле. Я училась в девятом классе и влюбилась в учителя по фамилии Мицухаси. Дома заметили это и запретили мне ходить к нему домой. Потом он заболел, экзамены отменили.

Отправляясь за рождественскими покупками, мать взяла меня с собой. В подарок учителю я купила ярко-красный атласный цилиндр. Под ленточку была засунута ветка с тёмно-зелёными листьями и красными ягодками. В самом цилиндре были шоколадки в серебряных бумажках.

Зайдя в книжный магазин, я столкнулась с сестрой. Я показала ей свёрток с подарком.

— Угадай, кому это! Догадалась? Моему учителю!

— Ты не должна была делать этого, — тихо сказала сестра. — На тебя даже из школы жаловались!

Счастье кончилось. В первый раз в жизни я ощутила, что мы были чужими.

Красная шляпа провела все праздники у меня на столе. Но 30 декабря она куда-то исчезла. Теперь исчезла даже призрачная тень счастья. Но я ничего не сказала даже сестре.

На следующий день сестра позвала меня погулять. «Я отнесла шоколадки Мицухаси. Возле белых цветов шляпа была похожа на красный драгоценный камень. Очень красиво. Они мне пообещали положить её в гроб».

Я не знала, что Мицухаси умер. С тех пор, как я поставила шляпу на стол, на улицу я больше не выходила. Домашние скрыли от меня смерть учителя.

За всю жизнь из всех моих вещей были положены в гроб только эта красная шляпа и те белые носки. Учитель умер на тонком матрасе в своей жалкой комнатке. Перед смертью он страшно мучился и кашлял, так что глаза его, говорят, прямо выскакивали из орбит.

Я жива и спрашиваю себя — зачем в моей жизни были эта красная шляпа и эти белые носки?

[1948]

Сойка

Сойка заверещала с самого утра. Когда открывали ставни, она взлетела с нижней ветки сосны, но потом вернулась обратно — во время завтрака было слышно, как она хлопает крыльями.

Младший брат встал из-за стола со словами: «Надоела она мне!»

— Пусть себе, — ответила бабушка. — Она птенца ищет. Он вчера из гнёздышка выпал. Она тут до самой ночи всё летала, ничего понять не могла. Хорошая мать. С самого утра снова хлопотать стала.

— Откуда ты всё знаешь, бабушка! — удивилась Ёсико.

Бабушка была подслеповата. За исключением пиелонефрита, случившегося у неё около десяти лет назад, никакими другими серьёзными болезнями она никогда не страдала, но из-за катаракты, которую она заработала ещё в молодости, сейчас она едва-едва видела одним левым глазом. Чашку и палочки нужно было подносить ей к самому носу, чтобы она увидела их. И хотя она передвигалась на ощупь по дому, в сад она одна не выходила. Бывало, бабушка стояла или сидела перед стеклянной дверью. Она подносила растопыренные пальцы к глазам, пытаясь разглядеть сквозь них, что происходит на освещённой солнцем улице. Она вкладывала в этот взгляд все жизненные силы, которые ещё оставались в ней.

В эти минуты она внушала Ёсико ужас. И вместо того, чтобы окликнуть её из-за спины, Ёсико скрывалась в дом.

Ёсико была поражена, что слепая старуха только по одному тому, как поёт сойка, сумела определить, что происходит — будто бы видела всё своими глазами.

Когда Ёсико прошла на кухню, чтобы вымыть оставшуюся после завтрака посуду, сойка сидела на крыше соседского дома.

Во внутреннем садике рос каштан и несколько деревьев хурмы. Ёсико посмотрела на деревья и увидела, что на улице моросит. Дождь был таким мелким, что капли можно было различить только на фоне густой листвы.

Сойка перелетела на каштан. Сорвавшись с него и почти коснувшись земли, она снова вернулась на дерево. При этом она кричала не переставая.

Сойка не хотела улетать. Наверное, оттого, что её птенец был где-то поблизости. Её беспокойство передалось Ёсико. Она вошла в свою комнату. Нужно было приготовиться к предстоящему дню. Днём родители собирались привезти мать её жениха.

Сидя перед зеркалом, Ёсико обратила внимание на белые пятнышки под ногтями. Всегда считалось, что это к подарку, но в газете было написано, что такие пятнышки вызываются недостатком витамина С или ещё там чего. Ёсико накрасилась с удовольствием. Брови и губы выглядели привлекательно. Кимоно тоже сидело вполне ловко. Сначала она хотела кликнуть на помощь ту женщину, которую она звала матерью, но потом решила, что лучше оденется сама.

Родители Ёсико состояли в разводе. Они расстались, когда Ёсико было четыре года, а её братику — два. Формальной причиной развода послужило то, что мать одевалась чересчур шикарно и тратила деньги напропалую, но Ёсико чувствовала, что истинная причина лежала намного глубже.

Когда брат был ещё совсем маленьким, он притащил откуда-то фотографию матери и дал отцу. Тот ничего не сказал, только лицо его сделалось злым, и он порвал фотографию на мелкие кусочки.

Когда Ёсико исполнилось тринадцать лет, у неё появилась новая мать. Позже до Ёсико дошло, что в течение десяти лет отец жил холостяком. Мачеха была хорошей женщиной. В доме продолжалась спокойная жизнь.

Когда брат поступил в колледж и переселился в общежитие, его отношение к мачехе заметно изменилось. «Послушай, сеструха, я виделся с нашей матерью. Она вышла замуж и живёт теперь в Адзабу. Знаешь, какая она красивая! Очень мне обрадовалась».

Ёсико промолчала. Только сильно побледнела, и руки у неё задрожали.

В комнату зашла мачеха. «Хорошо, что сегодня ты увидишь свою родную мать. Успокойся, ничего страшного в этом нет. Я всегда знала, что этот день обязательно наступит. Не бойся, всё будет хорошо». Сама же мачеха выглядела уставшей и осунувшейся. Вся она была какой-то маленькой, и Ёсико подумала о ней с сочувствием.

Тут брат вдруг вышел из комнаты. Ёсико захотелось ударить его.

«Ёсико, прошу тебя, не говори ему ничего. Всё равно никакого толку не будет», — тихо проговорила мачеха. Ёсико заплакала.

Отец велел брату жить дома. Ёсико надеялась, что на том всё и закончится, но отец с мачехой отселились от них.

Ёсико стало страшно. Будто дикая, жуткая сила валила и пригибала её. Ей казалось, что отец ненавидит своих детей — потому, что они кровно связаны с матерью. А её брату передалась отцовская необузданность. Вместе с тем Ёсико отдавала себе отчёт, как одиноко и печально жилось отцу те десять лет между двумя браками.

Когда отец нашёл ей жениха, Ёсико была удивлена. «Я принёс тебе много горя. Я честно сказал об этом матери твоего жениха. Я постарался растолковать ей, чтобы она обращалась с тобой не как с невесткой, а так, чтобы ты чувствовала себя счастливой». Ёсико заплакала. Когда она выйдет замуж, заботиться о брате с бабушкой станет некому. Поэтому решили, что бабушка будет жить вместе с отцом. Такое решение Ёсико понравилось. Она всегда боялась, что ей придётся выйти замуж по воле отца, но когда так и случилось, всё выглядело не так ужасно.

Приведя себя в порядок, Ёсико прошла к бабушке. «Ты видишь, где красное на моём кимоно?» Бабушка притянула Ёсико к себе, тыкалась носом в кимоно и пояс. «Красное? Вот здесь красное. Знаешь, а я ведь забыла твоё лицо. Хотелось бы мне посмотреть, какая ты у меня выросла».

Ёсико подавила улыбку. И погладила бабушку по голове.

Ёсико хотелось поскорее увидеть отца. Она не могла усидеть на месте и вышла в сад. Вытянула ладонь — дождь едва моросил. Подобрав полы кимоно, она стала заглядывать под все деревца подряд, шарить в траве. Под кустом хаги она заметила птенца. Сердце забилось быстрее, она подошла ближе. Птенец зарыл головку в перья и не двигался. Он не сопротивлялся, когда Ёсико посадила его на ладонь. Совсем слабенький. Ёсико посмотрела вокруг — матери не было.

Ёсико вбежала в дом. «Бабушка, я нашла птенчика! Только он такой слабенький».

«Дай ему попить», — совершенно спокойно ответила та.

Ёсико налила в чашку воды, ткнула туда клювом птенца. Маленькое горлышко приятно задёргалось. Наверное, ему полегчало — птенец запищал. Мать прилетела на писк, уселась на провода и заверещала. Птенец затрепетал в ладони Ёсико и откликнулся: «Пи-пи-пи».

«Вот и хорошо. Побыстрее отдай его матери», — сказала бабушка.

Ёсико вышла в сад. Сойка слетела с проводов и, усевшись на ветку сакуры, пристально смотрела на Ёсико. Та же протянула ладонь в сторону матери и осторожно поставила птенца на землю. Потом ушла за стеклянную дверь. Влекомая отчаянным писком задравшего голову птенца, мать перелетела поближе. Когда она уселась на нижней ветке ближней сосны, птенец растопырил крылья и попытался взлететь, но, проковыляв несколько шагов, упал. Снова запищал. Мать же боялась спуститься на землю. Но через какое-то время она всё-таки прочертила прямую линию и слетела к нему. Птенец радостно заверещал. Он вертел головой, бил крылышками, требуя ласки. Мать, похоже, принесла ему что-то в своём клюве.

Ёсико хотелось, чтобы отец и её будущая свекровь увидели сойку и её птенчика.

[1949]

Лето и зима

1

Последний день праздника поминовения усопших пришёлся на воскресенье.

Муж с самого утра отправился на школьный стадион смотреть городские соревнования по бейсболу. Забежал домой пообедать, потом снова ушёл.

Пора уже готовить ужин, подумала Каёко. И тут вдруг вспомнила, что своё сегодняшнее летнее кимоно она купила ещё до замужества в магазине неподалёку от дома. Она увидела его в витрине. Кимоно сняли для неё с манекена. Она проходила мимо этой витрины дважды в день — утром, когда отправлялась на работу, и вечером, когда возвращалась с электрички. Платья на манекене менялись в зависимости от сезона, но поза его оставалась прежней. Обычный захолустный магазин. Каёко с некоторым сочувствием думала о том, что манекену не слишком удобно стоять всегда в одном и том же положении.

Потом она стала примечать, что выражение лица манекена каждый день приобретает новые оттенки: на нём отражалось именно то настроение, в котором находилась Каёко, когда она проходила мимо витрины. Потом по манекену Каёко стала судить о том, в каком настроении она пребывает сегодня. Она стала относиться к нему, как к прорицателю.

И когда Каёко выходила замуж, она купила себе то самое кимоно, которое было на манекене. О такой покупке уже не забудешь.

Каёко подумала, что в те времена у неё на сердце бывало по-разному — бывали светлые дни, бывали и тёмные.

Когда солнце уже садилось, вернулся муж — полы кимоно подвёрнуты и заткнуты за пояс, лицо под соломенной шляпой — краснее красного.

— Жарко, в голове — туман какой-то.

— Да ты вспотел весь. Сходил бы в баньку.

— В баньку?

Мужу явно не хотелось никуда идти, но Каёко чуть не силой всунула ему полотенце с мылом.

Вот и хорошо, подумала Каёко — ей ещё предстояло пожарить баклажаны. Муж всегда вертелся у плиты: поднимал с кастрюли крышку или сетку от мух, стоял над Каёко со своими советами — мол, так баклажаны не жарят. Каёко это раздражало, но он этого не замечал.

Вернувшись домой, муж отшвырнул банный свёрток в сторону и рухнул на циновки гостиной. Лицо — краснее прежнего, дышит тяжело. Каёко стала пристраивать ему подушку. Тут он вспомнил о её существовании.

— Может, положить на голову холодное?

— Давай.

Она отжала мокрое полотенце и положила ему на лоб. Открывая доступ воздуху, раздвинула бумажные перегородки, стала обмахивать его большим круглым веером.

— Чего размахалась-то? Хватит.

Он сложил руки на груди и прикрыл глаза. Каёко отложила веер и помчалась покупать лёд. Вернулась, положила его в грелку.

— Лёд? Что-то он чересчур холодный.

Но не отказался, оставил грелку на лбу. Потом поднялся, вышел на веранду. Его вырвало какой-то белой пеной. Каёко поднесла стакан с солёной водой, но он даже не обернулся. Потом снова улёгся на пол.

— Поел бы, проголодался ведь.

Краснота сошла с лица, оно стало каким-то зелёным.

— Возьми ведро, вытри блевотину.

После этого распоряжения дыхание мужа стало ровнее, и он заснул.

Каёко некоторое время наблюдала за ним. Потом стала тихонько есть. Тут на крышу с шумом упали первые капли дождя, который перешёл в настоящий ливень. Муж проснулся.

— У тебя там бельё сохнет, забыла, что ли?

Каёко тут же бросила палочки для еды и побежала снимать бельё. Пришла обратно.

— Эй, а бутылку мою пробкой заткнула?

И про бутылку забыла! Его лицо изобразило недовольство. Вздохнув, он снова закрыл глаза.

Плохой день выдался. Каёко проснулась — кожа зудела от укусов пробравшегося под сетку москита. Включив лампу, села на постель, стала поджидать. Но его нигде не было. Взяла веер, стала махать — думала, выгонит из какого-нибудь угла. Нет нигде. Тогда потушила свет, решила в темноте караулить. Наконец он сел ей на лоб. Тут она его и придавила. Всё это она проделывала почти бесшумно — чтобы не потревожить сон мужа. Но сама уже заснуть не могла.

Проскользнув через стеклянную дверь, Каёко вышла на веранду.

Несмотря на полнолуние, было темно — небо заволокли тучи.

— Что это, не спишь, что ли? А утром тебя не добудишься, — раздался с постели недовольный голос мужа.

Каёко вернулась под сетку.

— Ты что, плакала?

— Нет.

— Лучше бы ты поплакала.

— Зачем мне плакать?

Муж повернулся к ней спиной.

2

Накануне Каёко поела несвежих устриц, и у неё разболелся живот. Но она не ложилась, сидела у жаровни и разговаривала с мужем. С некоторым напором Каёко снова стала упрашивать мужа рассказать о Митико. Он рассказывал спокойно и с расстановкой.

