Бренна Лоурен

Призраки стекла

Серия: Наследие Лоукантри — 1

Перевод: Julia Ju

Редактура: Ольга Зайцева

Обложка: Ленчик Lisi4ka Кулажко

Вычитка: Ленчик Lisi4ka Кулажко

Оформление: Ленчик Lisi4ka Кулажко

Переведено для группы: vk.com/stagedive

Пролог

Уильям Дарлинг | 1933

Закопай ее.

В шести футах^1 под домом.

Никогда больше не прикасайся к ней.

Тронь ее — и благословение перейдет в проклятие.

Тронь ее — и он придет за тобой.

Мой разум повторял это предупреждение снова и снова, прокручивая его в глове.

Я сжал склянку с могильной грязью в кармане брюк.

Ради Джулии. Моей Джулии.

Мой ботинок скользнул по куче черной грязи, отправив во все стороны каскад мелких крабов цвета слоновой кости, мерзких и злобных.

Я сжал челюсть.

Некоторые утверждали, что Лоукантри — это волшебное место. Земля такая прекрасная и дикая, что океан вступил в любовную связь с берегом, и родилось болото. Красота из хаоса.

Соломон послал меня сюда. Убедив в старой магии болот.

И теперь я был обязан ей.

Местный колдун смотрел на меня добрыми глазами, мудрыми и понимающими. Но он был смертельно серьезен. Когда склянка будет закопана под домом, она защитит мою семью от наказания за то, что я совершил. Но после захоронения склянку нельзя было ни перемещать, ни поднимать из земли под Дарлинг-Хаусом, иначе ее защита утратит силу, и все черти ада вырвутся на свободу.

Я оглянулся через плечо, нетерпение увеличило мой шаг. Дом местного колдуна, обсаженный по периметру карликовыми пальмами, был расположен в полумиле, примостившись на клочке земли, который стоял на страже среди широкого моря болотной травы. По серому небу плыли черные облака, словно шхуны по гладкому океану.

Скоро должен был начаться прилив.

Мой взгляд переместился на несколько шагов вперед.

Гораций рассказывал мне, что однажды он видел, как человека вытаскивали из травянистой кромки реки. Аллигатор двигался как молния, почти вырвав руку из плеча, а затем закрутился вместе с ним в темной воде, и больше его не видели.

У меня участился пульс, и я ускорил шаг.

Надо было взять с собой пистолет.

Пистолет.

Новая порция ярости пронеслась по моей крови, но я выкинул из головы кровавую сцену прошлой ночи. Белое платье. Секрет. Дверь у подножия лестницы.

Стекло будет помнить. Этого было достаточно.

Стекло помнило все.

Мои пальцы сгибались и разгибались. Тепло и тишина моей стеклодувной мастерской. Это то, что мне было нужно. Знакомый прилив и отлив энергии, когда стекло переходило из расплавленной бесформенности в твердую, холодную красоту. Мое сердце болело по этому. Простота.

От хаоса к порядку.

Вот что дало мне стекло.

Джулию.

Жизнь.

Непомерное богатство.

Это действительно чудо, что я родился на улицах Эдинбурга у женщины, которая ни разу не сказала мне своего имени, не говоря уже о том, чтобы дать его мне.

Но какое-то время она называла меня Дарлинг.

Мое взросление было тяжелым. И быстрым. Дни и ночи я проводил на холодных серых улицах и в переулках, ожидая открытия утренних рынков, где пробирался сквозь толпу, как черноволосая мышь, забираясь пальцами в сумочки и карманы.

И всегда оставался незамеченным.

До того золотого утра.

Я просунул руку сквозь шелковые розовые ленты дамской сумочки, но мое запястье неожиданно схватила мозолистая рука, более быстрая, чем моя собственная.

— Это сумочка моей дочери, — сказал мужчина размером с медведя.

— Извините, сэр. Пожалуйста. Я не хотел причинить вам вреда.

Мужчина медленно покачал своей большой, отмеченной сединой головой.

— Полагаю, что нет.

Он обратил внимание на свою дочь.

— Джулия, как нам поступить? Может, сообщить о нем?

Ангел вышел из-за спины отца. Золотистые локоны рассыпались по плечам, а в ореховых глазах светилось лукавое любопытство.

— Сколько тебе лет, мальчик?

— Четырнадцать, мисс.

— Как тебя зовут?

— Дарлинг.

— Дорогой? — она хихикнула. — Нелепое имя для карманника.

— Меня так называла мама.

Ее взгляд смягчился.

Что-то проскочило между нами. Согревающее, как горячая кружка в морозный день. Тихое и завораживающее. Простое.

Мы стояли неподвижно, изучая друг друга, как изучают карту местности, которую видели впервые.

— Мы должны отвести его домой. Накормить, — сказала Джулия.

— Тогда пойдем. — Ее отец уже повернулся к переулку. — Иди за мной, мальчик.

— Идем, дорогой. — Джулия улыбнулась. Самая нежная и прекрасная улыбка, которую я когда-либо видел.

В этот момент я осознал.

До конца своих дней я буду следовать за ней. Куда угодно.

Делать все, что угодно. Все, что угодно, ради нее.

Когда я приблизился к своему автомобилю на берегу реки, мои мысли вырвались из воспоминаний.

Пистолет. Кровь. Бриллиант.

Джулия.

Склянка с могильной грязью, зажатая в моей руке.

Это защитит нас от того, что я сделал.

Ради Джулии.

Глава 1

Уитни Дарлинг | 2023 год

Если я вернусь в Саванну, в Дарлинг-Хаус, то умру там.

Либо проклятие, которое я случайно наслала на свою семью, наконец настигнет меня, либо я потеряю сознание при виде Эфраима Каллагана.

Заколдованные.

Так обычно говорят.

Про Дарлингов и наше стекло.

Мы не можем точно сказать, что именно позволяет нам разговаривать с ним, или почему стекло вообще решило общаться с нами. Мы знаем только, что Уильям Дарлинг был первым. И стекло оставалось с нами из поколения в поколение, шептало на ухо избранным Дарлингам, рассказывая обо всем, чем оно желало быть.

И по мере того, как мы придавали стеклу форму, оно приумножало нашу удачу.

Заколдованные.

Так нас называли.

До проклятия.

Я пожевала губу и крепче сжала руль. По обе стороны от меня простиралось мрачное серое небо и бескрайнее золотистое болото. Я не могла припомнить более холодной и дождливой осени.

Почти на месте.

Мой пульс участился.

Когда Сет, мой близнец, умер, он забрал мое сердце вместе с собой. Он стал первой жертвой проклятия два года назад. А я во многом стала его второй жертвой.

Тогда мне казалось очевидным, что раз я пробудила проклятие, то оно будет преследовать не только меня, но и подвергать опасности близких мне людей. Поэтому, собрав свои вещи, я оставила своих близких и родовой дом и отправилась в лучшее из известных мне мест — Чарльстон, штат Южная Каролина.

Но, несмотря на мое отсутствие, моя семья страдала.

Из чувства вины и неуместной предосторожности я не вернулась ни на похороны моего шурина Калеба, ни когда у тети Розы случился инсульт, ни когда папа воспользовался возможностью поселиться в Париже и наконец-то навсегда оставил маму в покое.

Но в этот раз у меня не было выбора.

Я не могла пропустить еще одни похороны.

Только не эти.

Даже если бы это означало мой конец.

Не то, чтобы моя жизнь сложилась так, как я себе представляла.

В этом месяце мне исполнилось тридцать лет, и это было интересно. Если не считать проклятий, то этот рубеж стал границей между голубоглазой, самодостаточной девушкой, которой я когда-то была, и невротичной, суеверной трудоголичкой, в которую превратилась. Если бы жизнь шла по плану, как мечтала двадцатиоднолетняя Уитни, я бы уже была известным стеклодувом. Создателем изысканных хрустальных люстр. Входила бы в совет директоров компании Darling & Potter. Я была бы женой и матерью, и у меня оставалось бы время на такие светские мероприятия, как кофе в Clary's, игры в бридж-клубе на Гастон-стрит и волонтерская работа в школе моих детей.

Я тяжело сглотнула.

И главное — я была бы замужем за Эфраимом.

В голове промелькнул его красивый, задумчивый взгляд.

Я свернула на неприметную дорогу, которая быстро превратилась в плохо вымощенную извилистую тропу через узкие, поросшие деревьями островки леса, окруженные морем пожухлой болотной травы.

Тот, кто не знал здешних мест, мог подумать, что он свернул не туда и едет по дороге в никуда. Мало кто представлял себе маленький уединенный островок или дом, который ждал их чуть поодаль, скрытый от посторонних глаз.

Люди часто спрашивали дедушку, как ему удается держать нашу стеклодувную мастерскую так близко к океану.

А что, если начнется шторм? Вы же можете все потерять.

Он улыбался, кивал и говорил.

— Конечно, вы правы.

Но так и не сдвинул ее с места.

Впереди показались внушительные железные ворота. Они автоматически открылись при приближении моей машины, датчик, прикрепленный к солнцезащитному козырьку, все еще работал. Я проехала через затейливое металлическое творение и далее по частному мосту, соединявшему наш остров с материком.

Проехав по вымощенной подъездной дорожке мимо рядов распускающихся камелий и дремлющих азалий, я остановилась перед круговым подъездом к элегантному особняку в стиле греческого возрождения.

Дарлинг-Хаус.

Дом, который моя семья называла своим на протяжении целого столетия.

Несмотря на величественную меланхолию, белое четырехэтажное здание сверкало в лучах утреннего солнца, возвышаясь над ухоженной территорией и садами, которые с трех сторон уступали место диким болотам, а с востока — берегу Атлантического океана. Два массивных вечнозеленых дуба с раскидистыми ветвями, поросшими серым испанским мхом, стояли, как древние часовые, по обе стороны крыльца с колоннами.

Влажный соленый бриз трепал мой хвост, когда я выходила из машины и доставала свой багаж с заднего сиденья. Время замедлилось. Мой взгляд с тоской скользил по месту, которое снилось мне каждую ночь с тех пор, как я уехала.

Прошедшие два года не были к нему благосклонны. Дарлинг-Хаус выглядел как главный герой готического фильма. По подножию колонн полз слой нежно-зеленого мха, ступени перед домом были изношены и нуждались в мойке под давлением и свежей краске. Белые железные перила и карнизы Kehoe, украшавшие дом, облупились по углам. В огромных черных урнах, стоящих по бокам ступеней, не было цветов. Не было топиариев из самшита. На входных дверях не висели венки. Одинокие ржавые грабли стояли в конце крыльца, небрежно прислоненные к треснувшему стеклу в одном из окон гостиной.

В доме царила тишина. На всем острове.

Не было слышно лягушек. Ни цикад. Ни пения болотных птиц.

Только тишина.

И жуткое ощущение, что за мной наблюдали.

Я шагнула к крыльцу.

Я ожидала, что вся семья будет ждать на ступеньках моего прибытия, но приехала раньше, и никто не успел отреагировать.

Хорошо.

Я не была готова встречать весь клан Дарлингов сразу.

— Кто там? — тоненький голосок остановил меня, и я повернулась на пятках, чтобы увидеть хохолок ярко-рыжих кудрей, выглядывающий из-за пластиковой маски Джека-фонаря. Сине-белое полосатое пляжное полотенце развевалось за спиной мальчика, как плащ, и было закреплено на шее заколкой. Темно-зеленые чиносы обтягивали его худенькие семилетние ножки.

Я опустила солнцезащитные очки и уставилась на своего огненно-рыжего племянника Перси.

Даже в костюме для Хэллоуина я знала, что сын моей сестры в точности похож на своего погибшего отца, его волосы — пламенное напоминание о мужественном мужчине, которого внезапно и бессмысленно погубило проклятие, доставшееся ему только из-за брака.

От этой мысли сердце сжалось.

— Привет, Перси.

Его смелость иссякла, мальчик побежал прочь. Он взбежал по ступенькам и, взмахнув плащом, распахнул высокие двери.

— Она здесь!

Вот вам и тихое прибытие.

Мои губы скривились от визгливого крика, и я приготовилась к тому, что из дома хлынет поток родственников в льняных брюках, с седыми волосами и духами с запахом гардении.

Я стояла и ждала.

Проходили долгие секунды.

Ветер шелестел листьями вечнозеленых дубов и камелиями, выстроившимися вдоль подъездной дорожки у меня за спиной.

Никто не выходил.

Я уставилась на пару черных дверей, распахнутых в мрачном приглашении.

Ничего.

Я подошла к подножию ступеней, вглядевшись в верхние окна в поисках признаков жизни, и тут мое внимание привлекло какое-то движение.

Вспышка белого.

На меня смотрело осунувшееся, бледное лицо женщины, светлые волосы кольцами рассыпались по худым плечам.

Нога зацепилась за ступеньку, и я полетела вперед, тяжесть багажа вывела меня из равновесия. Мне удалось выпрямиться и снова посмотреть в окно.

Но ее уже не было.

Знакомый холодок защекотал шею, но я отогнала его.

Известно, что Саванна (штат Джорджия) — самое населенное привидениями место на Юге, если не во всей стране. Ее называли «Город, построенный на мертвецах». Название достаточно интригующее, чтобы в октябре сюда съезжались туристы со всего мира, чтобы совершить экскурсию с призраками и посетить одно из старых кладбищ. Но исторический район не имел ничего общего с Дарлинг-Хаусом.

Покачав головой, я пересекла крыльцо и вошла внутрь.

Изысканный интерьер был таким же, каким я его оставила.

Ну вроде того.

В воздухе витали ароматы кофе и бекона, пчелиного воска и старости. Возле входных дверей лежал веник из сушеной корицы, навевая воспоминания об уютных осенних месяцах прошлого. Стены цвета слоновой кости, покрытые старинными молдингами в виде картинных рам, поднимались на пятнадцать футов^2 к потолку, увенчанному еще большим количеством молдингов, и были усеяны бра с хрусталем, антиквариатом и мрачными картинами маслом. Полы из черного ореха тянулись от холла к двойной гостиной и далее. Внушительная лестница из белого мрамора, украшенная чугунными перилами, изящно поднималась на второй этаж, а затем уходила ввысь, на третий и четвертый этажи. Рассеянный свет лился через люстру Дарлингов над моей головой, заливая холл бледными, танцующими бликами.

«Добро пожаловать домой, Уитни Дарлинг», — прошептала она, голос ее был нежен и эфемерен в моей голове. Я улыбнулась в знак приветствия, как будто это был старый друг.

Когда я была маленькой, дедушка убедил меня, что калейдоскоп огней, отражаемый люстрой — это конец прекрасной радуги, которую можем увидеть только мы. Многие из Дарлингов, говорил он, могли видеть и слышать то, чего не могли видеть и слышать другие. Большинство посторонних признавали лишь то, что наша семья в худшем случае немного странная, а в лучшем — немного эксцентричная. Что же касается истинных уроженцев Лоукантри, знавших кое-что о мистических корнях здешних мест, то они смирялись с тем, что не понимали в нас.

Первой по ступенькам спешила моя мама. Ее кашемировый топ и брюки цвета слоновой кости элегантно облегали стройное тело, дополненные фирменной ниткой жемчуга на шее и маленькими золотыми кольцами в ушах. Даже в печали она была воплощением прибрежного шика. Ее белокурые локоны, ставшие серебристыми, были идеально уложены. Ее полные губы приятного нюдового оттенка, и, хотя я могла сказать, что утром она тщательно накрасилась, нельзя было отрицать ни кругов под глазами, ни красной, потрескавшейся кожи над верхней губой, натертой салфетками.

Она притянула меня в свои объятия, приглушенно вздохнув.

— Боялась, что ты не приедешь. Я почти не могу в это поверить. — Ее мягкий голос и уютный аромат ванильно-миндального лосьона окутали меня.

— И все же я здесь.

Мама отступила назад, на мгновение оглядев меня с расстояния вытянутой руки. Видела ли она лицо Сета, когда смотрела на меня, его каштановые волосы и большие, красивые глаза? Разбило ли это ее сердце, как разбивало мое каждый раз, когда я смотрелась в зеркало?

— Я рада, что ты здесь, — сказала она, ее самообладание пошатнулось. — Сломанная шея. Ты можешь себе представить? После всего, с чем боролся твой дед, так умереть.

— Тебе давно пора было вернуться домой, — проворчала тетя Адель из-за моего плеча, и я повернулась, чтобы увидеть ее, появившуюся из передней гостиной в плаще и огромной садовой шляпе. Она бросилась вперед и крепко обняла меня, а затем уставилась на мое лицо, словно ожидая, что на нем будут выгравированы все перемены моей жизни.

Ее сестра-близнец, тетя Роза, подкатила свое кресло поближе и одобрительно поцеловала тыльную сторону моей руки, ее волосы, похожие на вату, блестели в солнечном свете. Она выглядела крепкой, несмотря на недавно перенесенный инсульт, и смотрела на меня сияющими глазами.

— Я знала, что ты придешь, Уитни Дарлинг. Мне это приснилось.

Я наклонилась, чтобы обнять ее, испытывая чувство вины за то, что прошло так много времени.

Похлопывание по плечу заставило меня обернуться.

— Я так рада, что ты здесь. — Моя старшая сестра Эддисон радостно смотрела на меня. Мое сердце подпрыгнуло. Она была так похожа на Сета, что у меня перехватило дыхание. Только Эдди унаследовала цвет волос нашей матери. Ее изящный носик был более тонким, а голубые глаза сияли, контрастируя с медовыми светлыми волосами, рассыпавшимися мягкими локонами по плечам. Она была воплощенным изяществом. Внутри и снаружи. И как же я по ней скучала.

Она притянула меня к себе.

Ошеломленная, я отступила назад и уставилась на ее живот, обтянутый джемпером, не в силах подобрать слова.

— Я собиралась рассказать тебе, — произнесла она.

Адель скрестила руки.

— Сейчас с ней не очень-то погуляешь по парку.

Роза повернулась и снова взяла меня за руку.

— У нее будет девочка. С девочками все просто.

Адель фыркнула.

— С тобой было просто.

— Эдди, — сказала я. — Ты должна была хотя бы позвонить мне. Какой срок? Ты огромная.

Она закатила глаза.

— Спасибо, ты тоже отлично выглядишь.

— Я только имела в виду…

— Она знает, что ты имела в виду, — хмыкнула Адель.

— Сегодня восемь месяцев, — сказала Роза.

Потрясенная и отчаянно нуждающаяся в стакане воды, я направилась на кухню.

— Ничего, если…

— Господи, девочка просит разрешения воспользоваться собственной кухней. — Адель прошла мимо, пригласив всех следовать за собой. — У нас есть выпечка и кофе.

Эддисон обхватила меня за плечи.

— Я знаю, что ты имела в виду, Уит, — сказала она. — Я рада, что ты вернулась.

— Это всего на пару дней, — сказала я.

Эддисон крепче прижалась ко мне, но больше ничего не сказала.

Несколько часов спустя я стояла в дверях своей спальни. Позднее полуденное солнце заливало комнату золотым светом. В воздухе витал аромат ванили и жасмина.

На оштукатуренных стенах цвета слоновой кости, покрытых лепниной, висели большие картины в богатых рамках с изображением цветов, океана и неба. Бледный шерстяной ковер уютно укрывал полы из натуральной сосны. На окнах висели бело-голубые портьеры в стиле шинуазри, которые подходили к балдахину на моей старинной кровати.

Эддисон сидела на одеяле и смотрела на меня. Моя сестра, которой оставалось несколько недель до родов, выглядела такой красивой и довольной собой, какой я ее никогда не видела. Только теперь в ней было что-то более спокойное. Она стала сдержаннее, как будто жизнь настолько сбила ее с толку, что заставила следить за своими действиями. Я полагала, что потеря мужа может так подействовать на человека.

— Ребенок не от Калеба, — сказала она прямо.

— Хорошо. От кого же тогда? — спросила я, подсчитав в уме. Калеб скончался в декабре прошлого года. Он упал, когда вешал рождественские гирлянды на задней стене дома. Мой желудок скрутило при этой мысли. Какой жестокий способ умереть. — Срок восемь месяцев, значит…

— Фрэнсис.

Я сдержала вздох. Меня не было слишком долго.

— Лучший друг Калеба, Фрэнсис?

— Не говори так, — покраснела она. — Это сложно.

Я перебралась на кровать и села рядом с ней.

— Очевидно.

— После несчастного случая с Калебом он не отходил от меня ни на шаг, — сказала Эддисон. — Он ворвался в парадную дверь в ту ночь, когда это случилось, прошел через весь дом к тому месту, где я сидела на террасе. Взял меня на руки и прижал к своей груди. Я так сильно плакала, что думала, что умру. Но Фрэнсис удержал меня. — Ее глаза заблестели. — С тех пор он со мной.

— Я рада, — прошептала я, и мое мнение сразу же смягчилось. Фрэнсис был рядом, когда моя сестра больше всего нуждалась в ком-то. И это было больше, чем я могла сказать.

— Перси его любит, — искренне продолжала она. — Он ветеринар, и Перси постоянно приносит ему то одно, то другое раненое животное. Он такой нежный. И добрый. Фрэнсис… — ее голос прервался.

Я опустила взгляд, не в силах остановить слезу, медленно сползающую по щеке.

— Я никогда не винила тебя, — сказала Эддисон. — За то, что ты не приехала на похороны Калеба. Это было слишком скоро после Сета. Я знала, что ты не сможешь справиться с этим.

Ее слова, хотя и звучали как сострадание, больно ранили. Я потеряла своего близнеца из-за проклятия. Но она потеряла брата. А потом и мужа.

Я сжала ее руку.

За дверью раздался грохот, который испугал нас обеих. Я встала и выглянула в коридор. Одна из нескольких позолоченных рам, в каждой из которых висели семейные свадебные портреты, упала на пол. Я опустилась на колени и осторожно перевернула ее, проследив взглядом за крошечной трещиной, расколовшейся по центру защитного стекла. Со старой черно-белой фотографии на меня смотрели Уильям и Джулия Дарлинг, красивые и неподвижные, как и подобает светским львам Лоукантри.

Мама подошла, потом остановилась, как будто вид меня дома застал ее врасплох.

— Ой, эта рама все время падает. — Она взяла у меня из рук тяжелый предмет и аккуратно прислонила его к стене. — Я попрошу Фрэнсиса заменить заднюю часть. Она стареет. — Она вошла в мою комнату, жестом пригласив меня следовать за собой, подошла к кровати и положила одну из распухших лодыжек Эддисон себе на колени, массируя ее натренированными пальцами. — Ты собрала довольно большую сумку для двухдневной поездки.

Я пожала плечами.

— Я взяла всего понемногу. Вы же знаете, как переменчива бывает погода в это время года.

На стене тикали часы из слоновой кости.

Я присела на край матраса рядом с ними, и мои пальцы коснулись знакомого старого одеяла. Я указала на живот сестры.

— Есть ли еще какие-нибудь сюрпризы, о которых мне следует знать?

Перси влетел в спальню, все еще в маске для Хэллоуина и накидке из пляжного полотенца. Он застенчиво посмотрел на меня, а затем переключил свое внимание на маму.

— Фрэнсис говорит, что ужин готов. Он накрывает на стол.

Эддисон поцеловала маленького Перси в макушку, стараясь не задеть маску.

— Спасибо, сэр. Скажи ему, что мы скоро спустимся.

Мой племянник кивнул и вылетел обратно из комнаты.

— Он стал большим, — сказала я.

— Никогда не замечаешь, как быстро идет время. — Мама поджала губы и крепко обняла меня, а затем направилась к двери. — Давай, Эдди, дай сестре время освежиться к ужину, — она пристально посмотрела на меня. — Адель любит, когда все рассаживаются в пять часов.

— Я помню, — сказала я.

Эддисон остановилась, когда они вышли в коридор.

— Есть еще одна вещь, которую ты должна знать. Об Эфраиме.

Я подняла руку и умоляюще посмотрела на нее.

— Пожалуйста. Не сейчас.

Она мягко улыбнулась и кивнула.

— Увидимся внизу.

Я рухнула обратно на подушки, прислушиваясь к удаляющимся шагам, и зажмурила глаза.

Эфраим.

Все мое тело ожило при звуке его имени. Я попыталась сосредоточиться, не обращая внимания на то, что у меня все внутри сжалось от воспоминаний о его глубоком голосе, наполненном едва сдерживаемыми эмоциями. Мы только что сдались. Страсти. Одержимости.

Он поцеловал меня в саду, через несколько часов после того, как я нашла склянку с могильной грязью и имела глупость поднять ее с земли. А потом Сет умер.

Я представила себе его лицо, зеленоглазого мужчину, который почти стал моим.

Мои пальцы дрожали. Эфраим теперь ненавидел меня.

За то, что я ушла в самый разгар нашей боли.

И самое ужасное, что он был прав. Я не могла убежать от Дарлингов или от проклятия, которое следовало за нами по пятам.

— Обещай, что не будешь искать встречи со мной.

— Я не буду этого обещать, — прорычал он, его голос был грубым.

— Эфраим, пожалуйста. — Я вцепилась в его руку, не в силах поднять взгляд на лицо. — Пожалуйста.

— Я не позволю тебе уйти. — Он возвышался надо мной, сломленный и ужасающе красивый. Его пальцы сжали мои руки, удерживая меня на месте, как будто он мог заставить меня стоять здесь с ним вечно. От него пахло океаном, жестокой рекой и соленым пряным воздухом, который я вдыхала и выдыхала всю свою жизнь. Его изумрудный взгляд устремился на меня, ожидая. Он ждал, что я подчинюсь. Уступлю ему.

Но я была разбита вдребезги. Несмотря на то, что он упорно пытался удержать меня.

— Я не могу потерять и тебя. Не позволю тебе умереть из-за меня.

Его хватка усилилась.

— Я буду защищать тебя. Мы разберемся с этим.

Я привстала на цыпочки и прижалась к его губам нежным поцелуем, мое горло судорожно сжалось от сдерживаемых рыданий, вкус моих слез был одновременно острым и соленым на моем языке.

— Уитни. — Его голос был жестким.

Я не смотрела ему в глаза, когда вырвалась из его объятий и оставила его.

Глава 2

Уитни Дарлинг

Гостиная должна была впечатлять. Во время строительства Дарлинг-Хауса мой прапрадед Уильям не был классическим нуворишем, богатым бизнесменом. Он был художником, стремившимся утвердиться в закрытых слоях общества. Должно быть, он быстро понял, что на Юге красивый фасад — это все. Поэтому он не жалел средств.

Поскольку эта комната являлась одним из основных мест для приемов, он уделил особое внимание каждой ее грани. Сводчатый потолок возвышался над полом на целых двадцать футов^3, сверкал белизной и был украшен алебастровой лепниной. На стенах цвета слоновой кости располагались двенадцать искусно выполненных фресок, каждая из которых представляла собой оду культуре и фольклору Саванны. Среди них были и живописные изображения болота, и сверкающий фонтан Форсайт-парка, и картина, изображающая аллигатора, опрокидывающего рыбацкую лодку с широко раскрытой пастью, как у голодного морского чудовища.

Мой желудок скрутило. Эта картина навеяла нездоровые воспоминания о Сете и его последних жутких минутах в воде.

В детстве мы с ним больше всего любили эту картину.

Это было так похоже на Дарлингов — оставить ее для истории, несмотря ни на что.

Я еще не распаковала вещи. Потому что могла передумать и вернуться в Чарльстон, в свою шикарную квартирку на Митинг-стрит. Это, конечно, обрадовало бы Джеймса. Он умолял меня выпить с ним латте в кафе Harken сегодня утром, прежде чем я отправлюсь в путь. Мы дружили с тех пор, как десять лет назад вместе учились в Чарльстонском колледже, и нас объединяла общая любовь к южному прибрежному искусству. Он предложил мне удаленную работу по написанию статей и маркетингу для своего бренда Coterie, посвященного образу жизни в Лоукантри, в тот день, когда я сообщила ему о возвращении сюда. Теперь, поработав с ним, я поняла, что чувства Джеймса ко мне стали еще глубже. Он будет скучать по мне, пока я нахожусь в Саванне.

Но, как и со всеми остальными, я держала Джеймса на безопасном расстоянии.

Он не знал, что слишком сильная привязанность ко мне опасна.

Из кухни, отделенной от столовой буфетной-раздаточной, доносились шумные звуки.

Я сделала ровный вдох. Если за ужином не произойдет ничего странного или драматического, я смогу пораньше откланяться и лечь спать.

Посетить похороны.

Вернуться в Чарльстон.

Вот так просто.

Из холла в мою сторону шел высокий и уверенный в себе мужчина — один из самых красивых, которых я когда-либо видела.

Фрэнсис.

Его волнистые светлые волосы были небрежно уложены. Черная льняная рубашка на пуговицах облегала широкую грудь и узкую талию. Его челюсть была квадратной и твердой, а скулы — высокими и рельефными. Он изучал меня ледяными голубыми глазами, приближаясь и протягивая руку.

— Рад снова видеть тебя, Уитни, — сказал он глубоким, уверенным голосом с легким акцентом Лоукантри. — По тебе здесь скучали.

Я встречалась с Фрэнсисом один или два раза. Но никогда не думала, что он станет моим зятем. Я пожала ему руку, с радостью обнаружив, что его ладони покрыты мозолями. Мальчик из Саванны, у которого не было мозолей на руках, не мог быть правильным мальчиком из Саванны. Так говорил дедушка.

— Спасибо, — сказала я. — Эддисон поет тебе дифирамбы с самого моего приезда.

— Заслуженно, я уверен. — Его полные губы приподнялись в легкой улыбке, которая продемонстрировала четко очерченные ямочки на обеих щеках. Такая улыбка давала чувство защищенности и уверенности. В одно мгновение я поняла, какие чары он наложил на мою сестру. Он указал на длинный стол, затем выдвинул мягкий обеденный стул. — У нас есть около двух минут, прежде чем Адель начнет приносить сюда тарелки с едой.

Я присела, слегка улыбнувшись, когда он пододвинул мне стул.

Как по команде, Адель проскользнула через раздаточную с серебряным блюдом на одном бедре и хлебной корзиной на другом. За ней по пятам следовало облако восхитительного аромата, от которого у меня заурчало в животе.

— Надеюсь, у всех хороший аппетит, — сказала она. — Эта кукурузная каша пропитана жиром бекона, а креветки только что с лодки.

В комнату вкатилась тетя Роза в розовом платье с жемчугом, за ней следовал Перси, на голове которого красовалась хэллоуинская маска в виде добродушного призрака. Мама и Эддисон шли сзади.

— Мы здесь! — провозгласил Перси, подбегая к Адель и обхватывая своими маленькими ручками ее широкие бедра, обтянутые фартуком.

— Привет, милый Дарлинг, — сказала Адель, погладив его по рыжим волосам. — Ой, я забыла ложки для подачи.

— Вы, дамы, занимайте свои места, — сказал Фрэнсис, — я сейчас принесу их. Прежде чем Адель успела возразить, он уже прошел через раздаточную.

Я одарила Эддисон одобрительной ухмылкой.

— Фрэнсис милый.

— Ты даже не представляешь, — промурлыкала Адель. — Он и Эфраим — единственная причина, по которой нам удается поддерживать это место в рабочем состоянии. Ну, и Моника тоже. Пока она не бросила нас вместе со студией.

— Тетя, пожалуйста, — сказала Эддисон.

— Когда Эфраим будет здесь? — Перси подпрыгнул в своем кресле.

Я напряглась, почувствовав, как кровь отхлынула от моего лица.

Мама бросила взгляд в мою сторону.

— Эфраим не присоединится к нам сегодня, милый. Мы увидимся с ним завтра.

— На похоронах? — Перси выглядел очень разочарованным.

— Да, — сказала мама, ее голос немного дрогнул.

Фрэнсис вернулся назад и вонзил ложки в тарелки с креветками и кашей, а затем положил изрядную порцию в стоящую передо мной фарфоровую тарелку.

Я улыбнулась ему и положила салфетку на колени.

— Сначала мы должны благословить еду! — вскрикнул Перси.

— Конечно, простите меня, — сказала я.

Перси склонил свою маленькую головку, соединил ладони и зажмурил глаза.

— Боже, Отче наш, благодарим Тебя за твои многочисленные дары. Аминь.

— Аминь, — повторили за ним все сидевшие за столом.

— Теперь не дайте еде остыть, — сказал он. — А то призраки украдут.

Подавив смех, я поднесла ложку к губам. От пьянящего аромата сливок, бекона и чеснока у меня перехватило дыхание.

Раздался звонок в дверь.

— Кто бы это мог быть? — Адель начала вставать.

Фрэнсис поднял руку.

— Я открою.

За столом воцарилась тишина, каждый прислушивался, не раздадутся ли голоса за дверью.

— Конечно. Входите, сэр. — Из холла донеслось восторженное приветствие Фрэнсиса.

Ответный мелодичный голос, который я давно не слышала, заставил меня опустить ложку. Я рефлекторно оглянулась на стул Сета, чтобы взволнованно улыбнуться ему.

Но Сета там не было.

Вместо этого я встала, вежливо повернувшись, когда Фрэнсис появился рядом с человеком, о существовании которого я не могла позволить себе забыть.

Он был одним из тех, кем дорожили, с кем так трудно расстаться.

Годы были добры к Соломону Поттеру, хотя на его черной коже появились глубокие морщины, а плечи выглядели более худыми, чем я помнила. Он улыбнулся, когда увидел меня, его глаза все еще светились тем же светом, который заставил меня полюбить его в детстве.

Он был лучшим другом дедушки, не говоря уже о том, что являлся второй половиной Darling & Potter, компании по производству солнцезащитных очков класса люкс, совместно основанной двумя нашими семьями сто лет назад.