«Я понял, что нравлюсь ей, когда завёл с ней разговор о замужестве: годы уже пришли, говорю. „Какие мужчины тебе нравятся?“ — спрашиваю. А она мне как раз омлет жарит. Молчит. Я ей говорю: чего молчишь-то, скажи лучше. А она в свой омлет смотрит, говорит, на вас похожий мне нужен. Быстро так сказала. Куда ж тебе такой, говорю, пью я. А она: если столько пить, так мне и подходит. Сказала и на второй этаж поднялась».

Каёко уже не раз слышала эту историю о двоюродной сестре мужа, но рассказ ей нравился. Вот и сейчас она забыла про рези в животе.

— Ну и что ты решил?

— А чего думать-то? Она ведь мне сестра.

— Такая красавица в тебя влюбилась, а ты — ничего. Бесчувственный ты.

— Я тогда прибаливал, не до того было. Да к тому же я её замуж за другого уговаривал идти, а не что-нибудь там ещё. Тут уж не до чувств.

— А что с омлетом тем стало?

— Ерунду какую-то спрашиваешь. Съел — и всё тут.

Каёко рассмеялась. Она вообразила себе, как муж стоит возле Митико и даёт советы насчёт того, как жарить омлет. А ей это надоело — вот она и убежала. А ему пришлось омлет самому дожаривать.

— Ладно, шла бы лучше в магазин, уже четыре часа.

Каёко тут же услышала завывание ветра. И сразу живот заболел. «Жестокий какой!» — подумала Каёко. «Знает, что болею, нет, в такой холод велит на улицу идти. Не может понять — одно дело улыбаться и его рассказы слушать, а другое — на улицу больной бежать».

По дороге Каёко охватил такой озноб, что ей пришлось усесться на корточки и передохнуть. «Правда, бесчувственный, если даже Митико для него ничего не значит. Из всех нас только Митико, которая вот так вот бесхитростно открылась ему, была счастлива. Когда-нибудь муж станет думать, что только Митико и любила его. С его норовом это вполне возможно».

Когда Каёко вернулась домой, муж отправился в баню. Она прошла на кухню, но тут какой-то холодок пробежал по спине. Резь стала нестерпимой, она бросила готовку и забралась под одеяло.

Вернувшись, муж спросил: «Тяжко? Грелку взяла?»

Каёко отрицательно покачала головой. Он принёс ей грелку. Каёко сказала, что не успела приготовить ужин. «Не бери в голову», — сказал он и вышел.

Было слышно, как он готовит себе поесть. Всё необходимое уже лежало на кухонном столе, но было ясно, что любителю давать советы готовка удовольствия не доставляет.

Судя по фотографии из альбома, Митико была красивее Каёко. Но Каёко была сильной. За это её и взяли в жёны. Поэтому завтра надо обязательно поправиться. Её беспокойство приглушалось мерным чавканьем мужа.

По сравнению с летом он стал меньше придираться к ней.

[1949]

Кораблики

Акико поставила ведро возле розы. Она сорвала несколько листиков мелкого бамбука, росшего под сливой, наделала из них корабликов и пустила плавать в ведро.

«Смотри-ка, кораблики! Хочешь поиграть?»

Мальчик уселся на корточки возле ведра. Насмотревшись, он поднял глаза и счастливо рассмеялся. «Хорошие кораблики, правда? Акико дала тебе их, потому что ты — хороший мальчик. Поиграй с ней», — сказала мать мальчика и прошла в дом.

Эта женщина была матерью жениха Акико. Акико догадалась, что ей нужно было переговорить с отцом Акико наедине. Акико хотела было выйти в сад одна, но мальчишка так расшумелся, что ей пришлось вывести его с собой. Мальчик был самым младшим ребёнком в семье жениха.

Мальчишка не отходил от ведра. «Смотри, у меня здесь морской бой!» — сказал он. Ему нравилось беспорядочное кружение корабликов.

Отойдя от мальчика подальше, Акико выжала выстиранное ею кимоно и повесила сушиться.

Война закончилась, а её жених никак не возвращался с фронта.

Мальчишка разгорячился. Шлёпая ладошками по воде, он кричал: «Хочу играть в войну!» Капли воды сверкали на его лице.

Акико попыталась урезонить его: «Осторожнее, ты весь вымок!» Но тот не унимался: «Если по воде не шлёпать, кораблики никуда не поплывут».

Он был прав — его флотилия стояла на месте.

«Хорошо. Давай пойдём к ручью. Там твои кораблики знаешь как поплывут!»

Мальчик собрал свои сокровища, а Акико выплеснула воду под розу и отнесла ведро на кухню.

Они стояли на плоском камне и пускали кораблики по течению. Мальчик хлопал в ладошки от счастья. «Мой плывёт быстрее, быстрее!»

Чтобы не упустить первый кораблик из виду, мальчику пришлось пойти вслед за ним вниз по течению. Акико быстренько спустила на воду оставшиеся кораблики и побежала вслед за ним. Тут она заметила, что ставит левую ногу на полную стопу.

В детстве Акико перенесла полиомиелит, и при ходьбе её левая пятка чуть не доставала земли. Поэтому пятка была маленькой и мягкой. Подъём же стал чересчур высоким. Акико не прыгала через скакалку и не совершала дальних прогулок. Она была уверена, что проживёт жизнь тихо и незаметно. Но тут у неё появился жених. И тогда Акико решила, что сумеет справиться с хромотой. Она стала тренироваться — намеренно ступала на полную ступню, чего раньше никогда не делала. Она мгновенно натирала ногу, но упорно продолжала разрабатывать её. После того, как Япония проиграла войну, Акико забросила тренировки. В том месте, где она натирала ногу, образовалось нечто вроде затянувшейся ранки. Будто бы она обморозилась.

Поскольку мальчик был братом её жениха, Акико старалась ступать на полную ногу. Она не делала этого уже давно.

Ручей был узким. Несколько корабликов запутались в прибрежной траве.

Мальчик забежал вперёд и наблюдал, как его кораблики плывут по течению. Он не видел Акико. Не видел, что она ступает на полную ногу.

Глубокая ямочка на тыльной стороне шеи мальчишки была точно такой же, как и у жениха. Акико захотелось крепко обнять малыша.

Из дому вышла его мать. Поблагодарив Акико, она взяла малыша за руку. «Пока!» — бросил он Акико.

Акико не знала, что принёс ей состоявшийся между родителями разговор. Получили ли они известие о гибели жениха? Или попросту его мать отказалась от прежнего намерения? Жениться на калеке — это были сантименты военного времени…

Акико не пошла к отцу. Она отправилась к строившемуся неподалёку дому. Таких огромных домов в округе больше не было. Прохожие останавливались, чтобы получше рассмотреть его. Во время войны строительство прекратили, штабели досок заросли высокой травой. Теперь строительство продолжилось. Перед воротами посадили две искривлённых сосны.

Акико не чувствовала в этом доме уюта и доброты. Там было слишком много окон. В гостиной окна были со всех сторон.

«И кто будет жить в этом доме?» — недоумевали соседи. Никто этого точно не знал.

[1950]

Змеи

Инэко видела сон. Ей было сорок четыре года.

Она видела дом. Дом был не её, чужой. Инэко открыла глаза и не могла сказать, чей это дом. Во сне ей казалось, что она сидела в гостиной у жены президента компании Канда. Но, проснувшись, Инэко поняла, что и гостиная, и сам дом были совсем другими, чем на самом деле.

Во сне Инэко видела птичек, и ей почему-то почудилось, что её муж тоже находится в гостиной. Они были там вдвоём.

Когда Инэко закончила свой рассказ, муж спросил: «Птички сидели в клетке, или они залетели из сада?» Инэко не знала.

«Они были там. Они расхаживали по комнате».

Две птички. Маленькие, как колибри, но хвосты у них — длинные. Длиннее крошечного тельца. Оперение — пышное. Пёрышки переливались, словно драгоценные камни.

Инэко представлялось, что перья птичек были из драгоценных каменьев. Когда они шевелили хвостами, свет переливался в них — точно так же, как и в драгоценных камнях, которые вертишь в руках.

Когда птички уселись к Инэко на ладонь, их трепещущие крылья переливались радугой. И она различила в ней все семь цветов. Это было так красиво! Красота — и ничего больше. Инэко не показалось странным, что на её ладони сидели птахи с переливчатыми перьями.

Потом муж вдруг исчез. В гостиной сидела жена президента. Ниша для цветов была расположена в западной части гостиной. С восточной и южной стороны был сад, примыкавший к открытой веранде. В северо-восточном углу она переходила в коридор, который вёл в жилые комнаты. Инэко с женой президента сидели где-то ближе к этому углу.

По гостиной ползало пять змей. Увидев их, Инэко не закричала, но ей захотелось немедленно убежать. Жена Канда сказала: «Не бойся, ничего страшного».

Змеи были разноцветными. Проснувшись, Инэко вспомнила: одна змея была чёрной, другая — полосатая, третья — красная, словно горный уж, четвёртая — вроде гадюки, но только пестрее, пятая — наподобие мексиканского опала, с поблёскивающими огоньками, очень красивая.

«Какие красивые!» — подумала Инэко.

Тут в гостиной появилась прежняя жена Синода. Молодая, симпатичная, похожая на танцовщицу. Жена Канда и сама Инэко были в том сне своего настоящего возраста, но прежняя жена Синода выглядела ещё моложе, чем четверть века назад, когда Инэко знала её. От неё исходил какой-то приятный запах. На ней было кимоно цвета зелёной воды. Одета — по-старинному, но причёска — на нынешний модный лад: волосы как-то неприятно зализаны спереди. Большой гребень походил на маленькую корону — весь в каменьях. Там были красные и синие, но больше всего — бриллиантов.

«Какие красивые!» — подумала Инэко. Жена Синода протянула гребень: «Купи его у меня». Она поднесла гребень к лицу Инэко, и тот вдруг ожил. Это оказалась змея. Маленькая змейка.

Послышался плеск воды, разговор прислуги. В дальнем конце дома была устроена кухня, служанки там мыли горный батат. «Смотри лучше, когда покупаешь! Эти клубни великоваты», — сказала одна из них. Другая ответила: «Надоела ты мне! Я хотела как лучше, больших купила, а ты на меня ещё ругаешься».

Тут Инэко открыла глаза. Во сне она как-то не задержала на том внимания, но сад там тоже был полон змей. Муж спросил: «Они там прямо кишели?»

«Их там было ровно двадцать штук», — твёрдо ответила Инэко.

В комнате возле гостиной собрались мужчины. Там были Канда, его младший брат и муж Инэко. Инэко казалось, что она слышала, о чём они говорят.

После того, как Инэко закончила свой рассказ, они с мужем некоторое время молчали.

«И как теперь эта Синода поживает?» — сказал муж. «Да, интересно».

Они не видели её целых двадцать пять лет. И уже двадцать лет прошло с тех пор, как умер сам Синода.

Муж Инэко и Синода были однокурсниками. Первая жена Синода училась классом старше Инэко и покровительствовала ей. Она и познакомила Инэко с её будущим мужем. Однако сам Синода развёлся быстро, потом снова женился. Поскольку Инэко с мужем знали обеих его жён, они стали звать первую жену Синода «его прежняя жена». Она исчезла из поля зрения Инэко почти сразу после развода. Синода умер всего через несколько лет после заключения второго брака.

Муж Инэко и Синода работали в одной и той же компании. Прежняя жена Синода устроила их туда через Канда.

До того, как она вышла за Синода, «прежняя жена» была влюблена в Канда. Но он не захотел на ней жениться, и потому ей пришлось выйти замуж за Синода. Жена Канда ничего об этом не знала. Как-то она сказала Инэко, что Синода обошёлся со своей женой жестоко.

Теперь Канда стал президентом компании, муж Инэко служил под его началом.

Инэко не пыталась разгадать свой сон. Но и забыть его тоже не могла.

[1950]

Яйца

Супруги захворали. Теперь их матрасы были постелены рядом. Обычно жена брала к себе в постель старшего внука. Поскольку мужу не нравились ранние пробуждения, он предпочитал спать отдельно.

Муж простудился по причине нелепой. В горах Хаконэ, в местечке Тоносава, у него была любимая гостиница, которая стояла на горячем источнике. Он ездил туда даже зимой. В этом году он поехал туда в начале февраля. На третий день он проснулся и подумал, что уже половина второго пополудни. И спешно отправился в баню. Когда вернулся обратно, заспанная горничная подбрасывала уголья в жаровню.

— Что это с вами сегодня случилось? Раненько поднялись!

— Что-то я твоих шуточек не понимаю.

— Сейчас ещё восьми нет. А встали вы в пять минут восьмого.

— Что ты говоришь? А, теперь сообразил! Эх, старость не радость — перепутал большую стрелку с маленькой, совсем слепой стал.

— Я у конторки сидела, шум услыхала, думала, может, вор какой в вашу комнату забрался.

На горничной была накидка поверх ночного белья. Всё понятно: вдруг проснулась, переодеться времени не было. А он-то после того, как продрал глаза, названивал дежурной и ещё удивлялся, что никто не подходит.

— Извини уж, что поднял тебя так рано.

— Пустяки. Всё равно уже пора вставать. Ещё соснёте? Может, постелить?

— Даже и не знаю…

Он грел руки над жаровней с углями. Теперь он почувствовал, что хочет спать. Но холод бодрил его.

В то же утро он уехал из гостиницы. И простудился.

Причина, по которой заболела его жена, не была столь очевидной. Впрочем, свирепствовала эпидемия гриппа, так что, может быть, она просто заразилась. В любом случае, ко времени возвращения деда жена уже слегла.

Рассказ деда о том, как он перепутал большую стрелку с маленькой, имел у домашних большой успех. Его карманные часы переходили из рук в руки. Циферблат был довольно большим. Домашние пришли к выводу, что старческие заспанные глаза могут действительно совершить ошибку в предрассветной мгле, поскольку на концах у обеих стрелок красовались совершенно одинаковые кружочки. Произвели эксперимент — действительно, пять минут восьмого можно было принять за тридцать пять минут второго.

Младшая дочка сказала: «Папе нужны часы со светящимися стрелками».

У деда был жар, чувствовал он себя неважно. Ложась к жене, он сказал: «Вдвоём-то веселее».

— Выпей-ка лекарство, что мне доктор прописал. Тебе, наверное, такое же дадут.

На следующее утро жена спросила: «Ну, и как там в Хаконэ было?»

— Хорошо. Только холодно, — твёрдо ответил муж. — Ты ночью ужасно кашляла. Я даже проснулся. Стал горло прочищать, а ты так испугалась, прямо подпрыгнула. Мне даже страшно стало.

— Ничего не помню.

— Значит, спишь крепко.

— Нет, когда с мальчишкой ложусь, просыпаюсь чуть что.

— Нет, всё-таки это странно — подпрыгивать так в твоём-то возрасте.

— Неужели я так испугалась?

— Испугалась.

— Хоть и возраст, а это у меня женское. Если у тебя другой в постели, может и заснёшь, а вот потом…

— Другой? Я стал для тебя чужим? — дед горько усмехнулся. — Знаешь, там в Хаконэ, это, наверное, суббота была, в гостиницу заехала группа. После ужина они завалились спать в соседний номер. А гейша с ними была такая пьяная, язык еле ворочался. Так вот, она болтала по телефону со своей товаркой в другом номере, голос у неё такой визгливый был, ругались. Пьяная очень, слов толком не разобрать. Только слышу: «Снесу яйцо, обязательно снесу яйцо!» Сколько раз повторила. Смешно так сказала.

— Интересненько.

— Что тут интересненького? Визжала прямо.

— Вот ты и не выспался и встал в семь утра. Так?

— Дура, — дед зло засмеялся.

Послышались шаги. «Мама! — раздался голос младшей дочери. — Ты проснулась?»

— Да.

— А папа проснулся?

— Да, проснулся.

— Можно войти?

— Можно.

У их пятнадцатилетней дочери Акико было озабоченное лицо. Она села на пол со стороны матери.

— Я видела страшный сон.

— Что же там было?

— Я умерла. Понимаешь, умерла. Я сама это видела.

— Да, нехороший сон.

— На мне было какое-то белое тонкое платье. И я шла по прямой дороге. А по сторонам — всё в какой-то дымке. А дорога куда-то плыла. А я по ней шла. Там была какая-то странная бабка. Она шла за мной. Куда я — туда и она. Шагов не слышно, обернуться боюсь. Только знаю, что она за мной идёт. Никуда от неё не убежишь. Это кто была, смерть?

— Нет, конечно нет, — сказала мать и посмотрела на мужа. — А что потом было?

— Потом я снова пошла. И тут вдоль дороги появились дома. Какие-то маленькие, низенькие, серые, какие-то мягкие будто. Я забежала в один дом. А та бабка ошиблась дверью, зашла в другой дом. Ну, вот и хорошо, думаю. А в том доме ничего нет, даже матраса, только одни яйца.

— Яйца? — насторожённо переспросила мать.

— Яйца. Я уверена, что это были яйца.

— Ну, и что потом?

— А потом, я не знаю, что было потом. Только я из этого дома с яйцами вдруг на небо взлетела. Вот, думаю, я на небо попала… Тут и проснулась.

Акико посмотрела на отца. «Папа, я умру?»

— Нет, конечно нет.

Застигнутый врасплох, отец ответил теми же словами, что и мать. Он испуганно думал о том, что его дочь видит сны о смерти, что в её сне выплыли эти самые яйца…

— Очень страшно было. Я и сейчас боюсь.

— Акико, здесь всё очень просто. Вчера у меня болело горло, я подумала, что при простуде хороши яйца, послала тебя за ними, вот ты и увидела такой сон.

— Правда? Принести тебе яичек?

Акико вышла.

— Ты думал про эту дурацкую гейшу с её яйцами, вот они и явились ей во сне. А жаль.

Муж уставился в потолок. «Акико часто снится про смерть?»

— Не знаю, в первый раз такое.

— В этом что-то есть.

— Что ты имеешь в виду?

— То, что яйца помогли ей подняться на небо.

Вошла дочь. Разбила яйцо, дала его матери и ушла. Мать исподлобья посмотрела на яйцо. Потом сказала: «В нём есть что-то нехорошее. Я его пить не стану. Давай ты, если хочешь». Муж тоже неодобрительно разглядывал яйцо.

[1950]

Водопад

Братьев было трое. Наодзи был самым младшим. Оба его брата женились при обстоятельствах весьма необычных. Старший пытался совершить самоубийство вместе с медсестрой у водопада Кэгон, но был схвачен, после чего и получил разрешение на брак. Средний же брат всё повторял, что боится своей жены, а потом вдруг сбежал из дому вместе со служанкой, его даже в психушку засунули, но потом он всё-таки женился на ней.

Наодзи был намного младше их. Когда средний брат стал жить со служанкой, Наодзи учился в колледже. Наодзи не любил братьев. Он считал, что один из них инсценировал самоубийство, а второй — сумасшествие.

Эти люди приходились мне дальними родственниками. Когда Наодзи немного заинтересовался литературой и поступил в один из токийских университетов, он стал частенько захаживать ко мне. Что до старшего брата, он тоже начинал учиться в Токио, но там у него что-то приключилось с лёгкими, и ему пришлось вернуться. Поэтому среднего брата после окончания школы никуда не отпустили, и он остался помогать отцу, у него было поместье. Так получилось, что университет закончил один Наодзи.

Видимо, Наодзи проникся ко мне доверием. Он написал роман и принёс его мне. Признаться, я не одобрял его желания заняться литературой и находил даже, что это может быть опасно. Поэтому и не хотел хоть как-то поощрять его.

Роман Наодзи не отличался оригинальностью. Он пытался рассказать в нём о своей любви. Писал он и о братьях. Мне это не понравилось, и я прямо сказал ему: «Ты попросту придумал, что твои братья — симулянты. Это видно с самого начала. Это портит роман и доказывает, что ты не можешь быть писателем».

— Что-что?

Он явно не мог понять, что я имею в виду. «Нет, они точно симулянты. Старший брат утверждает, что не бросился со скалы только потому, что там вода замёрзла. Разве так бывает?»

— Почему бы и нет?

Самому мне не доводилось видеть этот водопад во время сильных морозов, но я легко могу представить себе оторопь молодых людей, собирающихся покончить в его водах свои жизни, когда они увидели, что он замёрз.

Наодзи ответствовал так: «Мне кажется странной сама идея тащиться на задворки Никко в такие холода, когда даже водопады замерзают. Те влюблённые, которые кончают свою жизнь, стремятся найти себе место поживописнее и сезон более подходящий. Никто не путешествует умирать к этому водопаду зимой».

— Это, может, и так, но…

— А в истории среднего брата тоже много чего странного. Разве может настоящий сумасшедший уговорить служанку уйти вместе с ним?

— А что тут такого? Может, это служанка подговорила его.

— Вот я и говорю — они заранее сговорились о его сумасшествии.

— В общем, я скажу тебе так. Если заранее исходишь из предположения, что братья твои — симулянты, ничего стоящего не получится. Вот если бы ты сказал, что существует возможность того, что они всё разыграли, тогда, может быть, ещё ничего бы вышло, — сказал я. Потом добавил: «Уж если ты решил про всё это написать, тебе понадобится целая жизнь, чтобы понять — притворялись они или нет. А иначе выйдет ерунда».

Нельзя сказать, что в романе Наодзи совсем не сочувствовал братьям. Он давал понять, что, прибегая к мошенничеству и выбирая себе в жёны женщин не своего круга, они выражали протест против средневековых порядков в помещичьей среде; писал он и о том, что патриархальная семья прежнего образца должна быть разрушена. Но потом его герои теряют свой запал. И получалось, что они проявили мужество только один-единственный раз.

Я почти не общался с братьями Наодзи, не знал, что они за люди, зачем живут, и потому не имел никакой возможности убедиться в том, действительно ли они приутихли.

Наодзи не нравились жёны братьев, он презирал их за неродовитость и необразованность. Он нигде не писал об этом в открытую, но это было видно из того, как по-разному он описывал их и свою собственную возлюбленную. Кроме того, отец этого старого рода вызывал у него откровенное уважение, и Наодзи был совершенно согласен с ним, когда тот говорил о своих сыновьях, как о выродках.

Ладно, про описание братьев ещё хоть что-то можно сказать, но вот история его собственной любви, которая и составляла основное содержание романа, выглядела поистине банальной. Это потому, что его собственные чувства были такими заурядными. Он писал о своих бесконечных свиданиях, происходивших в Токио. Вот они гуляют по Гинзе, вот они смотрят кино… Вообще-то, писать про такие вещи — труднее всего.

Ввиду тех осложнений, которые возникли при женитьбе братьев, самому Наодзи была предоставлена полная свобода действий: ни отец, ни братья не сказали ни слова против, всё прошло гладко. И женился он на девушке, которую описывал в романе. Правда, при сравнении с братьями семейную жизнь Наодзи иначе, как неудачной, назвать было нельзя. Между супругами всё время возникали какие-то скандалы. Хотя, может, это и есть нормальная супружеская жизнь…

Роман Наодзи оказался данью временному увлечению. После университета он поступил служить в одну фирму, перешёл в другую, потом в третью, но никаких успехов не добился.

Жена Наодзи имела странную привычку уходить к родителям после каждой размолвки. Она оставалась верной этому обыкновению и после рождения второго ребёнка, и после того, как старший уже пошёл в школу. Она оставляла детей на попечение мужа, а сама отправлялась к родителям. Поговаривали они и о разводе, хотя и не вполне всерьёз.

После очередного побега жены Наодзи открыл платяной шкаф и обнаружил, что там не хватает некоторых нарядов. Он уже примечал, что тот узелок, с которым она отправляется к родителям, при возвращении становился худее. Поэтому он и решил проверить содержимое шкафа. Он подумал, что самые хорошие платья жена, наверное, отдаёт младшей сестре, но всё равно настроение у него испортилось.

Когда жена возвратилась, он тут же осведомился об исчезнувшей одежде. Она ответила, что не может же она жить в родительском доме и не иметь ничего на смену. Наодзи страшно разозлился. Они снова разругались. Жена снова ушла к родителям.

Теперь Наодзи был по-настоящему взбешён и пришёл ко мне за советом. Я велел ему поговорить с братьями. «Именно это я и собираюсь сделать!» — яростно воскликнул он.

Через несколько дней он снова пришёл ко мне. Вид у него был весьма кислый.

— Съездил в деревню, оставил там детей.

— Что сказали братья?

— Их мнение я знал заранее. Меня удивило другое. Со старшим братом мы поговорили много о чём. И вот он позвал свою жену, велел ей снять с него носки. Пальцы у него до сих пор в язвах. Это он тогда у водопада так обморозился. Когда умирать собрался.

— Неужели?!

— И он абсолютно уверен, что ему удалось избавиться от своих болячек только благодаря тому, что жена ухаживала за ним с утра до ночи.

— Выходит, что дело обстояло совсем по-другому, чем в твоём романе?

— Получается, что так. Но если старший брат утешил меня, то средний — обескуражил. Послушал он меня, послушал, а потом вдруг и говорит: «Что ты расстраиваешься? Моя первая жена у меня на глазах трахалась». Я прямо обомлел. Но больше он мне ничего не сказал.

Признаться, я тоже удивился. Наодзи же, между тем, продолжал свои рассуждения. У него не было уверенности в том, правду ли говорил ему средний брат. Может, он сошёл с ума от того, что она прелюбодействовала? А может, наоборот: с головой у него было не вполне в порядке, и всё это ему привиделось? И эта его фантазия — что-то вроде временного помешательства — до сих пор преследует его? А может, он всё это просто придумал, чтобы утешить Наодзи?

Слова среднего брата напугали Наодзи, и больше он к этому разговору не возвращался. Вместо этого он решил разузнать, как обстояли дела, через старшего брата. О первой жене он спрашивать постеснялся. Наодзи хотел сначала понять про вторую жену, а уже потом попытаться уяснить себе историю с этими оргиями.

Со слов старшего брата выходило, что прислуга не состояла со средним братом в предосудительных отношениях. Когда он попал в психушку, она ухаживала за ним. После того, как с головой у него стало получше, она согласилась выйти за него замуж.

[1950]

Осенний дождь

Где-то в глубине сердца храню я видение лесного пожара на горе, объятой пламенем осенних листьев.

Собственно говоря, я находился в это время не на горе, а в ущелье. Оно было глубоким, горы отвесно вздымались сразу над берегами реки. Небо можно было увидеть, только запрокинув голову.

Небо ещё сохраняло синеву, но вечерние краски уже тронули его. Те же цвета лежали и на белой гальке. Спускаясь с горных высот, покойная тишь багряного леса наполняла моё тело, заставляя предчувствовать скорые сумерки. Воды реки были тёмно-синими. И вот, когда я изумился тому, что эта синева уже не в состоянии отразить лесной багрянец, я увидел, как огненный поток упал в реку. Это не было похоже на огненный дождь или столп искр. Просто стайки огоньков засияли над водой. Но огоньки действительно падали сверху — достигая поверхности воды, они исчезали. Я не видел, как огоньки летели вниз, ибо сами горы были окрашены красным. Я запрокинул голову и увидел, как по небу с невероятной скоростью летят сонмы огоньков. Из-за того ли, что они находились в движении, или же из-за того, что гряды гор справа и слева образовывали нечто вроде берегов, но только узенькая полоска неба казалась мне течением реки.

Это видение посетило меня вечером, когда я мчался на экспрессе в Киото и задремал. Я ехал туда, чтобы повидаться в гостинице с одной из тех двух особ женского пола, которые врезались в мою память, когда шестнадцать лет назад я лежал в больнице в связи с операцией на почках, поражённых мочекаменной болезнью.

Одна из них была в ту пору ещё младенцем. Она родилась без желчного протока. Поскольку такие дети обычно не доживают до года, ей сделали операцию, соединив трубочкой печень и желчный пузырь. Я увидел мать в больничном коридоре с девочкой на руках. Я подошёл к ним и сказал: «Всё в порядке? Какая симпатичная!»

«Спасибо за внимание. Доктор сказал, что она умрёт сегодня или завтра. Так что я еду домой — сейчас меня отсюда заберут», — тихо ответила мать.

Девочка спала спокойно. Её кофточка с рисунком из камелий слегка топорщилась на груди. Наверное, из-за бинтов.

Моя бестактность в разговоре с матерью была вызвана той разжиженностью чувств, которая часто возникает в больнице.

В больнице находилось много детей с сердечными заболеваниями, которым требовалось хирургическое вмешательство. Перед операцией они весело бегали по коридорам, катались в лифте. Я часто разговаривал с ними. Там были дети пяти, семи, восьми лет. При врождённом пороке операцию полагается делать возможно раньше, ибо такие дети часто умирают в юности. Там были именно такие дети.