Мистер Соломон всегда улыбался, и от него так чудесно пахло океаном после дождя, трубочным табаком и теплыми прибрежными специями одновременно. На его шее висело костяное ожерелье. Он всегда говорил нам с Сетом, что это кости безымянного пальца его жены — он взял его после ее смерти, чтобы иметь возможность продолжать чувствовать связь с ней. Он говорил это так торжественно и часто, что мы никогда не могли понять, шутит ли он.

Соломон знал все о таинственных и диких вещах, о которых я боялась спрашивать. Дедушка Алистер говорил, что религия Соломона была древней — священной, не меньше. Магия, жившая на болоте, была не похожа на ту, о которой читаешь в сказках, и даже не похожа на странные отношения между Дарлингами и нашим стеклом.

Нет, болотная магия была иной — она таила в себе и проклятия, и благословения, а иногда и нечто среднее. Как, например, наша склянка с могильной грязью.

— Соломон, — я подошла к нему вплотную, и он тепло обнял меня. Он был мокрый от дождя, но мне было все равно.

Мое горло сжалось, а глаза защипало.

— Я принес тебе кое-что, Уитни Дарлинг, — прошептал он мне на ухо.

Я указала на ожерелье из сплетенных костей на его шее.

— Скажи мне правду. Это безымянный палец твоей жены?

Его глаза сверкнули, но в них промелькнула и грусть. И я подумала, не потому ли это, что я упомянула его жену, или из-за того, что он только что потерял дедушку. Может быть, и то, и другое.

Он вложил мне в руку колючий сверток, и я, не глядя, обхватила его пальцами, узнав текстуру и пьянящий аромат шалфея и кедра. Распространенный защитный амулет здесь, в Лоукантри, восходящий к ранним племенам коренного населения. И он работал.

— Мы держимся за тех, кого любим, как можем, — сказал он.

Я кивнула и наклонилась вперед, чтобы еще раз обнять его, когда раскаты грома потрясли дом.

Холодный ветерок защекотал мне шею.

Свет мигнул один раз. Дважды.

А затем погас, погрузив комнату в темноту.

— Никому не двигаться. Я зажгу свечи быстрее, чем вы успеете поймать кузнечика, — спокойно сказала Адель.

Глаза напряглись, чтобы приспособиться, и я услышала звук шагов тетушки по направлению к серванту.

— Вот что я вам скажу, — голос Соломона был глубоким и наполненным низким рокотом. — Эта штормовая погода — нечто иное. Я не помню более холодного и дождливого начала осени.

— Это, конечно, не традиционная осень в Лоукантри, — подхватила мама.

Вдруг свет мобильного телефона озарил комнату.

Адель окинула Фрэнсиса оценивающим взглядом, как бы определяя степень тяжести нанесенного ей оскорбления.

— Никаких телефонов в столовой, — только и сказала она. Но по появившимся морщинкам в уголках ее глаз, было видно, что она была рада помощи.

— Да, мэм, — Фрэнсис одарил комнату неловкой ухмылкой. Он встал со стула и двинулся в сторону Адель, осветив ей путь. Через несколько минут два старинных канделябра засияли светом множества мерцающих свечей.

За окнами лил дождь. Небольшой мост, соединявший остров с материком, наверняка затопило.

Я повернулась к Соломону.

— Похоже, ты здесь застрял надолго. Не хочешь поужинать?

— У меня на плите стоит свежий кофе, который будет готов через минуту, — сказала Адель. — Присаживайся, Соломон.

— Да, мэм, — сказал старик и опустился в кресло напротив меня.

Кресло Сета.

Я опустила взгляд на свои колени и сжала в ладони тугой пучок шалфея и кедра, который Соломон вложил в мою ладонь. Только что сделано. Пахло болотной магией. Как дикая природа.

— Нора, иди помоги мне на кухне, ладно?

— Конечно. — Мама мило улыбнулась Соломону, последовав за Адель.

— Как поживаете, мистер Соломон? — спросила Эддисон со своего стула рядом с Фрэнсисом.

— О, я в полном порядке, юная леди. Этот ребенок скоро появится, да?

Эддисон с нежностью коснулась рукой своего живота.

— В следующем месяце, можете в это поверить?

— Я так и думал, — Соломон полез в пиджак и достал еще один сверток, небольшой бархатный мешочек, и передал его Эддисон. — Я принес это специально для тебя и твоей милой малышки. Должно помочь в благополучных родах. Никогда еще не видел, чтобы это не сработало. — Он широко улыбнулся Эддисон. — Я видел больше детей, чем могу сосчитать, а это о многом говорит. Положи это под подушку, и все будет в порядке, ты понимаешь?

— Да, сэр, — кивнула Эддисон. — Спасибо.

— Мой хороший друг, Алистер, был бы рад познакомиться с этим ребенком. Он сам мне говорил. Был бы счастлив познакомиться с этим ребенком.

В комнате воцарилась тишина.

Мое сердце колотилось. Если бы Соломон начал плакать, я бы тоже потеряла контроль над своими слезами.

— Мама, бабушка на кухне, — заговорщически прошептал Перси. — Можно я сейчас открою Уитни секрет?

— Секрет? — Соломон вздрогнул.

— Возле комнаты тети Уитни был ангел, — спокойно объяснил Перси. — Я видел ее.

— Перси, достаточно. Это не разговор для обеденного стола.

— Ангел? — в голове промелькнуло воспоминание о женщине, которую я видела по прибытии — женщине в белом, которая смотрела на меня из окна моей спальни.

— Красивая женщина, — сказал Перси. — Она мне улыбнулась.

Соломон что-то неразборчиво пробормотал.

Моя сестра вздохнула и откинула голову назад, посмотрев в потолок.

— Фрэнсис.

— Перси, твоя мама просила тебя ничего не говорить. Это расстроит твою бабушку.

— Почему это должно ее расстраивать? — спросила я.

Эддисон скользнула по мне раздраженным взглядом.

— Потому что сейчас наша мама мало к чему относится с терпимостью. И меньше всего — к разговорам о призраках. Или проклятиях. С тех пор, как папа уехал в Париж, стало еще хуже.

Эддисон произнесла последнюю фразу так тихо, что я почти не услышала ее.

Я сдержалась, чтобы не спросить, появится ли мой отец на завтрашних похоронах. Конечно, не я одна. Но я, скорее всего, не до конца понимала, как уход моего отца отразился на маме, особенно сейчас. Я не винила ее за то, что она не хотела слышать ни о проклятии, ни о призраках, которых оно оставило после себя. Реальных или нет.

Соломон пристально посмотрел на меня через стол.

— Спасибо, Перси, — я снова сжала в руках пучок шалфея и кедра. — Мне нравится идея о том, что за нами присматривают ангелы.

— Мне тоже, — прошептал он.

Я встретила его доверчивый взгляд. Он так много потерял за свою короткую жизнь. Мое детство было безопасным. Детство Перси было отмечено проклятиями и потерями. Мне захотелось посадить его к себе на колени, крепко обнять и прошептать, что мне жаль, что меня не было рядом.

Мне захотелось сделать так, чтобы он чувствовал себя в безопасности.

Вернулись Адель и мама, неся поднос с кружками, печеньем и дымящимся кофе.

— Вот и все, мистер Соломон, — мама поставила перед ним кружку.

— Благодарю вас, мисс Нора.

Я снова посмотрела на Перси. Он выглядел совершенно довольным, раз уж ему удалось поделиться своим секретом.

— Завтра мы с тобой должны прогуляться на свежем воздухе. Ты можешь показать мне свои любимые места, где можно найти ракушки.

Эддисон покачала головой.

— Сомневаюсь, что у нас будет время. С похоронами.

Снова прогремел гром, заставив окна дрожать и стонать.

— Бог переставляет мебель, — сказал Соломон, его глубокий, ровный голос странно успокаивал, как отблеск свечи в темноте. — Мисс Уитни, я мог бы поговорить с тобой в кабинете Алистера?

Я удивленно выпрямилась.

— Конечно.

Он так резко встал, что бокалы на столе закачались.

— Ты имеешь в виду сейчас?

Адель указала на кипящий чайник на столе.

— Ваш кофе остынет.

— Не волнуйтесь, — Соломон поднял руку. — Это не займет много времени, а я чувствую острую необходимость сделать это.

Он взял в руки сверкающий подсвечник и вышел из комнаты.

— Ну, это странно, — сказала мама. — Уитни, ты знаешь, в чем дело?

— Конечно, нет. — Я поднялась со стула и последовала за Соломоном, ощутив на себе тяжелый груз любопытных глаз, когда выходила из комнаты.

Темнота коридора за пределами холла была всепоглощающей, почти заглушая мерцающий свет свечи Соломона. Он прошел несколько шагов вперед, прежде чем исчез в кабинете — комнате, которую дедушка Алистер охранял больше всех остальных.

В этой комнате хранились семейные тайны.

История. Записи о доблести и трагедиях, тихо спрятанные на страницах книг, которыми были уставлены стены.

Я поспешила догнать его, но у двери замешкалась, скрестив руки перед собой.

Когда я вошла, Соломон стоял возле дедушкиного стола, и свет свечи вырисовывал на его лице необычные тени. Он смотрел на меня полуночными глазами.

— В ночь своей смерти Алистер попросил меня передать тебе письмо. Он взял с меня обещание, что никто больше не увидит его. Ни адвокат. Ни друг. Ни твоя милая мама. — Он засунул руку в карман пиджака и достал небольшой конверт кремового цвета.

— Это мне? — мой голос звучал странно.

— Здесь действуют силы, мисс Уитни, которые ваш дедушка до конца своих дней пытался разгадать. — Он протянул мне письмо.

Я пересекла комнату и взяла его дрожащими пальцами.

Соломон кивнул и тихо выдохнул, как будто долго задерживал дыхание.

— Последнее желание исполнено. — Он поправил пиджак и шагнул к одной из стеклянных дверей на террасу. — Прошу передать мои извинения вашей семье. Я, пожалуй, пойду.

Я удивленно подняла на него глаза.

— Но мост. По нему нельзя будет пройти в течение нескольких часов. Пока не пройдет прилив. Было слишком много дождей.

— Не беспокойся обо мне. — Он подмигнул и поцеловал меня в лоб. Затем, не говоря больше ни слова, выскользнул наружу, в непроглядную темноту.

Я долго смотрела ему вслед, слушая грозу и чувствуя себя как во сне.

Еще вчера я сидела в своем офисе в Чарльстоне, окруженная городской суетой, а казалось, что до этого было миллион миль.

Я придвинулась поближе к канделябру, пляшущего света которого было достаточно, чтобы осветить надпись на конверте.

Моей Уитни

Я сглотнула и перевернула его. В центре красовалась кроваво-красная печать — личная монограмма Алистера, выгравированная в рельефном пузырящемся сургуче. Я просунула палец под верхнюю часть и сломала ее, затем медленными, механическими движениями развернула письмо. Прищурив глаза от боли знакомого изящного почерка, я начала читать.

Моя Уитни,

Ты не сможешь скрыть от меня свои истинные чувства, любовь моя, потому что я знаю тебя лучше всех.

Если перейти сразу к делу, то, боюсь, тебе, моя дорогая, придется нести на своих плечах бремя всех Дарлингов — прошлых и настоящих.

В Дарлинг-Хаусе скрывается тьма, и пока мы не искореним ее, проклятие нашей семьи будет преследовать тебя, как бы далеко и долго ты не бежала.

С того дня, как ты нашла талисман, эту жуткую склянку, наполненный грязью, с того дня, как мы потеряли нашего Сета, я искал ответы.

Старые дневники, фотографии, эпитафии — они были моими постоянными спутниками в поисках нашего освобождения. Но я стар. Мои руки и мой разум устали. Я знаю, что есть логические связи, которые я никогда не увижу.

Но ты, Уитни. Если ты продолжишь мой путь — если ты прислушаешься к шепоту стекла, то еще сможешь спасти нашу семью и наш чудесный дом.

Разрушь проклятие, пока оно не разрушило тебя.

Многое еще откроется тебе со временем.

Я молюсь, чтобы ты простила меня за то, что я вынужден сделать. Я не вижу другого выхода.

Будь добра к Эфраиму. Он отчаянно любит тебя.

Я тоже люблю тебя, моя дорогая.

Прислушайся к стеклу. Стекло помнит.

Наблюдай за люстрой.

И помни, что «П» — это преданность.

Я буду скучать по тебе.

Твой преданный дедушка,

Алистер Наполеон Дарлинг

Я долго смотрела на письмо, обводя глазами пляшущий шрифт, пока буквы не расплылись и слова не запутались. В правом виске появилась пульсация, и я помассировала его, зажмурив глаза.

Когда я открыла их, мой взгляд устремился к строке, от которой у меня ослабели ноги.

Будь добра к Эфраиму. Он отчаянно любит тебя.

Секунды превратились в минуты. Я перечитывала записку снова и снова, буря эмоций превратилась в коктейль из разочарования и растерянности. В горле пересохло. Сердце сильно билось.

Я сглотнула.

— Прости меня, дедушка.

Я протянула руку и поднесла письмо к открытому пламени свечи, наблюдая, как дымится бумага, и борясь с желанием выхватить его обратно, изучить, как он в последний раз написал мое имя, начертанное чернилами.

Но я не могла поддаться сентиментальности.

Дедушка не знал, о чем просил.

Я была проклята, и мое проклятие распространялось на тех, кого любила я. Оставаться в Дарлинг-Хаусе было слишком опасно для меня.

Мое сердце сжалось от боли, когда письмо воспламенилось. Я опустила его в медную чашу на столе и сквозь слезы смотрела, как оно вспыхивает и прогорает до черного пепла.

Дедушка не понимал.

Я была не той, кем он меня считал.

Это был Сет. Стекло любило его больше всех. А мой брат был далеко отсюда.

Завтра, после похорон, я собиралась вернуться в Чарльстон.

Вспышка молнии осветила небо за стеклянными дверями, и я обратила внимание на очертания фигуры в туманной дали, идущей вдоль болота.

Соломон?

Молния сверкнула еще раз.

Нет, этот человек не был похож на него.

Он двигался как…

Я прищурила глаза и попыталась разглядеть темную фигуру за колыханием поросших мхом вечнозеленых дубов и сердитыми струями дождя.

Еще одна вспышка.

Раздался гром.

И он исчез.

Глава 3

Уитни Дарлинг

Заросшая мхом земля была черно-зеленой и мягкой от утренней росы.

Густой туман, деликатно клубясь, окутывал кладбище Бонавентура тихими, неземными объятиями. Вечнозеленые дубы с ветвями, поросшими папоротником, стояли рядом со степенными магнолиями и царственными камелиями, и все они были неподвижны, как бы отдавая дань уважения безмолвному морю мрамора и гранита внизу.

Мы с семьей сели в первый из пяти рядов белых стульев, расположенных у основания мраморного мавзолея в центре участка Дарлингов. Меланхоличная скульптура прекрасного плачущего ангела скорбно склонилась над могилой Уильяма и Джулии Дарлинг. Первые корни нашего наследия лежали вместе, их кости переплетены навечно. Вокруг их могилы стояли небольшие надгробия, обозначавшие места упокоения родителей Алистера, а рядом с ними и его старшего брата, ушедшего из жизни молодым. Дяди и тети, которых я никогда не видела. Двоюродные братья и сестры, давно превратившиеся в прах. Всего камней было около двадцати.

Но не спокойное присутствие моих погибших предков приковало меня к креслу, не стук собственного сердца, отдававшийся в ушах. Не катафалк, припаркованный на приличном расстоянии, и не величественный черный гроб, подвешенный над свежей могилой. Я была странно оцепеневшей от всего этого. Механизм самозащиты, который, как я надеялась, продержится до тех пор, пока я не смогу убежать куда-нибудь, чтобы побыть наедине со своим горем.

Я сжала пальцы на коленях.

Нет.

Эта боль была другого рода.

Самого опасного.

Знакомый силуэт двигался ко мне сквозь туман, его приближение отмечали молчаливые взгляды каменных ангелов, пока он размашисто шагал мимо склепов и обелисков когда-то могучих людей, давно превратившихся в прах.

Черное пальто, сшитое на заказ, облегало его широкие плечи. Белая рубашка сияла в полумраке. Я почти могла разглядеть его сильную челюсть и черные волнистые волосы, касавшиеся воротника.

Мое дыхание участилось, пока он приближался. Каждый его шаг все сильнее натягивал между нами какую-то невидимую вибрирующую нить. У меня пересохло во рту.

Конечно, я знала, что Эфраим Каллаган будет здесь. Я пыталась подготовиться к этому, как к встрече с могилой, гробом или надгробием Сета, которое выглядело слишком старым и слишком прочно сидело в мягкой земле.

Но мой пульс бился, как у загнанного в угол кролика.

Эфраим был потрясающим.

Он был еще красивее, еще поразительнее, чем я его помнила.

Он замедлил шаг, приближаясь, его глаза смотрели на меня, пристально и недружелюбно.

Его губы скривились в холодной улыбке, и он посмотрел на меня сверху вниз, словно я была мухой в его амброзии^4.

— Уитни.

Его голос был как виски, стекающий в мое горло, он плескался в глубине и возвращал к жизни что-то мертвое внутри меня.

Я опустила солнцезащитные очки и попыталась быть с ним на равных в холодном оценивающем взгляде.

— Эфраим.

Его взгляд упал на мои губы.

Красная помада резко контрастировала с призрачной бледностью моей кожи, но без этого цвета я выглядела мертвой. И боролась с желанием съежиться.

Эфраим отвернулся от меня и кивнул моей матери, Адель, Розе и Эддисон рядом со мной. Затем обошел мой стул и встал рядом с Фрэнсисом, позади меня.

Мышцы на моей шее напряглись от усилия взять себя в руки, и я выпрямилась, выпустив длинный, тихий вдох, и мысленно посчитала до десяти.

Я понимала, почему он ненавидел меня.

Дело было не только в том, что я уехала.

Он думал, что я винила его в смерти Сета. За то, что он не успел вовремя добраться до брата, пока река и дикие твари не поглотили его навсегда.

Но это была моя вина. Если бы я не нашла ту склянку и не освободила проклятие, ничего бы этого не случилось.

Прошло почти два года с того дня, как Дарлинги упокоили моего близнеца. Или, по крайней мере, сделали вид, что упокоили: все мы столпились над вычурным каменным памятником Сету, торчащим из поросшей мхом земли.

Его тела там, конечно, не было. В могиле. Он был с дикими тварями. Его тело вырвали у нас ломающие и рвущие на части челюсти, а затем то, что от него осталось, унесло вниз темное, неумолимое течение реки.

В тот день Эфраим стоял рядом со мной, обхватив меня за плечи своими стальными руками, как будто он мог впитать в себя часть боли, которая грозила поставить меня на колени. Но это не помогло. Как ни старался, Эфраим не смог избавить Дарлингов от нашего проклятия.

Я зажмурила глаза и попыталась отогнать видение крошечной бутылочки, лежащей в центре мозолистой ладони Сета. Он был так очарован ей. Доказательство того, что легенда, которую Алистер рассказывал нам всю жизнь, о кладбищенской грязи, приносящей удачу и лежащей в основе легкого процветания нашей семьи, оказалась правдой. Но мы поняли это слишком поздно. В тот момент, когда склянка покинула свое место под домом, выкопанная ничего не подозревающим ландшафтным дизайнером, а затем поднятая с земли мной, наша удача умерла, уступив место проклятию.

Никто из нас не знал происхождения проклятия.

Как его остановить? Хороший вопрос.

Но в тот день, в день смерти Сета, когда он смотрел на старую пыльную склянку, то как будто знал. Что-то должно было произойти.

Мы и представить себе не могли, как быстро.

Как жестоко.

Но стекло знало.

Оно пыталось сказать мне. Только я не понимала.

Я выпрямилась в кресле.

Спустя всего несколько часов я смогу уехать. Вернуться в Чарльстон к Джеймсу и попытаться разобраться во всем с более безопасного расстояния. Я буду в порядке. Смогу держать свои эмоции в узде, если буду избегать Эфраима.

Я молча наблюдала, как они укладывали дедушку глубоко в землю. Так близко к тому месту, где лежал бы Сет, если бы нам удалось найти его тело, что они могли бы протянуть друг другу руки в темноте. Как бы то ни было, их жизни теперь были отмечены соседними мраморными надгробиями, искусно изваянными в старинном стиле, соответствующем Дарлингам, которые приходили и уходили раньше.

Такого, как Алистер Дарлинг, больше не будет. Задиристый джентльмен, он вырос бесстрашным и мужественным. Но он умел обнимать, целовать в лоб, писать стихи, попивая кофе у болота. У него был самый красивый почерк. И он всегда говорил правду. Всегда. Даже когда это ему дорого обходилось.

— Я буду скучать по тебе. — Я пробормотала эти слова, но звука не последовало. Я опустила подбородок и прижала кончики пальцев к губам, поблагодарив за солнцезащитные очки и широкополую шляпу. Уставилась на заостренные носки своих туфель.

Я не позволяла слезам пролиться.

Если бы они появились, я бы не смогла их остановить.

Изящная мужская рука обхватила меня и вложила что-то в мою руку.

Я выпрямилась. Носовой платок. Инициалы Э.К., вышитые черными буквами, смотрели на меня с четкого края.

— Спасибо, — прошептала я и промокнула щеку.

Не желая оглядываться на него, я подняла подбородок и устремила взгляд на случайный маленький камень в углу семейного участка, отчаянно желая на мгновение отвлечься. Что угодно, лишь бы не плакать.

Камень почти походил на надгробие, но он не был установлен как таковой, а находился на расстоянии и позади остальных надгробий. Я прищурилась и попыталась разобрать надпись, высеченную на гладком мраморе, но десятилетия влажного соленого воздуха сделали свое дело. Все, что там могло быть написано, было почти полностью стерто.

Пастор начал читать молитву, привлекая мое внимание.

Мы спели «Удивительную благодать».

А потом все закончилось.

Просто все.

Процессия родственников и друзей положила красные и белые розы на опущенный гроб. Кто-то протянул мне розу, и я крепко сжала ее. Не могла заставить себя встать, опустить ее в землю, где она завянет и умрет под тяжестью грязи и темноты.

Я смотрела на могилу, пока последний из присутствующих не повернулся и не ушел. Я сидела там в одиночестве еще долго, после того, как мама и остальные расцеловали меня в щеки и уехали в Дарлинг-Хаус. Только Фрэнсис ждал, чтобы отвезти меня обратно.

Ну, Фрэнсис и Эфраим, который все еще маячил за моей спиной, как разъяренный призрак, намеревающийся жестоко мучить меня.

Все остальные оставили свои розы и ушли.

Они не понимали.

Как только ты отошел от могилы в первый раз, это становится безвозвратным.

Фрэнсис что-то прошептал, и в ответ раздался тихий неразборчивый голос Эфраима.

— Идем, Уитни. — Рука сжала мое плечо, и я повернулась, чтобы увидеть мужчин, которые смотрели на меня сверху вниз, их глаза были мрачными, взволнованными и какими-то еще.

Я начала возражать, но от их тревожного взгляда у меня свело желудок.

Произошло что-то плохое. Что-то еще, кроме очевидного.

— Ты нужна своей матери, — сказал Фрэнсис. — Боюсь, что произошел инцидент.

— Что значит, в дом вломились? — голосом моей матери можно было содрать краску со стены.

— Кто-то силой проник в дом, мэм.

Я не думала, что офицер пытался язвить, но мама, конечно, не собиралась давать ему повод для сомнений.

— Не надо со мной так разговаривать, молодой человек. Я знаю вашего отца.

Щеки офицера слегка покраснели, а подбородок опустился на несколько сантиметров.

— Да, мэм. Мы просто реагируем на сигнал тревоги, полученный от вашей охранной компании. Нам нужно задать вам несколько вопросов. Я понимаю, что сейчас напряженное время.

— Вы так думаете? — моя мать указала через плечо на длинную вереницу черных внедорожников и автомобилей, которые пересекали мост через болото и въезжали на наш маленький остров. В Дарлинг-Хаусе будет проходить прием по случаю похорон Алистера, и никаких средств не жалели, чтобы сделать это событие достойным человека, занимающего высокое положение в обществе Саванны. — Ты можешь хотя бы попросить своего напарника выключить огни этой дурацкой патрульной машины и припарковать ее где-нибудь в менее заметном месте, чем лужайка перед домом? Ради всего святого.

— Да, мэм, — кивнул офицер, на бейджике которого значилось «Эванс», и передал по рации пожелания моей мамы.

— Спасибо, — сказала мама, выражение ее лица было слишком слащавым. — А теперь, если вас не затруднит, объясните, что произошло. Что-нибудь похитили?

— Мы так не считаем. Конечно, нам нужно получить от вас окончательный ответ. В доме осталось много ценных вещей, которые могли похитить. Мне кажется, что кто-то что-то искал.

— Что они могли искать? — раздался голос Эфраима из-за моего плеча.

— Ваше предположение может быть не хуже моего, сэр. Мы полагаем, что это как-то связано с мистером Алистером. Да упокоится он с миром. — Офицер Эванс неуклюже перекрестился, и я задалась вопросом, является ли он католиком или сделал этот жест, потому что подумал, что мы можем быть таковыми. — Самый большой беспорядок устроили в кабинете, — сказал он. — По всему полу разбросаны бумаги, книги вырваны с полок. Там просто катастрофа.

Мама начала плакать, ее хрупкие плечи вздрагивали и вздымались, как тогда, на кладбище.

Щеки офицера Эванса снова потемнели, и он посмотрел на меня с мольбой в глазах.

— Может быть, вам стоит все осмотреть, мисс Дарлинг?

— Мы вместе посмотрим, — сказал Эфраим.

— Прости? — я бросила на него взгляд, фактически нарушив клятву полностью его игнорировать.

Выражение лица Эфраима не допускало отказа.

— Как ты думаешь, кто управляет Дарлинг-Хаусом с тех пор, как ты уехала? Я больше тебя знаю о том, что нужно искать в этом кабинете.

— Вы оба идите, — сказал офицер Эванс. — После этого вы все сможете вернуться к своему приему. Это не займет много времени. — Он кивнул моей матери.

— О, дорогая, — воскликнула Роза.

Я похлопала маму по руке и велела Адель подойти и проводить ее в холл, куда через минуту должны были войти гости.

— Я позабочусь об этом. А ты иди и разберись с приемом.

— Спасибо, — вздохнула она, взяв Адель под локоть и вытерев нос скомканным носовым платком. — Никогда не пойму наглости людей. Кто может вломиться в дом в день похорон? Просто ужаснейшее воспитание.

Я прикусила внутреннюю сторону щеки, чтобы не закатить глаза. Мама умела свести все к этикету.

Офицер Эванс провел нас с Эфраимом в кабинет.

— Мы сделали фотографии и сняли отпечатки пальцев. В помещении можно навести порядок. Но я подумал, что было бы неплохо, если бы кто-нибудь привычный к этому помещению осмотрел его, прежде, чем мы уедем. Офицер Эванс положил руки на бедра. — Видите что-нибудь необычное? Кроме очевидного?

Эфраим осмотрел комнату, а я наблюдала за ним со смесью раздражения и зависти. И потому, что он оценивал кабинет, как свой собственный, и потому, что он был на сто процентов прав в том, что лучше с ним знаком. У меня были свои воспоминания. Но Эфраим был единственным, кто находился здесь последние два года.

— Минуточку, — он пересек комнату и подошел к нескольким высоким книжным полкам, на которых стояли нетронутые книги. Он взял с места один том и осторожно пролистал его, затем, поколебавшись, заглянул в щель, которую занимала книга, прежде чем задвинуть ее обратно.

Может быть, за полкой что-то спрятано? Я сделала мысленную пометку проверить это позже.

Эфраим повернулся к офицеру Эвансу.

— Кажется, все в порядке. Более дорогие тома целы, а сейф в шкафу выглядит поврежденным, но по-прежнему заперт. Что бы они ни искали, я думаю, у них закончилось время, прежде чем они нашли это.

Офицер Эванс кивнул.

— Что ж, если вы обнаружите пропажу, позвоните нам.

— Конечно, — сказал Эфраим.

Офицер Эванс остановился, когда мы подошли к двери, ведущей во двор, где ждала патрульная машина.

— Я сожалею о вашей потере, мисс Дарлинг. Мистер Алистер был прекрасным человеком.

— Спасибо, — сказала я. — Мы будем на связи.

Он приподнял шляпу и отвернулся.

— Минуточку, — позвала я его. — Сигнализация в доме молчит, когда никого нет дома, не так ли? Как вы думаете, что заставило злоумышленника уйти?

Офицер Эванс потер подбородок, его взгляд метнулся к затененным верхним окнам, и я подумала, что он мог бы сделать, если бы увидел, что на него смотрит призрак. Он пожал плечами.

— Наверное, их что-то спугнуло.

Глава 4

Прием после похорон был сплошным месивом из черных галстуков, пожатия рук, платков и дурно пахнущих лилий. Когда-то во время одного из семейных пикников на участке Дарлингов на кладбище Бонавентура тетя Адель рассказала мне, что лилии используются на похоронах, потому что их сильный аромат перекрывает затхлый запах смерти.

На похоронах Сета все было усыпано ими.

Дедушки Алистера тоже.

Я ненавидела лилии.

И сбилась со счета, сколько пожилых жителей Саванны заключали меня в хрупкие объятия с ароматом гардении и выражали соболезнования по поводу моей утраты.

Не зря я не ходила на похороны.

Я не выносила уныния. Не выносила промежуточного состояния, не могла быть подхвачена течением, которое несет тебя от конца чужой жизни к началу своей собственной, без него.

Корзины с цветами прибывали в дом ровной, красочной процессией. Одна из самых больших — от отца, который не успел вернуться в Джорджию к похоронам. Он утверждал, что его рейс отменили. Это было правдой, я проверила. Его композиция представляла собой показное буйство желтых маргариток, белых роз и розовых гвоздик. Вопиюще веселое. Пассивно-агрессивный шедевр.

Рядом с отцовским подношением стоял еще один букет — из ярких лилий, рассыпавшихся во все стороны, как нездоровые, благоухающие звезды. Я наклонилась поближе, чтобы прочитать сопроводительную открытку.

Каждый из нас — воплощенное наследие своей семьи. Для меня было большой честью работать под руководством такого художника. Я надеюсь, что скоро снова вернусь в Darling Glass.

Мне очень жаль, что я ушла.

— Моника

Мои брови сошлись. Никто не упоминал об уходе руководителя нашей студии, хотя Адель заговорила о Монике вчера за ужином. Конечно, моя семья уже давно перестала делиться со мной подробностями такого рода, предпочитая сводить наши разговоры к тому, как протекала моя жизнь в Чарльстоне. Моника жила с нами так долго, всю свою жизнь. Она была всего на пару лет старше меня и училась вместе со мной и Сетом с тех пор, как мы стали достаточно взрослыми, чтобы держать в руках духовую трубку. Она была постоянным сотрудником Darling Glass в качестве главного ассистента в студии, как и ее мать, и ее бабушка до нее.

Я не могла представить, что она когда-нибудь уйдет. Если только, конечно, все это не стало для нее слишком тяжелым. Неужели проклятие пришло и за ней?

Я посмотрела через плечо на маму. Она держалась, несмотря ни на что. Царственно стояла в своем сшитом на заказ черном платье, являя собой образ южной утонченности.

Столько раз я подходила к ней сегодня, намереваясь сообщить, что мне нужно возвращаться в Чарльстон. Утром меня ждали в офисе. Но каждый раз, когда я пыталась, не могла заставить себя произнести эти слова. Вместо этого предлагала принести ей что-нибудь, или посидеть с ней немного, передать сообщение тете Адель, которая была занята координацией работы кухни и удовлетворением потребностей самых знатных людей Саванны.

— Уитни Дарлинг, вы — само воплощение изящества, — комплимент прозвучал за моим плечом тоном, сводящим зубы от сладости.

Я повернулась, ожидая увидеть кого-то знакомого, мамину подругу или одну из моих тетушек. Но женщина, которую я никогда раньше не видела, смотрела на меня с высоты роста супермодели, в ее глазах сирены плескалось тщательно выверенное сочувствие. Она протянула мне нежную руку.

— Возможно, вы меня не помните. Я — Эванджелин Уокер. И была знакома с вашим покойным братом, Сетом. Мы с ним ходили на несколько свиданий.

Я пожала ей руку, с трудом пытаясь отыскать ее в мысленной череде женщин, с которыми Сет встречался на протяжении многих лет. Он был романтиком с развязностью южного джентльмена. В окружении Сета Дарлинга никогда не было недостатка в красивых женщинах.

— Да, я помню, — солгала я. — Очень мило с вашей стороны выразить свое почтение моему дедушке спустя столько времени.

Она улыбнулась идеальной улыбкой, и я на мгновение задумалась, настоящие ли у нее зубы.

— Ну, Эфраим был так близок Алистеру. Самое меньшее, что я могу сделать, — это выразить ему свою поддержку.

Я улыбнулась ей в ответ, надеясь, что мои щеки не покраснели.

— Эфраим?

Она нежно похлопала меня по плечу, как будто я была маленьким, растерянным ребенком, а она — красивой, покровительственной воспитательницей дошкольного учреждения.

— О, простите. Мы с Эфраимом теперь вместе. Я все время забываю, что вы все это время были в Чарльстоне и не в курсе событий.