Одна девочка особенно заинтересовала меня. Практически каждый раз, когда я пользовался лифтом, она тоже садилась в него. Ей было пять или шесть лет. С самым мрачным видом она усаживалась на корточки в углу лифта так, чтобы находиться в моей тени. Её колючие глазки светились, губы были непримиримо сжаты. Когда я спросил о ней медсестру, что ухаживала за мной, она ответила, что эта девочка имеет привычку каждый день по несколько часов кататься в лифте. И когда она сидела на диване в холле, глаза у неё оставались такими же колючими. Не раз пытался я заговорить с ней, но выражение её лица всегда оставалось прежним. «С ней всё будет хорошо», — сказал я сестре.

Потом я перестал встречать её в лифте.

«Девочку должны были оперировать. Как у неё дела?» — спросил я сестру. «Операцию делать не стали, она вернулась домой. Её соседка по палате умерла, и она стала говорить, что ни за что здесь не останется. Никто не мог уговорить её».

— Но тогда она обречена на смерть?

И вот я еду в Киото, чтобы увидеть её молодость.

Я открыл глаза — осенний дождик барабанил в стекло. Видение пропало. Я задремал, когда первые капли дождя затуманили окно, теперь ветер с силой бросал струи в стекло. Капля путешествовала за каплей по оконной диагонали. Некоторым каплям удавалось пройти весь этот путь. Капля двигалась, потом застывала, двигалась — застывала. Капли подчинялись какому-то ритму. То одно сгущение обгоняло другое, то верхние капли менялись местами с нижними, то вдруг они всё вместе прочерчивали одну и ту же траекторию. Я слышал музыку их движения.

Когда я видел падающий с гор огонь, мой сон был беззвучен. Но мне показалось, что он был навеян звуками музыки стучащего в окно дождя.

Послезавтра в одном из отелей Киото должна была состояться презентация новогодней коллекции кимоно. Меня пригласил туда хозяин магазина, торговавшего одеждой. В качестве одной из манекенщиц значилась Бэппу Рицуко. Я помнил, как звали ту девочку с колючими глазками, но я не знал, что она стала моделью. И я приехал в Киото не любоваться цветами осени, а взглянуть на неё.

На следующий день дождь продолжался, я смотрел телевизор в холле на четвёртом этаже своей гостиницы. Холл использовался в качестве комнаты ожидания теми людьми, которым затем предстояло пройти в банкетный зал, чтобы отпраздновать свадьбу. Несколько групп гостей переминались с ноги на ногу. Прошла невеста в свадебном одеянии. Обернувшись, я увидел, как из зала регистрации вышли молодожёны. Их торжественно запечатлевали на фотоплёнку.

Хозяин магазина пришёл сюда же. Мы поздоровались. Я спросил его, где сейчас Бэппу Рицуко. Хозяин показал мне глазами на девушку — Бэппу Рицуко стояла у охваченного дождём окна, наблюдая, как фотографируются молодожёны. Взгляд у неё был колючим. Губы — плотно сжаты. Она была жива, она была стройна, она была прекрасна, и я хотел окликнуть её, спросить у неё, помнит ли она меня, вспоминает ли… Но не стал.

Хозяин магазина прошептал: «Я привёл её сюда, потому что на завтрашней презентации ей предстоит показывать свадебный наряд».

[1962]

Письмо

«Надеюсь, что в это благодатное время года ты пребываешь в здравии и благополучии.

По мере того, как отдаляется день твоей смерти, я обретаю чувство какой-то свободы. Вот видишь, я разговариваю с тобой. Не волнуйся, всё хорошо.

Ты всегда хотела вывести в люди своих племянниц. Наконец-то я решился навестить их и поразился их множеством. Они продолжают звать тебя „бабушкой“, не забывают. Поскольку ты особенно любила двоих из них, я решил сделать то, что не успела ты сама. Я предложил этим достойным девушкам помощь в занятиях музыкой и литературой, в чем и нашёл поддержку не только их самих, но и родителей. Так что вскоре их будущее будет устроено, и над ними ещё некоторое время будет витать твой дух.

Ту девушку, которая решила продолжить твои музыкальные занятия, согласилась взять на обучение Кумэ Дзёси. Она будет учиться играть на сямисэне. Мне было обещано, что в виде исключения ей будет предоставлена возможность впервые появиться на сцене уже через несколько месяцев. Хорошо, что она уже какое-то время обучалась игре на кото. Такое неслыханное покровительство было оказано ей ввиду того, что девушка понравилась преподавательнице. Она к тому же отличается определёнными задатками и необходимым для длительных занятий здоровьем, обещая вырасти в большого мастера. Тебе так хотелось дожить до этого времени, и теперь, похоже, твоему заветному желанию суждено сбыться. Когда я наблюдаю, как она держится за твою любимую „кобылку“ из слоновой кости, у меня на глаза наворачиваются слёзы.

Ту же племянницу, которая захотела заниматься литературой, я определил на филологический факультет университета Кэйо. Раньше она сочиняла стихи, и в них было что-то настоящее. Но теперь она сказала, что хочет заняться прозой. Я ответил, что она чересчур юна для того, чтобы переключиться на прозу, и посоветовал подождать, пока ей не исполнится хотя бы двадцать пять. И уже тогда решать, действительно ли она хочет этого.

А ещё, возвращаясь с кладбища, я познакомился с удивительной девушкой. Мне кажется, что именно такую ты всегда и искала. Мы встретились совершенно случайно. У неё есть характер, она высокая и красивая. Будто сошла со средневековой картины. Сказала, что ей шестнадцать. Она была с родителями, и я попросил разрешения сфотографировать её. Я договорился с Канэда, который знает толк в фотографии, чтобы он отправился к ней домой. Когда карточка будет готова, обязательно покажу её тебе. Я уверен, что ты согласишься со мной — она была бы идеальной партией для нашего сына. Не знаю уж, как они между собой поладят, так что загадывать вперёд не стану. Родителям девушки я пока что ничего не говорил. Пока же я собираюсь внимательно понаблюдать, что из неё выйдет. Уверен, что ты сумеешь сберечь её красоту.

У меня всё время такое чувство, что ты жива, что глаза твои открыты. Я ощущаю твоё присутствие в этом мире. Мне кажется, что будущее всех этих девушек зависит от нас с тобой.

Мне всё хочется повидать того молодого монаха из Тояма, который приезжал высказать мне свои соболезнования. Так что отправлюсь к нему в начале того месяца. Как раз и клёны уже покраснеют. Правда, на монаха он совсем не похож. Узнав о твоей смерти, он тут же примчался из своей деревни. Весь в слезах. Пришёл, сходил на могилу и уехал. Опять в слезах. Сказал, что раз вокруг твоей могилы дафна растёт, так он в память о тебе в своём храме тоже дафну посадит. Только он ошибается. Не дафна это, а бадьян. Но я решил, что не надо его разочаровывать. Так что теперь у твоей могилы и вправду дафна растёт.

А вообще-то, кладбище для меня — это такое место, где мы можем поговорить с тобой. После того, как вместе пришли туда. Что-то в последнее время жизнь и смерть стали для меня похожими. Прошлое и настоящее тоже перепутались. Я так благодарен, что твоя любовь не разбирает, где жизнь, а где — смерть. Парит где-то надо мной, несчастным. Прости уж меня — ты меня своей заботой избаловала. Вот и захотелось рассказать про тех девушек, которые нас связывают».

[1962]

Соседи

«Старики вам обрадуются, — сказал Мурано молодожёнам — Китиро и Юкико. — Отец с матерью почти ничего не слышат, так что не обращайте внимания, если что не так».

В связи со служебными обстоятельствами Мурано был вынужден переехать в Токио. Его престарелые родители остались в Камакура. Жили они в домике, расположенном в некотором отдалении от основного строения. Поэтому Мурано и решил сдавать его. Чем стоять дому пустым, а самим им пребывать в полном одиночестве, лучше пустить кого-нибудь, решил он. Поэтому и плату назначил чисто символическую.

Сват Китиро и Юкико был знакомым Мурано. Он предварительно навёл мосты, и когда молодожёны пришли к Мурано, их ждал весьма сердечный приём.

«Под самым боком у стариков словно цветок распустится! Я вовсе не искал именно молодожёнов, но сейчас прямо вижу, как и наш старый дом, и старики будут купаться в лучах света, которые исходят от вашей молодости», — говорил Мурано.

В Камакура много межгорных долин. Вот в такой долине и стоял этот дом. Шестикомнатный, он был великоват для молодожёнов. В первый вечер после того, как они перебрались туда, от непривычки к дому и здешней тишине они включили свет во всех шести комнатах, в кухне и прихожей. Сами же при этом находились в гостиной. Эта комната была самой большой, но когда туда втащили платяной шкаф Юкико, её зеркало, матрасы и остальное приданое, оказалось, что сесть супругам теперь уже некуда. И тогда они успокоились.

Юкико нанизывала стеклянные бусинки, называемые за их точечный узор «стрекозиным глазом», то так, то эдак пытаясь соединить их в ожерелье. За те несколько лет, что её отец провёл на Тайване, он приобрёл у туземцев две или три сотни таких бусинок старой выделки. Перед свадьбой он подарил дочери пару десятков из числа тех, что нравились ей больше всего. Она нанизала их на нитку и отправилась с ожерельем в свадебное путешествие. Эти «стрекозиные глаза» были любимой вещью отца. Для Юкико они означали прощание с родительским домом.

После первой брачной ночи Юкико надела ожерелье. Увидев его блеск, муж с силой привлёк её к себе, прижался лицом к груди. Юкико стало щекотно, она вскрикнула и отпрянула — нитка порвалась, бусины покатились по полу.

Китиро пришлось оставить жену в покое. Сидя на корточках, они подбирали раскатившиеся бусинки. Юкико наблюдала, как муж неуклюже ползает по полу на коленях в поисках этих стекляшек и не могла удержаться от смеха. И вдруг какой-то покой разлился в её теле.

Переехав в Камакура, Юкико решила составить из бусинок новое ожерелье. Бусинки были разными по цвету, рисунку и форме: круглые, квадратные, продолговатые. Когда-то они были ярко-красными, синими, фиолетовыми, жёлтыми, но время состарило их и приглушило цвета. Узор же был красив той красотой, секретом которой обладают «первобытные» народы. Малейшее изменение в расположении бусинок меняло и общее настроение. Поскольку эти стекляшки предназначались для бус изначально, в каждой из них имелось отверстие.

Юкико соединяла бусинки в разном порядке. Китиро спросил: «Никак не можешь сделать так, как было вначале?»

«В прошлый раз мы вместе с папой этим занимались. Оттого и вспомнить никак не могу. А сейчас давай сделаем, как ты хочешь. Попробуем?»

Они склонились над ожерельем, забыв про время. Сгустилась ночь.

«Там возле дома кто-то ходит?» — встрепенулась Юкико.

Падали листья. Сухие листья падали на крышу домика стариков. Дул ветер.

На следующее утро Юкико разбудила мужа криками: «Скорее, смотри скорее, старики кормят коршунов! Они завтракают вместе с ними!»

Китиро поднялся с постели и увидел, что двери отворены навстречу осеннему погожему дню, увидел освещённых утренним солнцем стариков. Их жилище располагалось несколько выше садика, прилегающего к основному дому, и было отделено от него низенькой живой изгородью из камелий. Кусты — в полном белом цвету, дом стариков будто бы плыл по волнам. С трёх остальных сторон над ним нависали холмы, покрытые осенним лесом. На цветы и деревья падал осенний глубокий свет, который сообщал тепло всему находящемуся под ним.

Приблизившись к столу, оба коршуна подняли головы. Старики же, разжевав свою яичницу с ветчиной, брали её изо рта палочками и подавали птицам. При этом каждый раз коршуны слегка распускали крылья и чуть отпрыгивали.

«Они друг к другу привыкли. Пойдём-ка поздороваемся. Неважно, что они завтракают. Да и на птиц посмотреть хочется», — сказал Китиро.

Юкико зашла в дом, переоделась, вышла в ожерелье, которое они составили вчерашним вечером.

Когда Китиро с Юкико подошли к живой изгороди, коршуны расправили крылья и улетели. Хлопанье крыльев напугало молодожёнов. Юкико вскрикнула и увидела, как они поднимаются всё выше и выше. Коршуны прилетали не к ним.

Юкико поблагодарила стариков за то, что они позволили им жить в их доме. Потом сказала: «Извините, что мы вспугнули ваших коршунов. Похоже, вы с ними подружились».

Но старики ничего не слышали. Они даже не делали никакого усилия, чтобы что-то расслышать. С совершенно отсутствующим видом они смотрели на молодых людей. Юкико повернулась к мужу, одними глазами спросила — что делать?

«Мать, посмотри-ка, какие у нас теперь красивые соседи», — вдруг сказал старик. Он сказал это так, как будто бы разговаривал сам с собой. Но старуха ничего не слышала. «Мы старые и глухие, можете думать, что нас и нет вовсе. Но нам хорошо на вас смотреть, поэтому прятаться мы не станем».

Китиро с Юкико послушно кивнули.

Услышав родной голос, коршуны закружили над крышей. Их крики были нежны.

Китиро встал. «Они ещё не поели. Поэтому и вернулись. Пойдём отсюда, не станем мешать».

[1962]

На дереве

Дом Кэйсукэ стоял возле впадающей в море широкой реки. Она протекала сразу за садом, но из окон дома её видно не было — река была скрыта невысокой насыпью, сооружённой вдоль берегов. Насыпь скрывала и поросший старыми соснами берег, так что их верхушки казались частью сада.

Митико продралась через живую изгородь. Она хотела поиграть с Кэйсукэ. Даже не поиграть — скорее, она хотела побыть с ним. Митико и Кэйсукэ учились в четвёртом классе. На свои свидания они приходили не через ворота и не через садовую калитку. Путешествия сквозь изгородь были их секретом.

Склонив голову к груди и закрыв лицо руками, Митико продиралась сквозь густую растительность. Для девочки это была непростая задача. Зато, когда она оказывалась в саду Кэйсукэ, она часто попадала прямо в его объятия.

Кэйсукэ стеснялся того, что Митико приходит к нему каждый день, и потому подучил свою подружку пробираться сквозь заросли. «Хорошо-то как! Настоящее приключение!» — говорила Митико.

Однажды Кэйсукэ забрался на сосну, росшую на берегу реки и увидел Митико: не оглядываясь по сторонам, она добежала до того места, где обычно продиралась сквозь изгородь. Оглядевшись, она перебросила через голову три свои косички, закусила их посередине. Решительно наклонившись вперёд, полезла сквозь изгородь. Кэйсукэ затаил дыхание. Добравшись до сада, Митико не обнаружила там Кэйсукэ. Она испуганно отпрянула к изгороди и спряталась в её тени. Теперь Кэйсукэ не видел её.

«Митико! Митико!» — закричал мальчик. Митико отделилась от изгороди и оглядела сад. «Митико! Посмотри наверх! Я на дереве!» Митико подняла голову, увидела Кэйсукэ, но ничего не сказала. «Давай скорее сюда!» — поманил её Кэйсукэ.

Пробравшись сквозь изгородь обратно, Митико встала под сосной и сказала: «Спускайся!» Но Кэйсукэ ответил: «Лезь сюда, знаешь, как здесь здорово!»

— Нет, брось свои мальчишеские штучки. Не умею я по деревьям лазать. Лучше ты спускайся.

— Нет, это ты лезь. Здесь ветки знаешь как удобно растут, даже девчонка заберётся!

Митико изучающе оглядела расположение ветвей. «Если я свалюсь, это всё из-за тебя будет. Если упаду и расшибусь насмерть, я не виновата», — сказала Митико и схватилась за нижнюю ветку.

Когда она добралась до Кэйсукэ, сердечко её билось, глаза сияли. «Ух, забралась! Только мне страшно. Обними меня».

Кэйсукэ крепко обнял её. Обхватив его за плечи, Митико сказала: «Здорово-то как! И море видно!»

— Отсюда что хочешь видно. И речку всю, и другой берег. Хорошо, что мы сюда залезли.

— Давай и завтра полезем!

— Давай!

Кэйсукэ задумался, потом сказал: «Только ты никому не говори. Я часто сюда лазаю. Никто про это не знает. Я тут и книжки читаю и уроки делаю. Смотри, никому не говори».

— Не бойся, не скажу, — кивнула Митико. — А чего это тебе захотелось птичкой стать?

— Ладно, тебе я расскажу. Отец с матерью ужасно поругались, мать хотела меня к деду с бабкой отвезти. Мне это не понравилось, вот я и забрался на сосну, здесь и спрятался. Они меня искали-искали, только не нашли. А отец к морю ходил меня искать, я сам с дерева видел. Прошлой весной дело было.

— А чего это они поругались?

— У этих взрослых всё одно и то же. Отец себе бабу завёл… С тех пор я и стал сюда лазать. Родители ничего не знают. Никому не говори, — с нажимом проговорил Кэйсукэ. — Вот что. Приноси-ка ты завтра сюда учебники. Будем на дереве уроки делать. Сразу начнём хорошие отметки получать. В саду листва густая, никто нас не заметит.

Они хранили свой секрет целых два года. Им было удобно в развилке старой сосны. Митико прислонялась спиной к одной ветке, клала ноги на другую. Прилетали птицы, ветер шумел в ветвях. На самом-то деле до земли было совсем близко, но маленькие влюблённые ощущали себя живущими в мире, который не имеет ничего общего с тем, что творится на земле.

[1962]

Костюм для верховой езды

Добравшись до своего номера в лондонском отеле, Нагако плотно задёрнула занавески и свалилась на постель, как подкошенная. Закрыла глаза. Сначала она даже не сняла туфель. Потом поболтала ногами в воздухе и услышала, как туфли свалились на пол. Сказывалось утомление после воздушного путешествия из Японии через Аляску и Данию. Но дело было не только в естественной усталости с дороги. Эта усталость спровоцировала другую — усталость быть женщиной, усталость от брака с Игути.

Послышалось щебетание птичек. Гостиница располагалась в покойном районе Голландского сада. Нагако было удивительно, что в этом саду столько птиц. По сравнению с Токио лондонскую весну иначе как поздней не назовёшь. В мае распускались почки, расцветали цветы, щебетали птицы. Окно было зашторено, улицы не видно. Нагако слушала птиц, и у неё не было ощущения, что она за границей.

Нагако убеждала себя, что она прилетела в страну Англию, в город Лондон, но ей не удавалось отделаться от ощущения, что находится она в горах. Это потому, что она была счастлива в горах.

Она вспоминала, как вдвоём с дядей они скачут по зелёной горной дороге. Ей — двенадцать или тринадцать лет. Сейчас она видела эту девочку… Только после того, как Нагако переселилась в светлый дом дяди, ей стало понятно, какой мрачной была её прежняя жизнь вдвоём с отцом. Когда Нагако скакала на лошади, она забывала про смерть отца. Но счастье её оказалось коротким.

«Нагако, Ёсукэ ведь твой двоюродный брат, нехорошо», — сказала кузина Сигэко. С этими словами и закончилось её счастье. Нагако исполнилось четырнадцать лет, и она знала, что значат эти простые слова. Ей напоминали, что любовь и брак с братом были делом невозможным.

Нагако нравилось стричь брату ногти, чистить ему уши. Она радовалась, когда он говорил, что у неё хорошо получается. Когда она занималась Ёсукэ, про себя она забывала. Сигэко это раздражало.

После того разговора Нагако стала отдаляться от Ёсукэ. Нагако была много младше его — ещё девочка, о замужестве она тоже пока не задумывалась, но слова сестры разбудили в ней женщину. Много позже она всегда думала о Ёсукэ, как о своей первой любви.

Ёсукэ женился и стал жить своим домом, Сигэко вышла замуж и переехала к мужу, Нагако оставалась с дядей. Потом переселилась в институтское общежитие, хотя и предполагала, что сестра осудит её. Потом по настоянию дяди вышла замуж. Муж потерял работу, ей пришлось преподавать английский на подготовительных курсах. Через несколько лет Нагако сказала дяде, что хочет развестись.

«Мой муж становится копией отца, — жаловалась Нагако. — Если бы не это, я, может, и смирилась бы. Но я вспоминаю отца и думаю: и что, я вот так вот и должна всю жизнь прожить с этим никчёмным человеком? Это выше моих сил».

Видя настрой племянницы и ощущая ответственность за её брак, дядя дал ей денег на месячное путешествие в Англию, сказав, что она должна немного побыть за границей и хорошенько всё обдумать.

В лондонском отеле Нагако слушала птиц и вспоминала, как они с дядей катались на лошадях. Потом у неё зазвенело в ушах. Потом этот звон превратился в шум водопада. Он становился всё оглушительней и нестерпимей, пока, наконец, она от ужаса не открыла глаза.

Нагако робко вошла в зал заседаний совета директоров одной фирмы, офис которой располагался на седьмом этаже. В руках у неё было отцовское письмо. Человек, который когда-то учился с отцом в университете, спросил: «Сколько тебе лет?»

— Одиннадцать.

— Скажи отцу, что нехорошо посылать ребёнка с такими просьбами.

На его лице изобразилось отвращение. Он дал Нагако денег.

Нагако в точности передала эти слова отцу, который поджидал её внизу. Потрясая палкой и шатаясь, отец выкрикнул: «Чёрт побери! Стоишь себе спокойно, и тут на тебя словно водопад обрушился!» Он задрал голову. Нагако физически ощутила, как на голову её отца с седьмого этажа обрушился водопад.

Нагако относила письма отца в несколько фирм, где работали его сокурсники. Матери это надоело, и она оставила их. После инсульта отец стал ходить с палочкой.

Через месяц после очередного холодного душа Нагако отправилась к ещё одному отцовскому приятелю. Он сказал: «Вряд ли ты пришла одна. Покажи-ка, где прячется твой отец». Нагако кивнула на окно. Приятель открыл окно и взглянул вниз. «Что с ним?!» — закричал он.

Нагако испугалась и подбежала к окну. Отец лежал на мостовой, вокруг него собралась толпа. Отец умер от второго инсульта. Нагако представляла себе, как из высокого окна важной фирмы обрушился страшный поток воды, который и погубил отца.

Шум этого водопада и слышала Нагако сразу по прибытии в лондонский отель.

В воскресенье Нагако отправилась в Гайд-парк. Она уселась на скамеечку возле пруда, смотрела на уток. Её заставило обернуться цоканье подков. Четверо всадников — родители и двое детей — приближались к ней. Нагако удивилась, ибо все четверо, включая десятилетнего мальчика и его сестру, которая была старше его на пару лет, были тщательно одеты в строгие костюмы для верховой езды. Этот маленький джентльмен и эта маленькая леди… Провожая взглядом наездников, Нагако захотелось найти в Лондоне магазин, где торгуют такими костюмами, и хотя бы дотронуться до одного из них.

[1962]

Сороки

Мой старинный приятель пришёл ко мне со своими двумя зимними пейзажами. Мы сидели в гостиной и мирно беседовали. Вдруг приятель вскочил, выбежал на веранду и закричал: «Смотри скорее, сорока! Да не простая, а китайская!»

Я удивился и дважды переспросил его. «Сорока, говоришь? Вроде бы у нас в Камакура никаких китайских сорок не водится», — подумал я с сомнением. Впрочем, товарищ мой частенько выезжал на этюды за город и в птицах понимал хорошо. Может, он был и прав, но только я всё равно сомневался. На самом-то деле про сорок я знал только то, что старые поэты частенько воспевали их. Ведь и легенда такая есть — будто бы седьмого июля, ночью, на небе встречаются две влюблённые звезды — Пастух и Ткачиха: через Млечный Путь они переправляются по мосту, который сороки образовали своими крыльями.

В общем, эти самые сороки или уж не знаю кто, стали прилетать чуть не каждый день. А в первый раз мы видели их через несколько дней после седьмого июля.

Может, мой друг и ошибся, но только теперь я всякому гостю говорил: «А вы знаете, к нам в сад сороки прилетают». Будто бы и вправду намеревался предъявить настоящую сороку.

Когда мой друг сказал про сорок, я оставался на своём месте в гостиной и никаких птиц не видел. Но всё-таки сказал: «Сколько их там? Штук шесть-семь? Они часто сюда прилетают. До десятка насчитывал». Я так и не поднялся на крик товарища. Что мне на них смотреть-то? Никакого интереса. Сороки гораздо больше интересовали меня в качестве литературного факта. Потому что именно в качестве такового они и укоренились в моём сознании. Но только теперь, когда слово «сорока» было произнесено вслух, эта птица стала для меня чем-то другим. Многие слова обладают такой силой. Вот и сейчас так: услышал слово, и вся старая поэзия ожила передо мной. Будто ручеёк зажурчал.

Вообще-то, эти птицы залетали в мой сад часто. И я к ним попривык. Своих домашних я часто спрашивал, как они называются, но вразумительного ответа не получал. Я не знал названия птиц, но всё равно ждал, когда они прилетят. Мне хотелось, чтобы они прилетали и через год, и через два… Они прилетали сюда стаей — до десяти штук. Слетали с деревьев на землю, искали прокорм. Я бы и сам дал им чего-нибудь, но не знал, что им нужно.

Мой дом располагался неподалёку от громадной статуи Будды, восседающего под открытым небом. Позади дома нависала гора, за ней высилась ещё одна и ещё одна. Оттуда и прилетали птицы в мой сад. Были и перелётные, были и такие, кто никогда не покидал гору. Коршуны, камышовки, совы… Ну и, конечно, воробьи. Я узнавал их по пению, и это пение мне очень нравилось. Вот камышовки запели — снова весна. Вот вы снова здесь. Хорошо…

Я прожил здесь двадцать лет. И все эти годы птицы были со мной. Мне казалось, что это те же самые птицы, что и двадцать лет назад. Я как-то не задумывался о том, сколько они живут. Но вот в один прекрасный день я стал расспрашивать домашних: «Сколько живёт коршун? Сколько живёт камышовка?» И тут до меня дошло, что это не тот самый коршун и не та самая камышовка… И что в мой сад прилетают незнакомые птицы.

Каждую весну мне приходилось слышать, как поют камышовки. Сначала неуверенно — им требовалось время, чтобы дойти до своих знаменитых переливов. Что это? То ли взрослая птица забывает прошлогоднюю песню, и ей приходится вспоминать её вновь? Или же это птенец пробует голос?

В общем, выходило, что в лесу за моим домом птицы рождались и умирали, умирали и рождались. И в мой сад прилетали новые и новые потомки тех самых камышовок. Сидели на ветках и пели. И днём, и ночью. Садились на крыше и пели… И почему только я раньше думал, что это были одни и те же птицы?

После того, как мой друг произнёс это слово — «сорока» — что-то переменилось во мне. Звуки этого имени зазвучали, словно стихи, словно песня далёких предков.

Вообще-то, голос у этих самых сорок довольно противный. И вертятся так — глаз не отдыхает. А старые стихи про сорочий мост такие красивые — совсем с этой птицей у меня не вяжутся. С другой стороны, трудно предположить, что если я даже не свяжу стихи с самой птицей, то тогда они больше не прилетят в мой сад.

Птицы ничего не знают о том, что давным-давно мы назвали их «сороками», воспели в стихах. Они просто жили сами по себе.

А приятель мой, между прочим, родом с Кюсю.

[1962]

Бессмертие

Старик и девушка шли рядом. Странно они выглядели: несмотря на разницу в возрасте лет в шестьдесят, эти двое походили на влюблённых — так близко клонились они друг к другу. На девушке было лиловое кимоно с узором в виде разбросанных белых стрел и штаны такого же цвета, но с красноватым оттенком. Рукава кимоно были чуть длинноваты. На старике был такой наряд, в какой обычно облачаются женщины, выходя в поле на прополку — из коротких штанин и рукавов торчали лодыжки и запястья. Узкие рукава и торчащее из них бельё делали старика ещё больше похожим на женщину. Он был таким тощим, что и эта одежда висела на нём мешком. Кроме того, старик был туг на ухо и почти ничего не слышал.

Ступив на лужайку и пройдя немного, парочка очутилась перед высокой железной сеткой. Казалось, ещё немного — и они упрутся в неё, однако ни он, ни она не обратили внимания на преграду. Они прошли сквозь неё, даже не замедлив шага — как дуновение ветра…

Очутившись по ту сторону преграды, девушка вдруг опомнилась и с некоторым подозрением посмотрела на старика. «Синтаро, ты тоже сквозь неё прошёл?»

Тот ничего не услышал, но, машинально оглянувшись, увидел сетку, подошёл к ней и сердито затряс, приговаривая: «Ох уж эти негодяи, разбойники!» Он дёрнул изо всех сил, сетка вдруг легко подалась и отъехала в сторону. От неожиданности старик потерял равновесие и чуть было не повалился на землю.

— Осторожнее, что с тобой?

Девушка еле успела обхватить старика за плечи и поддержать его.

— Отпусти сетку! Ой, да какой же ты стал лёгкий!