Я сглотнула, окинув взглядом ее стройную фигуру, длинные каштановые волосы, идеальный, нежный изгиб губ. При росте чуть меньше пяти футов и четырех дюймов^5 я относилась к категории миниатюрных, с округлыми изгибами и такой короткой талией, что мои ребра тесно соприкасались с бедренными костями. Горе и одиночество ничего не сделали с моей талией, и, хотя обычно я не зацикливалась на ней, в этот момент все мои комплексы стремительно вырвались на поверхность. У меня было красивое лицо, но нельзя отрицать, что последние два года были тяжелыми. Они состарили меня, измотали, оставили изможденной и опустошенной. И у меня сложилось впечатление, что Эванджелин Уокер хотела, чтобы я обратила внимание на то, насколько разительным был контраст между ней и мной.

Я передернула плечами.

— Я действительно не была в курсе событий. Могу поклясться, что только недавно мама сказала мне, что Эфраим встречается с кем-то по имени Эшли. Наверное, она ошиблась.

Глаза Эванджелин стали еще холоднее, и я прикусила щеку, приняв бокал шампанского, который мне протянул официант. Я не любила лгать. Но эта ситуация вывела меня из себя.

— Я слышал свое имя?

Раздался рядом со мной голос Эфраима, когда я сделала глоток шампанского. Я поперхнулась, наполовину выдохнув напиток, и тут же была вознаграждена тем, что пузырьки заструились по моему носу.

Эванджелин ухмыльнулась, посмотрев на то, как я задыхалась.

— Мы с Уитни заново знакомились. — Она по-хозяйски просунула руку под локоть Эфраима и поцеловала его в щеку.

Я напряглась. Мне хотелось вырвать ее руку, закричать на нее, что она понятия не имела, что делала, кто такой Эфраим на самом деле, и кто такая я, и чем мы оба были друг для друга.

Страсть. Годы сильного желания и надежд, но судьба, которую мы заслужили, была уничтожена проклятием, которое не берет пленных.

Она не знала. И не могла знать.

Единственная причина, по которой мы с ним не были вместе, заключалась в том, что я ушла, чтобы обеспечить его безопасность.

Она стояла и смотрела на меня, как будто наше прошлое было мимолетной интрижкой.

Но я была его первой любовью.

А он был моей.

Слезы навернулись на глаза, и я с трудом сглотнула.

Осознав, как плохо я умела скрывать свои истинные эмоции, тут же сделала еще один глоток шампанского и направилась через всю комнату к тете Адель и толпе дам, украшенных тафтой и шелком.

— Извините. Кажется, я нужна там. — Я шагнула в сторону, старательно избегая жалостливого взгляда Эфраима, когда женская рука схватила меня сзади за руку и заставила остановиться.

— Уитни!

Я обернулась.

— О, Исла! — воскликнула я, немного слишком восторженно. — Я искала тебя!

Моя подруга заключила меня в объятия. Она сияла, светловолосая, естественная красавица, которая без особых усилий выглядела так, словно сошла с обложки американского каталога одежды. Искренняя и добрая, Исла олицетворяла собой все то, что я считала само собой разумеющимся в те легкие дни, когда жила в Саванне.

— Я тут кручусь, — сказала она. — Ты знаешь, как это бывает.

На самом деле я знала, что она имела в виду. Исла была из тех людей, с которыми все здоровались на подобных мероприятиях. Казалось, она знала каждого жителя Саванны по имени, и, в свою очередь, они обожали ее. Я готова была поспорить, что ей потребовалось двадцать минут дружеских приветствий, чтобы дойти от лужайки до холла.

Она вежливо улыбнулась Эфраиму и Эванджелин.

— Рада видеть и вас двоих. Клянусь, Эфраим, если я услышу еще об одной вечеринке Каллаганов, на которую меня не пригласили, то очень расстроюсь.

Эфраим очаровательно улыбнулся.

— Оплошность, которая больше не повторится.

— Хорошо, — сказала Исла, крепко притянув меня к себе. — Тем временем Ашер передает тебе привет.

Эфраим кивнул.

— Как твой брат?

— Так же, как и ты, поглощен своими делами. Он сейчас очень занят в пабе. Кто бы мог подумать, что наш маленький город Саванна станет международным туристическим центром?

— Люди ценят истинную красоту там, где ее можно найти. — Его глаза на мгновение переместились на мои, а затем сфокусировались на ком-то за моим плечом.

— Уитни.

Я повернулась и увидела, что на меня серьезно смотрит молодая женщина с каштановыми волосами, собранными в аккуратный хвост. Она нерешительно улыбнулась и сцепила руки перед собой. На ней было черное платье-футляр Lilly Pulitzer и короткая нитка жемчуга на шее. Если не считать очевидного горя, она выглядела такой красивой, какой я ее никогда не видела раньше.

— Моника! — сказала я, искренне удивившись.

— Рада тебя видеть, — ответила она, ее глаза покраснели и наполнились непролитыми слезами. — Мне так жаль твоего дедушку. Я любила Алистера, как…

Ее лицо сморщилось, и я бросилась вперед, заключив ее в крепкие объятия.

— Он тоже любил тебя, — сказала я. — Я рада, что ты здесь.

Она отстранилась и вытерла щеки носовым платком цвета слоновой кости.

— Я почти решила не приходить. После того, как ушла, я не хотела создавать еще большей драмы для твоей семьи. Но не смогла остаться в стороне. Я должна была сама убедиться, — она сделала паузу и два долгих глотка воздуха, — что его больше нет.

— Я понимаю, — сказала я. — Что бы ни случилось раньше, я уверена, что все понимают. Все уладится. Я обещаю.

Она кивнула, и скромная улыбка украсила ее фарфоровое лицо. Ее дружелюбный взгляд вернул меня в то время, когда мы были маленькими в Дарлинг-Хаусе, и больше всего беспокоились о том, не испортит ли дождь летний полдень.

— Прошу прощения, — прочистила горло Исла. — Тетя Уитни, Адель, кажется, зовет ее. — Она сжала мою руку, показав, что я должна пойти с ней. — Мы вас скоро догоним.

— Конечно, — сказала Моника, отойдя в сторону. — До скорой встречи.

— Нам тоже нужно подойти поздороваться. — Эфраим положил руку на тонкую талию Эванджелин и указал на группу мужчин, собравшихся возле рояля в углу. — Рад был видеть тебя, Исла. Передай Ашеру привет.

Эфраим твердо кивнул Монике, а затем, не взглянув на меня, увел Эванджелин в толпу.

Через несколько секунд Исла настигла меня на полпути через всю комнату.

— Извини, что я тебя так увела, но я подумала, что еще две минуты стояния в этой скороварке, и ты можешь самопроизвольно сгореть. — Она подвела нас ближе к месту, где стояла тетя Адель. — Твоя мама рассказала тебе, что сделала Моника в тот день, когда ушла из студии?

Я посмотрела на нее в замешательстве, почувствовав внезапную усталость.

Исла покачала головой.

— Нет, конечно, не рассказала. Она не хотела тебя расстраивать. — Она сжала мою руку и замедлила шаг. — Это было через несколько дней после того, как твой дедушка упал. У Моники случился срыв. Она разбила несколько заказов, ожидавших отправки. Потом ворвалась в дом и потребовала, чтобы кто-нибудь расследовал, что случилось с Алистером. Она настаивала на том, что его толкнули, и он не сам упал со ступенек студии. Она кричала на твою мать, что не чувствует себя в безопасности на острове, и что кто-то подглядывает, пока она работает. Прежде чем твоя мать смогла предложить решение, Моника уволилась. — Исла поджала губы, выглядя грустной. — Это было тяжело для твоей матери. Я знаю об этом только потому, что Эфраим рассказал моему брату, что произошло, и что он пытался убедить твою мать установить камеры наблюдения.

— Но она не хочет, — сказала я. — Она не верит, что они действительно частные.

— Именно, — сказала Исла. — Мы все знаем, как Дарлинги относятся к своей знаменитой потребности в уединении. Но все надеялись, что если ты вернешься домой, то сможешь образумить ее.

Я вздохнула.

— Боюсь, я последний человек, к кому мама прислушается. Она ведет себя так, будто я сделана из стекла, еще одна трещина — и я разобьюсь.

Взгляд Ислы смягчился.

— Я могу это понять. Мы все волновались за тебя, Уитни. Хорошо, что ты вернулась.

— Это только на выходные, — сказала я, стараясь не видеть разочарования на ее лице. Исла знала о проклятии. Она понимала, почему я держалась в стороне. Но от этого знания легче не становилось. — Мне нужно вернуться в Чарльстон.

При всем своем раздражении и нахлынувших воспоминаниях, прием по случаю похорон дедушки закончился так же внезапно, как и начался.

Словно повинуясь какому-то негласному общественному правилу, все скорбящие покинули наш маленький остров, переехав через мост и вернувшись к своей жизни в городе. Я испустила долгий вздох, когда Эванджелин и Исла сели в свои машины и потянулись за процессией. Исла обещала приехать ко мне на выходные, как только сможет. Я была так рада ее видеть, что не смогла отказаться.

— Мама, — сказала я, когда мы с ней стояли на крыльце с колоннами, окруженном вечнозелеными дубами и испанским мхом, и вежливо махали рукой, когда последние гости скрылись из виду. — Боюсь, мне нужно возвращаться.

Она покачала головой, затем протянула руку и сжала мою ладонь в своей, ничего не говоря.

— Мама, пожалуйста.

— Еще нет, Уитни Дарлинг, — она обратила на меня покрасневшие глаза. — Мы еще не закончили на сегодня.

Словно услышав ее, Эфраим вышел на улицу.

— Душеприказчик готов, Нора, — сказал он. — Я провожу вас, дамы, в кабинет.

— Спасибо, Эфраим, — мама взяла его протянутую руку. — Пойдем, Уитни. Не спорь, пожалуйста.

Я кивнула и смирилась с поздней поездкой. Мама выглядела такой измученной. Меньшее, что я могла сделать, это побыть с ней еще немного и молиться, чтобы проклятие не наказало нас всех за доброту.

Я шла за ними, не переставая изучать походку Эфраима, прямую и уверенную, и то, как его черный пиджак облегал его тело, словно был сшит на заказ. Без сомнения, так оно и было. Его волосы были зачесаны в аккуратную прическу, что было совсем не похоже на то, как они выглядели после того, как он провел день на болоте, на лодке с Сетом — растрепанные, лохматые и дикие. Он возвышался над моей матерью, но в его присутствии чувствовалась мягкость, защита, что побуждало меня подойти ближе, протянуть руку, переплести пальцы с его пальцами и прислониться головой к его большому плечу. Но мы продолжали идти на вежливом расстоянии. Молча.

Мы свернули за угол и вошли в кабинет Алистера. Там уже ждали остальные члены семьи. Кто-то собрал в аккуратные стопки разрозненные бумаги и папки, которые предстояло рассортировать и убрать. Невозможно было сказать, что комната недавно подверглась разгрому.

Сквозь многочисленные окна за столом Алистера проникал золотистый вечерний солнечный свет, и мое внимание привлек невысокий, непритязательный мужчина в хорошо сидящем на нем костюме в полоску, украшенном золотыми запонками. Он приветливо улыбался, оглядывая комнату.

Эддисон и Фрэнсис сидели в двух бархатных креслах возле двери, Перси у их ног решал кроссворд. Адель и Роза сидели неподалеку и жестом пригласили нас войти.

— Спасибо всем, кто пришел. Я — мистер Аллен, исполнитель завещания мистера Дарлинга. Знаю, что день выдался тяжелым. Однако, мистер Дарлинг был категорически против того, чтобы члены семьи и мистер Каллаган, — сказал он, устремив взгляд на Эфраима, — покинули Дарлинг-Хаус до того, как будут исполнены его последние желания.

— Давайте приступим к делу, — сказала тетя Адель, когда мы с Эфраимом заняли свои места возле стола Алистера. — Как ты уже сказал, день был долгим. И мне нужно позаботиться об ужине.

— Я помогу тебе, — отозвалась Эддисон.

— Мы все поможем, — сказала мама.

— Вы хоть представляете, сколько запеканок осталось в холодильнике после сегодняшнего дня? — спросила Роза.

— Да, хорошо. — Мистер Аллен прочистил горло. — Прежде всего. Завещание было составлено для мисс Эддисон и ее детей, а также для Адель и Розы, и, конечно, для дочери мистера Дарлинга, Норы. Если остальная часть завещания не будет учтена, часть средств, вырученных от продажи Дарлинг-Хауса, пойдет на покупку дома в историческом районе Саванны, достаточно большого, чтобы в нем могли жить все дамы вместе. Как они живут сейчас.

— Продажа Дарлинг-Хауса? — моя мать вскочила на ноги, ее лицо стало пепельным.

Мистер Аллен бросил на нее сочувственный взгляд и предложил ей сесть.

— Пожалуйста, миссис Дарлинг, это еще не все.

Мама опустилась на стул, и тетя Адель положила руку ей на плечо, пытаясь утешить, но не сумев скрыть беспокойства на своем лице.

— Что касается Дарлинг-Хауса и компании Darling Glass, и то, и то полностью и целиком принадлежали мистеру Дарлингу… — мистер Аллен снова прочистил горло.

— Могу я принести вам воды? — спросила тетя Адель.

— Нет, спасибо, мэм. Ну, — он достал носовой платок и промокнул лоб, — может быть, после того, как мы здесь закончим. Извините, но это очень необычно. — Он бросил нервный взгляд на Эфраима, а затем перевел взгляд на меня.

— Необычно? — спросила Адель.

— Да. То есть в настоящее время. То есть это совершенно законно — я проверял. Несколько раз.

— Что «это»? — нетерпеливый мужской тон Фрэнсиса пронесся по комнате, едва не сбив меня со стула.

Мое сердце заколотилось. В груди нарастало странное чувство. Оно уже было у меня раньше, давным-давно. До того, как мы нашли склянку, и все изменилось. Что-то должно было произойти, и я ничего не могла сделать, чтобы остановить это.

— Мне очень жаль, — сказал мистер Аллен. Он пристально посмотрел на бумагу в своих руках, затем начал читать. — Мистер Эфраим Каллаган и мисс Уитни Дарлинг должны пожениться, — его голос запнулся на слове «пожениться», — по крайней мере, на один год, и вместе управлять Darling Glass в качестве партнеров. Или не управлять вовсе.

Глава 5

Уитни Дарлинг

— Что вы сказали? — я наклонилась вперед в своем кресле, крепко сжав кулаки на коленях, чтобы они не дрожали. — Я не поняла.

Лицо мистера Аллена приобрело оттенок фуксии.

— Это значит, что если вы с мистером Каллаганом не поженитесь и не будете вести дела вместе, то никто не будет управлять Darling Glass. Вообще. Мистер Дарлинг оговорил, что если вы откажетесь, то все это место будет продано за разумную сумму штату Джорджия, — он прижал носовой платок к блестящему лбу, — и будет использоваться как заповедник и отель. По аналогии с островом Джекилл.

Я рассмеялась, пронзительно и истерично.

— Остров Джекилл. Как остров Джекилл? Дарлинг-Хаус? — я опять засмеялась. — Вы все это слышали? Остров Джекилл.

Мой взгляд метнулся к Эфраиму.

Он холодно смотрел на меня из своего кресла в другом конце кабинета, совершенно безучастный. Если не считать легкого подергивания челюсти, то по выражению его лица можно было предположить, что он просто услышал прогноз погоды. Он всегда был таким. Уравновешенным и контролирующим себя, несмотря ни на что. Даже то, как он сидел сейчас — одна лодыжка лежит на противоположном колене, плечи расслаблены, прижаты к твердой спинке кресла. Образ полного самообладания.

— Когда было обновлено завещание? — я почувствовала знакомый спазм у основания горла, отчаянно пытаясь успокоить свою нервную систему. Вспомнила технику, которой меня научили на занятии по психотерапии, и начала считать цвета в комнате. Синий.

Красный. Зеленый. Коричневый. Остров Джекилл. Замуж.

— Эти поправки были добавлены совсем недавно. После того, как мистер Алистер Дарлинг узнал о том, что его здоровье ухудшилось.

Снова короткое молчание. Перси хихикнул из другого конца комнаты.

— Сколько времени у них есть, чтобы принять решение? — спросила мама из-за моего плеча, в ее голосе прозвучали нотки, которые я не смогла разобрать.

— Сегодня до полуночи.

— Если они будут женаты в течение года, — сказал Фрэнсис, — то после этого они могут свободно развестись?

Мистер Аллен кивнул.

— С каждой минутой это становится все интереснее, — сказала Роза.

— Сейчас не время, Роза, — огрызнулась Адель.

— Вы обе, пожалуйста. Моя мать потянулась вперед и положила руку мне на колено. — Уитни, я понятия не имела обо всем этом.

Кровь стучала у меня в ушах, и я изучала замысловатые линии обюссонского ковра под ногами. Я не могла снова посмотреть на Эфраима, хотя чувствовала, что его пристальный взгляд буравит меня.

— Нам с Эфраимом нужно поговорить. — Я повернулась в кресле лицом к своей семье, выражение лиц которой варьировалось от удивленного до забавляющегося. — Нам нужно поговорить, — повторила я. — Наедине.

Моя мать встала и жестом пригласила всех следовать за ней через дверь в коридор.

Мистер Аллен тоже встал, крепко зажав под мышкой свой ноутбук. Он кивнул нам с Эфраимом, неловко вздернув подбородок.

— Я подожду в холле.

— Спасибо, — сказал Эфраим, наконец-то соизволив заговорить.

Дверь за ними захлопнулась, и я вскочила с кресла.

— Это твоих рук дело?

Его глаза сверкнули гневом, но челюсть слегка расслабилась, выражая удовлетворение.

— На что ты намекаешь?

— Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Это ты уговорил Алистера?

Эфраим встал и сократил расстояние между нами, все шесть футов^6 мускулов напряглись от негодования.

— Ты забываешь, что на мне уже лежит груз одной успешной корпорации и более тысячи сотрудников, которые отнимают у меня много времени. Приобретение доли в кустарном стекольном бизнесе вряд ли стоит в списке моих приоритетов.

— Не будь снобом, Эфраим Каллаган.

— Я хочу самого лучшего для этого места.

— И что же ты считаешь лучшим? Когда это ты приобрел право решать, что здесь должно быть сделано, а что нет? Ты не член этой семьи. — Я сразу же пожалела об этих словах.

Он гневно вскинул бровь.

— Несмотря на твое презрение, Дарлинги — это самое близкое, что я могу назвать семьей. Его взгляд прищурился. — Алистер беспокоился о будущем этого места с тех пор, как ты уехала. Он не мог на тебя рассчитывать.

— И он доверил тебе управление делами?

— Управлять делами — это то, чем я занимаюсь.

Мои колени подкосились, и я опустилась в кресло.

Эфраим вздохнул, как будто все это было тяжелым откровением.

— Он не удалил тебя из завещания. А оставил тебе половину. Управляй всем сама, мне все равно. У нас обязательства только на год.

— Ты так и не ответил на мой вопрос. Это была твоя идея?

— Я не мазохист, — усмехнулся он. — Что здесь ценного для меня? Трагедия? Обязательства? Мы с тобой не такие уж разные, Уитни. Ты не особенная в своей боли. Разница в том, что я думаю не только о себе, но и о других.

Его слова попали в цель. Но я сжала кулаки, сосредоточившись на том, как ногти впивались в ладони.

— Я сильнее тебя, — сказал Эфраим пренебрежительно. — Алистер знал это. Он также знал, что нам обоим, и тебе в том числе, потребуется некая юридическая ответственность, чтобы привести это место в порядок. По крайней мере, на первых порах, пока мы не создадим реальную инфраструктуру. Алистер был гордым человеком. Он не хотел, чтобы его наследие рушилось. Я создам траст для этой собственности. Ты поможешь найти людей, способных воплотить в жизнь задуманное, за исключением жуткого шепчущего стекла. Мы будем преподносить все так, как будто это было сделано по нашей инициативе. По истечении оговоренного года мы с тобой расстанемся.

Тиканье дедушкиных часов было единственным звуком.

— Так все и будет, Уитни. — Он встал перед моим креслом, возвышаясь надо мной.

— Эфраим, я…

— Это ответ «да» или «нет», Уитни. Или я делаю это, или ухожу. Ты знаешь, как это просто.

Но он ошибался.

Мне было нелегко все оставить. Ни Дарлинг Хаус. Ни мою семью, ни стекло.

Ни его.

Тяжелее всего было оставить его.

Но я уже уехала однажды. Он просил меня остаться. Умолял меня. Но я ушла.

Теперь он не обязан был помогать ни мне, ни Дарлингам. И тем не менее, вот он, берет на себя ответственность.

Я могла отказаться.

Но он знал, что я не откажусь.

Я вспомнила о записке, которую оставил мне дедушка, и о его таинственных извинениях за то, что вынуждал меня сделать.

Вот почему он извинялся.

Мне казалось, что, сбежав из этого места, я смогу защитить тех, кого люблю, и жить так, будто ужасных воспоминаний, как и самого проклятия, никогда не было. Но проклятия так не действуют. Ни одно из них так не работает.

Я тяжело сглотнула, приняв неизбежную правду. Если я собиралась избавить Дарлинг-Хаус от его призраков, то должна была выяснить, что происходит. И я должна была остановить это. Пока больше никто не пострадал.

— У нас нет всей ночи, Уитни. Чего ты хочешь?

Я посмотрела на него с презрением.

— Ты не имеешь права говорить со мной в таком тоне.

Он сделал шаг назад, приняв более непринужденный вид, и налил виски в граненый хрустальный бокал.

— Я не собираюсь погружаться в наши воспоминания. За прошедшие годы я устроил свою жизнь более чем хорошо. — Он откинул голову назад и осушил виски одним глотком. — Поверь, я не был одинок. — Он поставил стакан на стол, и его глаза просканировали меня от пупка до носа. — Я уверен, что и ты не была одинока.

В голове промелькнуло видение Эванджелин в объятиях Эфраима, и я встала, дыхание вырывалось неровными толчками.

— Как ты смеешь!

— Уитни, — злобно улыбнулся он, — а вот и ты.

— Я тебя ненавижу, — прошипела я, желая только одного — стереть с его лица это самодовольство.

— Ты забываешь, что речь идет не о нас. — Его изумрудные глаза смотрели на меня так пристально, что я чуть не отвернулась.

Почти.

— Знаешь, что последнее сказал мне твой дед?

Я покачала головой, от злости на глаза навернулись слезы.

— Он сказал мне, что любовь — это противоядие от хаоса.

Между нами воцарилось молчание, бесконечная пропасть, отягощенная грузом того, что могло бы быть.

— Один год, — прошептала я. — Один год. А потом ты больше никогда не увидишь моего лица.

— Хорошая девочка. — Эфраим прошел по ковру мимо меня и распахнул тяжелую дверь из орехового дерева, ничуть не удивившись тому, что мои тети, мать и Эддисон столпились прямо под ней, словно прижав уши к дереву. — Мистер Аллен!

— Да, сэр. — Душеприказчик тут же выглянул из-за угла, его щеки слегка покраснели.

— Мы договорились. Мы с мисс Дарлинг завтра же позаботимся о разрешении на брак.

— Спасибо, — заикаясь ответил мистер Аллен. — Это было бы прекрасно.

— Отлично. — Эфраим вежливо кивнул собравшимся. — Я проведу ночь в городе. Доброй ночи.

И, не оглянувшись в мою сторону, он вышел из комнаты, оставив за спиной Дарлинг-Хаус.

Глава 6

Уильям Дарлинг | 1922 | Шотландия

Волосы Джулии были золотистыми. Как солнце. Она носила их в красивой косе, ниспадающей на плечо. А ходила она мягко и уверенно, как и подобает девушкам из высшего общества. В ее глазах был огонь, а на языке — жизнь.

Я работал в поместье ее отца уже четыре года.

Вскоре после моего приезда она решила называть меня Уильямом, потому что так звали ее кота, а также любимого дядю. И потому что Дарлинг — не самое подходящее имя для молодого человека. Но она все равно называла меня Дарлингом, когда не задумывалась об этом. И мне нравилось, как это звучало.

— Дарлинг, — сказала она мне однажды, — я думаю, что тебе пора научиться правилам поведения за обеденным столом. Я буду учить тебя, когда ты не работаешь в конюшне, и тогда, возможно, папа пригласит тебя присоединиться к нам во время трапезы.

Я кивнул, хотя знал, что этого не произойдет. Но я никогда не отказывался от возможности провести с ней время. Она всегда вытирала платочком грязь с моих щек или поправляла воротник, как будто мне было важно, как я выгляжу. Я редко оставлял свою работу с лошадьми.

Теперь я был мужчиной.

Руки у меня были сильные, спина широкая и мускулистая. Я знал, как пользоваться руками. Как разгадывать головоломки. Я умел использовать не только тело, но и ум.

Я был рожден для труда. Для мозолей и пыльных волос.

Но бывали такие дни, когда утром, начиная с того дня, когда Джулия и ее отец забрали меня с улицы и поселили в своем сарае для лошадей, я слышал зов.

Голос.

Мягкий и добрый, как у Джулии.

И он всегда манил меня в мастерскую, где работал ее отец.

Он выдувал стекло. Размахивал этим материалом над головой, как великий фокусник. Я приседал на землю, заглядывал в щели дверей и окон и смотрел, как он превращает светящееся золотистое вещество в застывшие скульптуры, голубые как лед.

Стекло говорило со мной. И я часто мог предсказать, что получится, задолго до того, как оно начинало обретать форму. Магия стала моей навязчивой идеей.

Стекло. И моя Джулия.

— Я бы предпочел стеклодувную скамью, а не обеденный стол. Мне достаточно быть рядом со стеклом.

Не говоря ни слова, Джулия взяла меня за руку и потащила за собой, прошла через двор и поднялась по каменным ступеням, которые вели в хорошо оборудованную мастерскую ее отца.

Ее отец обернулся, его взгляд метнулся к руке Джулии, обхватившей мою.

Я вырвался из ее хватки и соединил запястья за спиной, быстро склонив голову перед человеком, который стоял между моим нахождением здесь и жизнью на улице.

У отца Джулии были на нее планы. И в них не было меня.

Грудь сдавило от этой мысли. От этой мысли у меня заныло в груди. Однажды придет другой мужчина. Красивый, светловолосый джентльмен. И он заберет у меня Джулию.

— Папа, — воскликнула Джулия. — Мы пришли спросить, не нужен ли тебе помощник. Уильям хорошо послужил тебе на конюшне. И мы хотели бы…

Ее отец поднял руку, остановив ее слова. Он перевел взгляд на меня.

— Уильям уже взрослый мужчина. Пусть справляется сам.

Я не был готов к такому резкому обмену мнениями. Я достаточно часто проигрывал это в уме, но сейчас смутился.

— Я благодарен за то, что занимаю место в вашем доме, сэр. И доволен своей работой с лошадьми.

Джулия бросила на меня раздраженный взгляд, который я скорее почувствовал, чем увидел краем глаза.

— Если ты доволен, то почему стоишь здесь и мешаешь мне работать?

— Я… я хотел бы узнать о стекле, сэр. Чтобы помочь вам. Если вы позволите.

— Почему?

Я глубоко вздохнул. Тихая энергия гудела вокруг меня, как будто воздух дрожал перед ливнем.

— Потому что оно зовет меня, — прошептал я.

— Что ты сказал?

— Оно манит меня, сэр, — сказал я, на этот раз более уверенно, вспомнив слова Джулии о том, что слово мужчины — это его честь.

Он кивнул.

— Мне это известно.

— Сэр?

— Не думаешь ли ты, что я не в курсе всех тех украденных минут, которые ты провел, наблюдая за мной? Я узнаю человека с судьбой в глазах, когда вижу его. Тебе нужно было только попросить. И теперь, когда ты сделал это, ты это получишь.

Джулия обняла меня за шею.

— Видишь, Уильям? Ты будешь учеником! У тебя будет профессия, настоящая и честная.

— Ты должен быть здесь завтра еще до восхода солнца, — сказал ее отец.

— Да, сэр. Спасибо.

— Хватит ухмыляться, вы оба. — Его взгляд не был таким суровым, как тон. — Джулия, тебя ждут уроки игры на фортепиано.

— Да, папа.

Джулия снова схватилась за мою руку, как только мы скрылись из виду.

— Я сплю? — я усмехнулся.

— Теперь ты станешь состоятельным человеком, Уильям. — Она сияла, как ангел, и мне было трудно сосредоточиться. — Ты знаешь, что это значит?

Я молчал, последствия произошедшего только начинали доходить до меня.

Она повела меня вокруг одного из садовых сараев, глядя на меня мерцающими глазами.

— Это значит, что у нас есть будущее. Дарлинг, мы можем быть вместе. Навсегда.

Она встала на носочки и положила свои нежные руки мне на грудь, а затем наклонилась вперед и подарила мне самый чистый и сладкий поцелуй в истории женских поцелуев. Ее губы были на вкус как весенний мед, и я только и мог, что не запутаться пальцами в ее волосах и не притянуть ее ближе.

Она опустилась на каблуки и подняла на меня глаза с таким ярко-алым лицом, что у меня заколотилось сердце.

— Навсегда, — повторила она.

А потом повернулась и побежала в сторону дома.

В тот день, когда к нам пришла беда, я был на другом конце города и закупал продукты. Выбор товаров был так же скуден, как и моя покупательская способность. Хотя беспорядки и волнения в основном улеглись, многие по-прежнему испытывали серьезные трудности после Великой войны. Отец Джулии слабел как в финансовом плане из-за неудачных вложений, так и в плане здоровья. Но я быстро освоил новое ремесло и превзошел все ожидания своего наставника. Уже через несколько месяцев ученичества я взял на себя основные обязанности стеклодува. Со временем, если я буду усердно работать и прислушиваться к стеклу, то верну бизнесу семьи Джулии былую славу.

Измученный, я свернул за угол на нашу улицу.

Запах дыма и шум голосов заставили меня остановиться.

По позвоночнику поползло ощущение ужаса.

Я стянул с плеча сумку и побежал.

Джулия.

Она стояла на улице, застыв, и смотрела на наш горящий дом. Пламя лизало крышу и, как вода, перекидывалось на стекло студии, трещало и лопалось от ярости.

— Джулия, где твой отец?

Она покачала головой, ее глаза расширились от страха.

Я взял ее за плечи.

— Где он?

— Мертв, — прошептала женщина из-за моего плеча. — Она говорит, что его убили воры. Зарезали его как свинью.

Мир стал красным.

— Это правда?

— Он не дал им того, что они хотели, — задыхалась Джулия. — Он не сказал им, где найти наши деньги. Они зарезали его и подожгли дом. — Она сильно задрожала.

— Они прикасались к тебе?

— Я пыталась спрятаться, но они нашли меня. То, чем они угрожали…

Ее подбородок дрожал, но она не плакала.

— Я отдала им все. Они забрали все, что у нас осталось. Дарлинг, они убили моего отца.

Приехала пожарная бригада. Мужчины бегали туда-сюда, пытаясь потушить пламя, но в основном стараясь уберечь соседние дома. Наш дом спасти было невозможно.

Я крепко прижал Джулию к себе.

Всю ночь мы смотрели, как догорает дом, пока он не превратился в тлеющие угли, а в мастерской остались лишь куски обугленного дерева и искореженного металла.

Я посмотрел на Джулию. За всю ночь она не издала ни звука. Не произнесла ни слова. Она почти не двигалась, только дрожала и смотрела, понимая, как и я, что все, что у нее было, исчезло. Жизнь, которую мы делили здесь, закончилась.

А стекло все это время шептало мне. Странные и прекрасные вещи.

Найди меня за морем. Посмотри на люстры.

Я прижался поцелуем к макушке Джулии.

— Поплачь, — прошептал я. — Горе останется и однажды убьет тебя, если ты не заплачешь.

— Ты ведь знаешь это, правда, Дарлинг? — ее дыхание сбилось, затем перешло в короткие выдохи, пока худые плечи не опустились, и целый океан слез не хлынул из ее глаз. Она плакала и плакала. И вот, наконец, она остановилась. — Мы будем вместе, — сказала она.

— Навсегда.

Улаживание наших дел не заняло много времени. На деньги, которые отец Джулии оставил в банке, его похоронили, а нас с Джулией поселили, одели и накормили на несколько недель после пожара. Смерть отца расследовалась, но улик для этого было мало. Жестокие воры не были редкостью.

Я сказал Джулии, что нашептало мне стекло, что я должен найти его за морем.

Мы надеялись купить билеты на пароход «Констанс», идущий в Америку. Но когда мы пришли на пристань, у нас не хватило нескольких фунтов.

— Уильям, корабль отходит через час. Мы никак не успеем собрать деньги. — Она вытащила из-под платья длинную нитку жемчуга — единственную вещь, которую ей удалось сохранить. — Я могу продать жемчуг. Возможно, другому ожидающему пассажиру.

— Спрячь его. Если кто-то увидит, то попытается его украсть. Ты не продашь последнее, что у тебя есть в этом мире. — Я окинул взглядом доки, ища вдохновения, которое должно было нахлынуть на меня. — В таких вопросах всегда есть выход.

— Мы могли бы спрятаться.

Я нахмурился.

— Не стоит рисковать.

— А какая альтернатива?

— Их много, — сказал я. — Мы не собираемся отступать.

Она вздохнула, и я заметил круги под ее глазами.

— Присядь на один из этих сундуков. — Я указал на груду багажа, ожидающего погрузки на корабль. — Я достану нам билеты на борт. А ты не двигайся с места.

— Уильям, ты ужасно властный.

— Все, что мне нужно — это не потерять тебя. Жди здесь, и я вернусь раньше, чем ты успеешь оглянуться. Поклянись мне.

— Ладно. — Она закатила глаза и надула губки так, словно не будет разговаривать со мной до конца дня. Я поцеловал ее в щеку и скрылся в толпе.