Старик медленно выпрямился и тяжело вздохнул.

— Спасибо.

Он ещё держался за сетку, но уже осторожно, одной рукой. Затем произнёс громким голосом глухого:

— Семнадцать лет изо дня в день я подбирал мячи с той стороны этой проклятой сетки! Семнадцать лет! Целая вечность…

— Да разве семнадцать лет — это долго? По-моему, это совсем не так…

— Приезжают тут всякие — мячи как попало летят. Как мяч в сетку ударится, так шея сама в плечи втягивается. «Ба-бах!» — от этого проклятого звука я и оглох! Ах, негодяи!

Металлическая сетка предназначалась для обслуживающего персонала гольф-клуба. К ней были приделаны колёсики, так что служащим легко было передвигаться по всему полю, прячась за ней от тяжёлых мячей из литой резины. На поле для гольфа росло несколько деревьев. Раньше здесь была целая роща, но потом её вырубили — осталась только неровная шеренга одиноких стволов.

Оставив позади сетку, старик и девушка отправились дальше.

— Слышишь, как шумит море?

Девушке хотелось, чтобы её, наконец, услышали, и она почти коснулась губами уха старика. «Слышишь? Море шумит, то самое море!»

«Что?» — старик прикрыл глаза. «Послушай, Мисако, а ведь ты пахнешь точно так же».

— Наше любимое море шумит! Слышишь?

— Море? Море… любимое? Да разве море, в котором ты утонула, можно любить?

— Да, можно! Когда я через пятьдесят пять лет вернулась в родные места, ты ведь тоже пришёл сюда. Это наше любимое море!

Старик опять ничего не расслышал, но девушка продолжала:

— Это хорошо, что я утонула. Сколько бы ни прошло с тех пор времени, я люблю тебя таким, каким ты тогда был… Я ведь помню только то, что было со мной до восемнадцати лет, поэтому ты всегда будешь молод, а я… я тоже всегда буду молодой — для тебя. Если бы я не утонула тогда, то сейчас ты встретил бы старуху. Это ужасно, я ни за что не решилась бы прийти к тебе! Старик разговаривал сам с собой и ничего не слышал.

— Я отправился в Токио, но у меня ничего не вышло. Никаких сил не осталось, вернулся домой. Нанялся подбирать мячи на этой площадке, потому что рядом — море. То самое море, в которое бросилась любимая, потому что нас разлучили. Я молил их о том, чтобы они взяли меня на работу. Хотя бы из жалости.

— Здесь, где мы сейчас гуляем, была когда-то твоя земля.

— Я только и мог, что подбирать мячи. Спина у меня не разгибалась. А та девушка бросилась из-за меня в море. Тот обрыв совсем недалеко. Хоть я и старый, но туда дойти сумею. Вот и брошусь вниз. Так я думаю.

— Нет, нет! Если ты умрёшь, на земле не останется ни одного человека, который бы помнил обо мне! Ведь тогда я умру по-настоящему!

Девушка прильнула к нему. Старик опять ничего не услышал. Но он обнял её.

— Да, да. Умереть вместе. Ведь сегодня… ты пришла ради меня?

— Умереть вместе? Нет! Синтаро, пожалуйста, не умирай, живи хотя бы ради меня!

Потом взор её скользнул поверх его плеча, и она радостно воскликнула: «Ой, смотри! Те большие деревья всё ещё стоят! Все три — совсем как тогда!»

Старик посмотрел туда, куда указывал палец Мисако.

— Клиенты боялись этих деревьев, просили срубить. Они говорили, будто деревья притягивают мячи своей колдовской силой, и потому, мол, мячи отклоняются вправо.

— Игроки скоро умрут. Намного раньше, чем эти деревья. Эти люди рассуждают так, будто не знают, что человек смертен.

— Я был вынужден продать свою землю, но поставил условие: не губить эти деревья. Ведь мои предки берегли их сотни лет!

«Пойдём!» — Мисако нетерпеливо потянула старика за руку, и тот заковылял вслед за ней. Они подошли к деревьям.

Мисако прошла сквозь ствол — легко, будто вздохнула. Старик последовал за ней. Исчезнув на мгновение, они снова вышли на свет.

Мисако с изумлением смотрела на Синтаро: «Так ты тоже умер? Когда тебе это удалось?»

Старик промолчал.

— Умер! В самом деле… Как странно, что мы не встретились на том свете… Попробуй ещё раз пройти сквозь дерево. Если ты и вправду умер, тогда мы сможем вместе поселиться в этом стволе!

Они снова скрылись внутри дерева, но на этот раз никто из них не вышел наружу.

Мелкая поросль позади трёх старых деревьев задрожала закатным отблеском. С той стороны, откуда доносился рокот волн, небо окрасилось в багрянец.

[1963]

Перевод Сергея Смолякова

Ночная красавица

Кактус «ночная красавица» цветёт всего одну летнюю ночь. Последние три года Комия приглашал в эту ночь школьных подруг своей жены. На сей раз первой пришла Мураяма. Зайдя в комнату с цветущим кактусом, она тут же заохала: «О, как красиво! Великолепно! И как много цветов! Ещё больше, чем в прошлом году!»

Она стояла у кактуса, как вкопанная. «В прошлом году было семь цветков. Посчитаем, сколько их в этом».

Стол был сдвинут к стене этой просторной гостиной в деревянном доме, выстроенном на европейский лад. Посреди комнаты стояла круглая подставка, на которой помещался горшок с кактусом. Горшок находился где-то на уровне коленей, но сам кактус был высоким — чтобы рассмотреть его, приходилось чуть поднять голову.

«Эти цветы — из страны моей мечты. Белое наваждение!» — произнесла Мураяма точно такую же фразу, что и в прошлом году. Ту же самую, что и в позапрошлом, когда она впервые увидела «ночную красавицу». Только интонация стала ещё проникновеннее.

После того, как Мураяма хорошенько разглядела кактус, она повернулась к Комия и поблагодарила за приглашение. Потом сказала его дочери Тосико: «Спасибо и тебе. Какая ты стала красивая. И выросла как! Расцвела, как этот кактус! А на нём цветов, между прочим, в два раза больше, чем в прошлом году!»

Тосико молча смотрела на неё. Не опустила глаз, не улыбнулась.

«Представляю, скольких трудов вам это стоило. Цветов так много!» — сказала Мураяма хозяину.

«Да, столько цветов никогда не было», — откликнулся он. Хотел было сказать, что именно поэтому столь спешно и позвал её, но осёкся.

Мураяма жила на побережье в Кугэнума, и до Хаяма ей было совсем недалеко. Но она прибыла первой не только по этой причине. Комия позвонил ей первой, а она тут же оповестила подруг из Токио. Мураяма перезвонила Комия — из пяти человек у двоих уже были свои планы, одна ждала мужа из командировки. Оставались только Имадзато и Омори.

Мураяма сказала: «Омори тоже удивилась, что только трое придут. Говорит, нужно хоть Симаки позвать. Правда, мы её никогда не приглашали. Из всего нашего класса только она одна не замужем».

Тосико поднялась со стула и, пройдя мимо кактуса, направилась к дверям. Её остановил оклик Мураяма: «Давай, девочка, мы вместе цветочки посмотрим!»

— Спасибо, я уже насмотрелась.

— Когда же ты успела? Вместе с папочкой? Ну тогда расскажи нам, как открывались бутоны.

Не оборачиваясь, девочка вышла из комнаты.

Мураяма вспомнила, что Комия на этот вопрос в прошлом году отвечал так: открываются — словно от ветерка задрожали, словно лотос зацветает.

— Она, похоже, не хочет нас видеть. Не хочет слушать, как мы о её маме говорить будем. Вот было бы хорошо, если бы Сатико могла на цветы полюбоваться. Впрочем, если бы она была с нами, вам бы вряд ли захотелось кактусы разводить.

— Может, и так.

Летом позапрошлого года Комия попросил Мураяма прийти к нему. Он стал советоваться с ней, как ему вернуть покинувшую его супругу. Тогда-то она и увидела эту «ночную красавицу». Тогда-то она и попросила разрешения пригласить школьных подруг, чтобы они тоже полюбовались цветами.

Послышался шум мотора. Это приехала Имадзато. Половина десятого. «Ночная красавица» зацветает ночью. Отцветает же через пару-тройку часов. Цветок одной ночи. Минут через двадцать прибыла Омори. Она привезла с собой Симаки Сумико. Представляя её, Мураяма сказала: «Красива и молода до безобразия. Слишком хороша для замужества».

«Да это от того, что болею много», — сказала Сумико, и глаза её, направленные на бутоны, заблестели. Она никогда не видела, как цветёт «ночная красавица». Сумико постояла перед горшком, медленно обошла вокруг, потом снова приблизилась.

И вдруг на самом кончике длинного листа раскрылся бутон. Белоснежный цветок задрожал — будто под сквознячком из внезапно открытого окна. Такой странный — будто вытянутая хризантема или георгин. Будто во сне его видишь.

Три стебля растения были подвязаны к бамбуковым подпоркам. Листья на самом верху были тёмно-зелёными. Бутонов на них было тоже много. Лист растёт из листа, как это и положено у кактусов. Пестик у цветка — очень длинный.

Комия подошёл к Сумико. Она была настолько увлечена цветком, что не заметила его приближения. «Сейчас много где разводят „ночную красавицу“. И в Японии тоже. Но тринадцать цветков за ночь — большая редкость. У меня она цветёт раз шесть в году. Но чтобы так много было, — такого пока не случалось». Потом сказал, какие бутоны раскроются завтра, показал фасолевидные вздутия — отсюда вырастет лист, здесь будет новый бутон. «А вот этот расцветёт через месяц».

Сумико чувствовала сладкий запах цветов. Он был очень сильным, но не приторным. Сумико уселась на свой стул, но взгляда от «ночной красавицы» не отрывала. «Слышите, скрипка. Кто это там наверху играет?»

— Дочка.

— Красиво. А что она играет?

— Не знаю.

Омори сказала, что мелодия идёт к этим цветам.

Глядя на потолок, Сумико вышла в сад. Сразу за ним склон обрывался в море.

Сумико вернулась в гостиную. «Она там на балконе сидит. Такая маленькая. Она играет спиной к морю. Может, так и лучше…».

[1963]

Земля

1

«Жена, облачённая в солнце; под ногами её луна, и на главе её венец из двенадцати звёзд. Она имела во чреве и кричала от болей и мук рождения».

2

«Задолго до того времени, как я полюбил прогуливаться по дороге, ведущей к мельнице, там построили небольшую католическую церковь. Она была из замечательно красивого некрашеного дерева, и из-под её заваленной снегом островерхой крыши выглядывали почерневшие доски». Так написано у Хори Тацуо. Крыша церкви святого Павла была крыта дранкой, внутри она напоминала молитвенно сложенные руки. Алтарный крест был, разумеется, тоже деревянным.

3

С тех пор, как Хори Тацуо написал об этой церкви, прошло более четверти века. Облачённые в наряды, которые более всего подходили для прогулок на залитом солнцем побережье в Каруидзава, молодой человек и девушка проходили мимо церкви святого Павла.

«Когда моя мать проходила мимо этой церкви, она услышала нечто ужасное». — произнёс молодой человек и остановился для того, чтобы повнимательнее оглядеть церковь. Вдоволь налюбовавшись ею, девушка посмотрела в глаза своего собеседника и сказала: «Но ты ведь веришь своей матери. Именно поэтому у тебя есть отец».

Юноша промолчал.

— Я же своей матери ничуть не верю. И отца у меня нет. Совсем нет.

— Отец появляется у ребёнка не потому, что ребёнок доверяет матери. Если отец не верит матери, если он сомневается в ней, вот тогда сомнениям не будет конца.

— Если ты даже не уверен, что он твой отец, всё-таки у тебя есть в ком сомневаться. У меня же нет и этого. Тюрьма — вот мой отец.

— Я ничуть не похож на своего отца.

— Да, это так. Но ты ведь совсем не похож и на мать.

— Как может это быть?

4

— Это не мой ребёнок. Тебе лучше знать, чей он.

Это были те самые страшные слова, которые услышала мать молодого человека более двадцати лет назад, когда они проходили мимо церкви вместе с его отцом, которому она объявила о своей беременности. В жизни будущей матери был только один мужчина, но она была настолько испугана, она пришла в такой ужас, что не стала возражать. Если бы мужчина не согласился с её доводом, больше сказать ей было бы нечего.

В качестве довода она принесла мужчине младенца.

— Это не мой ребёнок. Тебе лучше знать, чей он, — отвёл аргумент мужчина. — Ты мне изменяла.

Женщина обезумела и схватила охотничий нож, чтобы зарезать младенца, которого она держала на руках. Мужчина вырвал младенца и стал топтать мать ногами. Тогда она всадила нож в отца.

И тогда перед ней, которая познала всего одного мужчину, возникло ярчайшее видение — будто молния озарила её душу. Это была фреска в древней катакомбной церкви. Фреска служила предупреждением против супружеской неверности. Две белоголовые змеи прижались к груди женщины, жаля её. Копьё в руке Христовой пронзало левую грудь и выходило за спиной, Христос убивал неверную жену.

Женщина заплакала.

Рана мужчины оказалась серьёзной. Мужчина и его семья не простили женщину. Они подали в суд, и женщину арестовали.

5

Когда женщина была в тюрьме, перед ней разверзлись небеса, и Бог явился ей.

6

Когда женщина находилась в тюрьме, туда доставили девушку, которая в припадке ревности убила своего возлюбленного. Когда она узнала, что у её сокамерницы есть ребёнок, она стала ей страшно завидовать.

— Я хотела родить от него. Больше не смогу. Я убила его, — прижалась она к женщине и заплакала. — Я больше не смогу родить. Никогда не смогу. Ни от кого не смогу. Когда я выйду из тюрьмы, будет уже поздно, старой стану. Это мой смертный приговор. Хочу родить — от любого, хоть как-нибудь.

— И на всё согласишься?

— Рожу хоть от кого.

— Тогда я помогу тебе.

— Ты же женщина!

— Я скоро отсюда выйду. Подожди немного, я помогу тебе.

7

Женщина вышла из тюрьмы. Она навестила девушку. Та забеременела.

Тюрьма недоумевала. Девушка не признавалась, от кого она понесла. И вообще — как могло случиться такое? Проверить стражников и всех других мужчин, служивших при тюрьме? Но все охранники были женского пола, и ни один мужчина к девушке не приближался. Выйти за тюремные стены она тоже не могла.

Монахиня из тюремной церкви не объявила, что случилось чудо, что это было беспорочное зачатие, что ребёнок был дарован Богом.

Мать обрела спокойствие и кормила девочку грудью. Своей помощнице она написала благодарственное письмо. Та же в тюрьме никогда больше не появлялась.

8

Девочку удочерили, у неё было счастливое детство. Теперь она прогуливалась перед церковью святого Павла. Теперь, когда её мать была на свободе, и она могла встретиться с ней, когда пожелает, ей рассказали историю её рождения.

Молодой человек был сыном той самой женщины, которая в припадке безумия хотела убить его. Его отец раскаялся, простил мать, они поженились.

— Потому что мой отец спас меня и был ранен? — спросил молодой человек.

— Да, — ответила девушка. — У меня нет отца, но я рожу ребёнка, у которого будет отец.

Молодой человек согласно кивнул головой, и они пошли дальше.

9

«И пустил змий из пасти своей вслед жены воду как реку, дабы увлечь её рекою. Но земля помогла жене, и разверзла земля уста свои и поглотила реку, которую пустил дракон из пасти своей».

[1963]

Белый конь

В листве дуба запуталось серебряное солнце.

Ногути поднял голову — свет ослепил его. Проморгавшись, он снова посмотрел наверх. Солнца видно не было, свет имел своим источником междулиственные бреши.

Ствол дуба был невероятно толстым и высоким — он был намного мощнее собратьев, обступивших его. Солнце на западе. Ветви тянутся вверх. За ними закатывается летнее солнце.

Листва густа, за нею не видно солнца. Оно растекается по листьям. Ногути привык думать, что на высоте в тысячу метров тёмные листья японского дуба светлеют на западный лад. Под западным солнцем листья становятся прозрачными. Ветерок колышет их, вызывая переливы света.

Но сегодняшним вечером листья недвижны, в ветвях замер свет.

«Что это?» — спросил Ногути вслух. Его поразило темнеющее небо. Это не был тот цвет, когда солнце ещё плутает в ветвях. Нет, это был цвет, который оставляет после себя только что зашедшее солнце. Серебро сообщалось листьям белым облачком за рощей — оно сияло под зашедшим за гору солнцем. Волны гор слева за рощей покрылись чёрно-синим.

Серебро в кронах вдруг исчезло. Зелень перелилась в черноту. С вершины дуба сорвался белый конь и поскакал по серому небу.

Ногути вскрикнул. Но на самом деле он не был испуган. Это видение уже посещало его.

«Она снова скачет, и на ней снова это чёрное платье».

Женщина скакала на белом коне, складки её чёрного платья развевались. Они парили над хвостом коня и были продолжением чёрного платья, но всё же они представляли собой нечто раздельное. Не успел Ногути спросить себя, отчего так, как видение улетучилось. Но ритм бега белого коня запечатлелся в сердце. Движения его были неспешны, но полёт — изумительно быстр. Причём двигались только ноги. Копыта были заострены.

«Что это за длинная чёрная накидка? Или это вовсе не накидка?» — беспокойно спрашивал себя Ногути.

Когда Ногути заканчивал начальную школу, вместе с Таэко они играли и рисовали в саду, живая изгородь которого была образована цветущим олеандром. Нарисовали они и коня. Таэко нарисовала коня, который скакал по небу. Поэтому Ногути нарисовал такого же.

Таэко сказала:

— Это конь, который ударил копытом в гору, и из неё забил святой источник.

— А крылья ему не нужны? — спросил Ногути. На его рисунке конь был крылат.

— Нет, не нужны. Но копыта у него острые.

— А кто на нём скачет?

— Это я скачу. Конь белый, а платье на мне розовое.

— Разве ты можешь скакать на коне, который ударил копытом в гору, и из неё забил святой источник?

— Могу. А у твоего коня хоть и крылья, а всадника нет.

Ногути торопливо пририсовал мальчика. Таэко наблюдала за ним.

Вот и всё. Ногути женился вовсе не на Таэко, у него народились дети. Прошли годы, он про неё позабыл.

Но как-то бессонной ночью он вдруг вспомнил про Таэко. Сын Ногути провалил вступительные экзамены в университет и теперь сидел за книгами до глубокой ночи. Ногути беспокоился за него и тоже не мог заснуть. Во время бессонных ночей Ногути ощутил тоску. У его сына будет следующий год, у него есть мечты, он не спит ночами. Его отец валяется в постели и тоже не спит. И не потому, что это может помочь сыну — просто у него своя собственная тоска. Она настигла его и больше не отпускала. Она проросла в него своими корнями.

Ногути перепробовал разное, чтобы избавиться от бессонницы. Среди прочего пробовал думать о чём-нибудь спокойном или предаваться воспоминаниям. И вот однажды он вспомнил Таэко с её белым конём. Он не помнил рисунка в деталях, и потому ему представлялся вовсе не этот детский рисунок: своими закрытыми глазами он видел белого коня, скачущего по кромешно-чёрному небу. «Это Таэко? И на ней розовое платье?»

Белого коня на небе он видел отчётливо, но вот всадника разглядеть никак не мог.

Бег коня замедлился, и он стал растворяться где-то вдали. Ногути тоже погрузился в сон.

С тех пор появление белого коня стало означать для Ногути, что он вскоре заснёт. Бессонница случалась с ним часто. После какой-нибудь неприятности. Или после того, как понервничает.

Уже много лет белый конь спасал Ногути в бессонные ночи. Конь был ослепительно бел, но одежда всадницы была чёрной. И к девочке в розовом платье она не имела никакого отношения. Облик женщины в чёрном становился с годами всё расплывчатее и таинственнее.

Впервые Ногути был не в постели, когда ему явился белый конь, — он просто сидел на стуле. Впервые за женщиной в чёрной одежде развевался длинный чёрный шлейф. И в этом шлейфе была какая-то чёрная тяжесть. «Что это?»

Ногути смотрел на серое небо — белого коня уже не было.

Он не видел Таэко уже сорок лет. И никаких известий о ней не приходило.

[1963]

Снег

В последние годы Нода Санкити взял за обыкновение проводить в полном одиночестве в одном шикарном токийском отеле время с вечера первого дня Нового года и до утра третьего января. Название отеля вызывало уважение, но сам Санкити именовал его так: отель «Видение».

«Отец отправился в своё „Видение“ — так ответствовали его сын с дочерью тем визитёрам, которые приходили поздравить его с Новым годом. Визитёры воспринимали это как некую шутку, призванную скрыть местонахождение Санкити. Некоторые же говорили: «Это чудесное место. Там очень славно проводить праздники».

Но даже домашние Санкити не предполагали, что в этом отеле его действительно посещают видения.

Каждый год Санкити останавливался в одном и том же номере — «Снежная комната». На самом деле эта комната имела порядковый номер, и только Санкити называл её «Снежной».

Сразу по прибытии в гостиницу Санкити задёргивал шторы, ложился в постель и закрывал глаза. Так проводил он часа два или три. Могло показаться, что он избавляется от усталости и раздражительности, которые скопились за весь трудный год. Но после того, как раздражение уходило, какая-то новая усталость заполняла тело. Санкити знал, как это происходит, и потому ждал, когда усталость достигнет своего пика. Когда немела шея, когда он не мог шевельнуть ни рукой ни ногой, — тогда видения посещали его.

В темноте за его закрытыми веками появлялись пляшущие зёрнышки света — размером с просо. Зёрнышки были прозрачными, их оболочка отсвечивала тусклым золотом. По мере того, как золото переливалось в белизну, направление полёта световых зёрнышек замедлялось и приобретало упорядоченность — начинался снегопад. Снежинки падали где-то вдалеке.

«Вот и в этом году снова пошёл снег».

Это был снег, который принадлежал Санкити. Он падал, потому что Санкити хотел этого.

Снегопад приближался — в кромешной темноте закрытых глаз. Потом снежинки разбухали и становились похожи на пионы. Снежинки становились большей падали медленнее. Санкити растворялся в этом безмолвном пионовом снегопаде.

Теперь можно было открыть глаза.

Когда Санкити открыл глаза, стена комнаты была покрыта снегом. За сомкнутыми веками он видел только снег; теперь там. где была стена, перед ним открывался снежный пейзаж.

Крупный снег падал в широкое поле, на котором росли пять или шесть сбросивших листву деревьев. Снег падал и падал, он скрыл и землю, и траву. Ни домов, ни деревьев. На этом поле было холодно и одиноко, но в своей тёплой постели Санкити не чувствовал этого. Был только зимний пейзаж, самого Санкити не было. «Куда пойти, кого увидеть?» — спрашивал себя Санкити, и вопрос этот возникал по велению снега.

Недвижное поле — только снег падает с небес. И вдруг это поле растворилось и перетекло в горы. Пики гор вставали перед глазами, речушка текла у их подножия. Объятая снегом река вроде бы застыла на месте, но на самом деле воды продолжали безмолвно струиться. Подтверждением этому был свалившийся со скалы в воду комок снега — он плыл. Комок зацепился за камень у берега и растаял.

На хрустальной вершине скалы появился отец Санкити. На руках у него был Санкити. Ему было три или четыре года.

«Папа, будь осторожен — скала такая высокая, камни — острые. Ты, наверное, все ноги сбил?»

Санкити было пятьдесят четыре года. Из постели гостиничного номера он разговаривал с отцом. Шёл снег.

Скала вздымалась в небо острыми кристаллами хрусталя, они ранили ступни. Услышав предупреждение Санкити, отец попытался встать поудобнее, и тут ещё один ком упал со скалы в реку. Отец обхватил Санкити ещё крепче.

«Странно, что даже такой снегопад не может засыпать речушку», — сказал отец. Голову и плечи отца, руки, которыми он обнимал Санкити, припорошил снег.

Тут снег на стене стал сдвигаться вверх по реке. Теперь он падал над озером. Озерцо в горах. И всё-таки оно было слишком большим для того ручейка, который вытекал из него. Белые снежные пионы приобретали сероватый оттенок по мере удаления от берега, сгущаясь в какое-то облако. Противоположный берег едва виднелся.

Какое-то время Санкити наблюдал за тем, как снежинки достигают воды и растворяются в ней. Он видел и какое-то движение на другом берегу. Нечто плыло по серому небу в направлении к Санкити. Это была птичья стая. У птиц были огромные белоснежные крылья. Казалось, что крылья вырастали из снега. Птицы пролетели перед самыми глазами Санкити, но хлопанья крыльев слышно не было. Крылья расправлены, но никаких звуков не слышно. Или это снег несёт птиц?

Санкити попытался сосчитать птиц. Сколько их? Семь? Одиннадцать? Санкити не смущало то, что он никак не может сосчитать их. Наоборот — ему стало радостно. «Что это за птицы? Сколько их?»

«Я вовсе не птица. Разве ты не видишь, что у меня на крыле?»

«Теперь понятно», — ответил Санкити.

На крыльях птиц, вылетевших из снега, были женщины, которые любили Санкити. Которая из них говорила с Санкити?

Снежное видение позволяло Санкити вызывать по своей воле тех, кто любил его.

С вечера первого дня Нового года и до утра третьего января Санкити находился в «Снежной комнате» отеля «Видение». Занавески — задёрнуты, еду приносили в номер. Всё это время он не вылезал из постели. Он пришёл повидаться с теми людьми, которые любили его.

[1964]

Послесловие переводчика

КАВАБАТА ЯСУНАРИ (1899–1972): ЖИЗНЬ И СМЕРТЬ С ВИДОМ НА ФУДЗИЯМУ

Жизнь Кавабата пришлась на XX век. История этого века была бурной для всего мира. Тем более это касается Японии. И не только потому, что на одну жизнь писателя пришлись две мировых войны, в которых участвовала и его страна. Внутренним содержанием этого времени стала ломка сознания: бывшая ещё совсем недавно абсолютно изолированной от потока мировой истории, Япония попала в общий водоворот. А это поставило перед страной совершенно новую проблему. Раньше быть японцем было очень просто. Ведь японцы жили сами по себе, и всё, к чему они были склонны (строй мыслей, одежда, еда, живопись, литература и так далее — без конца), автоматически становилось японским же. Однако в эпоху широкомасштабных заимствований с Запада — будь то технология выплавки металла, ношение галстука-бабочки или бифштекс — вопрос приобрёл особую остроту. Что нужно делать, чтобы оставаться японцами? — спрашивали себя политики, учёные, писатели. Ответ политиков оказался вполне тривиален: следует утвердить себя за счёт других. Отсюда — разжигание националистических страстей и та колониальная экспансия, на которую они обрекли страну. Итогом — полный крах, разгром во Второй мировой войне, послевоенная нищета и утрата идеалов.

Кавабата первым из японских писателей получил Нобелевскую премию. Он был награждён в 1968 г. за «писательское мастерство, с которым он выражает сущность японского восприятия жизни». И он достиг такого международного признания, не прибегая к намеренному выпячиванию «своеобычности» Японии за счёт принижения других народов. Просто он жил в Японии, а Япония жила в нём. В своих многочисленных произведениях (романах, повестях, рассказах, эссе) Кавабата Ясунари сумел дать «картину души» японского человека, картину, по которой западный читатель может судить как о самой Японии, так и о её обитателях.

Кавабата родился в Осака в семье врача. Он рано потерял родителей, воспитывался у родных, которых словно преследовал злой рок: один за другим умерли бабушка, сестра, дед. В возрасте 15 лет Кавабата переехал в школьное общежитие. Сиротство, череда смертей близких оставили в душе будущего писателя глубокий след. Первый свой рассказ («Похороны учителя Кураки»), который был опубликован в 1915 г., он тоже посвятил смерти. В духе своего времени он увлекался западной литературой и поступил на английское отделение самого престижного Токийского Императорского Университета, но вскоре тяга к творчеству на родном языке взяла своё, и он перешёл на отделение японской литературы. Позднее он простодушно и мудро объяснял свой поступок тем, что на отделении японской литературы было меньше строгостей — появилось больше времени писать. Ко времени окончания университета в 1924 г. Кавабата уже обрёл определённую известность своими рассказами, критическими статьями и обзорами.