У меня хорошо получалось растворяться в толпе.

По крайней мере, в этот раз мне это удалось.

Мои руки были быстрыми, когда мне это было нужно.

Мы поднялись на борт корабля за мгновение до его отплытия под именем господина и госпожи Шевалье. Кто были настоящие Шевалье? Мы никогда не узнаем. Но мы благодарили их в своих молитвах в течение многих месяцев. Их посадочные талоны, а также чудесный рюкзак с вяленой говядиной и вареным картофелем, стали катализатором нашей жизни в новом мире.

— Уильям, я не буду спрашивать, как тебе это удалось, если ты пообещаешь, что больше никогда так не сделаешь.

— Я буду беречь тебя. Это единственная клятва, которую ты получишь от меня.

Она сморщила нос и опустилась на кровать.

— Она такая мягкая, — вздохнула она. — Я могу закрыть глаза и спать, пока мы не доберемся до Америки.

Я смотрел на нее сверху вниз, лаская взглядом ее шею, грудь, талию. Она была такой красивой. И храброй. И умной. И доброй.

— Я люблю тебя, — прошептал я.

— Тебе придется говорить громче.

— Выходи за меня замуж, — сказал я.

Ее глаза распахнулись.

— Что?

— Будь моей женой.

Джулия улыбнулась.

— Я тоже люблю тебя, Уильям Дарлинг.

Старый пастор, имя которого я так и не запомнил, обвенчал нас два часа спустя. Мы втроем с его пожилой женой расположились на палубе, запах соленой воды и свободы щипал нос и слепил глаза, пока мы произносили клятву. Джулия надела свой жемчуг.

На корабле было тихо, а в маленькой комнатке, которую мы занимали, едва хватало места, чтобы вытянуть руки. Но в ней была мягкая кровать, и это была единственная деталь, которая нас с Джулией волновала.

Она покраснела, когда я впервые увидел ее обнаженной. А потом покраснела еще больше, когда я тоже оказался голым.

— Ты не знаешь, что делают со мной твои глаза. — Я провел пальцем по ее красивой челюсти. — Ты смотришь прямо в мою душу.

Она кивнула.

— С самого начала.

Она поднялась и прижалась своими губами к моим. А потом забрала меня на небеса.

Мы сошли на берег через две недели холодным утром в среду. Дождь лил крупными каплями, полностью промочив нашу одежду и волосы. Бедная Джулия сжалась в мокрой куче одежды. Нам нужна была еда. Нам нужно было убежище. Нам нужно было избавиться от этой проклятой сырости.

Мой взгляд скользил по серому переулку, по телегам, автомобилям и лошадям, так же уставшим от дождя, как и мы.

Джулия подняла на меня большие вопрошающие глаза. Я увидел в них страх. И беспокойство. И изнеможение.

Она была такой доверчивой и дорогой. Такой уверенной и надежной.

Я повернулся и ударил ногой в стену грузового отсека у нас за спиной.

— Уильям, не надо. Мы не можем позволить нашим эмоциям захлестнуть нас. — Она встала и положила руку на мою, ее замерзшие пальцы дрожали на тонком хлопке моей рубашки.

Я взял ее маленькие ладошки в свои и поднес к губам.

— Я предложу помочь разгрузить багаж с корабля. Это может занять некоторое время, но я смогу заработать достаточно для ночлега.

— Я тоже пойду. У нас будет в два раза больше.

— Они никогда не позволят, милая. Даже если бы ты не была женщиной, ты слишком слабая.

— Я что, должна сидеть в стороне и ничего не делать?

— Пока. — Я указал на офицера, который, похоже, отвечал за разгрузку корабля. — Я поговорю с ним и объясню наше положение. А ты постой в тепле в судовом отсеке, пока я работаю.

— Но Уильям…

— Не спорь. — Я сжал ее руки. — Времени нет. Я найду для нас дорогу. Один день труда — и я превращу его в пожизненную прибыль. Я обещаю тебе.

— Но…

— Я обещаю.

Она кивнула. Ее глаза наполнились слезами.

— Мне так холодно.

— Я знаю, любимая. После сегодняшнего дня тебе больше никогда не будет холодно.

— Жемчуг моей матери.

— Мы никогда не расстанемся с ним. Однажды ты наденешь его с красивым платьем, в своем красивом особняке на берегу моря, на красивой вечеринке с красивыми людьми, и я буду танцевать с тобой. Только с тобой. И скажу тебе, как прекрасно ты выглядишь в своем жемчуге.

По ее щеке медленно скатилась слеза, и я смахнул ее, заменив поцелуем.

— Иди в корабельную контору и посиди у камина. — Меня всего трясло, когда я смотрел, как она уходит от меня. Я не сводил с нее глаз, пока не убедился, что внутри она в безопасности, а затем повернулся и направился к причалу.

Прошло много времени с тех пор, как я был мальчишкой на улице. Но не так давно, чтобы я не помнил, как все происходит. Я знал, как найти тех, кто отвлекается. Глупых. Тех, кто носит сумочку слишком беззаботно.

За час я собрал достаточно денег, чтобы обеспечить нас жильем на целую неделю. У меня было достаточно времени, чтобы найти художников по стеклу и фабрики, где я мог бы вернуться к своему ремеслу. Стекло обеспечит нам безопасность.

Я был уже на полпути к Джулии, когда крепкая хватка оттащила меня назад за плечо.

— Полегче, сынок. Мы уже давно за тобой следим. — И тут жестокий холод металлического наручника сомкнулся на моем запястье.

Стены тюремного дома были старыми. И сырыми. В воздухе витал запах затхлости и немытых тел. В чугунном камине в углу потрескивал огонь — единственный источник тепла.

Нетронутая тарелка с хлебом и морковью стояла на конце деревянной скамьи, на которой я растянулся. Я уставился в потолок, думая о том, как все исправить. И о том, сможет ли Джулия простить меня, если мне это удастся.

Если, конечно, я смогу ее найти. С проклятием я зажмурил глаза, в тысячный раз отгоняя от себя все ужасные образы того, что могло с ней произойти.

Дверь со скрипом открылась на старых петлях, и по коридору быстро пронеслись мягкие шаги, сопровождаемые вульгарными криками и свистом из соседних камер.

Я сел.

— Джулия, что ты здесь делаешь?

Ее глаза были красными и опухшими, как и нижняя губа, как будто она ее нервно жевала. Ее золотистые волосы блестели в тусклом свете лампы. На ней было новое платье. Оно было на порядок дороже того, что мы могли себе позволить.

— Я пришла, чтобы вытащить тебя. — Ее голос дрожал, она задыхалась.

— Боюсь, все немного сложнее, милая.

— Не в этот раз. Кое-кто заплатил за твое освобождение. Он убедил пострадавшие стороны отозвать свои претензии, поскольку никакого серьезного вреда нанесено не было.

Я вскочил на ноги.

— Джулия, ты продала свой жемчуг?

Она покачала головой.

— Один человек. Мы уже встречались с ним однажды. Или, по крайней мере, я. На корабле. Он путешествовал со своей сестрой. Я увидела их на улице после того, как ты не вернулся. Он помог мне найти тебя.

— У этого человека есть имя?

— Гораций. Леру. — Ее голос оборвался на полуслове. Боже, она выглядела такой усталой.

Чувство вины вновь захлестнуло меня.

— Похоже, он очень любезен.

— Он такой. Так и было, — сказала она. — Он хочет встретиться с тобой.

— Почему?

— Он меценат. Едет домой в Саванну, и они с сестрой хотят, чтобы мы поехали с ними.

— Джулия, так не бывает.

— Я знаю. Но если это поможет тебе выбраться, то мы сделаем это, а остальное решим потом.

— Ты не говоришь мне всего.

— Я говорю тебе то, что важно, Дарлинг. Ты свободен.

Крепкий офицер прошел по коридору и вставил ключ в замок рядом с бедром Джулии. Дверь со скрипом открылась, и я вышел.

— Ты в порядке? — я обнял ее.

— Теперь да. Давай уйдем отсюда.

Глава 7

Уитни Дарлинг

Я уставилась на балдахин над кроватью, обводя глазами ткань в стиле шинуазри и размышляя, кому позвонить в первую очередь — Джеймсу в офис или моему психотерапевту. Мне нужно было сообщить каждому из них, что я не вернусь в Чарльстон так скоро, как предполагала.

Я не стала говорить им, что выхожу замуж.

Потому что на самом деле не собиралась этого делать.

Меня не беспокоило, что я уже согласилась. Я всегда могла бы возразить, что это принуждение.

Я пожевала нижнюю губу, представив себе лицо Джеймса, если бы я сказала ему правду. Промелькнет ли в его глазах боль? Потеря? Во многих наших с ним ночных беседах в офисе Coterie я всегда настаивала на том, что брак — это не для меня. И видела намеки на его разочарование. Джеймс вел со мной долгую игру. Пытался завоевать меня. И мы оба это знали.

Что бы он сказал сейчас? Он бы спорил? Отправлю ли я ему приглашение на свадьбу? Я со вздохом закрыла глаза.

После отъезда Эфраима в тот вечер меня окутало какое-то семейное облако заботы. Болтовня о деталях и обещаниях. Нежные руки на моих плечах и поцелуи в щеки. Мама наблюдала за мной внимательнее всех. Как будто я была раненым животным, которое нельзя преждевременно вернуть в дикую природу.

Тетя Адель и тетя Роза тут же разразились тирадой о том, что причина брака должна оставаться в строжайшем секрете, а о помолвке как можно скорее нужно сообщить в газетах. Пышная свадьба состоится на лужайке у реки, а прием — в бальном зале. Я надену оперный жемчуг Джулии Дарлинг — любимая традиция невест Дарлингов.

Но я не была невестой.

Не на самом деле.

Реальность, в которую я попала, была совсем не похожа на те давние мечты, на основе которых я когда-то надеялась построить свою жизнь.

Поверь мне. Я не был одинок.

Я тяжело сглотнула при воспоминании о резких словах Эфраима, о том, как скривились в усмешке его губы, когда он произносил их.

Он целовал меня этими губами.

Мой первый поцелуй.

Но сейчас, в этой ситуации, я не питала иллюзий.

Не мне помогал Эфраим, соглашаясь на условия, оставленные в завещании дедушки. Он не смог спасти ни свою семью много лет назад, ни близких мне людей. Но он мог спасти Дарлинг-Хаус. Наше наследие. Наследие, которое приняло его, накормило, дало ему дом и место, где он мог бы жить, когда он потерял все.

После всего этого времени и всего, что произошло, он был привязан к этому дому.

Так же, как и я.

Укол вины заставил меня перевести дыхание.

В голове проносились мысли о том, что будет, если придерживаться соглашения. Что будет с моей квартирой в Чарльстоне? Я любила свою квартиру. Работа, карьера и репутация, которую я создала себе в Святом городе, были предметом моей гордости. Дружба с Джеймсом. Сослуживцы и стажеры, которые помогали мне выжить после стольких трагедий. Моя жизнь в Чарльстоне стала моей скорлупой. Убежищем, к которому я привязалась.

И это соглашение, эта глупость ставили все это под угрозу.

О чем думал дедушка?

Достаточно было попросить меня помочь разгадать тайну, скрывающуюся за проклятием. Я поняла эту просьбу. И подумала бы о том, чтобы выполнить ее.

И про стекло. Я с удовольствием руководила предприятием по производству солнцезащитных очков Darling & Potter на Ривер-стрит в центре города и нашей командой стеклодувов, работающих в бутике. Я могла бы принять на себя ответственность за то, чтобы постоянно говорить со стеклом. И могла бы вернуться, чтобы руководить традиционным стеклодувным производством здесь, на острове, где по-прежнему собирались наши знаменитые люстры и изделия на заказ. Я могла понять его глубокое желание всего этого.

Но выйти замуж за Эфраима? Почему это было необходимо? Неужели дедушка думал, что сможет восстановить мою прежнюю жизнь из-под земли, как какой-то волшебный кукловод, дергающий за ниточки и сочиняющий свою собственную версию моего счастливого будущего?

У меня сжалось сердце. Все было не так просто.

Насколько я знала, в завещании не было никаких оговорок относительно того, как должен выглядеть брак с Эфраимом. Это была скорее формальность. Договор.

И это была та лазейка, за которую я ухвачусь.

Он не будет настоящим.

Не будет никакой совместной жизни.

Никакой близости.

Никакого секса. В голове промелькнул образ: мощная фигура Эфраима, его руки и губы, ласкающие мою щеку, шею, мою…

Я задохнулась и села, перекинув ноги через край кровати. Заставила свое сердце биться медленнее и взглянула на маленькие латунные часы на прикроватной тумбочке. Было уже за полночь. Большинство членов семьи легли около десяти. Внизу было пусто. Тихо.

В желудке заурчало, и я прижала руку к животу.

Я так и не смогла поесть. Даже когда тетя Адель предложила мне свежий ломтик даниша со сливочным сыром и чай. Мой любимый.

Вскоре после этого папа прислал смс: «Сочувствую твоей потере, дорогая». Это уничтожило последние остатки аппетита.

Я вздохнула. Лежать без сна в постели, перебирая в памяти свой ужасный день, только усугубляло страдания, а я не хотела погрязать в этом.

Через несколько минут, накинув на ночную рубашку белый шелковый халат и надев бархатные домашние туфли, я открыла дверь и бесшумно вышла из своей комнаты.

Здесь воздух был холоднее. Намного. В длинном коридоре выстроились ряды дверей. Большинство из них вели в другие спальни, одна — на старую служебную лестницу, другая — в игровую комнату. Эддисон, Сет и я проводили там много часов, когда были маленькими. Исла тоже. И Моника — в те годы, когда она и ее мать жили здесь, на острове.

Теперь ею пользовался Перси. А скоро там появится новый ребенок. Дни, когда мы бегали по этому коридору из комнаты в комнату, смеялись и представляли себя разными фантастическими существами, казалось закончились вечность назад, и теперь они были не цветными, а блеклыми, и воспоминания всплывали фрагментами, как стоп-кадры.

За спиной послышался шелестящий звук сатина. Забыв о своей старой привычке игнорировать ночные звуки, я оглянулась через плечо.

Там ничего не было.

Не то, что бы я могла увидеть. Но ощущение, что за мной наблюдали, вызвало холодное покалывание в пальцах рук и ног. Был ли это ангел, о котором говорил Перси?

Здесь, не только в Дарлинг-Хаусе, но и вообще в этих старых южных местах, все знали — нельзя показывать мертвым, что ты их видишь. Нельзя сообщать им, что вы знаете об их присутствии. Это только подстегивает их.

Призраки здесь не были опасны. По крайней мере, мы так не считали. В основном, они издавали таинственные звуки по ночам, да и днем тоже — переставляли мебель, переключали каналы в телевизоре или напевали какую-нибудь мелодию. Но ничего страшного не происходило. Они довольствовались тем, что наблюдали издалека, лишь время от времени давая о себе знать. Тетя Роза всегда говорила, что мы не можем их винить. Она бы тоже не хотела, чтобы ее забыли.

Я быстро шагала по коридору, намереваясь поскорее добраться до лестницы, которая ждала меня в пяти шагах, и тут моя туфля задела прислоненную к стене мамину золотую раму. Она с грохотом упала на пол. Я присела на корточки и снова подняла ее в вертикальное положение.

Воздух вокруг меня превратился из холодного в ледяной. Уильям и Джулия Дарлинг смотрели на меня со своей свадебной фотографии, и мне мимолетно захотелось попросить кого-нибудь из них сойти с портрета и пройтись со мной. Мои глаза сузились на клочке полотна, которое теперь свободно свисало сзади картины. Пальцы онемели, и я изо всех сил попыталась прижать ткань на место. Палец наткнулся на край чего-то твердого — сложенного листа бумаги. Осторожно я вытащила его из рамы.

За моим плечом раздался вздох.

Мои глаза расширились, когда я развернула тонкую бумагу.

Это было письмо. От Уильяма Дарлинга к Джулии.

Моя Джулия,

Никакие слова не могут исправить тяжелые события, постигшие наш дом. Что мы потеряли — я не могу написать. Боль слишком велика.

Я не смогу исправить то, что сделал. Только мои руки будут нести ответственность. Я не защитил тебя так, как должен был, любовь моя. Об этом я бесконечно сожалею.

Ты — центр моего мира, и мы выстоим перед лицом этого хаоса. Я позаботился о том, чтобы спокойная и благословенная жизнь наполнила грядущие дни для нас и для следующих поколений здесь, в Дарлинг-Хаусе.

Прости меня, любовь моя.

За новые и прекрасные начинания,

Твой Уильям Дарлинг

Холодное дыхание коснулось моей шеи. Поднявшись, я неуклюже сунула письмо в карман халата, сжала дрожащие пальцы в кулаки и размеренно зашагала к лестнице, чувствуя на себе пристальный взгляд, пока не дошла до самого низа.

Что натворил Уильям? И почему за их с Джулией портретом было прикреплено письмо с извинениями?

Я зашагала быстрее, отчаянно желая оказаться в уюте кухни.

Шум, донесшийся из кабинета Алистера, заставил меня остановиться.

Я прикусила губу. Мне следовало придерживаться своей цели — перекусить.

Еще один стук, на этот раз громче.

Я шагнула к кабинету.

Что, если это был грабитель? Сегодня столько всего произошло, что воспоминания об утреннем взломе вылетели из головы. Адреналин всколыхнулся, и я свернула туда, где на постаменте возвышалась изящная мраморная статуэтка. Я взяла маленькую скульптуру в руку, обхватив ее солидный вес. Если бы в кабинете находился посторонний, у меня, по крайней мере, было бы преимущество неожиданности.

Я замешкалась у двери кабинета. Наверное, я должна позвать Фрэнсиса.

Но отогнала эту мысль.

Несомненно, он расскажет Эфраиму. А если окажется, что это всего лишь призрак, Эфраим с удовольствием использует это против меня. Мою трусливость. Мою неспособность справиться с ситуацией.

Когда я заглянула внутрь, в комнате царил полумрак.

Воздух искрился, как будто энергия, которую мы с Эфраимом оставили здесь, все еще висела в воздухе. Я осмотрела комнату, не отрывая взгляда от голубого дивана с шелковой обивкой и кресел с тростниковыми спинками. Кожаные клубные кресла были пусты. Никто не стоял ни у панорамных окон от пола до потолка, ни у стеклянных дверей, выходящих на террасу. Стол Алистера из красного дерева стоял напротив меня, пустой.

Неужели звук доносился именно отсюда?

Я повернулась, чтобы уйти, но, когда ступила в коридор, тишину нарушил еще один звук, словно что-то маленькое и плотное ударилось о пол. Я развернулась на месте, прошла через дверь и зажгла лампу. Комнату залило теплым светом.

Но все равно ничего не было видно.

Почти ничего.

В центре ковра лежали две книги.

Расправив плечи, я пересекла комнату и подняла одну книгу, поставив мраморную скульптуру у своих ног.

— Призрак оперы, — прошептала я. — Забавно.

Удовлетворившись духовными пристрастиями моего сталкера, я немного расслабилась, лишь немного пожалев, что не захватила с собой оберег Соломона — шалфей и кедр.

Я опустилась на колени, чтобы взять другую книгу. Эта была намного старше. Антикварная. Я осмотрела потрепанный кожаный корешок.

Одиссея.

Я открыла книгу на странице, смятой при падении. Провела пальцами по нежной бумаге, изучив верхнюю строчку текста. Цитата Пенелопы, ее имя подчеркнуто выцветшими черными чернилами.

Как бы я хотела, чтобы целомудренная Артемида подарила мне смерть, такую мягкую, и прямо сейчас, чтобы я не горевала всю жизнь…

— Пенелопа, ты даже не представляешь.

Я захлопнула книгу и осмотрела книжный шкаф в поисках места, где она стояла. Возле верхней полки я заметила свободное пространство, достаточно большое, чтобы вместить обе упавшие книги, и привстала на цыпочки, чтобы задвинуть «Одиссею» на место. Звук стекла, как будто опрокинулась маленькая бутылочка, заставил меня остановиться. Что-то мешало. Я положила книги на пол, передвинула одно из клубных кресел и встала на него, чтобы посмотреть.

Изящная узкая бутылочка длиной с мою ладонь лежала опрокинутой на бок, с черной резиновой пробкой на горлышке.

Сердце заколотилось, и я потянулась к ней, сразу узнав ее.

Я опустилась на стул и раскрыла ладонь.

Склянка была до горлышка заполнена грязью.

Могильной грязью.

Талисман.

Защитные чары, которые я сняла в тот момент, когда подняла его с клумбы гортензий у фундамента Дарлинг-Хауса.

Такая маленькая вещица.

Краем глаза я уловила движение. Я обернулась и увидела за стеклянными дверями веранды женщину в белом, стоящую ко мне спиной. Только на этот раз она не исчезла. На этот раз она наклонилась вперед и оперлась локтями на железные перила, с которых открывался вид на болото и реку за ним.

Я испустила долгий вздох, когда меня осенило. Тетя Адель. Складки ее хлопчатобумажной ночной рубашки развевались на соленом ветру, а на плечи был накинут вязаный жилет. Бледно-седые волосы были аккуратно завязаны в пучок на затылке.

Сунув склянку в карман халата рядом с письмом Уильяма, я открыла хрупкие стеклянные двери и вышла наружу, чтобы встать рядом с ней.

— Не спится? — спросила я.

Она приветливо улыбнулась.

— Никогда не могла спокойно спать после похорон, зная, что мой день не за горами.

— Не говори так. У тебя еще много времени.

— Тебе легко говорить. Тебе не дашь восемьдесят.

Я проглотила смех. Она была права.

На кончике языка вертелось желание рассказать Адель о письме, лежащем в кармане рядом с бутылочкой с могильной грязью, но этот день и без того был достаточно насыщен новостями.

— На что мы смотрим? — я оперлась руками о перила и, как и она, уставилась на болото, привыкая к темноте. Трудно было определить, где начинается болото и заканчивается черное небо. Было уже за полночь, время дикой природы, когда ночные животные охотятся и набивают животы. Время, когда болото принадлежит летучим мышам, лягушкам и хищникам.

Адель указала длинным, тонким пальцем, белым на фоне темноты.

Я посмотрела в указанном направлении, и через мгновение мой взгляд остановился на силуэте, который едва заметно двигался по лодочному причалу.

— Это он?

— Конечно.

Очевидно, ночь принадлежала и Эфраиму.

Он пересек всю длину причала, затем спустился на рыбацкую лодку, стоявшую на дальнем стапеле. Именно его тень я видела в ту ночь, когда Соломон скрылся в шторме.

— Я думала, Эфраим ночует в городе.

— Видимо, твой жених передумал.

— Пожалуйста, не называй его так. Ты же знаешь, что он мне не жених.

— Ты собираешься выйти за него замуж, не так ли?

— Не совсем.

— То есть?

— Это не будет настоящий брак. И ты это знаешь.

— Я ничего такого не знаю.

Я закатила глаза.

— Чем он занимается?

— Идет по лодочному причалу в темноте.

— Ты специально делаешь вид, что не понимаешь, о чем я спрашиваю?

— Ясно. Ты провела несколько лет в Чарльстоне и перестала понимать чувство юмора.

— Так ты собираешься рассказать мне, что он делает, или нет?

Губы Адель сжались в прямую линию.

— Он занимается этим с тех пор, как ты уехала.

— Чем занимается?

— Я не думаю, что он когда-нибудь прекратит поиски, — сказала Адель. — Что именно он ищет на данный момент, я не знаю. — Она тряхнула головой. — Он бесконечно искал твоего брата, когда Сет исчез. Твой отец тоже пытался, но мы не смогли его найти. Он не спал несколько дней.

— И теперь он делает это каждую ночь?

— Не каждую ночь, нет. — Бледные глаза Адель смотрели на болото, хотя очертания лодки были уже едва различимы, кроме единственного огонька на корпусе, то появлявшегося, то исчезавшего из виду в мерцающем лунном свете. — Он выходит в море, когда наступает прилив. Я думаю, он делает это в основном, когда ему не хватает Сета. Или, когда скучает по родителям. — Она повернулась и посмотрела на меня. — Или по тебе. Он очень скучал по тебе.

Я отвернулась, не желая осознавать ее слова. Адель ошибалась. Эфраим ненавидел меня.

— И ты позволила ему уйти? Позволила ему взять лодку в это время ночи? Это опасно.

— Дорогая, Эфраим — взрослый человек. Ему не нужно, чтобы я указывала, что безопасно, а что нет.

— Сет тоже был взрослым.

— Да. Он был.

Я застонала и уставилась на свои туфли — лодочки. Прошли долгие минуты, пока я прислушивалась к ночным звукам на болоте.

— Сможем ли мы когда-нибудь забыть об этом?

Тетя прочистила горло, но прошло еще некоторое время, прежде чем она заговорила.

— Знаешь, я не верю, что такие вещи можно забыть. Ты учишься их переносить. И это делает тебя сильнее. И добрее.

Я выпрямилась.

— А что, если это слишком тяжело? Что если я не могу больше?

— Тогда ты отдыхаешь. — Адель протянула руку и сжала мою ладонь, как она делала, когда я была маленькой. — Или плаваешь на лодке в темноте.

Я обхватил ее худенькие плечи.

— Когда он вернется?

Она хихикнула.

— Лучше всего лечь спать и позволить мужчинам быть мужчинами.

Я кивнула, не будучи на сто процентов уверенной, что согласна.

Из кабинета позади нас раздался стук, похожий на звук падения книги на пол. Адель, казалось, не заметила.

— Ты слышала какие-нибудь странные звуки из кабинета Алистера в последнее время? — спросила я.

— Дорогая девочка, вопрос в том, когда я не слышала странных звуков из этого кабинета? — она погладила меня по щеке. — Добро пожаловать домой, Уитни Дарлинг. А теперь отправляйся в постель.

Мой желудок заурчал.

Адель улыбнулась.

— По дороге загляни на кухню. Насладись сырным данишем.

Стекло разбудило меня задолго до восхода солнца, когда ночь еще расплывалась по небу, как чернила. И после двух лет уверенного игнорирования я решила, что пора наконец ответить.

Серебристый лунный свет проливался сквозь открытые окна мастерской, танцуя по древним, пахнущим океаном стропилам, полкам и стеллажам со сверкающим выдувным стеклом, а затем мягко стекал по моей вспотевшей коже.

На мне все еще была белая шелковая ночная рубашка, волосы закручены в беспорядочный пучок на голове, но я уже сняла зеленую полевую куртку, в которой отправилась в прохладный поход из дома.

Огонь светился в печи передо мной, как какое-то мудрое и голодное чудовище, согревая соленый воздух до тех пор, пока он не стал достаточно густым на вкус.

Пот лился ручьями по моей груди и струйками стекал по спине. Я сосредоточилась на боли в руках и плечах, устремив взгляд на мягкий оранжевый шарик на конце трубки.

Я ждала, когда стекло зашепчет.

Ждала, что оно докажет, что дедушка написал в своем письме правду. Что если я буду внимательно слушать, то стекло поможет мне.

И если я смогу сделать это достаточно быстро, то, возможно, мне удастся снять проклятие, не выходя замуж за Эфраима Каллагана.

К сожалению, стеклу всегда нравилось насмехаться надо мной — особенно тогда, когда я больше всего хотела его понять. О, оно взывало ко мне, как взывало к Сету, и к дедушке, и ко всем избранным Дарлингам, которые могли слышать его раньше. Но в отличие от них, для меня стекло говорило загадками. Удручающими, неразборчивыми, глупыми загадками.

— Слушай, ты мне тоже не очень нравишься. Но я — все, что осталось. Так что говори со мной или замолчи навсегда. Понятно? — я крутила трубку, мысленно отсчитав от десяти. Если к нулю стекло не заговорит, значит, все. Я возвращаюсь в постель. Завтра попробую еще раз.

Три.

Два.

Один.

Я опустила трубку, мое терпение иссякло.

Разбита.

Я стиснула зубы.

— Больше никаких головоломок. Если ты хочешь, чтобы я осталась и выяснила, что происходит, тогда сотрудничай. Помоги мне.

Разбита. Разбита. Разбита.

Я прищурила глаза, задохнувшись от нахлынувшего раздражения.

— Все. С меня хватит. Я ухожу.

Я бросила трубку на пол рядом с полировочным столом и повернулась к двери.

Раздалась одна пронзительная нота, высокая и прерывистая. Я оглянулась через плечо на старое дедушкино пианино, которое стояло похороненное под кусками стекла и полузаполненными скетчбуками. Пианино было одним из многих альтернативных способов творчества, которым Алистер предавался в те дни, когда стекло молчало. Бледное дерево старого инструмента делало его непохожим ни на один из тех, что я когда-либо видела. Состарившееся, иссохшее, полное тайных историй, как и сама стекольная мастерская. Я забыла о пианино и о невидимом призраке, который любил на нем играть.

Я снова шагнула к двери и потянулась за курткой.

Раздалась еще одна пронзительная, злая нота, и воздух вокруг меня задрожал, заискрил, как будто вот-вот ударит молния.

Я задержала дыхание.

Разбита. Это слово прошептали прямо рядом с моим ухом таким тихим голосом, что я почти не услышала его. По кончикам пальцев побежали ледяные иголки. Волосы на руках встали дыбом, и краем глаза я увидела ее.

Светлые волосы, белое платье. Это была женщина из окна наверху.

Я попятилась назад, повернувшись на пятке, затем споткнулась и ударилась о полировочную скамью. Мои руки взметнулись, чтобы ухватиться, и опрокинули трио голубых ваз. Они упали на пол и разбились вдребезги, а я присоединилась к ним, сильно ударившись копчиком.

Боясь, кого или что могу увидеть, я не отрываясь уставилась в пол, отстраненно осмотрев сверкающий лазурный беспорядок.

Стеклянные капли на массивной люстре над головой звонко покачивались.

Разбита.

Я подняла глаза. У люстры было имя. Гордость Уильяма Дарлинга. Некоторое время она висела в большом зимнем саду дома Дарлингов, сверкающая, восьмисотфунтовая^7, бесценная центральная деталь.

В маленькой каменной стеклодувной мастерской она выглядела почти нелепо.

Однажды я спросила дедушку, почему тяжелая, изящная вещь теперь висит здесь, а не в доме. Он очаровательно улыбнулся и сказал, что люстра всегда говорила ему, что у нее здесь своя судьба.

— И у тебя, и у меня, у обеих, — проворчала я, собираясь встать.

Но остановилась, когда кончик моего пальца коснулся небольшой гравировки на камне — одинокой буквы «П». Я замешкалась, обводя взглядом грубую резьбу. Как и призрак, никто из нас не знал, откуда взялась эта гравировка, и что она означала. Мы предполагали, что это клеймо каменщика. Но когда я была маленькой девочкой, а потом молодой женщиной, обучающейся в студии, Алистер использовал этот неровный шрифт как возможность напомнить мне некоторые слова, начинающиеся на эту букву.

«П — это перфекционизм, идеала не существует», — говорил он. Или.

— «П — это приверженность. П — это потребность. П — это противостояние».

Я на мгновение закрыла глаза, сердцебиение стало замедляться.

— П — это потребность, — прошептала я.

Две капельки слез снова заблестели в уголках моих глаз.

— Нам нужно выполнить поручение, мисс Дарлинг.

Я вскрикнула, едва не выскочив из собственной кожи, и обернулась на хриплый голос.

Эфраим выпрямился, оттолкнувшись широким плечом от дверной рамы, откуда он наблюдал за мной неизвестно сколько времени. В его темно-изумрудном взгляде плясало веселье.

Взъерошенные черные волны небрежно спадали на лоб, а квадратную челюсть покрывала многодневная щетина. На нем была чистая белая рубашка на пуговицах, рукава которой закатаны до локтей, обнажив загорелые мускулистые предплечья и светлые джинсы.

Я стояла на шатких ногах, прекрасно понимая, что выглядела как подогретая смерть.

— Тебя не было в твоей комнате, — сказал он, сделав неторопливый шаг ко мне. — Признаюсь, это последнее место, где я ожидал тебя найти. Я думал, что ты уже на полпути назад в Чарльстон.

— Ты был в моей комнате? — я ненавидела то, как дрожал мой голос.

— Пойдем со мной, Уитни.

Я покраснела, застыв на мгновение, прежде чем сделать движение к трубке для выдува.

— Я в самом разгаре.

— Боюсь, нервные срывы не в счет. Пойдем.

— Куда?

Его губы растянулись в улыбке.

— Думаю, ты знаешь. Я предпочитаю уладить этот вопрос между нами.

Я подняла подбородок, борясь с колотящимся сердцем.

— А если я передумала?

Движение у окна, мелькание белых юбок почти заставило меня посмотреть.

Его глаза потемнели.

— Для этого уже слишком поздно.

Я попыталась сглотнуть, но во рту пересохло.

— Дедушкин адвокат не должен был вносить поправки в завещание. Должен быть другой способ.

Эфраим сардонически улыбнулся.

— Вообще-то в завещание можно вписать все, что угодно. Поверь, я проверял. Несколько раз. Как и мои адвокаты.

— Адель и Роза планируют большую свадьбу, — сказала я, ненавидя дрожь в голосе. — Никто не одобрит, если мы уедем ночью.

— Поскольку я приношу большую жертву, мы сделаем это по-моему. Откажешься, и ты снова подведешь Дарлингов, а не меня. — Он сделал еще один шаг.

Мои пальцы переместились к знакомому учащенному сердцебиению у основания горла, предупреждающему о приближающейся панике.

— Я еще не пила кофе.

Он усмехнулся, издав глубокий, угрожающий звук.

— Я принесу тебе латте после. Твой заказ в Старбаксе все еще готовят за пять минут?

Он был уже близко.

Я уловила его запах. Соленой воды и природы.

Мой пульс подскочил. Я указала на свою белую ночную рубашку и парусиновые туфли-лодочки.

— Я вся потная.

— Почему-то мне это кажется еще более уместным. — Он двигался быстро. Слишком быстро. Одним плавным движением обхватил меня за бедра и перекинул через плечо.

Охваченная ужасом, я била кулаками по его спине, пытаясь сохранить равновесие.

— Эфраим, остановись. Опусти меня на землю. Сейчас же!

Его рука сжалась, как стальные тиски, вокруг моих ног, и он направился к двери.

— Что ты сделаешь, потащишь меня, брыкающуюся и кричащую, в здание суда?

— Конечно, нет. — Свободной рукой он шлепнул меня по заднице. — Сделаем это в моем доме. Мы же не животные.

Я снова ударила его по спине, но он даже не вздрогнул.

Я старалась не обращать внимания на то, что ночная рубашка задралась на бедрах, и на то, как его пальцы впиваются в мою голую кожу.

— Ты сошел с ума. Все на этом острове сошли с ума.

— Тогда ты должна чувствовать себя здесь как дома. — Он вышел из студии и спустился по ступенькам.

От холодного воздуха у меня перехватило дыхание.

— Мы оставили мою куртку. Эфраим, мне холодно.

— В машине будет тепло.

Луна скрылась за тучами, и ночь стала совсем черной. Лишь слабый свет проникал сквозь окна студии, и я смогла разглядеть очертания внедорожника, припаркованного на берегу реки.

— Ты действительно меня похищаешь?

— Разве можно похитить жену?

— Я не твоя жена, — я снова ударила его кулаком в спину. — И, да, я считаю, что это возможно. Уточню в полиции.

Его пальцы впились в мою кожу.

— Для твоего удобства, мой старый друг, шеф полиции, будет нашим свидетелем на церемонии.

— Ты же не серьезно.

— О, моя милая Уитни. — Он опустил меня на свое мускулистое тело, и ночная рубашка задралась еще выше. Он крепко прижал меня к себе, распахнув пассажирскую дверь. — Я всегда серьезен.

Глава 8

Уитни Дарлинг

Эфраим Каллаган был кем угодно, но не лжецом.

Его черный BMW притормозил у дома на Джонс-стрит когда первые солнечные лучи поцеловали небо. Величественный особняк девятнадцатого века был полностью построен из серого кирпича, его фундамент занимал по меньшей мере вдвое больше места, чем соседние.

Впечатляющий человек. Внушительный дом.

Поездка в город прошла в молчании. О, мне было что сказать. Но я знала этого человека. Когда дело доходило до битвы характеров, он был воином, экспертом в дискуссиях. Именно это сделало его таким успешным в бизнесе и позволило ему приобрести компании, недвижимость и всевозможные активы в тщательно подобранной коллекции достижений. Он был хитрым. Решительным. Лингвистически смертоносным.

Ничто так не подстегивало его, как хорошая пикировка.

И поэтому, несмотря на свою ярость, я отказала ему в этом удовольствии.

Теперь мы стояли друг напротив друга перед богато украшенным мраморным камином в его парадной гостиной и оба излучали презрение. Сдержанного, элегантного Эфраима из моего прошлого нигде не было видно.

Слева от нас стоял священник в белом одеянии, которого я смутно узнала. А за плечом Эфраима находился начальник полиции с веселой улыбкой на круглом лице.

У меня заколотилось сердце. Я сосредоточилась на том, чтобы выглядеть как можно более достойно в своей скомканной атласной ночной рубашке. В груди нарастала ярость, и мне потребовалась вся сила воли, чтобы не скрежетать зубами и не смотреть свирепо на самодовольного человека, стоявшего напротив меня.

Как бы я ни злилась, но понимала, зачем он это делал.

Это была его месть.

За то, что я оставила его два года назад, когда он практически умолял меня остаться.

Я выпрямилась, не обратив внимания на новый непрошеный укол вины при воспоминании об этом.

Ладно. Я позволю ему думать, что он все контролирует. Пока что.

Но если Эфраим думал, что сможет смутить меня, то он сильно ошибался. Я не доставлю ему удовольствия видеть, как теряю самообладание.

Пусть наслаждается своей местью.

— Готовы приступить? — от голоса священника у меня заныло сердце.

Эфраим кивнул, его взгляд стал стальным.

— Пожалуйста, в сокращенном виде.

Я впилась ногтями в ладони.

— Дорогие мои…

— Сокращайте сильнее, — огрызнулся Эфраим.

Священник прочистил горло, его глаза метнулись к моим, а затем снова сосредоточились на Библии в его руках.

— Кольца?

Эфраим покачал головой.

— Мы не настолько формальны.

— Верно. — Брови священника коснулись линии роста волос, и он попытался выровнять дыхание. — Берете ли вы, Эфраим Каллаган, мисс Уитни Дарлинг в законные жены?

— Беру.

— А вы, мисс Уитни Дарлинг, берете мистера Эфраима Каллагана в законные мужья?

— Очевидно, — сказала я.

Эфраим бросил на меня предупреждающий взгляд.

— Боюсь, предполагается ответ «да» или «нет», мисс Дарлинг.

— Тогда — да.

— Я объявляю вас мужем и женой, — сказал священник с бесстрастным спокойствием, которое чуть не заставило меня рассмеяться. — Теперь вы можете поцеловать невесту.

Я напряглась, приготовившись к прикосновению.

Но Эфраим, как ни странно, не поцеловал невесту, а отвернулся от меня.

— Господа, еще раз благодарю вас за помощь. Шеф, увидимся на благотворительном вечере в следующую среду. Отец, ваша тайна останется при мне.

Оба мужчины кивнули и чопорно вышли из комнаты, даже не взглянув в мою сторону.

Я ошеломленно смотрела на происходящее.

— Что это было?

Эфраим небрежно взглянул на меня, как будто забыл о моем присутствии.

— Твоя свадьба. Все ли было так, как ты мечтала?

— Ты знаешь, о чем я говорю.

Он почесал заросшую щетиной челюсть.

— Ты должна знать, как все устроено в Саванне, Уитни.

— Прости?

— Старый добрый мужской клуб. — Он сардонически улыбнулся. — Твой отец — член клуба, пусть и отсутствующий.

Я постаралась не вздрогнуть. Это была правда. Я выросла и стала свидетелем многих тайных сделок. В таком старом городе, как Саванна, была политика, которую можно увидеть, и благодаря которой делались все дела. Ничто и никогда не являлось таким, каким казалось на первый взгляд.

— Я человек, а не деловая сделка на поле для гольфа.

Он ухмыльнулся и показал в сторону соседней гостиной.

— Следуй за мной.

Я стояла на месте, задыхаясь от внезапно нахлынувшей паники.

— Это была не просьба, Уитни, — отрезал Эфраим. — Иди сюда, пожалуйста.

Я потопала за ним.

— Почему так? — я зарычала. — Ты так зол на меня, что решил попытаться меня унизить?

Он развернулся ко мне, его глаза сверкнули.

— Я не собирался позволить тебе улизнуть посреди ночи и разрушить Дарлинг-Хаус и то, что осталось от твоей семьи. Теперь мы женаты, Уитни Каллаган. И будь то ад или паводок, мы останемся супругами на весь следующий год.

Я тяжело сглотнула. Поскольку ничего не могла на это ответить.

Он был совершенно прав.

Я думала об отъезде, и он знал меня достаточно хорошо, чтобы догадаться об этом.

И снова он оказался тем, кто поставил благо моей семьи превыше всего.

— А если я откажусь?

— О, уже слишком поздно для этого, любовь моя.

— Как будто ты оставил мне выбор.

— Выбор есть всегда, — в его словах сквозило презрение.

— Как к этому отнесется Эванджелин? — я покраснела, мое дыхание участилось. — Мне не кажется, что она поймет.

— Не впутывай ее в это дело.

— Это обоснованный вопрос.

Он сжал челюсть.

— Это касается только Эванджелин и меня.

Были ли у него к ней чувства? Настоящие?

Мои колени ослабли, и я опустилась на край бледно-голубого дивана.

Эфраим прислонился плечом к дверному косяку, и я впервые обратила внимание на черный шелковый мешочек, свисающий с его пальцев.

— Вот, — сказал он, протянув его мне. — У тебя есть идеи, почему Алистер попросил меня отдать тебе это?

Я поняла, что он не намерен подходить ко мне, и через мгновение тяжело поднялась на ноги, каждый шаг в сторону нового мужа был продиктован исключительно любопытством.

Даже не встретившись с Эфраимом взглядом, я взяла мешочек и перевернула его вверх дном, пока на мою ладонь не вывалился маленький прохладный предмет. Круглый золотой кулон, прикрепленный к тонкой цепочке, послал мне блик. Я перевернула кулон. Из бледных нитей был выткан замысловатый узор в виде цветка в центре, и все это хранилось под гладким стеклянным куполом. Почти как медальон.

— Никогда такого не видела.

— Траурное украшение, — спокойно сказал Эфраим. — Этот цветок сделан из человеческого волоса.

Я вздрогнула и положила ожерелье на мраморный журнальный столик.

— Чей волос?

— Я надеялся, что ты сможешь мне сказать. — Эфраим присел на диван, вытянув перед собой длинные ноги. — Твой дед дал мне это примерно за неделю до своего падения. Он предупредил меня, что ты скоро вернешься домой, и что я должен отдать его тебе.

— Не могу даже представить, почему. — Я тяжело сглотнула, не решаясь задать вопрос, который так и вертелся у меня в голове. — А с дедушкой все было в порядке, когда он умер?

Эфраим нахмурил брови.

— Ну, нет, не было. Боюсь, поэтому он и не выжил.

— Я не имела в виду…

— Я знаю, что ты имела в виду. У нас с ним был связный, живой разговор за несколько дней до его падения.

Я вздохнула, не обращая внимания на острую боль в груди от нахлынувшей тоски.

— Я не знаю, что делать со всем этим. Он оставил мне загадочное письмо, старинное траурное украшение и организовал брак по расчету. Не могу же я быть единственной, кому все это кажется нелепым.

— Какое письмо?

— Что?

— Ты сказала, что он оставил тебе письмо.

Мои щеки потеплели. Тетя Адель всегда подшучивала, что если кто-то хочет запустить сплетню, он должен рассказать мне секрет.

— Я не буду просить тебя предать доверие твоего деда, — выпрямился Эфраим. — Но спрошу тебя — и только один раз. Кому-нибудь угрожает опасность?

— Я так не думаю. То есть, я не уверена. И уже с трудом могу сказать, что реально, а что нет. — Я почувствовала знакомое ощущение приближающегося спазма в горле, и рефлекторно потерла его.

Глаза Эфраима сузились при этом движении.

— Вот что мы знаем, — сказал он. — Твой дед скончался, и в Дарлинг-Хаус почти сразу же вломились. Ничего не взяли. Также он оставил тебе загадочное письмо и волосы покойника. Итак, вопрос остается открытым. Что происходит? И, что еще важнее, почему ты в центре этого?

— Как это я в центре?

— Очевидно, это связано со стеклом.

— Почему со стеклом?

— Потому что теперь ты единственная, с кем оно будет разговаривать.

Я уже пришла к такому же выводу, но не собиралась этого признавать.

— Совпадение.

Он прищурился, посмотрев на меня.

— Я понял, в чем моя обязанность. За это жуткое ожерелье я больше не отвечаю. Считай, что это мой свадебный подарок.

Я изучала ожерелье на столе.

О траурных украшениях я узнала еще в колледже. Эта мода появилась в викторианскую эпоху, когда смерть от таких болезней, как холера и туберкулез, была настолько распространена, что семьи жили в состоянии вечной утраты. Смерть была частью культуры, поэтому ношение волос умершего любимого человека воспринималось скорее как романтическое воспоминание, чем как что-то жуткое.

Я взяла в руки кулон и провела большим пальцем по состарившемуся стеклу.

Сохранила бы я прядь волос Сета, если бы у меня была такая возможность?

— Есть еще кое-что, — сказал Эфраим, достав из кармана пиджака черный конверт. Он бросил его на стол.

На лицевой стороне золотыми буквами было написано мое имя, отчетливый почерк дедушки Алистера я узнала сразу.

Я напряглась.

Не хотела знать, что там написано.

Я вспомнила первое письмо. То, которое Соломон вручил мне в ночь перед похоронами. Дедушка сказал мне, что скоро будет больше информации.

Сколько же будет таких писем?

— Ты собираешься открыть его? — спросил Эфраим.

Вопреки здравому смыслу, мои пальцы зудели от желания взять конверт и сломать печать, хотя бы для того, чтобы еще раз услышать дедушку. Но слишком многое уже произошло сегодня утром, и я не была готова смотреть на что-то такое теплое и личное, когда все еще чувствовала себя такой злой.

Я вздохнула и прищурилась.

— Ты серьезно?

— Да.

— Не собираешься его читать?

— Нет.

— Я бы хотел, чтобы ты его прочитала.

— Ну, тогда я точно не буду.

Эфраим мрачно усмехнулся и наклонился вперед, в его глазах зарождалась буря разочарования.

— Я так же втянут в это все, как и ты, Уитни. И хотел бы знать, что происходит.

Я взяла конверт, провела пальцем по гладкому краю, затем положила его на диван рядом с собой.

— Я обещаю поделиться любой важной информацией. — Я подняла подбородок. — Также имей в виду, что общего у нас — только фамилия. У тебя нет никаких других прав на меня. Ты не имеешь права пытаться указывать мне, что и как делать. Я буду управлять Darling Glass по своему усмотрению. Приходить и уходить, когда посчитаю нужным, как захочу и с кем захочу.

Он нахмурился.

— Как и я.

— Хорошо.

— Хорошо. — Эфраим потянулся к траурному ожерелью, лежащему на столе, его загорелые пальцы осторожно обхватили длинную цепочку. Он опустил его обратно в черный атласный мешочек и протянул его мне. — Мне нужно забрать кое-какие вещи наверху, — сказал он. — Мы должны вернуться в Дарлинг-Хаус. Мне сообщили, что Адель готовит сегодня мое любимое блюдо на поздний завтрак.

— Жареный цыпленок и вафли. — Я слегка улыбнулась знакомому воспоминанию.

Он пристально посмотрел на меня, затем кивнул.

— Устраивайся поудобнее.

— Эфраим.

— Ну что еще?

Я прикусила губу.

— Ты веришь в призраков?

— Я никогда их не видел, если ты об этом.

— Даже в Дарлинг-Хаусе?

Он повернулся и вышел из комнаты, его глубокий голос сурово прозвучал из-за плеча.

— Насколько я понимаю, Уитни, мертвые находятся далеко отсюда.

Глава 9

Уитни Дарлинг

Прохладный ветерок с океана развевал мои волосы, и я прижимала к груди письмо Алистера.

Моя дорогая Уитни,

Вот ты и здесь, любовь моя. Если ты читаешь это, значит, не умчалась обратно в Чарльстон. Ты дома, в Дарлинг-Хаусе, где тебе самое место. И какой прекрасной невестой ты будешь.

Я прошу прощения за то, что навязал тебе этот брак. Это было не столько мое желание, сколько необходимость. В Дарлинг-Хаусе зреет заговор, который ты еще не понимаешь.

Я боюсь призраков нашего прошлого.

После моей смерти в опасности окажется не только наше любимое стекло. Под угрозой наше имя. И, возможно, сама наша семья.

Кто-то следил за нами. Внимательно, как я полагаю, и уже довольно долгое время.

Я подозреваю, что это связано с проклятием и, так или иначе, с Уильямом и Джулией Дарлинг.

На нашем маленьком острове не всегда все было просто. Есть вещи, которые произошли давным-давно. Ужасные вещи, о которых я не смею здесь писать.

Призраки Дарлинг-Хауса вернулись. Они пытаются предупредить нас. И тебе стоит прислушаться.

Я уверен, что у вас с Эфраимом хватит ума и сил противостоять любым разоблачениям, которые появятся в ближайшие дни и недели, и исправить все, что угрожает разрушить наше наследие.

Как бы я хотел присутствовать на твоей свадьбе, увидеть тебя в белом платье, с прекрасным жемчугом Джулии на шее, как и все невесты Дарлинг до тебя.

Смотри на жемчуг. Наблюдай за люстрой.

П — это постоянство.

Я люблю тебя.

Твой дедушка Алистер Дарлинг

Я стояла одна, спиной к широкому, раскинувшемуся болоту и сотне миллионов диких существ, все они были полными жизни, тихими и скрытыми под поверхностью. Крабы-отшельники, черепахи, дельфины и всякая другая живность, кишащая, ныряющая и выпрыгивающая высоко над водой. Соленый восточный ветер с океана развевал мою льняную рубашку, как флаг капитуляции.

Дарлинг-Хаус во всем своем великолепии смотрел на меня, жемчужно-белый и величественный, стеклянные стены грандиозного четырехэтажного зимнего сада сверкали в утреннем свете.

Я спустилась к пляжу на рассвете, скорее по привычке, чем по желанию. И шла до тех пор, пока болотная трава не уступила место песку, а земля и жадная река не сменились океаном, где я наконец решилась прочитать дедушкино письмо.

И теперь я жалела, что сделала это, потому что, как и подобает истинным Дарлингам, все стало еще загадочнее. Трагичнее. Сложнее.

Призраки из нашего прошлого? Кто-то следит за семьей?

Я вспомнила о взломе в утро похорон.

Помассировала слишком знакомый спазм в основании шеи и заставила себя сделать глубокий, ровный вдох.

Почему дедушка поверил, что именно я смогу разгадать эту тайну? Потому что стекло говорило со мной?

Иногда я ненавидела стекло. Точно так же, как ненавидела реку, этот дом и весь этот проклятый остров. Какой смысл говорить со стеклом, заставлять его рассказывать о том, что может быть, что будет, если оно не собирается предостерегать от старых проклятий, от утопления близких, от множества страданий и потерь, которые нам пришлось пережить за последние два года?

И зачем дедушке понадобилось усугублять ситуацию, связав меня с тем единственным человеком, с мужчиной, который мог разбить мое сердце на части?

После того как Эфраим привез меня сюда с нашей импровизированной свадебной церемонии, он остался на поздний завтрак. По дороге мы, конечно, остановились, чтобы я купила свежую одежду, ведь не могла же я войти в парадную дверь в помятой ночной рубашке, а затем взаимно согласились, что никто из нас не проронит ни слова о случившемся. Как бы ни было заманчиво оставить неприятное событие в прошлом, нет ни малейшего шанса, что мама или мои тетушки легко воспримут новость о свадьбе по принуждению. На данный момент для всех остальных мы с Эфраимом были просто помолвлены, но еще не стали мужем и женой.

Адель встретила нас в холле, с готовностью приняла наше объяснение, что Эфраим заехал за мной пораньше, чтобы обсудить наши деловые отношения за чашечкой латте в маленьком кафе неподалеку от острова, после чего проводила нас в комнату для завтрака, где остальные члены семьи сидели вокруг множества запеканок, оставшихся после похорон, ассорти из выпечки и свежего кофе.

Мамины глаза засияли при виде нас с Эфраимом, эффективно разжигая мою ярость, которую я умерила по дороге домой.

Видимо, восприняв наше с Эфраимом слабое сближение как достижение согласия, мама и тетушки почти сразу перешли к разговору о свадьбе. Так уж получилось, что доставшийся по наследству дизайн приглашения ждал своего часа еще со дня моего рождения, обычно его обновляли, добавляя разные цветы для каждой новой невесты Дарлингов, но в данном случае эту деталь мы опустили, так как времени на подобную индивидуализацию не было. Обсуждали меню, живой оркестр и было достаточно споров о возможных цветах скатертей, чтобы я скрежетала зубами.

В противовес моему высказываемому сквозь зубы мнению по разным вопросам, Эфраим был очень весел. Он прекрасно сыграл роль будущего жениха. Это была попытка, как я поняла, как можно глубже залезть мне под кожу.

А в основном, как я полагала, это была демонстрация глубокого уважения и любви, которые он питал к моей семье.

Но это было два дня назад, и с тех пор я его не видела.

Во всяком случае, не вблизи.

Последние две ночи я наблюдала за ним с веранды: темный силуэт в лунном свете, когда он исчезал на лодочном причале и выходил на реку.

Мама говорила мне, что с дикими существами так бывает. В одно мгновение они были здесь, а в следующее — исчезли, как призраки, бродившие по коридорам нашего огромного дома Дарлингов.

Наш остров и все болото принадлежали диким существам.

А мы принадлежали им.

Я вздрогнула и подняла подбородок к бледному небу.

Сет, Эфраим и я стояли здесь, на этом пляже, пятнадцать лет назад, когда мама спустилась к нам из дома, ее щеки были белыми, глаза красными и опухшими.

Она прошла мимо нас с Сетом и притянула ошеломленного Эфраима в свои дрожащие объятия. Ее голос был размеренным, ровным и нежным, стоическая мелодия горя и силы, когда она взяла его красивое, юное лицо в свои руки и сообщила ему новость, которая изменила его навсегда. Вертолет его родителей упал над болотом после того, как они покинули свое уединенное убежище на острове Офелия. Никто из находившихся на борту не выжил.

Мы все замерли, затаив дыхание, а потом мама снова обняла Эфраима, как родного, и долго-долго не отпускала его. А когда силы Эфраима иссякли, он рухнул на соленую песчаную землю и издал звук, которого я никогда раньше не слышала: это был и вой, и крик, и вздох одновременно. Мама тихонько шептала всем нам, как будто мы были еще маленькими детьми, что иногда случаются вещи, которым нет причины. Иногда с неба падают летающие предметы.

После аварии в Эфраиме не осталось жизни. За его зелеными глазами поселилась боль. И злость. Он стал жестче и как-то старше, словно заглянул в мрачную тайну, не предназначенную для него. И хотя в Дарлинг-Хаусе ему всегда были рады, все остальные стороны его жизни навсегда изменились. В семнадцать лет он неожиданно оказался под опекой тети и дяди, которые совсем не походили на романтичных, склонных к авантюрам людей, какими были его родители. Единственный наследник династии Саванны, владеющей недвижимостью и многочисленными предприятиями, Эфраим нес на своих плечах неподъемный груз. И он вымещал это на окружающий его мир, будучи настолько невыносимым, насколько возможно.

Но Сет, хотя и был на два года младше Эфраима, оказывал на него успокаивающее воздействие. Они были лучшими друзьями много лет. И всегда казалось, что в Дарлинг-Хаусе Эфраиму удается вновь почувствовать вкус прежней жизни. Как будто побег сюда создавал иллюзию, что жизнь безопасна и нормальна, как будто его родители снова дома на Джонс-стрит и ждут, когда он вернется к ужину.

Однажды серым днем он надел здесь свои сшитые на заказ коричневые школьные брюки, чтобы пойти с Сетом ловить крабов, и вскоре забрызгал их до колен черной болотной грязью.

Я указала на это безобразие.

— Надеюсь, эти пятна отстираются.

— Это проблема моей экономки.

В шоке я сжала в руке кусок коряги. Я знала, что он не имел в виду этого. Он не был таким, не совсем. Но все равно это сказал. А храбрые, хорошие мужчины, каким, как я знала, он был на самом деле, никогда не говорят того, что не имеют в виду.

— Ты сноб, Эфраим Каллаган.

Он одарил меня сардонической улыбкой.

— Не обращай на нее внимания. — Сет сказал, глядя на меня с таким же разочарованным видом, как и тогда, когда я жульничала в настольных играх. — Она такая эмоциональная в последнее время. Никто не пригласил ее на бал дебютантов, и она очень переживает по этому поводу.

Мои щеки горели, но я не сводила взгляда с Эфраима.

Мне хотелось обнять его и заплакать вместе. Так, как мы стояли на кладбище Бонавентура после похорон его родителей, когда последние фотографы, деловые партнеры и церковные дьяконы наконец ушли, и мы остались только втроем. Мы втроем и море изящных надгробий, два из которых олицетворяли все, что потерял Эфраим.

Мне захотелось упасть в его объятия.

Но вместо этого я бросила в него палку. Целилась прямо в его красивую, слишком большую голову.

Он уклонился, его изумрудные глаза расширились настолько, что удовлетворили мою потребность в реакции.

Слезы навернулись мне на глаза. Я вскочила на ноги, развернулась и помчалась к болоту и океану, стуча ногами по твердому серому песку.

Я могла бы так бежать по пляжу бесконечно.

Но как бы быстро я ни бежала, я чувствовала его позади себя.

Он бежал следом.

Мы оба — дикие существа.

Я полузасмеялась, полувскрикнула, когда он схватил меня за руки, и наши тела столкнулись и переплелись. Он крутанул меня и повалил обратно на песок, выбив воздух из моих легких, когда я приземлилась прямо на его худую грудь. Мы боролись и катались, пока он не зажал мои запястья по обе стороны от головы.

Холодная земля щекотала мне шею.

— Уитни. — Он прошептал мое имя, как будто это был ответ на вопрос.

А потом его губы прикоснулись к моим.

Поцелуй.

Мой первый поцелуй.

— Я всегда собирался пригласить тебя на бал, Уитни Дарлинг.

Я закрыла глаза.

— Уитни.

Как он произнес мое имя. Как будто это был ответ на вопрос.

— Уитни!

От неожиданности я резко повернулась.

— Мама.

Она не ответила сразу, но стояла и смотрела на меня, держа в руках кружку с дымящимся кофе. В ее выражении лица было что-то уязвимое, напоминавшее мне маленького ребенка. Она начала говорить, но замешкалась, словно пытаясь подобрать слова.

— Я всю жизнь наблюдала за своим отцом, как будто он был какой-то волшебной, красивой загадкой.

Я сглотнула, борясь с внезапно нахлынувшими чувствами.

— В конце концов я поняла, что, хотя не могу выдуть кусок стекла, даже чтобы спасти свою жизнь, и не смогу разделить с ним эту магию, я все еще разделяю его мечту и все еще чувствую в своем сердце тягу к стеклу и тому, что он сделал для нас здесь, что он сделал для нашей семьи. — Она сделала медленный глоток кофе. — Когда Моника нашла меня и отвела к тому месту, где он лежал, у подножия ступеней стеклянной студии, я думала, что мы потеряли не только папу.

— Стекло, — прошептала я.

— Да, стекло. — Мама пристально смотрела на меня, в ее глазах бушевала буря невысказанных слов.

Что она хотела от меня услышать? Что я сожалела о том, что ушла? Что теперь, после всего, несмотря на проклятие, я займу место дедушки?

Теперь стекло говорило только со мной.

Но последнее желание дедушки было единственной причиной, по которой я оказалась здесь.

И все это знали.

Мама выпрямилась и посмотрела на часы.

— Я приехала сюда, чтобы забрать тебя. У нас назначена встреча с Бо через час.

— С Бо? — я покопалась в своей памяти, пытаясь вспомнить, почему это имя звучало так знакомо. Краска схлынула с моего лица, когда до меня дошло. — Бутик для новобрачных рядом с бутиком Клэри?

— Именно он, — улыбнулась она, и в ее глазах появился неожиданный блеск, не позволяющий мне спорить. — Я назначила это событие на следующий день после папиных похорон, и мы не можем его пропустить. Мы потеряем свое место в очереди, и тогда ты не успеешь получить платье к свадьбе.

— Это должна быть небольшая семейная церемония. Для этого мне не нужно платье. Мне подойдет белое церковное платье с Бротон-стрит.

Мама сверхдраматично задохнулась от возмущения.

— Младшая дочь Дарлингов выходит замуж за Эфраима Каллагана. Не будет никакого простого платья. Приглашения уже разосланы. Причем в отвратительной спешке. Все решат, что ты беременна. — Она указала в сторону дома, безмолвно приказав мне поторопиться. — Если мы закончим в разумное время у Бо, у нас будет время на чай.

Я поджала губы. Мне хотелось сказать ей, что я совершенно не собиралась участвовать в претенциозной свадьбе ради сохранения достоинства Дарлингов и развлечения элиты Саванны.

Но что-то удержало меня, и дело было не только в том, что мне было приятно снова видеть маму радостной.

Я вздохнула.

— Лучшее, что я могу тебе предложить, — это вечернее платье. Отбрось все мысли о том, чтобы нарядить меня во что-то, напоминающее платье принцессы.

Мама засияла.

— Я согласна.

Глава 10

Уитни Дарлинг

Постороннему человеку витрина магазина, расположенная на уровне сада особняка в георгианском стиле на Джонс-стрит, могла показаться непритязательной. Даже устаревшей. Но для истинных саваннцев, называющих Историческую Саванну своим домом, салон Beau’s Wedding Belles был семейной традицией.

— Разведи руки в стороны. Да, вот так. — Борегард Гордон, владелец знаменитого свадебного заведения, стоял рядом со мной, одетый в элегантный пиджак и узкие чиносы, и держал в руках светло-голубую измерительную ленту. — Не волнуйся, я никогда не делюсь мерками своих клиентов.

Я неестественно рассмеялась.

Эфраим привез меня, маму и тетушек в Исторический район, и мне понадобится чашка крепкого кофе, прежде чем повторить это двадцатиминутное приключение по дороге домой. Он помог Розе сесть в ее инвалидное кресло и проводил нас в салон, а затем сбежал на деловую встречу в другой конец города.

Исла смогла присоединиться к нам вскоре после нашего приезда, что было очень удачно, потому что от одной мысли о том, что сегодня мне придется искать платье, да еще и готовое к маминому стыду, голова шла кругом.

— Как дела, Бо? — спросила мама, сидя на красивом антикварном стуле возле вешалки с платьями. — Как твоя мама?

— Прекрасно. Просто прекрасно, — ответил Бо. — Мама наконец-то согласилась переехать обратно в город с Острова Надежды. Она слепая, как летучая мышь, и вдвое более раздражительная. Я сказал ей, что женщине под восемьдесят пять с ее историей хождения во сне не стоит жить одной в большом доме рядом с водой.

Он покачал головой, позволив измерительной ленте развернуться от моего бюста до пола.

— Ее может съесть аллигатор, черт возьми. На днях это случилось с одной бедной женщиной, которая выгуливала свою маленькую белую собачку у пруда. Настоящая трагедия.

— Жизнь на воде связана с риском, — сказала мама.

Думала ли она о Сете? Если да, то ее милое лицо никак не выдавало этого, что объяснялось либо ботоксом, либо тем, что она всю жизнь скрывала свои чувства. Как бы то ни было, она овладела тем обаянием и самообладанием, которыми славятся южные леди.

— А где сейчас ваша мама? — спросила я.

— Наверху. Теперь она будет жить со мной и Филиппом. Что, признаюсь, мне очень нравится. Ее еженедельный карточный клуб собирается в желтой гостиной, и я тебе скажу, что эти девчонки запаслись лечебной марихуаной.

Мамины глаза расширились, а я подавила смех.

Следующий час прошел под шквалом сплетен, атласа и синели.

Каждое новое платье, которое я примеряла, сопровождал непрерывный рассказ о жизни Саванны, изложенный так, как мог бы рассказать только такой местный житель, как Борегард.

Это продолжалось до тех пор, пока я не вышла в сшитом на заказ платье из белого атласа. Сдержанное и изысканное. Линии платья со вкусом обнимали мои изгибы, а затем расходились шлейфом.

— Кажется, мы нашли то самое, — сказал Бо, встав позади меня. Он взял шлейф в руки и продемонстрировал, как его можно закрепить для приема. — Ты захочешь, чтобы оно не мешало танцам и прочему. Судя по тому, как твой жених любит веселиться, ты будешь много танцевать.

— Вечеринки? Эфраим? — я рассмеялась.

Бо сделал паузу, приложив руку к груди.

— Только не говори мне, что ты не была ни на одной из его вечеринок на Джонс-стрит. Дорогая, не знаю, сколько раз мы с Филиппом возвращались домой после караоке в McDonough's и видели, что в доме Эфраима горит свет и десятки людей выходят на тротуар. Он — просто Джим Уильямс. Ну, вы понимаете, о чем я. Про вечеринки.

Должно быть, от моего недоуменного взгляда ему стало не по себе, потому что его слова полились с невероятной скоростью.

— Мы даже не подозревали, что у вас такие серьезные отношения. Это самая большая тайна в Саванне. Хотя, полагаю, если у кого и есть средства для поддержания романа на расстоянии, так это у Эфраима Каллагана. Чарльстон далеко находится, хотя… Мы с Филиппом ездим туда, чтобы встретиться с друзьями за поздним завтраком в ресторане «Магнолия», так что, думаю, это вполне разумно.

— Нет, — резко сказала мама, изобразив на лице фальшивую улыбку. — Чарльстон находится не так уж далеко, нет. И, как ты видишь, Уитни и Эфраим прекрасно справляются.

— Конечно. — Сказал Бо с облегчением. — В любом случае, я рад, что он больше не с этой Эванджелин. Мы все были уверены, что он в конце концов женится на ней, она так часто его сопровождала. Она симпатичная, но не самая дружелюбная, скажу я вам. Она почти никогда не улыбается в ответ, когда проходит мимо по улице. Зачем жить на Юге, если не собираешься улыбаться людям? — он указал на мое отражение в зеркале. — Итак, это то самое платье, мисс Дарлинг?

Я смотрела на себя, как мне показалось, очень долго, и в голове у меня все перевернулось.

В голове заплясали образы Эфраима и Эванджелин: Эфраим держит ее за руку, целует ее, занимается с ней любовью.

И тут меня поразило чувство, которое когтями впилось в живот.

Ревность.

Я ревновала к Эванджелине.