Литературная среда Японии того времени представляла собой арену острой полемики для представителей самых разных течений. Здесь были и отживавшие свой век натуралисты, и новомодные сюрреалисты, писатели социалистической ориентации и т. д. Япония тогда (да и сейчас тоже) считалась «раем для переводов» — всё мало-мальски значительное, что появлялось на Западе, мгновенно становилось достоянием публики. Кавабата больше всего общался с теми молодыми писателями (Кикути Кан, Ёкомицу Риити), которых стали называть «неосенсуалистами». Молодые люди, увлекавшиеся Джойсом, Прустом и Кафкой с удовольствием и благосклонностью приняли этот ярлык. В понимании этих писателей, группировавшихся вокруг созданного ими журнала «Бунгэй дзидай» («Литературная эпоха»), это было направление, которому принадлежит будущее. Они сходились на том, что только субъективное способно проникнуть в суть вещей, а литература должна воспроизвести возникающие при этом проникновении ощущения. Суждение сколь расплывчатое, столь и банальное. Оно могло появиться только в эпоху брожения умов и идей, когда литературные манифесты горохом сыпались на голову ошарашенного читателя. Не случайно, что последователи неосенсуализма вскоре стали называть себя «школой нового искусства», потом «неопсихологами»… И, разумеется, природный талант Кавабата ни в какие манифесты не вмещался.

Одарённость Кавабата с самого начала блестяще проявилась в его сверхкоротких рассказах, которые он писал всю свою жизнь. Первый из рассказов этого «сериала» («Масло») был опубликован в 1921 г., последний («Снег») — в 1964 г. Всего же таких рассказов обычно насчитывают 128 или около того. В жизни Кавабата было три периода, когда сочинение крошечных рассказов «на ладони» увлекало его. Первый период — с 1921 по 1935 гг. (именно тогда и было написано большинство рассказов — 99). Второй период датируется литературоведами 1944–1952 гг. (17). Третий пришёлся на 1962–1964 гг. (12).

В собраниях своих сочинений Кавабата собирал написанное в жанре (размере?) сверхкороткого рассказа в томе, которому он давал подзаголовок «Рассказы на ладони» (первое собрание Кавабата увидело свет в 1938 г.), имея в виду крошечные, умещающиеся на ладони, размеры произведений. При этом он честно признавался, что термин был изобретён литератором Накагава Ёити ещё в двадцатые годы. Именно под таким мало к чему обязывающим названием в журнале «Бунгэй дзидай» печатались рассказы одного начинающего писателя.

Книга Кавабата под названием «Рассказы на ладони» неоднократно переиздавалась. Писатель не только добавлял туда новые вещи, но и выбрасывал старые (отсюда и происходит некоторый разнобой в подсчёте количества «Рассказов на ладони»). То есть состав того, что казалось Кавабата достойным публикации, несколько менялся. Порядок расположения рассказов также претерпевал изменения. Менялись и самооценки написанного. Кавабата говорил и о том, что «Рассказы на ладони» — это его любимое детище. В другую минуту он сетовал и на то, что автор рассказов ему больше не нравится. Но мнение критиков всегда было почти единодушным: рассказы хвалили за тонкость и точность — стиля и наблюдений, уподобляли «цветам, вырезанным остриём скальпеля». И только критики «социального» направления упрекали Кавабата за отрыв от политических реалий.

Мне представляется, что несмотря на определённую «наивность» некоторых рассказов (которая бывает вызвана как возрастом автора, так и родовыми особенностями японской литературы и общества), в лучших из этих компактных, «складных» историй литературный гений японского народа нашёл законченное выражение. В своей литературной истории японцы показали миру и самим себе, что лучше всего они ощущают себя в коротких формах — будь то стихи или проза. Повествования более объёмные зачастую выходят у них (разумеется, с точки зрения европейского читателя) чересчур тяжёлыми и рыхлыми. И это не случайно: «настоящие» ценители всегда считали, что произведение с ясным и чётким сюжетом выглядит вульгарным. В произведениях Кавабата (как коротких, так и длинных) чётко выстроенный сюжет тоже, как правило, отсутствует. Главное у Кавабата — это настроение, поэтическое переживание. В сущности «Рассказы на ладони», взятые как одно целое, — это произведение в традиционном жанре эссе-дзуйхицу («вслед за кистью»), когда самые разносюжетные, разнотемные фрагменты сводятся под одной обложкой (наиболее знаменитые произведения в жанре дзуихицу — «Записки у изголовья» Сэй-сёнагон и «Записки от скуки» Кэнко-хоси). «Рассказы на ладони» объединяет личность автора, который «подножный корм» самых обыденных ситуаций превращает в глубокие философские притчи. Многие японские критики считают, что это произведение построено по принципу рэнга — цепочки стихов, «склеенных» между собой по ассоциативному принципу (сам Кавабата, рассуждая о первичных мотивах сочинения «Рассказов на ладони», заявлял, что вместо положенных в юности стихов он обратился к коротким новеллам). Поэтичность и краткость — вот формула «Рассказов на ладони». Писатель не прописывает «прозаических» связок, его взгляд поэтическим образом фокусируется только на сверхважном. Эти «стихи в прозе» являются по большей части аналогом лирики, но иногда вмещают в себя и пространство романа. «Рассказы на ладони» — это не столько сборник, сколько самостоятельное произведение, где фрагментарность является условием для выявления «автобиографии взгляда», в поле которого попадает сама жизнь. В том числе и жизнь автора, вместе с которым стареют и его герои. Это утверждение не может считаться верным на все сто процентов, но всё-таки нарастание к концу книги горечи и усталости вполне очевидно.

Считается, что первым произведением, которое дало Кавабата настоящую известность, была «Танцовщица из Идзу» — повествование о первой юношеской любви. Однако сам Кавабата полагал, что на самом деле это оценка более поздняя. Славу же принёс ему роман «Бродяги из Асакуса», публиковавшийся частями на протяжении двух месяцев в общенациональной газете «Асахи» (1929–1930). Токийский район Асакуса давно пользовался дурной славой. Там были сосредоточены злачные места столицы — публичные дома, стриптиз-клубы, притоны, низкопробные варьете. Кавабата отмечал, что в это время его привлекала «грязная красота», неудачники, мошенники, уличные артисты — «дно». Словом, он шёл вслед за Ихара Сайкаку с его повестями о «бренном мире». Хотя «Бродяги из Асакуса» и принято именовать «романом», это определение вполне условно — повествование разбито на малосвязанные между собой эпизоды, в нём множество «вставных новелл». Можно было бы назвать это произведение «серией очерков» о нравах и быте Асакуса, если бы эти истории обладали документальностью. Однако по признанию самого Кавабата, он никогда не разговаривал ни с бродягами, ни с проститутками, и всё происходящее в его «романе» является лишь плодом его воображения. «Бродяги из Асакуса» был вскоре дополнен целой серией рассказов о жизни обитателей этого района, часть из которых вошла и в «Рассказы на ладони».

«Принцип наращивания» был одним из основных в работе Кавабата. Многие свои «длинные» произведения он писал именно таким образом. Повесть «Снежная страна», например, создавалась на протяжении более десяти лет: первый вариант (рассказ «Зеркало вечернего пейзажа») появился в 1937 г., а окончательный, «хрестоматийный» текст, переработанный из этого и нескольких других рассказов — в 1948 г.

В годы войны Кавабата почти ничего не публиковал. Здесь следует заметить, что господство фашизма не вызвало в Японии сколько-нибудь серьёзного антитоталитарного движения. Подавляющее большинство крупных писателей, видя всю пагубность политики правящей верхушки (ещё в 1935 г. Кавабата писал, что в Японии «одни солдаты, а литераторов нет»), ответили на этот вызов молчанием, интеллектуальным и эстетическим бегством. Сам Кавабата отдался чтению классической литературы. В эссе «Печаль» он вспоминал: «Во время войны при тусклом свете я читал „Повесть о Гэндзи“ и в токийском трамвае, и в постели… К тому времени, когда я прочёл 22–23 главы, то есть почти половину этого длинного повествования, Япония капитулировала». Кавабата затаился на время войны. И дело здесь не столько в обычном страхе за собственную жизнь — вся история японского народа служит свидетельством философского отношения к страданиям и смерти. Сверхценность же государства в картине мира японцев была столь велика, что они не смели переступить через табуированную общественным сознанием черту. К тому же «нормальный» японец трезво оценивает свои силы и потому является законченным фаталистом.

Творческим результатом военных и первых послевоенных лет стало окончание «Снежной страны» — произведения, которое японская критика оценивает как «женственное» (по контрасту с «мужественной», «самурайской» официальной литературой тех лет). Кавабата искал спасения в женской чистоте, подтверждая незыблемость идеалов любви и самопожертвования… Женское самопожертвование Кавабата воспел и в романе «Танцовщица» (1950), герои его «военных» рассказов — тоже женщины. Кавабата вообще не чурался публиковаться в «женских» журналах. В каком-то смысле он сделал для настоящего раскрепощения японской женщины больше, чем всё феминистские движения вместе взятые. Я хочу сказать, что его целью было не вульгарное равенство, а определение (подтверждение?) того места, которое женщине предопределено природой, культурой и другими высшими силами, в число которых он (полагаю, к немалому удивлению западного читателя) включал и христианского Бога.

Послевоенные романы «Мастер», «Стон горы», «Тысяча журавлей» точно так же, как и «Снежная страна», выросли в процессе последовательного «нанизывания» новелл. И в «Мастере», и в «Тысяче журавлей» Кавабата мастерски воссоздал философскую и психологическую ауру, которая окружает людей, преданных старинным искусствам — шашкам го и чайной церемонии. Самому Кавабата в 1955 г. было присвоено звание «человек-сокровище», которого удостаиваются люди, внёсшие наибольший вклад в сохранение традиционных ремёсел и искусств. Поэтическая ассоциативность художественного мышления, слегка «пресные», но ёмкие описания природы, умение видеть красоту в самом обыденном, в «малозначимых» деталях — вселенную, отличают как эти произведения, так и всё творчество Кавабата. Особенно большой успех вызвал роман «Старая столица» (1962), повествующий о сёстрах-близнецах, разлучённых в детстве и выросших в разной обстановке (одна в семье приёмного отца, торговца кимоно, другая — в деревне). Однако сам Кавабата говорил, что не создал никаких произведений, достойных премий, наград, успеха. «Я всего лишь проникся чувствами японцев».

Мотив одиночества — «сквозной» в творчестве Кавабата. Писатель признаёт одиночество фундаментальным условием самого человеческого существования. И есть только одно по-настоящему способное растворить это одиночество. Это красота. Именно сопричастность красоте соединяет прошлое, настоящее и будущее. Именно прорастание её в жизнь отменяет ужас перед трагедией жизни. Кавабата любил цитировать искусствоведа Ясиро Юкио: «Когда видишь снег, луну, цветы, более всего думаешь о друге». Этот мотив душевной потребности поделиться прекрасным — очень древний. Он есть и в китайской поэзии, и в средневековой японской прозе. Автор «Записок от скуки» Кэнко-хоси говорил: «Когда сильнее ощущаешь очарование мира, людская любовь становится совершеннее».

Самое знаменитое эссе Кавабата — речь при вручении Нобелевской премии — называется «Красотой Японии рождённый». Слово «красота» — чуть ли не самое часто употребляемое в словаре писателя. Вот названия других его эссе: «Бытие и открытие красоты», «Красота японской литературы», «Открытие японской красоты». «Нетленная красота». Красота же прочно соединена в творчестве писателя с любовью ко всему сущему. «Я не ребёнок, за богатством не гонюсь, понимаю тщетность славы и, не имея, подобно пролетарским писателям, счастливого [общественного] идеала, самой прочной опорой в жизни считаю любовь» (перевод М. П. Герасимовой). В произведениях Кавабата часто отсутствуют или ослаблены столь привычные нам завязка, кульминация, развязка. Дление красоты и любви — вот настоящий смысл того, что оставил нам этот великий писатель.

После присуждения Нобелевской премии Кавабата почти не писал. Премия «настигла» его в то время, когда она была ему уже не слишком нужна. Он мучился от бессонницы и депрессии. Страшным ударом стало для него ритуальное самоубийство в 1970 г. другого замечательного писателя, любимого ученика и друга — Мисима Юкио. В традициях великих японских писателей XX века Кавабата тоже покончил жизнь самоубийством. Акутагава Рюноскэ, Дадзай Осаму, Мисима Юкио… Кавабата последовал за ними. Он отравился газом. Вопреки японским обыкновениям, он не оставил предсмертной записки. Из окна кабинета Кавабата была видна гора Фудзи.

А.Н. Мещеряков

Content

Ясунури Кавабата
РАССКАЗЫ НА ЛАДОНИ

Собирание праха

Шляпа

Цикада и сверчок

Взрослые игры мальчиков и девочек на повозке

Солнечный свет

Немощный сосуд

Женщина в огне

Пила и роды

Их волосы

Канарейки

Портовый город

Кольцо

Часики

Фотография

Луна

Белый цветок

Закат

Летние туфельки

Случай с мёртвым лицом

Звуки шагов

Двадцать лет спустя

Женщина по имени Осин и бодхисаттва Дзидзо

Женская горка

Стекло

Приближение зимы

Счастливо!

Спасибо!

Воровка

Мама

Сын

Любовное самоубийство

Молитва девственниц

Катафалк

Воробьиное сватовство

Бог есть!

Счастье

Ладони, сведённые воедино

Рыбки на крыше

Ногти

Девушка из Суруга

Женщина

Страшная любовь

История

Прах божий

Человек, который не умел улыбаться

Улыбка ночного города

Серебряная дорога

Слепец и девочка

Материнское око

Молитвы на родном языке

Внучка самурая

Зал ожидания третьего класса

Родная сторона

В поисках мужа

Любовница нищих

Осенний гром

Дом

Дождь на станции

Лошадиная Красавица

Чёрный Пион

Анна Японская

Внебрачный сын

Подзорная труба и телефон

Петушок и танцовщица

Пудра и бензин

Привязанный муж

Лилия

Сортирный Будда

В ломбарде

Зонтик

Посмертная маска

Лица

Зеркальце

Образ жизни и образ сна

Подруга осеннего ветра

Благополучные роды

Родная деревня

Вода

Морская капуста

Девочка семнадцати лет

Лоскутки

Гранат

Цвели камелии…

Серебряная монетка

Слива

Белые носочки

Сойка

Лето и зима

Кораблики

Змеи

Яйца

Водопад

Осенний дождь

Письмо

Соседи

На дереве

Костюм для верховой езды

Сороки

Бессмертие

Ночная красавица

Земля

Белый конь

Снег

Послесловие переводчика КАВАБАТА ЯСУНАРИ (1899–1972): ЖИЗНЬ И СМЕРТЬ С ВИДОМ НА ФУДЗИЯМУ