Я отвела плечи назад и сделала длинный выдох. По воле судьбы или по глупости, но свадебное платье было не на ней, а на мне. Шикарное платье.

— Да. — Я провела дрожащей рукой по своей талии. — Оно идеально. Спасибо, Бо.

— Замечательно. Оно почти не нуждается в переделке. Как будто создано для тебя. — Он сразу же приступил к снятию дополнительных мерок, делая пометки в маленьком розовом блокноте.

Исла вскочила со своего места и начала делать снимки своим телефоном.

— Ты выглядишь восхитительно, Уит. Эфраим потеряет дар речи, когда увидит тебя в нем.

Я улыбнулась ей в ответ в зеркале, не найдя слов.

Что подумает об этом Ефраим?

Будет ли ему не все равно?

Я затаила дыхание, желая, чтобы сердцебиение замедлилось, пока Бо заканчивал измерять мой подол.

— Пожалуй, я поспешу переодеться. Не знаю, как вы все, а я умираю от голода.

— Охота за платьем делает это с девушкой, — сказала Роза. — Просто следи за своей головой.

Я кивнула, не совсем понимая, что она имела в виду, но была слишком взволнована, чтобы спрашивать.

— Я помогу тебе со шнуровкой, — сказала Исла, проводив меня за угол в маленькую примерочную.

Она закрыла за нами дверь и принялась распускать платье.

— Я вижу, что ты испытываешь сильные эмоции. Поэтому предлагаю заказать за обедом мимозу вместо чая.

Я уставилась на свое отражение.

— Как я здесь оказалась?

— Ты хочешь хронологический ответ или философский?

Я застонала.

— Я скучала по тебе, Уит, — сказала Исла. — Знаю, что ты чувствовала, что должна отдалиться ото всех. — Она прикусила губу, ее глаза изучали выражение моего лица. — Я понимаю. Правда, понимаю. Но не похоже, — она сделала паузу, — что это помогло. Тебе не кажется, что ты могла бы остаться дома? С людьми, которые тебя знают и любят?

— То, что я думаю, не имеет значения, — сказала я. — То, что я хочу, или то, что я могла бы сделать сама, больше не имеет значения. Дедушка все решил за меня.

Исла мягко улыбнулась.

— Ты знаешь, что он любил тебя. Из всех Дарлингов именно ты заставляла искриться его глаза. Я не верю, что он хотел причинить тебе вред.

— Конечно. Я знаю.

Она ослабила последний шнурок, затем сжала мои руки.

— Тогда позволь этой мысли вести тебя. У него наверняка были свои причины. И, кроме того, есть гораздо худшие варианты судьбы, чем выйти замуж за Эфраима Каллагана. Он ходячее совершенство.

— Не позволяй ему услышать это от тебя. Он и так слишком высокого мнения о себе.

Исла терпеливо покачала головой.

— Не думаю. Он слишком серьезный? Да. Задумчивый? Да. Его преследуют призраки прошлого? Очевидно. Но тщеславный? Я в это не верю.

Я поджала губы. Она была права, если не сказать великодушна.

Эфраим не был снобом. Он был слишком сложным для этого. Он был рожден для богатства и власти. И пришел в мир не для того, чтобы стремиться к этому. Я знала, что он чувствовал бремя долга, которое возлагали на него его уникальные привилегии. Он серьезно относился к своим обязательствам не только по отношению к компании своих родителей и их сотрудникам, но и к наследию, которое они оставили после себя. Ему нравилась эта ответственность, даже если она придавала ему некоторую напыщенность.

Но в нем была и нежность. Сентиментальность, которая двигала им. Совсем не так, как это было между дедушкой Алистером и стеклом.

— Я знаю, что эта ситуация — не то, о чем вы все мечтали, — сказала Исла. — Но я думаю, если ты доверишься тому, что происходит, поверишь в то, что, по мнению твоего деда, поможет, то будешь удивлена. Проклятие действует и тогда, когда тебя здесь нет. Те, кого ты любишь, в любом случае находятся в опасности, и никто из нас никуда не денется. Так что тебе лучше остаться.

Я смахнула слезу.

— Спасибо, Исла.

Она протянула руку и сжала мою ладонь.

— Как я уже сказала, рада, что ты дома.

— Не говори слишком рано, — насмешливо сказала я.

— Я продержалась так долго, — сказала она. — Что уже не боюсь.

Я обняла ее, и аромат ее духов вернул меня на много лет назад, до того, как все это произошло.

— Я оставлю тебя переодеваться, — сказала она, выскользнув из гардеробной. — Но поторопись. Я проголодалась.

Я слушала мелодичную болтовню мамы и тетушек, каждая из которых торопливо рассказывала друг другу о деталях свадьбы и о том, какое красивое платье, пока я вылезала из него, чувствуя себя как во сне.

Мое свадебное платье.

Несколько мгновений я смотрела на него, затем повесила на ближайший крючок. Натянула черную водолазку и наклонилась, чтобы поднять брюки цвета слоновой кости, которые беспорядочной кучей лежали на полу.

В комнате стало холодно.

Я задохнулась от резкой смены температуры, и мои глаза расширились, увидев пар, оставленный моим дыханием на зеркале, которое теперь было покрыто сверкающим инеем.

Женский вздох, раздавшийся у меня за спиной, вызвал волну адреналина в позвоночнике.

Я выпрямилась, сильно ударившись головой о ручку двери гардеробной.

Я зажмурила глаза, борясь с резкой, пульсирующей болью.

Температура продолжала падать, и теперь к ней добавился отчетливый запах пороха. И что-то еще. Что-то землистое и металлическое, настолько сильное, что я почти почувствовала вкус.

Кровь.

Мой рот двигался, но слова не складывались. Я не могла дышать. Не могла пошевелиться. Я больше не была одна, и кто-то, как я сильно подозревала — Джулия, хотел, чтобы я это знала.

Но почему? Почему именно так?

Мягкое прикосновение пальцев, погладивших мои волосы, привело меня в дикое, бешеное движение.

Я вскрикнула, схватилась за ручку двери, и мой взгляд уловил образ светловолосой женщины, ее глаза были черными и впалыми, красные губы приоткрыты, словно она пыталась что-то сказать мне.

В одно мгновение я вылетела в коридор, глотая воздух, сердце заколотилось в горле.

Бо и мама выскочили из-за угла.

Бо, заметив мое кружевное розовое белье и голые бедра, остановился и отвернулся в другую сторону.

— Мисс Дарлинг? — его голос был на несколько октав выше, чем обычно.

Моя мать в ужасе уставилась на меня.

— Уитни, объяснись!

Я могла только моргать в ответ, частично в шоке, частично в растерянности от того, как описать то, что я увидела, и нужно ли это делать.

— Паук, — наконец выдавила я из себя. — Огромный. Напугал меня до полусмерти.

Бо вздрогнул.

— Насколько огромный?

— Размером с мою ладонь, по крайней мере. Думаю, это один из тех пауков-волков.

Мать поджала губы, увидев, что я соврала, но явно не решилась меня в этом уличить.

— Одевайтесь, мисс Дарлинг, — резко бросил Бо, вернувшись в основную часть магазина. — Я напишу Филиппу и скажу, что, если он не придет и не найдет его, мы сожжем дом.

Я вздохнула, сожалея о том, что создала проблемы Филиппу.

Все еще дрожа, я влезла в брюки и неуверенно улыбнулась маме.

— Готова выйти отсюда и выпить чаю?

Она посмотрела мимо меня в гардеробную, как будто могла найти там ответ на свои вопросы.

— Я думаю, что мимоза была бы более уместна.

— Ты не первая, кто говорит мне об этом сегодня утром.

Она прищурилась.

Я вымученно рассмеялась.

— Я уверена, что этот паук уже на полпути к Чарльстону.

— Точно. — Она повернулась к остальным. — Давайте убираться отсюда, пока наша репутация официально не стала неподъемной.

Я кивнула в знак согласия и последовала за ней по коридору, стараясь не чувствовать за спиной пристального, умоляющего взгляда Джулии.

После неловкого ухода нашей группы из Beau’s Wedding Belles, мы направились в маленькую чайную на углу улиц Булл и Джонс, где нас быстро усадили за длинный стол с блестящей белой скатертью, расположенный под старинной люстрой «Тиффани».

— Этот день пронизан ностальгией, — сказала Роза. — Мне вспомнился день, когда я выбирала свадебное платье.

— Роза, ты никогда не выходила замуж, — сказала Адель.

— Знаю. Но я все равно выбирала свадебное платье.

К столу подошел симпатичный молодой человек с блестящим графином.

— Как вы, дамы, сегодня поживаете?

— У нас все хорошо, — ответила мама. — А у вас?

— Просто отлично, миссис Дарлинг. — Он наполнил пустые стаканы водой и принял наши заказы на чай.

— Не знаю, что такого в том, что мужчина в форме подает мне чай, — сказала Роза, — но это заставляет меня… — ее слова оборвались, и на лице появилось странное выражение, как будто она собиралась заснуть, только ее глаза были прикованы к люстре над нашими головами.

— Роза? — мама потянулась к ее руке, но Адель показала ей, чтобы она ее не трогала.

— У нее один из приступов, — сказала Адель. — Дай ей время, это пройдет.

Мама откинулась на спинку стула с раздраженным видом.

— Конечно. Мы впервые за целую вечность нормально отдыхаем, и мадам Фортуна присоединилась к нам за столом.

Челюсть Розы опустилась, а руки сжались в маленькие кулачки.

— Уитни, — прошептала она.

Я наклонилась к ней, надеясь, что никто за соседними столиками не заметил ее странного поведения. Прошли годы с тех пор, как я видела ее в таком состоянии.

— Уитни.

— Я здесь, — сказала я, положив руку ей на плечо.

— Люстра помнит. Люстра знает.

Я кивнула, прищелкнув языком при звуке знакомой фразы.

— Эта люстра? — Адель указала на светильник над нашими головами, ее брови были подняты в раздраженном замешательстве. — Роза, мы в чайной.

— Люстра помнит, — прошептала она, почти слишком тихо, чтобы расслышать, и тут глаза Розы закрылись. Она опустилась в свое кресло-каталку.

Моя кровь заледенела.

Я пожала ей руку.

Прошло мгновение.

Затем еще одно.

Роза глубоко вздохнула и села прямо, ее глаза были ясными как день.

— Надеюсь, булочки скоро будут. Я умираю с голоду.

Я облегченно вздохнула.

— Какого черта? — Адель ущипнула себя за переносицу.

— Что случилось? — спросила Роза. — Голова болит?

— Скорее, у меня болит задница.

У меня сжалось нутро при мысли о письмах Алистера. Наблюдай за люстрой.

— Давайте все постараемся расслабиться и хорошо провести время, — попыталась успокоить нас мама. — Сегодня день Уитни.

Я начала было возражать, как вдруг увидела Эфраима, вошедшего в чайную через открытые входные двери.

Отлично.

— А вот и красавчик, — сказала Роза.

Эфраим подошел к нам с довольной улыбкой.

— Это самая прекрасная группа дам, которую когда-либо видела Саванна. — Он остановился возле кресла моей матери, опустившись на колени, чтобы поднять что-то с пола. — Вы уронили салфетку, миссис Дарлинг.

— Спасибо, Эфраим. — Мама положила салфетку обратно на колени, затем указала на пустой стул напротив меня. — Пожалуйста, присаживайся.

Эфраим покачал головой.

— Я только принес фотографии моих родителей, которые вы просили для свадебного торжества.

Мама взяла желтый конверт, который Эфраим держал в своих длинных загорелых пальцах.

— Ты будешь рад услышать, что Уитни нашла потрясающее платье. Она будет самой красивой невестой Саванны с тех пор, как Эддисон вышла замуж за Калеба.

Я напряглась при упоминании о погибшем муже моей сестры, когда взгляд Эфраима поймал мой.

Подошел симпатичный официант с тележкой чая и пирожных и принялся расставлять их на столе. Он поставил передо мной чайник с гибискусом, который я по рассеянности налила в свою чашку, не дожидаясь, пока истечет таймер песочных часов.

Я откинула волосы на плечо.

— Во время примерки Бо успел кое-что рассказать о городе. Похоже, что Джонс-стрит превратилась в довольно светское место. Что-то о диких вечеринках. И много упоминаний об Эванджелин. — Я сделала глоток дымящейся жидкости, не сводя взгляда с Эфраима.

Он не улыбнулся, но в уголках глаз появились морщинки.

— Ревность тебе не идет, ж…, — он остановил себя от того, чтобы почти назвать меня женой, — Уитни.

— А к чему ей ревновать? — спросила мама. — Скоро она будет не только посещать вечеринки на Джонс-стрит, но и устраивать их.

Я втянула в себя воздух, вдохнув более чем скромное количество ярко-розового чая. И тут же захлебнулась приступом кашля.

Мама похлопала меня по спине.

— Дорогая, честное слово, постарайся держать себя в руках.

Глаза Эфраима лукаво блестели, пока я полузадыхалась.

— Боюсь, что как только полиция выяснит, что происходит вокруг Дарлинг-Хауса, я буду проводить большую часть времени в Нью-Йорке. А это значит, что делами здесь будет заниматься моя жена. Сомневаюсь, что у нее будет много времени на вечеринки.

— Именно, — прохрипела я.

Мама покачала головой и улыбнулась, похожая на кошку, потягивающую сливки.

— Как скажете. А пока я буду наслаждаться суетой.

— Может быть, я передумаю, — огрызнулась я. — И вся эта суета, как ты ее называешь, закончится.

Эфраим захихикал, и этот глубокий звук прошелся по моему нутру.

Вдруг в комнату ворвался знакомый, почти разъяренный мужской голос. Я наклонилась в сторону, чтобы выглянуть из-за Эфраима, который уже тоже повернулся, чтобы посмотреть на суматоху.

У меня перехватило дыхание, и жар разлился по щекам и шее.

— Уитни Дарлинг! — красавец-мужчина, спотыкаясь, прошел мимо стойки администратора.

У меня пересохло во рту.

Джеймс Стил. Он никогда не покидал офис Coterie в будний день. О, Господи. Что он здесь делает?

Он бросился к нашему столику, администратор следовала за ним по пятам.

— Мисс Дарлинг, — пискнула она, — этот человек говорит, что искал вас. Мне позвать менеджера? — молодая женщина выглядела искренне обеспокоенной, и я ее не винила. Джеймс выглядел раздраженным и изможденным, на его лбу выступили мелкие бисеринки пота.

Я подняла руку.

— Все в порядке, спасибо.

— Что-то срочное? — проворчал Эфраим, небрежно стоя за маминым креслом.

Джеймс не ответил ему. Вместо этого он впился взглядом в меня.

— Уитни, я слышал, что происходит. Это просто смешно.

Я подняла подбородок, внутренне пытаясь сохранить хоть каплю достоинства.

— Мама, все, это Джеймс. Мой босс из Чарльстона. — Я посмотрела на него с явным раздражением. — Что ты здесь делаешь?

Он покачал головой.

— Ты уехала на похороны. А теперь выходишь замуж? — он взглянул на Эфраима, а затем перевел обеспокоенный взгляд на меня. — Пойдем. Уитни, я заберу тебя прямо сейчас, без разговоров.

— Черта с два ты это сделаешь, — тон Эфраима был почти вежливым, но его жесткий взгляд не оставлял никаких сомнений.

Я подняла руку, предложив ему остановиться.

— Джеймс, я не уверена, что именно ты слышал. Но со мной все в порядке. Честное слово.

Он провел рукой по волосам.

— Мы говорили об этом. Никто из нас не хотел брака. Мы о многом договорились.

— О чем вы договорились? — небрежно спросил Эфраим.

Я бросила на него взгляд.

— Как ты нашел меня здесь? — спросила я.

— Я задавался тем же вопросом, — сказал Эфраим.

— Я приехал в Дарлинг-Хаус. Чтобы увидеть тебя. Я чувствовал себя виноватым за то, что не предложил отвезти тебя на похороны.

Глаза Эфраима теперь метали кинжалы.

— Когда я приехал туда, — продолжал Джеймс, — твоя сестра сказала мне, что ты поехала в город, чтобы посмотреть свадебные платья в салоне Бо, что не имело никакого смысла. Я помчался туда, чтобы найти тебя, а потом сам Бо сказал мне, что ты выходишь замуж за какого-то заносчивого придурка и поехала сюда, чтобы отпраздновать выбор платья.

— Так что, по сути, ты преследователь, — сказал Эфраим.

Джеймс вскинул руки вверх.

— Уитни, какого черта?

Я прикусила губу.

— Я понимаю, почему ты расстроен. Скоро я все тебе объясню. А пока, пожалуйста, постарайся понять. У меня есть свои причины.

— Какие причины? — огрызнулся он. — Деньги? Я дам тебе больше. Свобода? Я поддержу тебя в твоей карьере. Все, что ты хочешь. Какой смысл в браке?

— Клятва, — процедил в ответ Эфраим, выглядевший таким опасным, каким я его никогда не видела. — Брак — это обещание, что какими бы ужасными ни были жизненные обстоятельства, какой бы неопределенной ни была ситуация, и что бы вы ни чувствовали, это обещание, что ни один из вас не будет смотреть на мир в одиночестве. Никогда.

Пульс заколотился в моих венах, а комната накренилась под странным углом. Имел ли Эфраим в виду то, что сказал? Так ли он думал, когда женился на мне? Или он просто пытался залезть Джеймсу под кожу?

Я выпрямилась, сердце стучало в ушах. Знала, что мое лицо пылает. Что я могла сказать Джеймсу после всего этого?

Джеймс скривил губы.

— Уитни, кто это?

Эфраим ухмыльнулся, издав темный, опасный звук.

— Ты прекрасно знаешь, кто я.

Джеймс сжал кулак, его красивое лицо побагровело, и на секунду показалось, что он может обрушить его на стол.

— Здесь происходит что-то странное. И я собираюсь докопаться до истины.

Он был прав. Что-то странное происходило. Я была готова отдать ему должное.

— Единственное, что тебе нужно выяснить, — сказал Эфраим, — это как попасть обратно в Чарльстон.

Я кивнула, не в силах вспомнить, когда еще чувствовала себя так неловко.

— Он прав, Джеймс. Мне очень жаль.

Джеймс долго смотрел на меня, в его измученном взгляде плескалось множество вопросов и безответных чувств, а затем, не говоря ни слова, он повернулся и вышел за дверь.

Я сжала чайную чашку дрожащими пальцами и подавила внезапную волну тошноты.

— Ну, воткни в меня вилку. Мне не было так жарко со времен Вудстока, — Роза обмахивала себя меню с десертами, ее щеки действительно слегка порозовели.

Мама передернула плечами.

— Будет просто чудом, если мы переживем эту свадьбу и сохраним свою репутацию.

— Все будет хорошо, Нора, — Эфраим положил руку ей на плечо, а его взгляд задержался на мне. — Что за жизнь без маленьких драм?

— Спокойная, — хмыкнула Адель.

— Уитни, что это было? — спросила мама. — Между тобой и этим мужчиной что-то есть?

— Нет, — сказала я слишком быстро. — Он хотел, чтобы было. Но я всегда ему отказывала.

— Ну, похоже, что он еще не осознал твой отказ, — сказала Адель. — Он ведет себя так, будто ты ему изменила.

— Только если считать, что я бросила работу без предупреждения.

— Ты встречалась со своим боссом, Уитни? — сказала мама, взяв пример с Розы и обмахиваясь меню.

— Нет. Я буквально только что сказала тебе, что нет. — Я оторвала взгляд от Эфраима. — Мы ходили на два или три свидания. Больше года назад. Ничего серьезного.

— Я добавлю его в список наблюдения офицера Эванса, — сказал Эфраим.

Я закатила глаза.

— Это совершенно излишне.

— Ты думаешь, он опасен? — одновременно спросила мама.

— Сомневаюсь, что он представляет собой что-то большее, чем неприятность. Но он пришел сюда и устроил сцену. — Эфраим опустился на свободное место за столом напротив меня и положил на колени свежую льняную салфетку.

— Я думала, ты не останешься, — сказала я.

Он взял с четырехъярусного подноса бутерброд с яйцом и оливками.

— О, Уитни, дорогая. — Он сунул крошечный бутерброд в рот и проглотил его целиком. — Кто-то должен защитить невесту. Похоже, мы в осаде.

Глава 11

Уитни Дарлинг

Дождь стучал по окнам моей спальни, сползая острыми каплями по стеклу. Грозы в этом месяце были исключительно сильными и необычными для этого времени года, и, если быстрая череда молний была хоть каким-то признаком, Дарлинг-Хаус ожидала еще одна эпическая ночь.

Часы на моей стене пробили полночь. Я оперлась бедром о подоконник и смотрела на бескрайнее болото, а мой разум метался между мыслями об Эфраиме и воспоминаниями о женщине в зеркале у Бо. Она была такой грустной. Испуганной. Как будто находилась в состоянии вечного шока и отчаяния.

Была ли это действительно Джулия Дарлинг? Призрак, конечно, был похож на нее.

Но Джулия умерла не насильственной смертью. Она прожила до глубокой старости с Уильямом, счастливая и окруженная их детьми. По крайней мере, так мне всегда говорили.

Я застыла на месте, когда по лодочному причалу к дому уверенно проследовала тень. Это был Эфраим, вернувшийся после очередной вечерней прогулки по воде. Должно быть, буря заставила его вернуться. Я представила себе, как ветер треплет его волосы, как напряжена его квадратная челюсть.

Печаль в его глазах, которую он почти никогда не выпускал на волю.

Разве что, в эти, окутанные пеленой моменты тихого, дикого одиночества.

Я выдохнула.

Сердце сжалось, и маленькие трещинки удовольствия пронзили низ моего живота при воспоминании о том, как он смотрел на меня в чайной, властно и собственнически.

Его тень скрылась в тени вечнозеленых дубов, растущих вдоль сада, и я отошла от окна, чтобы он не увидел меня, когда будет подходить к дому.

— Спокойной ночи, Эфраим.

Кожа еще не остыла от позднего душа, и я подошла к открытому чемодану, стоявшему на краю кровати. Я полагала, что уже давно пора распаковать вещи. Порылась в сумке, выбрала длинную белую атласную ночную рубашку и натянула ее через голову.

Я пожевала губу.

Сегодня вечером я отправила Джеймсу по электронной почте свое официальное заявление об уходе. После сегодняшнего дня ни за что не смогу вернуться в этот офис. Я сморщилась, отогнав воспоминания о выражении его лица после того, как Эфраим поставил его на место в чайной.

Мне было жаль его. Я знала, что Джеймс очень заботился обо мне.

Он был для меня утешением, символом новизны и перемен после моего бегства из Дарлинг-Хауса. Но он не знал меня. Не совсем. Он не знал моей истории в деталях, только те кусочки, которыми я решила с ним поделиться. Джеймс любил чарльстонскую версию Уитни. Но она была фасадом. Бумажная кукла, идеально вырезанная для того, чтобы соответствовать выдуманному миру, который, как я когда-то надеялась, мог стать моим домом.

Но теперь я понимала.

Поэтому не могла вернуться в Чарльстон.

Теперь, когда тело болело, душевный покой был в руинах, и отчаянно хотелось забыться сном, вызванным мелатонином, я натянула одеяло и забралась в постель.

Стук в дверь заставил меня вздрогнуть.

— Войдите, — вздохнула я.

Эддисон заглянула в комнату с милой улыбкой, положив руку на живот. Она была одета в такую же ночную рубашку, как и я, но на ней был халат в бело-голубую полоску и пара пушистых носков.

— Есть минутка?

— Конечно, — сказала я, пригласив ее присесть на кровать.

— Я хотела тебя проведать. Мне показалось, что ты была подавлена во время ужина.

Я прикусила внутреннюю сторону щеки. Если бы она только знала.

Она опустилась на матрас, ее лицо скривилось от дискомфорта. Светлые волосы лежали на ее правом плече, заплетенные в беспорядочную косу, а кожа блестела от пота.

— К тебе сегодня приходили гости, — сказала она, — пока ты была у Бо.

— Посетители? — я выпрямилась. — Кто-то был здесь с Джеймсом?

Она покачала головой.

— Моника зашла через час после него, — она взбила подушку у себя за головой. — Я думаю, она хочет снова работать в студии. У меня такое впечатление, что она по ней скучает.

— Я видела ее на похоронах. Но мы мало разговаривали, — ответила я. — Исла сказала мне, что Моника уволилась довольно драматично.

Эддисон поджала губы.

— Монике было тяжело после твоего ухода. Без тебя или Сета в студии с дедушкой, большая часть ответственности легла на ее плечи. Думаю, поначалу она была не против, но с дедушкой было нелегко работать. Под конец он стал очень эмоциональным. Как будто у него развилась паранойя.

— Паранойя? — я вспомнила его письма, их загадочные обороты речи. Что он искал?

Эддисон кивнула.

— Он проводил больше времени в одиночестве, перелистывал старые семейные фотоальбомы, часами копался в старых сундуках и вещах на чердаке. Это было странно. Чем более эксцентричным он становился, тем более взволнованной казалась Моника. Думаю, после несчастного случая она окончательно сорвалась. Наверное, для нее было невероятной травмой найти его в таком состоянии.

Я вздохнула, представив себе, как мой любимый дедушка лежит безжизненно на нижней ступеньке студии, а его шея вывернута под неестественным углом. Я тяжело сглотнула и отогнала этот образ, быстро тряхнув головой. Должна ли я рассказать сестре о письмах? Мне хотелось. Но Соломон ясно дал понять, что дедушка настаивал, чтобы я хранила их в тайне.

— Я думаю, что уже пора рожать, — сказала Эддисон, резко сменив тему разговора. Она слегка подалась вперед, положив руку на живот. — Ты так и не ответила на мой вопрос. За ужином ты выглядела напряженной. Тебе было трудно выбирать платье? Я могу только представить, что ты чувствуешь.

Я подняла руку в успокаивающем жесте.

— Я в порядке, — сказала я. — Просто устала. Это были странные несколько дней.

— Фрэнсис впечатлен, — улыбнулась она.

— Правда?

Она кивнула.

— Он говорит, что любой человек, который может вынести то, что ты вынесла, в принципе, способен на все.

— Ну, он щедрее на похвалу, чем мой терапевт.

— Я очень хочу, чтобы ты узнала его получше, — сказала она. — Он такой талантливый ветеринар. Замечательный и добрый. Сильный. И он так сильно любит меня и Перси.

— Мне жаль, что меня здесь не было, — сказала я, действительно имея это в виду. — Я так много пропустила.

— Мы довольствовались тем, что любили тебя на расстоянии, Уит. Но Алистер был прав. Пришло время тебе вернуться домой. — Эддисон напряглась, и глубокий румянец проступил на ее лице и шее.

— Эдди, ты в порядке?

Она кивнула, но ее дыхание стало учащенным.

— У меня странная… — ее слова оборвались, и она согнулась пополам.

Я бросилась к ней, обхватив ее за плечи.

— Позови Фрэнсиса.

Я замерла, едва уловив ее просьбу.

— Уитни, — стонала она.

— Не двигайся. — Я выскочила из комнаты и побежала по коридору. — Фрэнсис! — мой голос пронзительным эхом разнесся по дому. — Фрэнсис!

Мгновением позже по лестнице загрохотали тяжелые шаги. Фрэнсис шел впереди, Эфраим, все еще мокрый от дождя, отставал от него на пару шагов.

Фрэнсис схватил меня за руки.

— Что такое? Где Эддисон?

— В моей спальне.

Он кивнул и побежал по коридору.

— Вторые дети часто рождаются раньше. — Сказал Эфраим, выглядя слишком невозмутимым.

— На целый месяц раньше? Вдруг что-то не так.

— Все будет хорошо, жена, — успокоил он. — Фрэнсис более чем квалифицирован.

Не успела я огрызнуться, как раздались обеспокоенные голоса мамы и Адель, которые спешили по лестнице. Фрэнсис уже шел обратно к нам, он нес Эддисон на руках, бережно прижимая к себе.

— Нет времени везти ее в город.

— Что? — выдохнула мама из-за моего плеча. Она и Адель прислонились к перилам, обе запыхавшиеся и растрепанные. — Она не может рожать здесь. У нас ничего нет для родов.

— Нам ничего и не понадобится, если все будет идти так, как должно идти.

— И откуда ты знаешь? — спросила мама. — Ты же ветеринар. А не врач.

— Не имеет значения, — сказал Фрэнсис. — Возьмите полотенца, кокосовую воду и рюмку водки.

— А водка зачем? — спросила Адель, скорее забавляясь, чем беспокоясь.

— Мне, — прорычал Фрэнсис, повернув за угол к их спальне.

— Будь я проклята, — сказала Роза, сидя в своем кресле-каталке у подножия лестницы. — Мне приснилось, что так и будет.

— Тогда не мешало бы нас предупредить, — проворчала Адель.

— Ты бы не поверила. — Роза перевела взгляд на мою мать, которая все еще стояла рядом со мной. — Нора, сделай, как просил Фрэнсис. Все будет хорошо.

— А твои сны всегда сбываются? — спросил Эфраим.

— Почти никогда, — ответила Роза, пожав плечами. — Но, когда они сбываются, это ужасно приятно.

Из спальни Эддисон донесся вопль.

Глаза Адель расширились.

— Господи, и я выпью рюмку этой водки.

Я брела по длинному темному коридору, мои ноги двигались одна за другой в ровном ритме. Мне нужно было уйти. Подальше от шума. Туда, где не будет слышно сестру. Это была странная мысль, что из такой боли может родиться что-то прекрасное. Это было прекрасно.

Но мои нервы были открытыми ранами.

После двух лет тщательного избегания последние несколько дней были слишком тяжелыми. Похороны. Свадьба. Теперь вот это.

И я здесь. В Дарлинг-Хаусе. Несу в себе проклятие, которое систематически отнимает у меня тех, кого я люблю. Мне нужно было уехать.

Если что-то случится с Эддисон или ребенком, я никогда себе этого не прощу.

Воздух вокруг меня потрескивал от энергии. Какие бы невидимые лица ни прятались в доме, все они не спали и знали о происходящих переменах. В мире зарождалась новая жизнь. И моя сестра была в центре этого процесса.

Дойдя до конца коридора, я свернула направо и быстро шагнула в большую, знакомую дверь, затем захлопнула ее за собой.

Большой зимний сад.

Гигантское четырехэтажное помещение со стеклом и старинными металлическими рамами, блестящим мраморным полом и сотнями сочных экзотических зеленых растений.

Сложная мраморная лестница вела с первого этажа на четвертый, затем переходила в узкую лестницу на чердак, соединив все этажи дома в единое великолепное пространство. Стеклянные наружные стены позволяли любоваться болотом с высоты. Но самым привлекательным аспектом атриума был цвет. Сверху донизу все, что не было сделано из мрамора или стекла, окрашено в темно-синий цвет. Более насыщенный, чем небесно-голубой, не такой зеленый, как бирюзовый, а где-то посередине все помещение было окутано голубым цветом.

Гулла-Гичи^8 верили, что духи не могут пройти через воду. Поэтому, чтобы отгородиться от злых духов, таких как Бу-Хаг^9 и Плат-Ай^10, многие красили крыши, ставни, двери в синий цвет. Со временем эта традиция распространилась и на внутренние помещения, например, спальни, и на общие помещения, как в этом доме.

Но помимо поразительных видов и уникального выбора краски, в зимнем саду было что-то особенное. Что-то эфемерное и странное. Когда я была ребенком, то часто приходила сюда. То ли для того, чтобы побыть в одиночестве и подумать, то ли потому, что видела или слышала что-то, что меня пугало, это место было для меня убежищем. Местом отдыха. Где тихо. Безопасно.

Но все красивые и безопасные места имели свои секреты.

Я представила себе дверь внизу лестницы.

Она всегда была заперта.

Сколько себя помню, всегда была заперта. Облицованная с одной стороны одиннадцатью латунными замками и выкрашенная в более насыщенный синий цвет, чем все остальное помещение, она была источником домыслов поколений и детских кошмаров. Ни у кого не хватало смелости попытаться отомкнуть замки и открыть дверь.

Слава Богу.

Не хватало только, чтобы на нашу семью свалилось еще одно проклятие.

Окинув взглядом темное болото за окнами, я пересекла площадку второго этажа и присела на верхнюю ступеньку, посмотрев на первый этаж. Затем затаила дыхание и прислушалась. Ничего не было слышно.

Абсолютная тишина.

Как будто здесь вообще не происходило ничего примечательного.

Я вздохнула и прислонилась к перилам лестницы.

Когда ураган пройдет и уровень воды спадет, мы сможем легко перевезти Эддисон в больницу, не так ли? Я не знала достаточно обо всем этом. И в этом была моя собственная вина. У меня слишком давно не было полноценного разговора с сестрой.

Вспышка молнии осветила зимний сад, за ней последовал раскат грома. Оконные стекла задрожали. Мост еще некоторое время будет затоплен.

Моя сестра ушла туда, куда я не могла последовать, в дикое место, где никто не мог остановить происходящее. Даст Бог, моя маленькая племянница ворвется в этот мир с воплем, так же внезапно, как его покинули наши близкие.

Снова сверкнула молния. Снова, почти сразу, раздался раскат грома.

Дождь почти горизонтально стучал в окна.

— Уитни.

Я напряглась.

— Уитни, милая девочка.

По спине пробежал ледяной холодок.

С тех пор, как мне исполнилось двенадцать лет, и стекло начало говорить со мной, взывая ко мне в любое время суток, я привыкла к тому, что в моей голове звучат голоса.

Но это было не в моей голове.

И это было не стекло.

— Уитни, выпусти меня.

Оцепенение, похожее на покалывание, охватило кожу головы и опустилось до ступней. Мой взгляд устремился вниз, где за углом у подножия лестницы ждала запертая дверь.

— Выпусти меня. Клянусь, я буду добрым.

Странное, внезапное желание охватило меня.

Я должна была увидеть ее. Дверь.

Я стояла, ухватившись рукой за перила, как за спасательный круг, и пальцы стали белыми, как кость.

Я хотела уйти. Попыталась повернуться, но не смогла.

Что-то заставило меня спуститься по лестнице.

Одна ступенька. Потом еще одна.

Еще одна.

Так вот каково это — потерять рассудок?

— Это у тебя в голове, — прошептала я, отогнав панику, грозившую захватить меня. — Это всего лишь дверь.

Дом добрался до меня. События последних нескольких дней давили на меня.

— Уитни.

Я спустилась на последнюю ступеньку. Толстый ковер заглушил мои шаги, когда я отпустила перила и повернула налево, к окнам и черному болоту за моей спиной.

И тут появилась она.

Старинная синяя краска, вертикальные ряды ветхих замков и засовов на дверной коробке — все это бросалось в глаза. Она была совсем не похожа на остальной дом. Этот маленький кусочек истории был намеренно оставлен в запустении. Я никогда не прикасалась к двери. Сет предостерегал меня от этого, как и Алистер, а однажды и мой отец.

Это место, где я стояла сейчас, следовало обходить стороной, как устрицы на пляже или разбитый кусок тротуара. Место, куда нельзя ступать, иначе рискуешь пострадать.

— Выпусти меня, Уитни.

Я прижала кончики пальцев к прохладной поверхности.

Это была дверь.

Всего лишь дверь. Через мгновение я повернусь, поднимусь обратно по лестнице и найду маму. Мы заварим чашку чая или выпьем по рюмке водки с Фрэнсисом.

— Просто дверь, — прошептала я.

Я перевела дыхание и прижала к ней ладонь, растопырив пальцы, как звезду.

Я изучала ряд латунных замков на дверной коробке. Всего их было одиннадцать, каждый с разными по форме замочными скважинами и механизмами их открывания.

Неужели для того, чтобы их отпереть, потребуется одиннадцать разных ключей?

Или кувалда.

Так бы сказал Сет. Я слегка улыбнулась этой мысли и зажмурила глаза.

БАНГ.

Дверь содрогнулась под моей рукой от громкой, жгучей вибрации.

Я вскрикнула, отшатнулась назад, как будто меня толкнули, и упала ничком на твердый пол.

Кровь хлынула в уши, запульсировала в голове, призвав меня бежать.

Но я не могла пошевелиться.

Что-то ударило в дверь.

Изнутри.

Мой разум умолял меня бежать.

Но я могла только смотреть на дверь в ожидании момента, когда она распахнется, и какой-то полусгнивший монстр рванет вперед и утащит меня в темноту.

Я раздвинула пальцы и поджала под себя ноги, готовясь встать, но замерла.

Тук.

По двери.

Тук.

Тук.

Тук.

Боковым зрением я уловила белую юбку, затем послышался гортанный женский вопль.

Я снова закричала, адреналин наконец-то привел мои ноги в движение, подтолкнув меня к лестнице.

— Уитни! — голос Эфраима эхом разнесся по зимнему саду. Он побежал вниз по ступенькам навстречу мне, и я врезалась в него, упав обмякшей кучей у его ног.

— Что случилось? — закричал он. Его глаза обшаривали комнату, пока он поднимал меня на ноги.

Я вцепилась в его рубашку, устремив взгляд на синюю дверь, и ждала, что она вот-вот распахнется.

Но прошло несколько мгновений.

А дверь оставалась закрытой.

Эфраим взял меня за подбородок и посмотрел в мое лицо.

— Ты кого-то видела?

Дрожа от страха, я сглотнула, все еще силясь подобрать слова.

Легенда была правдой.

О синей краске. Призраки не могли, не хотели проходить сквозь нее.

Краска и, как мне казалось, замки тоже удерживали то, что было в ловушке за дверью. И так было изо дня в день, из года в год, сколько себя помнили живые люди.

Так почему же оно ждало этого момента, чтобы проявить себя?

— Уитни. — Голос Эфраима был мягче, чем я слышала уже очень, очень давно. — Я искал тебя.

— Эддисон?

Он покачал головой.

— С ней все в порядке. — Он повел меня вверх по лестнице, его шаги были размеренными, а хватка нежной, как будто я могла распасться, если мы будем двигаться слишком быстро. — Фрэнсис думает, что ребенок наконец сдвинулся с места. Теперь это только вопрос времени.

— А как же проклятие? — слова сорвались с моих губ нервным шепотом. И я поняла, что слишком боялась произнести их вслух.

— Проклятие, — вздохнул Эфраим. Он вывел меня из оранжереи и повел по коридору в кабинет дедушки, где опустил в кожаное кресло и налил нам по стакану виски. Он прислонился к дедушкиному столу, устроившись между мной и бушующей за окном бурей.

Он сузил глаза.

— Что заставило тебя кричать в зимнем саду, жена?

— Не называй меня так.

— Почему нет? Ты и есть моя жена.

— Эфраим, что-то было за запертой дверью внизу лестницы. Что-то необычное. Я слышала это.

Он долго молчал, только сидел, изучая меня и потирая затылок. Эфраим сказал бы, что не верит в призраков, но он хорошо знал, что в стенах Дарлинг-Хауса нельзя говорить такие глупости. И все же мне хотелось, чтобы он отреагировал, проявил хоть какие-то эмоции на новость о том, что за дверью в зимнем саду скрывается нечто… уродливое… смею сказать, злое.

— Ты видишь эту картину? — спросил он наконец. И указал на картину в рамке, стоявшую в другом конце комнаты. — Та, где Уильям Дарлинг смотрит на себя в зеркало?

Я кивнула, вспомнив, как маленькой девочкой бесчисленное количество раз бродила по этому большому уютному кабинету, рассматривая предметы искусства и диковинки, собранные Алистером за долгие годы.

— Однажды утром после смерти родителей я оказался здесь, — продолжал Эфраим. — В какой-то момент я забрел сюда один. В камине потрескивал огонь, в комнате пахло трубочным табаком и бурбоном. Мне отчаянно хотелось отвлечься. Но в то же время я нуждался в одиночестве. Чтобы подумать. Попытаться почувствовать что-то, кроме потери и гнева.

Еще один раскат грома. Окна сильно завибрировали.

Эфраим постучал пальцем по столу.

— Я бродил по комнате, рассматривал стекло и картины, открывал книги, сидел в кожаных креслах и представлял, что уже вырос, и мне не грозит все то плохое, что случилось. Алистер вошел в тот момент, когда я рассматривал картину с изображением Уильяма. Он не стал ругать меня за то, что я нахожусь в его кабинете. Он налил себе выпить и спросил, что, по моему мнению, означает эта картина. Я ответил, что не имею ни малейшего представления, и никогда не забуду того, что он сказал.

— Что он сказал? — спросила я.

Губы Эфраима скривились в полуулыбке.

— Все, что с тобой происходит, ждет своего часа с начала времен.

Я тупо уставилась на него.

— И что, мне от этого должно стать легче?

Он пожал плечами.

— Спроси Марка Аврелия. Он сказал это первым.

Я вздохнула.

— Значит, мы не можем контролировать свою судьбу?

— Смысл не в этом.

Почувствовав себя спокойнее, я скрестила руки.

— Тогда объясни мне, великий философ.

Он изогнул бровь, затем сделал еще один глоток виски. Резной хрусталь его бокала мерцал в мягком свете свечей.

— Причина и следствие. Каждый раз, когда мы действуем, то меняем будущее. К тому времени, когда мы добираемся до места, цель становится единственным логическим объяснением.

— Это твой косвенный способ сказать, что ты не веришь в проклятия?

Он посмотрел на последнюю порцию янтарной жидкости в своем бокале, прежде чем отпить из него.

— Если бы это было так, то я не позволил бы себе чувствовать себя бессильным перед проклятием.

Снова прогремел гром, только теперь он звучал гораздо дальше.

— Что-то происходит в Дарлинг-Хаусе, — прошептала я. — Дедушка что-то искал. И я должна выяснить, что именно.

— Я знаю, — категорично сказал Эфраим.

Я сглотнула.

— Как много ты знаешь?

— Уитни! — крик Розы прозвучал задыхающимся и взволнованным эхом.

Я быстро встала, чуть не выбив хрустальный бокал из рук Эфраима, и помчалась по коридору, Эфраим за мной.

Мы поднялись по лестнице и завернули за угол, чтобы попасть в спальню Эддисон.

Нетерпеливые голоса мамы и тетушек становились все громче по мере того, как мы приближались.

— Она почти здесь. — Фрэнсис засмеялся. — Еще раз. Еще один, милая, и все закончится.

Я вбежала в комнату и увидела, как Эддисон вздохнула и опустилась на подушки.

Наступила тишина, а затем раздался вопль, тоненький крик, перешедший в раскаты грома. Мои глаза расширились при виде крошечного, корчащегося свертка на руках у Фрэнсиса.

Мне потребовалось мгновение, чтобы обрести голос.

— С ней все в порядке? Они обе в порядке?

— Они идеальны, — усмехнулся Фрэнсис, его голубые глаза светились гордостью.

Тетя Адель была рядом со мной и протягивала Фрэнсису чистое полотенце.

— Я сделала это, — прошептала Эддисон.

Я шагнула к кровати и наклонилась, прижавшись губами к ее соленому лбу.

— Ты сделала это.

Мои пальцы нащупали что-то мягкое под ее подушкой. Это был защитный амулет, который Соломон подарил ей накануне похорон дедушки. Сердце сжалось в груди, и я пробормотала безмолвную благодарственную молитву. С Эддисон все было в порядке. Проклятие не забрало ее.

— Останешься со мной?

Я кивнула и оглянулась на Эфраима, стоявшего у двери.

Он улыбнулся мне — искренней, красивой улыбкой, которая подчеркивала ямочку на его щеке, и глубокую печаль одиночества в его глазах. Кивнув в знак поздравления, он повернулся и исчез в коридоре.

Глава 12

Уильям Дарлинг

Встреча с Горацием Леру была сродни второму рождению.

Наверное, именно в этот день я родился как бизнесмен.

Гораций не был похож ни на кого, кого я когда-либо видел вблизи. Его одежда была не просто красивой. Она была изысканной, сшитой на заказ, одна вещь стоила больше денег, чем я заработал за всю свою жизнь. Густые светлые волосы Горация волнами спадали до плеч, обрамляя орлиное лицо, которое больше походило на лицо скульптурного ангела, чем на человека из плоти и крови.

— Мистер Дарлинг. Рад познакомиться с вами. — Гораций протянул наманикюренную руку, и я с удивлением обнаружил, что его пожатие было крепким и сильным. — Жаль, что начало вашего американского приключения оказалось не столь радушным. Но я надеюсь, что мы с моей сестрой, Лейлой поможем исправить все ложные впечатления, сложившиеся у вас об этом месте. Это мечта для тех молодых художников, которые достаточно смелы, чтобы исследовать его.

— Я ценю вашу помощь, — сказал я.

— Это стоит того, чтобы приложить усилия. Ваша Джулия очаровательна. Я стал лучше от того, что узнал ее.

Гораций пригласил меня следовать за ним, прогуливаясь по тропинке за гостиницей в Чарльстоне, куда он привез нас с Джулией отдохнуть перед нашей поездкой с ним и его сестрой в Саванну.

— Ваш акцент. Откуда вы? — спросил я.

— Из Луизианы. Хотя мы с Лейлой родились во Франции. Мы возвращались из поездки к родственникам, когда встретили на корабле вашу милую Джулию. — Он улыбнулся. — Я вырос в Новом Орлеане. Бизнес привел меня в Чарльстон. А теперь, как вы знаете, в Саванну.

— Что за бизнес?

— Это все очень скучно. Я предпочитаю говорить о более интересных вещах. Расскажите мне об этом стекле. Джулия сказала, будто в ваших жилах течет магия.

— Я не думаю, что это так впечатляюще, — соврал я.

— Что ж, мы это выясним. Когда мы приедем в Саванну, у вас будет студия, оборудованная всем необходимым, а я стану вашим покровителем.

— Почему? — спросил я, кивнув в ответ симпатичной горничной, которая пронеслась мимо нас с бельем в руках.

— Без красоты нет жизни. А стекло — самое красивое. Еще лучше, если я смогу вытащить из сточной канавы хорошего мужчину и сделать его королем. Это самое малое, что я могу сделать. У меня слишком много денег. Даже когда я умру, их останется слишком много. — Он провел наманикюренным пальцем по золотистой волне, падающей на его плечо. Во-первых, я закажу люстру. Потом еще одну. А потом еще что-нибудь. Неважно, если от этого у меня перехватит дыхание.

— А что вы хотите взамен? Кроме стекла. Я достаточно знаю о бизнесе.

— Друг мой, ты ничего не знаешь о бизнесе. Поэтому ты — это ты, а я — это я. Но это вряд ли благотворительность. Джулия приглянулась моей сестре на корабле, а когда мы прибудем в Саванну, у нее рядом никого не будет. Все, о чем я прошу, это чтобы Джулия навещала нас хотя бы раз в неделю после того, как мы обустроим свои жилища. Я не хочу, чтобы моя Лейла была одинока.

— Я не уверен, что это справедливый обмен.

Губы Горация разошлись в лукавой ухмылке, глаза заблестели, как будто он попробовал какую-то мифическую амброзию.

— Ты просто не понимаешь. Джулия и Лейла — это чистый солнечный свет в темном мире. Одной только компании Джулии хватит, чтобы оплатить твою аренду. — Он обхватил меня за плечи и притянул к себе, пока мы шли. — Мы также станем друзьями, Уильям Дарлинг. Вот почему мы сейчас идем к портному. Тебе предстоит кое-что узнать об одежде джентльмена-художника.

Дни сменялись неделями, и в шквале документов и папок, чемоданов и безделушек мы с Джулией оказались жильцами большого таунхауса в центре шумного южного города Саванны. Гораций и Лейла, казалось, всегда были рядом, а приглашения на светские рауты и закрытые игры на лужайках быстро стали частью повседневной жизни. Для Джулии этот мир не был чем-то необычным, но для меня позолоченная культура американской элиты была просто ошеломляющей. Несмотря на то, что Джулия почти все время путешествия из Шотландии обучала меня более мягким приемам общения, я все еще был слишком смелым, слишком грубым, слишком мужественным, чтобы легко вписаться в благородные рамки салонов и гостиных. Я мечтал о тяжелом запахе конюшни и о диком ощущении голой спины лошади между бедер.

Я предавался любви с Джулией на спутанных простынях, на бархатных диванах и даже на мраморных полах, наслаждаясь первобытной роскошью, с которой никто из нас никогда не сталкивался. Я запоминал ее обнаженные бедра, изгиб спины, золотистые волосы, клубничные губы, которые спасли меня так давно, когда я впервые сказал ей, что меня зовут Дарлинг. А теперь я сделал ее тоже Дарлинг.

Стекло все время звало меня. Я слышал его ранним утром, в моменты между сном и бодрствованием, в приятный момент пробуждения. Стекло шептало о том, что будет, и о том, кем я стану. Пока я слушал, мой успех был обеспечен.

— Расскажи мне еще раз, откуда у тебя талант к стеклу, — спросил меня однажды Гораций, когда мы прогуливались по засаженному самшитами саду во внутреннем дворе импозантного дома в Саванне. — Ты явно не из тех, кто родился с талантом. Если позволишь так выразиться, конечно.

— Отец Джулии обучил меня.

— И поэтому юная Джулия отправилась с тобой? Из-за твоих перспектив?

— В Америке человек может добиться всего, что захочет. Джулии тоже понравилась эта идея.

Гораций поморщился.

— Боюсь, Америка не застрахована от реалий жизни. Чтобы делать деньги, нужны деньги, мой друг. Никакие мечты и фантазии не могут этого изменить.

— И все же я здесь.

Гораций захихикал и хлопнул меня по спине, его глаза заблестели.

— Ты родился богатым?

— Да, но с оговорками, — Гораций полез в карман и достал сверкающий камень в оправе из изысканного золота и висящий на цепочке, прикрепленной к пиджаку. — Эта безделушка, как я люблю ее называть — безупречный бриллиант в десять карат. — Он ухмыльнулся, когда я наклонился ближе. — Это, конечно, означает, что он стоит больше, чем маленькое королевство. Но меня связывает с ним не столько сам бриллиант, сколько его происхождение. Мой отец был исследователем Древнего Египта. Этот камень когда-то был в короне фараона. — Он снова спрятал его. — В тот день, когда мой отец извлек его из гнилых, мумифицированных останков старого барсука, состояние нашей семьи начало увеличиваться в геометрической прогрессии. Кроме египетских сокровищ, мы стали в высшей степени удачливыми. Я намерен оставаться таким и впредь.

— Значит, ты веришь, что это волшебный камень?

— Друг мой, все алмазы — волшебные камни. В зависимости от того, что вы с ними делаете.

В студии, которую предоставил мне Гораций, было все, о чем я мечтал, и даже больше. Я стоял у остекленных окон и смотрел вниз на Ривер-стрит. Мимо лениво текла река Саванна, оживленная буксирами, яликами и баржами, которые боролись за место. По краю улицы шли рабочие, их ботинки и ноги были покрыты грязью и копотью, забрызганы водой и запачканы углем. Их руки были заняты, лица суровы и грустны, одежда — лохмотья шерсти и изношенного хлопка.

Я повернулся лицом к старому складу, превращенному в стеклодувную мастерскую.

Это была не маленькая лавочка на задворках шотландского поместья. А промышленное производство стекла. Оно было большим. Это было ново. И так по-американски.

Группа помощников ходила взад-вперед, перенося мешки с песком, металлические стержни, плоскогубцы и другие инструменты, и каждый из них был занят работой, повторяя технику, которой их научили, для изготовления более простых изделий. Бутылки. Вазы. Пресс-папье. Такие вещи, которые можно было легко хранить и продавать по всему городу, а также в нескольких магазинах на Бротон-стрит — торговом районе, который быстро стал любимым у Джулии.

А я тем временем мог свободно заниматься своим творчеством. Сложным. Изысканным. Что бы ни шептало стекло, я знал, как это создать — как будто узор, техника были выгравированы в моем сердце при рождении.

Мои люстры были модным товаром. Продавались по запредельным ценам, потому господин Леру сказал, что они этого стоят.

Просыпаясь каждое утро, я точно знал, сколько сверкающих кристаллов сделаю в этот день. И непременно после обеда приходил заказ на их изготовление.

Теперь я был знаменит благодаря своему мастерству, пунктуальности и удивительной способности изготавливать заказчику именно то, что он представлял себе в своем воображении. А иногда и лучше.

В одночасье компания Darling Glass стала известна в самых престижных салонах и клубах на Восточном побережье Америки. А я, маленький мальчик по имени Дарлинг, стал богатым человеком.

— Инвестиции. Сложные проценты. Вот в чем секрет, — сказал мне Гораций однажды вечером, когда мы сидели в его саду, освещенном лампами, и курили сигары. — Сложные проценты — вот что превращает просто состоятельного человека в богача.

В тот вечер я вернулся домой, в свой четырехэтажный таунхаус на Джонс-стрит, поприветствовал дворецкого, а затем побежал наверх и занялся любовью с Джулией, оперный жемчуг все еще обвивал ее восхитительную шею. Она обхватила мое лицо руками, целовала мои губы и шептала, что любит меня больше всего на свете.

Я обнимал ее, когда она уснула, и думал о сложных процентах.

Глава 13

Уитни Дарлинг

Уитни Дарлинг. Разбита.

Стекло своим шепотом разбудило меня, я очнулась глубоко под одеялом, еще испытывая отголоски сна о сверкающих люстрах и мальчике с изумрудно-зелеными глазами, и на мгновение не смогла вспомнить, почему должна была грустить.

Крепкий аромат кофе приблизил меня к окончательному пробуждению.

Пожалуйста, еще немного.

Я не спала так крепко уже несколько недель.

После родов Эддисон была отчаянно уставшей, но не настолько, чтобы не дать имя новорожденной. Алиса Генриетта была совсем крохой, с голубыми глазами и голосом, способным разбудить мертвого. К счастью, она быстро освоилась, прижавшись к груди матери, под пристальным взглядом Фрэнсиса и плачущей бабушки Норы.

Около трех часов ночи я забралась в свою постель, в голове все гудело. За несколько часов я столкнулась с неизвестной сущностью за дверью у подножия лестницы в зимний сад, а затем стремительно стала тетей при самых драматических обстоятельствах. И я разговаривала с Эфраимом. Не слово здесь и там, сказанное в перерывах между волнами разочарования, а действительно поговорила с ним. Конечно, я была на адреналине, а он — под воздействием нескольких стаканов виски, но каким-то образом за эти минуты мы окунулись в приятную гармонию давно минувших дней.

Мой желудок предательски затрепетал при воспоминании о беспокойстве, прозвучавшем в его голосе, когда он окликнул меня в зимнем саду, и том, как он бросился ко мне и притянул к себе, готовый отразить любую опасность.

А в чем, собственно, заключалась опасность? Мои глаза и уши обманули меня. То, что показалось мне вспышкой белых юбок, было всего лишь вспышкой молнии, несомненно. А стук в дверь был вызван грохотом трубы под потолком или оседанием дома. А голос?

Я зажмурила глаза от утреннего солнца, бьющего в окно, и снова, уже сильнее, сжала губы.

Скрип половиц у кровати заставил меня напрячься.

Я почувствовала на себе чей-то взгляд.

И замерла. Сердце учащенно забилось.

Очевидно, я сама себя накрутила. В Дарлинг-Хаусе это не так уж сложно сделать.

От детского хихиканья рядом с подушкой моя кровь заледенела.

Я рефлекторно вскочила с кровати, одной ногой уперлась в пол, а другой запуталась в простынях и уставилась на виновника.

Перси сиял улыбкой из-под маски Бэтмена.

Я плюхнулась обратно на кровать.

— Перси, боже мой. Из-за тебя я постарела на десять лет.

— Ты не слышала, как я вошел? — он ухмыльнулся.

Я потерла глаза.

— Определенно нет.

— Я становлюсь лучше! — он прислонился к матрасу. — Ты знала, что Бэтмен был ниндзя?

— Это так?

Он кивнул.

— У тебя волосы в беспорядке.

— Правда? — я притянула его к себе, мои пальцы искали места, где ему было щекотнее всего.

Он мгновенно разразился задыхающимся смехом.

— Ты прекрасна! Ты прекрасна!

— Я так и подумала, что ты сказал именно это. — Я отпустила его, погладив по голове. — Ты уже познакомился со своей сестренкой?

— Фрэнсис говорит, что маме нужно поспать. Я познакомлюсь с ней, когда они проснутся.

— Фрэнсис прав. Твоя мама хорошо потрудилась, чтобы привести в этот мир Алису.

— Как?

Я замешкалась, не найдя слов.

— Думаю, этот вопрос лучше задать твоей маме и Фрэнсису.

Перси кивнул и выбежал из комнаты, стук его маленьких ножек эхом разносился по коридору.

Через несколько минут я вышла из ванной. Отказалась от привычной укладки, сделав небрежные волны, нанесла тушь и немного блеска для губ. Мои любимые черные леггинсы и длинный вязаный свитер цвета слоновой кости соответствовали настроению уютного прохладного утра за окнами.

Раздался звук пришедшего сообщения, и я посмотрела в телефон, направляясь к двери, в животе громко заурчало.

Это была Исла.

Проверяю, как ты! Я знаю, что тебе нужен отдых после вчерашнего. Но могу зайти к тебе на чашку кофе попозже. Мы можем посидеть и поговорить. Или просто посидеть. В любом случае, я здесь.

Я быстро ответила ей, что буду рада ее видеть, и рысью спустилась по лестнице в сторону кухни.

Завернула за угол в парадную гостиную и замерла.

Перси. Он лежал на полу, совершенно неподвижно, раскинув маленькие ручки в стороны, рот слегка приоткрыт, глаза закрыты.

Я рухнула на колени рядом с ним.

— Перси?

Он не шевелился.

— Перси.

И снова ничего. Я протянула руку и потрясла его, но он не ответил, его голова болталась из стороны в сторону, как будто он был без сознания.

— Перси! — я прижала пальцы к его шее, нащупывая пульс.

Его сердце билось сильно.

И быстро.

Его грудь двигалась.

Вверх и вниз.

Поднималась и опускалась, беспорядочно и тяжело.

— Перси?

С его губ сорвался смешок, и я чуть не упала в обморок.

Я схватила его за плечи, заставив принять сидячее положение, и его глаза распахнулись.

— Что ты делаешь? Ты меня напугал.

— Прости, тетя Уитни. Я тренировался.

— Тренировался?

— На случай, когда проклятие настигнет меня. — Он указал на ковер. — Я ложусь здесь и стараюсь не дышать в течение долгого времени.

— О, милый. — Я притянула его к себе на колени. — Проклятие тебя не коснется. Откуда у тебя такая идея?

— Оно досталось моему папе. И мама рассказывала мне, каким сильным он был. А я нет. Я маленький. И буду следующим.

Я прижалась поцелуем к его мягкой, круглой щеке.

— Нет, этого не произойдет. Я не хочу, чтобы ты так говорил. Никакого проклятия над тобой не нависло. Ты вырастешь сильным, как твой папа. Женишься, родишь пятерых детей и доживешь до глубокой старости. Скажи это вслух, Перси. Скажи это.

— Что сказать?

— Я стану старым, старым счастливым человеком.

Он потряс своей головой.

— Если ты это скажешь, то это сбудется. Я обещаю.

— Я буду старым.

— И счастливым, — настаивала я.

— И счастливым.

Я похлопала его по колену.

— Хорошо. Чувствуешь себя лучше?

Он кивнул.

— Прости, что напугал тебя.

— Уверена, это будет не последний раз, когда меня сегодня пугают, — сказала я, снова вспомнив о встрече с призраком в зимнем саду.

Он изящно приподнял бровь.

— Неважно.

Он вскочил на ноги и выбежал из комнаты.

Я встала и сделала глубокий вдох. Если Дарлинг-Хаус пока не довел меня до инфаркта, то этот ребенок точно доведет.

Адель сидела одна за столом у кухонных окон, потягивая кофе из керамической кружки, перед ней лежала Библия в кожаном переплете.

— Алиса и Эддисон прекрасно себя чувствуют, — сказала она, не поднимая на меня глаз.

Я достала из шкафа кружку, налила в нее кофе и долила сливок.

— Она великолепная малышка.

— Точная копия тебя и Сета, когда вы родились.

Я присоединилась к тете, опустившись на сиденье напротив нее. Взяла большой черничный кекс с тарелки в центре стола. Мне не хватало этих утренних посиделок с ней, когда мы часто просыпались первыми. На кончике языка вертелось столько всего, что хотелось сказать, например, о том, как мне было отчаянно одиноко, или о том, что жизнь в городе так отличается от жизни здесь, или о том, как я скучала по стеклу.

Но почему-то я чувствовала, что Адель все это уже знает.

— Я скучала по нашим беседам за чашкой кофе, — прошептала я.

— Я тоже, дорогая девочка. — Она положила морщинистую руку на мою, ее изящные пальцы были теплыми и сильными.

Между нами установилась знакомая легкость.

Дом все еще гудел энергией, в воздухе витала какая-то магия, которая оживала только после чего-то чудесного.

— Могу я задать тебе вопрос?

— Очевидно, — усмехнулась Адель, оторвав взгляд от лежащей перед ней Библии.

— Многое произошло с тех пор, как я приехала, — сказала я. — Некоторые вещи привлекли мое внимание.

— Да? — свет в ее глазах померк, и я сразу почувствовала себя виноватой за то, что сказала что-то.

— Вчера вечером, до ситуации с ребенком, Эддисон сказала что-то о том, что дедушка перед смертью был параноиком. И что он вроде бы что-то искал в доме. Ты знаешь что-нибудь об этом?

Адель молчала долгую минуту, глядя на меня и делая громкие, неторопливые глотки кофе.

— Твоя сестра права, — сказала она наконец. — Алистер был неспокоен в последние дни своей жизни. Он мало чем делился со мной. Самое большее, что я могу сказать тебе, дорогая, это то, что он считал, что его преследуют.

— Призраки?

Она кивнула.

— Он утверждал, что Джулия Дарлинг была здесь, в доме, и пыталась его о чем-то предупредить. — Она ущипнула себя за переносицу. — Твой дедушка любил тебя и твоего брата больше жизни. Когда Сет покинул нас таким ужасным, внезапным образом, это убило и его. Потом ты уехала. Умер отец Перси, развешивая рождественские гирлянды, потом инсульт Розы, и…

Я подняла руку, мой пульс скакал в неустойчивом ритме. Я отогнала воспоминания о Джулии, окровавленной и умоляющей, в моей гримерке у Бо.

— Я понимаю, — сказала я. — Он сказал тебе, от чего Джулия его защищала? Это было проклятие? Что он пытался найти?

Адель покачала головой, выпрямившись при звуке шагов Перси в коридоре.

Мы обе нацепили на лица улыбки, когда он выглянул из-за угла и присоединился к нам на кухне.

Роза, одетая в розовый кардиган, следовала за ним в своей коляске. Увидев нас с Адель, она улыбнулась, а затем протянула мне пластырь, как будто вручала Ковчег Завета.

— Вот, дорогая. Тебе это пригодится.

— Спасибо, — сказала я, приняв от нее пластырь. — Надеюсь, ничего серьезного.

— О, с ним все будет в порядке, — сказала Роза, достав фарфоровую тарелку и кекс. — Принеси мне кофе, ладно? А потом иди. Отправляйся на пляж. Я имею в виду не болотистый речной пляж, а океанскую часть острова. На восток.

— Она знает, в какой стороне океан, Роза, — пошутила Адель.

Я посмотрела на нее.

— Есть идеи, в чем дело?

Адель пожала плечами.

— Тебе лучше поторопиться.

Перси хихикнул.

— Отлично. — Я налила Розе чашку кофе. — Пойду найду свои туфли.

Роза указала на дверь, сурово приподняв брови.

— Хорошо, — вздохнула я. — Пойду босиком.

Мокрый утренний песок шевелился под моими ногами, когда я шла по пляжу. Я провела кончиком пальца по краю маленькой белой ракушки, которую держала в руке, ощущая ее крошечные гребни и колючие песчинки, прилипшие к ее нижней стороне.

Холодный ветер жалил мне нос и лицо.

Это было приятно. Хотя, если бы мне повезло, я бы простудилась и провалялась в постели несколько дней.

Человек, бегущий по пляжу в мою сторону, был высоким и стройным, его шаг был легким, несмотря на слои черной спортивной одежды, покрывавшей его с ног до головы.

Эфраим помахал мне рукой, когда расстояние между нами сократилось, и я заметила симпатичную щетину на его щеках и мокрые от пота волосы, выглядывающие из-под вязаной шапочки.

По мере приближения он замедлил шаг, его глаза внимательно изучали меня.

Я скрестила руки перед собой.

— Странно видеть тебя здесь.

— Я бываю здесь каждое утро.

Я кивнула, стараясь не вникать в его тон.

Он снял шапку, и ветерок взъерошил его влажные волосы, как ветер птичьи перья. Он повернулся лицом к воде, вытянув руки, как будто хотел вобрать в себя этот вид. — Я никогда не бегал рядом с океаном, которому так много хочется сказать.

— Слышишь голоса?

Он закатил глаза и засмеялся. Глубокий, хриплый звук.

— Ты бы знала об этом.

— Туше.

Он вздохнул и сел на песок, так близко, чтобы прибой мог дотянуться до него и коснуться ног. Он стянул кроссовки и носки, затем закатал свои штаны, обнажив сильные, загорелые икры и ступни. Он жестом пригласил меня присоединиться к нему.

— Садись.

Я замешкалась, затем вздохнула и опустилась рядом с ним.

— Ты ведь понимаешь, что на улице около сорока^11 градусов?

— Скорее, шестьдесят^12. — Его улыбка расширилась. — И тебе было бы не так холодно, если бы ты потрудилась надеть обувь.

Я закатила глаза, не утруждая себя объяснениями, откинулась на локти и выжидающе посмотрела на него.

Он уперся пятками в песок.

— А теперь закапывай ноги.

Я пошевелила пальцами ног и погрузила их в сырость.

— Зачем мы это делаем?

— Это называется «заземление», — сказал он. — Общение с природой.

Я дрожала и старалась не стучать зубами.

— Океан будет с нами разговаривать?

— Конечно. Но ты не сможешь его услышать, если будешь разговаривать.

— Хорошо.

Эфраим закрыл глаза, позволив голове опуститься между плеч. Он раскинул руки рядом с собой и уронил голову на песок.

— Хорошая девочка. Ложись.

— Я не твоя хорошая девочка.

Он зарычал, явно раздражаясь.

Я сжала челюсть и откинулась на холодный песок. Смотрела на серые облака и дрожала.

— Ничего не происходит.

— Закрой глаза, сделай глубокий вдох и слушай.

Я закрыла глаза.

Уитни. Разбита.

Ух. Я не могла заниматься подобными вещами. Стекло.

Волны разбивались совсем рядом с нашими ногами, тянулись к нам пузырящимися ледяными пальцами. Ветер шептал. Кричала чайка.

Секунды превращались в минуты, извиваясь и изгибаясь в ровном ритме океана. Я почувствовала на себе взгляд Эфраима и ощутила, как он приподнялся.

— Что оно тебе говорит? — спросил он.

Может быть, дело было в том, как нежно он это спросил, или в тоне его голоса, напомнившем мне об Алистере и сотне других таких же мелких моментов из прежней жизни, но все это было слишком.

Вся печаль, разочарование, чувство вины, страх, которые я тщательно скрывала после возвращения в Дарлинг-Хаус, вырвались на поверхность.

— Оно говорит, что я разбита, — задохнувшись, сказала я. — Оно говорит, что во всем, что произошло, виновата я. Что я не должна была сюда возвращаться. — Слезы навернулись мне на глаза, а горло болезненно сжалось. — Оно говорит, что в тот день река должна была забрать именно меня, а не Сета. Это должна была быть я. — Я повернулась чтобы уйти.

— Уитни, подожди.

— Что, Эфраим? — я уставилась на него. — Что тебе от меня нужно?

— Мы поженимся через три дня.

Я усмехнулась.

— Мы уже женаты, помнишь?

— Ты знаешь, что я имею в виду.

— Да. И мне все равно. Это чудесным образом запутавшаяся паутина лжи, секретов и трагедий. Я не знаю, чего ты ожидаешь от меня, но в данный момент злость — это все, что я могу предложить.

С горящими глазами он вскочил на ноги и крепко прижал меня к себе. Его губы впились в мои, дикие, как океан рядом с нами. И с такой же легкостью он мог унести меня прочь.

Кровь шумела у меня в ушах, каждый удар сердца предупреждал меня о том, что надо вырваться от него, но мои предательские руки обвились вокруг его шеи.

— Эфраим, мы не можем, — задыхалась я. — Проклятие.

— К черту это проклятие, — пророкотал его голос, рваный и задыхающийся. — Будь здесь. Будь здесь. В этом моменте. Со мной.

Я встретилась с его глазами, изучая крупинки золота в море изумрудов. Редкая уязвимость смотрела на меня в ответ. Холодный ветер с океана развевал мои волосы по лицу.

— Я знаю, что тебе хотелось бы сделать вид, — сказал он, — что ты можешь оставаться такой же отстраненной и бесчувственной, какой ты была последние два года. Но мы не призраки, Уитни.

— Нет? — я изо всех сил старалась выдержать интенсивность его взгляда. — Тогда кто же мы?

Он обхватил мои щеки ладонями.

— Прежде чем закончится этот год, ты хорошо узнаешь, насколько мы живы. — Он нежно поцеловал меня в лоб, а затем отпустил.

Так много слов вертелось у меня на языке. Столько всего хотелось сказать.

Я скучала по тебе.

Я мечтала о тебе.

Я все еще отчаянно люблю тебя.

— Я нашла еще одно письмо, — прошептала я.

Его глаза смягчились, а губы приподнялись в уголке, показав красивую ямочку.

— От Алистера?

— Нет, — ответила я, крепко обхватив себя руками. — Эта старое письмо. Оно было в картине у моей спальни, за свадебным портретом Уильяма и Джулии.

— Я воздержусь от вопросов о том, как ты его обнаружила. Что там было написано?

— Это было извинение. От Уильяма, адресованное Джулии. Он совершил нечто непростительное.

Эфраим пожал плечами.

— Мы знаем, что у них все сложилось. У них были дети, они состарились и умерли с разницей в несколько дней. О чем еще можно просить?

— Кто-то или что-то хотело, чтобы я нашла письмо. — Мои зубы начали стучать. — Я думаю, это связано с проклятием.

Он покачал головой.

— Хватит об этом пока. Давай отведем тебя домой. Ты замерзла.

Я вложила свою холодную руку в его теплую.

— Не могу поверить, что ты, такая вечно замерзающая, вышла сюда без обуви и куртки.

— Роза сказала, что нет времени.

Эфраим сделал шаг, потом отпрыгнул назад, как будто его ужалили.

Я задохнулась, когда ярко-красная капля крови упала на песок.

Он поднял ногу и повернулся, чтобы посмотреть.

— Это осколок стекла, — сказал он сквозь стиснутые зубы.

Пошарив в кармашке на задней стороне леггинсов, я достала пластырь, который дала мне Роза. И протянула его.

— Роза прислала это вместе со мной.

Он усмехнулся.

— Конечно, прислала.

Я опустилась на колени и осмотрела ногу.

— Стекло все еще торчит из раны. Не думаю, что оно глубоко.

— Вытащи его.

— Ты уверен?

— Бесспорно.

Я придвинулась ближе и осторожно взяла осколок двумя пальцами. Чувствуя легкую тошноту, я быстро и сильно потянула за него.

Он вздрогнул.

— Прости.

— Нет необходимости в извинениях.

— Порез не слишком сильный. Тебе повезло.

Он ухмыльнулся, затем поднялся и, прихрамывая, направился к океану.

— Ничего, что не может исправить соленая вода, — сказал он, погрузив ногу в холодную воду. — Пластырь готов?

— Да. — Я стянула пленку из тонкого материала, изо всех сил стараясь, чтобы ветер не вырвал его у меня из рук. Эфраим снова сел рядом со мной, расположив свою ногу между моих коленей.

― Не знаю, насколько хорошо это будет держаться, — сказала я.

— До дома продержится.

Я наклонилась вперед и вытерла его ногу своим свитером, затем прижала пластырь.

— Эти постоянные препирательства между нами должны прекратиться. — Эфраим стиснул челюсти, и я вдруг увидела в нем того молодого человека, которым он был столько лет назад, того, родителей которого забрало болото, и он остался один.

Я замолчала на долгую минуту. Он, конечно, был прав.

— Хорошо. — Я изо всех сил старалась казаться бесстрастной. — Но больше никаких поцелуев. И перестань мной командовать.

— Не рассчитывай на это. — Он достал свой мобильный телефон и, стоя на месте, посмотрел на экран. — Мы нужны в доме.

— Что случилось? Эддисон?

Он покачал головой.

— Здесь офицер Эванс. И у него есть вопросы.

Глава 14

Уитни Дарлинг

Когда мы с Эфраимом вошли в Дарлинг-Хаус, на кухне раздавались повышенные голоса.

— Было бы неплохо представителям закона предупреждать заранее о своем визите. — Мамин тон был ужасающе вежливым.

— Прошу прощения за внезапность моего визита, — проворчал офицер Эванс. — Но есть определенные временные рамки, которых я должен придерживаться, когда речь идет о расследовании.

— А что бы сказала твоя мать, если бы я рассказала ей, Реджинальд, что ты появился на пороге моего дома в субботу утром. В ночь после рождения моей внучки, не меньше.

Мы с Эфраимом вошли в комнату как раз вовремя, чтобы увидеть, как офицер Эванс вытирает лоб носовым платком.

— Поздравляю вас в таком случае.

— Спасибо, — сказала мама, поджав губы.

Роза вкатила в кухню свое кресло.

— Какой неожиданный сюрприз, — промурлыкала она, разглядывая офицера Эванса, и ее круглые, румяные щеки засияли.

Адель положила руки на бедра.

— Ты знаешь, когда Уитни понадобится пластырь, но не знаешь, когда придет полицейский?

Роза покраснела и пренебрежительно махнула рукой в сторону своей близняшки.

— Это не точная наука.

Офицер Эванс прочистил горло.

— Дамы, у меня к вам несколько вопросов. — Он поправил ремень, стягивающий его внушительную фигуру. — Замечал ли кто-нибудь что-нибудь необычное в дни, предшествовавшие взлому? Какие-нибудь неизвестные машины на дороге? Неожиданные посетители? Доставлялись ли посылки или приезжали ли к дому какие-либо службы?

Мама покачала головой, ее огромные жемчужные серьги коснулись шеи.

— Я думаю, мы не можем быть полностью уверены. Мы все часто бывали в доме и выходили из него, когда навещали отца в больнице, а потом занимались его, — она сжала переносицу, — последними делами.

Офицер Эванс кивнул.

— Дело в том, миссис Дарлинг, что это странное проникновение. Внешних признаков взлома нет, и злоумышленник, похоже, ничего не взял. Это наводит меня на мысль, что это мог быть кто-то из своих.

— Простите? — возмутилась она.

— Вы можете назвать кого-нибудь, кто имеет постоянный доступ в дом? Или кто-то, у кого были плохие отношения с мистером Дарлингом?

— Все любили моего папу, — покачала головой мама. — Что касается доступа в дом, то я не могу вспомнить ни одной живой души. То есть, у нас есть местная женщина, которая еженедельно приходит убирать дом. Но она милая. Иногда она берет с собой своего маленького сына, и он играет с Перси. Вежливый молодой человек. Хорошее домашнее воспитание. Я не могу представить, чтобы его мать занималась чем-то подобным.

— Кто-нибудь еще?

— Есть человек, который раз в месяц присматривает за двором. Делает генеральную уборку. Не думаю, что он когда-либо был в доме.

— Недавно мы заменили посудомоечную машину, — сказала Адель.

Офицер Эванс кивнул с таким видом, будто все эти откровения не произвели на него особого впечатления.

— Мэм, могу я спросить, почему у вас на участке нет камер? При таком размере объекта полагаться только на сигнализацию — не самый надежный вариант.

Мама снова поджала губы.

— Я уже много лет спрашиваю ее об этом, — сказал Эфраим, привлекая внимание офицера Эванса к тому месту, где мы стояли в дверном проеме прихожей. — Такие люди, как Дарлинги, очень дорожат своей частной жизнью. Они никогда не сообщают свои номера социального страхования. Они не пользуются дебетовыми картами, интернет-банкингом и социальными сетями. И они абсолютно не допускают в свой дом технику, контролируемую третьими лицами, не говоря уже о камерах.

Офицер Эванс, который с каждой секундой выглядел все более усталым, переступил с ноги на ногу и глубоко вздохнул.

— Доброе утро, Эфраим. Доброе утро, Уитни. Дело в том, миссис Дарлинг, что никто не следит за вами через камеры, это камеры следят для вас, а вы можете в любой момент вернуться и просмотреть запись.

— Я в это не верю. — Адель покачала головой. — Это как со смартфонами. Вы же не можете утверждать, что правительство не прослушивает каждое ваше слово.

Офицер Эванс перевел взгляд с тети Адель на нас, его брови резко сошлись.

— Я старался изо всех сил, — сказал Эфраим, небрежно прислонившись к дверному косяку. — У вас тут уникальная команда.

— Я это вижу, — сказал Эванс. — Но без камер будет трудно эффективно следить за вашей собственностью. С точки зрения безопасности вам следует установить пару камер хотя бы на воротах, чтобы мы могли следить за тем, что происходит на острове.

— Я подумаю над этим, — сказала мама.

Раздался звонок в дверь.

— Я открою, — сказала я. Немного воздуха и минута тишины между кухней и входной дверью показались мне раем.

Я пронеслась мимо всех, торопясь через столовую, заднюю и парадную гостиные, и перешла в холл, где в одном из окон, выходящих на крыльцо, виднелись очертания человека.

Я распахнула дверь.

— Моника! — я жестом пригласила ее войти. — Эддисон сказала мне, что ты звонила вчера. С тех пор у нас тут просто ураган.

— Я не хотела мешать, — сказала Моника, взяв меня за руку, когда мы вошли внутрь. — Пока не забыла, я увидела у вас во дворе довольно крупного аллигатора, когда подъезжала к дому. Я сначала даже не выходила из машины, но потом решила, что он будет бояться меня больше, чем я его. Клянусь, эти существа с каждым днем все лучше адаптируются к соленой воде.

Моя кровь похолодела, и я подумал о Перси.

— Где именно?

— Прямо перед воротами. Похоже, он переходил через дорогу, чтобы попасть с одной стороны болота на другую. — Она пренебрежительно махнула рукой.

Я кивнула и подвела Монику к одному из кресел в гостиной.

— Присаживайся. Я позабочусь о том, чтобы Перси или кто-либо другой не оказался снаружи, где они могут наткнуться на аллигатора. Тебе что-нибудь принести?

— Только стакан воды, спасибо. Или сладкого чая, если он у вас есть. Я обещаю не отнимать у тебя много времени. Я здесь по делам Южного общества искусства и культуры.

— Конечно, — сказала я, заметив, как чопорно она расположилась в кресле, зелено-розовый неон ее платья от Lilly Pulitzer резко контрастировал с шикарной прибрежной палитрой гостиной. — Я сейчас вернусь.

— Кто приходил? — спросила мама, когда я вошла на кухню.

— Где Перси? — спросила я, не в силах скрыть беспокойство в своем голосе.

Эфраим выпрямился.

— Что случилось?

— Аллигатор.

— Аллигатор? — воскликнул офицер Эванс, выглядя неубежденным.

— Перси здесь, — сказала Роза, подкатив свою инвалидную коляску к столу.

Перси сидел рядом с ней на мягком стуле, между ними лежала старая колода карт.

— Мы играем в «Слэп Джек». Я выигрываю.

— Перси, — сказал Эфраим, — ты не должен выходить на улицу без сопровождения взрослых, пока мы не скажем, что это безопасно, ты понял?

— О, я уверена, что эта жуткая тварь уже на полпути вниз по реке Мэй. — Раздался сладкий, как пирог с лаймом, голос Моники из-за моего плеча.

Я повернулась и увидела, что она стоит в дверях, а в ее глазах одинаково блестят любопытство и вежливость.

— Я как раз собиралась вернуться с чаем, — сказала я.

— Я не помешаю, правда? Когда я приехала, то увидела патрульную машину офицера Эванса, припаркованную у входа, и решила, что дела, должно быть, вышли из-под контроля. Мы можем обойтись без любезностей.

— Очевидно, — сказала мама. Она наклонилась к Адель, и я услышала, как она прошептала что-то о смерти приличий.

— Мама, все, — сказала я. — Моника нанесла нам визит от лица Южного общества искусства и культуры.

— Доброе утро, — сказала Моника.

— Чем мы можем тебе помочь? — спросила мама, вернув свой обычный приятный тон.

Моника достала папку из сумки, висевшей у нее на плече.

— Я перейду сразу к делу. Общество хотело бы стать одним из спонсоров торжественного вечера, который будет проходить здесь.

— Торжественного вечера? — спросила я.

— В честь жизни и творчества Алистера Дарлинга, уроженца Саванны и всемирно известного стеклодува.

— Мы знаем, кем он был, — сказала Адель. — С какой целью вы устраиваете эту вечеринку? Это благотворительность?

— Ну, да. — Моника выглядела немного оскорбленной. — Это мероприятие позволит собрать деньги для общества, которые, в свою очередь, будут использованы для финансирования начинающих художников со всего региона. Мы все согласны с тем, что мистер Дарлинг был очень увлечен этим делом.

— Конечно, был, — сказала мама. — Почему бы тебе не оставить свою папку здесь. Мы посмотрим ее и свяжемся с тобой.

Улыбка Моники поблекла.

— Мисс Хардинг, где вы видели аллигатора, когда приехали? Я полагаю, что ворота были еще открыты, поскольку я въехал в них раньше вас. — Офицер Эван приподнял бровь.

— Конечно, были, — сказала Моника, ее приторный тон был слаще, чем чай, который я так и не приготовила для нее. — Аллигатор был прямо за воротами. Как я уже говорила Уитни, я уверена, что он уже давно ушел.

Эфраим махнул через плечо офицеру Эвансу.

— Мы все равно посмотрим.

Оба мужчины вышли из комнаты.

— Мне тоже пора, — сказала Моника.

Никто не стал протестовать.

— Я провожу тебя, — я мягко положила свою руку на ее, когда мы шли обратно к входной двери. — Мы сообщим, что думаем о предложении. Спасибо, что подумала о моем дедушке для этого мероприятия.

— О, это было легкое решение.

Мы вышли на крыльцо и увидели Эфраима и офицера Эванса, обходящих двор по периметру.

— Пожалуйста, извини всех, кто там находится, — сказала я. — У нас была долгая ночь, и, очевидно, все немного дезориентированы.

— Они не виноваты, — сказала Моника. — Боюсь, я покинула Darling Glass не лучшим образом.

— Нет? — я уже знала это, но мне было любопытно узнать ее точку зрения.

Она покачала головой.

— Конечно, я была в смятении после смерти твоего брата. Ты же знаешь, как мы были близки. — Она шмыгнула носом и затем провела изящным пальцем под ним. — Потом ты уехала, и остались только мы с Алистером. Поначалу это было мечтой, но потом его здоровье пошатнулось. А потом, когда он так шокирующе умер…

Я положила руку ей на плечо в попытке успокоить.

Моника заставила себя улыбнуться, ее нахмуренные брови отражали едва сдерживаемые эмоции.

— Я не смогла справиться с таким горем, понимаешь?

— Вообще-то да.

Несколько мгновений между нами царила тишина, пока Моника не уставилась на дом, просканировав глазами верхние окна, совсем как я, когда только приехала и увидела женщину в белом, которая смотрела на меня.

— Это место такое завораживающее, — сказала она. — Такой большой и старый дом, и неизвестно, сколько людей здесь погибло. Сколько было несчастных случаев. Трагедия за трагедией.

— Были и хорошие времена, — сказала я. — Мы не должны их забывать. Кстати, я надеюсь, что ты сможешь приехать на свадьбу в эти выходные. Ты ведь получила приглашение?

— Конечно, — сказала она, вытерев щеки тыльной стороной ладони. — Я обязательно приду. Спасибо.

Я посмотрела на небо, где солнечный свет с трудом пробивался сквозь тяжелые серые тучи.

— Похоже, дождь наконец-то закончился, и в Саванне будет прекрасный день. Наслаждайся им.

— Ты тоже, — улыбнулась она, отведя плечи назад и решительно шмыгнув носом. — Имей в виду, если вы решите позволить обществу провести гала-вечер здесь, это будет отличной рекламой для Darling Glass. — Она начала спускаться по лестнице к своей машине. — Просто подумайте об этом.

Глава 15

Уитни Дарлинг

Когда я была маленькой девочкой, а Сет — маленьким мальчиком, мы просыпались рано утром, когда солнечный свет, как мед, проливался в окна нашей спальни, а в доме пахло кофе, приготовленным на плите, и свежесрезанными цветами. Топот ног внизу и приглушенный легкий говор — вот та музыка, под которую мы жили. Глубокий голос Алистера, его красивая усмешка. Папин размеренный, насыщенный голос. И мамин смех, похожий на звон колокольчиков.

Мы вставали с постели с сонными узкими глазами, с волосами, похожими на пушистые нимбы вокруг головы, и, надев одинаковые халаты, подходили к большому окну в нашей спальне. Из него открывался вид на сады, болото и широкую бурную реку. Мы измеряли вероятность того, что в этот день найдем сокровища. Зубы акулы или старый разбитый фарфор, наполовину зарытый в берег реки.

Мы сбегали по лестнице, проходили через кухню и выходили в цветник Адель, где маленькая потайная тропинка вела к каменной статуе гигантской лягушки, сидящей на пьедестале и приготовившей губы в ожидании поцелуя. Мы опускали пенни в отверстие в ее губах, гладили по холодной толстой голове и загадывали желание.

Я вздохнула, не желая расставаться со сном, с приятным воспоминанием, которое теплилось на краю моего сознания.

Я лежала, глубоко зарывшись в свое пуховое одеяло и красивое белое покрывало. Зажмурив глаза, я сгибала и разгибала пальцы на ногах и поднимала руки над головой.

Когда-то я загадала этот день. И дала лягушке пенни. Сотни монеток на протяжении многих лет, загадывая этот день.

Сегодня была моя свадьба. И я выходила замуж за Эфраима.

Снова.

Громкий стук в дверь заставил меня проснуться, и я села, когда дверь распахнулась.

— Ты в порядке, дорогая? — раздался из коридора голос тети Розы.

— Все еще в постели.

Дверь открылась, и ко мне подъехала Роза, а за ней тетя Адель с чашкой дымящегося кофе и тонкой черной бархатной коробочкой под мышкой.

— Доброе утро, красавица, — сказала Роза. — Пора готовиться к самому прекрасному дню.

— Не считая того дня, когда она родилась, — сказала мама, зайдя за ними в мою комнату. Она присела на край матраса и взяла мою руку, быстро поцеловав ее в тыльную сторону.

— Спасибо, мама.

Адель передала мне кружку с кофе, и я вдохнула уютный аромат, после чего расслабленно откинулась на подушки и сделала глоток.

— Бесполезно сопротивляться той церемонии, которую вы все мне навязали. Что это будет? Плетение цветочных корон или пришивание столетних кружев к моей подвязке?

Адель фыркнула.

— Это большая честь, что ты унаследовала мое чувство юмора.

Мама покачала головой.

— Мы принесли жемчуг.

Я выпрямилась. Я и забыла об этом.

Одна из наших древнейших семейных традиций.

Адель взяла в руки шкатулку, благоговейно открыла ее, затем подняла блестящую нить, позволив ей упасть по бокам.

— Оно хранится в нашей семье уже более ста лет.

Я наклонилась поближе.

Ожерелье было длиной не менее трех футов^13, с идеально подобранными круглыми жемчужинами, которые располагались в виде узора из самых мелких на концах, а затем увеличивались к самой крупной в центре. Золотые застежки украшала серия крошечных подвесок, на каждой из которых были выгравированы инициалы предыдущих невест, включая маму и Эддисон. Рядом с застежкой висели три крупных бриллианта. Оно было тяжелым. И сверкающим.

И моим.

Во всяком случае, на сегодня.

— Все невесты Дарлингов надевали его в день свадьбы. Джулия привезла его из Шотландии.

— Оно прекрасно. Я прикоснулась к одной из самых маленьких жемчужин, осторожно повернула ее так, что свет из окна заплясал по ее бледной поверхности. Они были более темного цвета, чем я помнила. Цвета слоновой кости, как давно хранившиеся белые цветы. Самая крупная подвеска на застежке блестела, инициалы УДП подмигивали мне с теплого металла.

Уильям, Джулия и — что означает буква «П»?

— Просто позаботься о нем. Оно только что подтянуто и смазано маслом, так что свадьбу должно выдержать, — сказала мама.

— Мы оставим тебя одну, чтобы ты могла начать собираться. Визажист, парикмахер и фотограф будут здесь в одиннадцать. На заднем дворе уже работают организаторы, которые устанавливают шатры и готовятся к приходу флориста. Ты знаешь, как это делается. Ты уже бывала на многих вечеринках в Дарлинг-Хаусе.

— И эта будет самой красивой из всех, — мечтательно произнесла Роза.

Все ушли так же быстро, как и пришли, захлопнув за собой дверь со шквалом контрольных списков и напоминаний, как будто они могли что-то забыть.

Мой брак с Эфраимом был деловым соглашением, исполнением желания умершего человека, который, может быть, и не обладал всеми приписанными ему талантами.

Я вздохнула и перекинула ноги через край кровати, коснувшись пальцами пола. К лучшему или к худшему, но сегодня было начало чего-то.

Эта свадьба станет либо исполнением мечты, либо продолжением проклятия.

И был только один способ узнать это.

Чуть больше десяти часов спустя, украшенная жемчугом Джулии и одетая в атласное платье от Бо, я стояла в дальнем конце усыпанной лепестками дорожки, которая вела из цветников Адель к болоту.

Я ходила этим путем много раз. Маленьким ребенком, когда мама держала меня за руку. Вместе с Алистером по дороге в стекольную мастерскую. С Сетом, чтобы исследовать реку, а потом потерять его там. С Эфраимом. Так много, много раз.

Я повела плечами.

Удивительно, но мне было совершенно безразлично, что сотни любопытных жителей Саванны наблюдали за мной. Я их почти не замечала.

Потому что с каждым шагом, который делала, глаза Эфраима проносились от моей макушки вниз, туда, где из-под платья выглядывали кончики туфель.

Клятва. Никогда не уходить. Клятва никогда не оставаться одному.

Думал ли он тоже о своих словах?

В моей голове роились противоречия. Я вступала в ложный брак с человеком, которого любила большую часть своей жизни. С человеком, который какое-то время любил меня в ответ.

Эфраим был великолепен, его челюсть имела твердую линию, плечи были широкими, а мускулистые ноги стояли так же прочно, как вечнозеленые дубы у него за спиной. На нем был черный смокинг с черным атласным галстуком-бабочкой, а его волнистые волосы были распущены так, как он носил их, когда мы были подростками. Как тогда, когда я влюбилась в него.

Когда я, наконец, подошла к алтарю, я только и смогла, что посмотреть ему в глаза.

— Возлюбленные, мы собрались здесь сегодня… — начал пастор. Я погрузилась в мечту. Теплые, шершавые руки Эфраима обхватили мои, и мы повторяли слова вечного обещания, клятвы, которую он дал, и которая превосходила любую другую, которую мы могли бы дать.

И на этот раз Эфраим скрепил клятву поцелуем, страстным и целомудренным одновременно.

Мы поженились у реки, под дубами, покрытыми мхом. На небе висела ярко-белая луна, и к тому времени, когда на приеме появились фужеры, наполненные шампанским, прилив уже наполовину заполз в сад.

Оркестр играл песни Фрэнка Синатры, Джонни Мерсера и Нэта Кинга Коула под тысячей огней. Мое платье блестело и сверкало, а лепестки красных роз и испанский мох цеплялись за шлейф.

— Ты восхитительна, — сказал Эфраим, закружив меня в непринужденном вальсе. Рукой скользнул к моей талии, притянув меня к себе.

— Ты выглядишь опасно.

Он крепко обхватил меня.

— Ты чувствуешь себя по-другому, Уитни Каллаган-Дарлинг?

Звук моего имени звучал музыкально на его языке.

— А я должна?

Он понимающе усмехнулся.

— Ты чувствуешь себя по-другому?

— Нет.

— Нет? — это слово вырвалось слишком громко, и я покраснела.

Он покачал головой.

— Ты была моей гораздо дольше, чем думаешь.

— Что это значит?

— Когда-то давно я дал слово, что ты никогда от меня не избавишься. И я его сдержал. Я всегда присматривал за тобой. Даже когда ты не знала об этом — или не хотела этого.

Мои губы шевелились, но я не могла подобрать слов.

Присматривал за мной?

Эфраим замер и прервал наш танец, коснувшись пальцем моего плеча.

— Это прекрасная свадьба, Уит.

— Папа? — я повернулась и обняла его, вдохнув знакомый запах. Ветивер и сосна. Я откинулась назад и посмотрела на его цветущее, гордое лицо. Он стал старше и круглее. — Я думала, ты застрял в Париже.

— Я не мог пропустить свадьбу моей Уитни. — Он поцеловал меня в лоб, а затем бросил осуждающий взгляд на Эфраима. — Даже несмотря на то, что у меня была всего неделя. Я слышал, что это скорее деловое соглашение, чем брак. — Он поднял бровь. — Я восхищен вашим чувством долга. Хотя и не могу понять, чем это место так ценно для вас.

— Как ты успел приехать сюда вовремя? — спросила я. — Мама сказала, что ты все еще в Европе.

Он покачал головой.

— Твоя мама много чего говорит. Я успел на ночной рейс вчера вечером. И, к сожалению, через пару часов мне предстоит еще один. Но я здесь, чтобы потанцевать с невестой. Оркестр ждет моего сигнала.

Я усмехнулась, подавив разочарование от того, что он так скоро уезжает.

— Я скучала по тебе.

— Я тоже по тебе скучал, милая. — Он притянул меня к себе и закружил в легком фокстроте. — Прямо сейчас, — сказал он суровым тоном, — пока мы с тобой вдвоем, скажи мне одну вещь.

— Да?

— Они оказывали на тебя давление?

— Кто?

— Любой из них. Дарлинги, — прошипел он. — Я знаю, какими они бывают.

— Папа, я тоже Дарлинг.

Он покачал головой.

— По фамилии. Но ты не такая, как все они. У тебя хватило смелости и независимости, чтобы вырваться, переехать в другой город и начать жизнь самостоятельно.

— К чему ты клонишь?

— Если ты не хочешь этого, принцесса, скажи, и я заберу тебя с собой, обратно в Париж. Я взял для тебя лишний билет.

— Ты говоришь так, как будто меня похитили. Это мой дом. Мама, тети, сестра — все они меня любят.

— А Эфраим?

Я сглотнула.

В папиных глазах мелькнуло что-то самодовольное, но он быстро сменил его на холодное безразличие.

— Пока ты счастлива.

Я кивнула.

Счастлива.

Мой взгляд упал на Эфраима, который разговаривал с мамой и Ислой у края танцплощадки.

— Я счастлива, — прошептала я.

Он хмыкнул.

— Это все, что мне нужно было знать.

Музыка замедлилась, затем перешла в другую мелодию.

Папа подвел меня обратно к Эфраиму и посмотрел на него с каменным лицом.

— Береги себя, — сказал он. — Если она будет похожа на свою мать, то отнимет у тебя не только деньги.

Эфраим нахмурился и притянул меня к себе.

— Следите за собой, мистер Дарлинг. Алистер не потерпел бы подобных разговоров. И могу вас заверить, что я менее любезен, чем он.

Папа выпрямился, его щеки окрасились в красный цвет. От гнева или от смущения — неважно.

— Ты груб, — сказал он категорически.

— Еще раз проявишь неуважение к моей жене, и узнаешь, насколько.

Я сжала руку Эфраима.

Папа чопорно повернулся к моей матери.

— Нора.

— Муж. — Мама бросила ему это слово как обвинение, в ее глазах сверкнула боль расставания.

Папа быстро поцеловал меня в лоб.

— Люблю тебя, Уитни. Наслаждайся своей свадьбой.

— И ты тоже, — прошептала я, испытывая противоречие, и на глаза навернулись злые слезы. Я молча смотрела, как отец уходил, и его черный костюм мелькал в толпе.

А потом, как раскат грома, он исчез.

— Ну, это была классика, — сказала мама. — Уитни, мне очень жаль. Его оскорбления предназначались мне, а не тебе.

Эфраим осторожно взял меня за руку.

— Пойдем, — сказал он. — Пора танцевать.

Несколько часов спустя, после долгих танцев, разговоров и смеха с моим новым не совсем мужем, я пробиралась через бальный зал к ряду столов, покрытых скатертями, и золотых стульев. Нам с Эфраимом удалось ускользнуть от Моники, которой мы радостно сообщили, что ее предложение было принято. Она еще минут двадцать держала нас в вежливом плену, рассказывая о предстоящих гипотетических приготовлениях. В итоге нас освободили Исла и ее брат Ашер.

Теперь мне нужен был большой стакан воды и передышка.

Соломон Поттер поднял хрустальный фужер и выразительным жестом пригласил меня присоединиться к нему за соседним столиком.

— Ты выглядишь как леди, которая хорошо проводит время.

Я с неловким вздохом опустилась на золотой стул.

— А знаете? Так и есть.

— А где твой муж?

— Он скоро подойдет. Его отвлек один знакомый.

Соломон кивнул, его брови нахмурились над налитыми кровью глазами.

— Твой дедушка был бы в восторге от этой вечеринки.

— Я знаю, — сказала я, заметив, как Соломон покачнулся на своем месте. Соломон Поттер был пьян.

— Не думаю, что здесь был такой блестящий роман со времен того случая в тридцатые годы, — сказал он, его взгляд резко сузился. — Когда пропал тот богач.

— Пропал? — я рассмеялась, так как после того, как села, действие шампанского немного нарушило мое равновесие. — Это еще одна небылица?

— Нет, мэм. Этот скандал был на слуху в тридцатые и сороковые годы. Одна из настоящих нераскрытых тайн Юга. — Соломон непреклонно покачал головой. — Ты хочешь сказать, что Алистер не писал в своих письмах к тебе о человеке, который здесь исчез? — он щелкнул языком. — Полагаю, Али беспокоился, что его письма могут попасть в чужие руки.

Я сдвинулась с места, внезапно почувствовав себя неуютно.

— Что случилось?

— Никто не знает. Он был молодым, красивым бизнесменом. Дружил с вашим Уильямом Дарлингом. Не могу вспомнить его имя. Со временем вспомню.

Мой взгляд упал на костяное ожерелье на шее Соломона.

— Необычное имя, я думаю. Почти экзотическое.

Я почувствовала присутствие Эфраима позади себя, и его пальцы коснулись моего плеча. Прикосновение было легким, но от него по мне прошла сейсмическая волна.

— Вы украли мою невесту, мистер Поттер?

Соломон посмотрел на Эфраима с однобокой, зубастой ухмылкой.

— Я бы не посмел. Хотя мне было бы приятно время от времени навещать ее теперь, когда она обживает свой дом в Саванне.

Я кивнула, с трудом заставив себя отвлечься от теплых пальцев Эфраима.

— Это обещание.

— Хорошо. — Он поднялся на шаткие ноги и наклонил подбородок. — Алистеру наверняка понравилась бы эта вечеринка. Конечно, ему бы понравилось. И мне тоже, моя дорогая. Но мне пора отдохнуть. Старые кости уже не те, что раньше.

Я встала, чтобы крепко обнять Соломона. Мое сердце сжалось при мысли о том, что он стареет. Как дедушка. Мы никогда не могли точно знать, сколько времени нам осталось.

— В Дарлинг-Хаусе есть свободные комнаты, можно переночевать. Оставайся здесь.

Он отстранился, усмехнувшись.

— О, я еще не так стар. Твоя мама уже вызвала машину из города, чтобы отвезти меня домой. — Соломон протянул руку Эфраиму, и он пожал ее. — Наслаждайтесь остатком вашей особенной ночи. Скоро мы снова увидимся.

Соломон направился через бальный зал к выходу.

— Пойдем со мной, — сказал Эфраим.

— Куда мы идем?

Он усмехнулся, погладив большим пальцем мои пальцы взад-вперед.

— Просто пойдем.

Он вывел меня обратно на улицу и повел по маленькой садовой дорожке к главному крылу дома.

Я пыталась сфокусироваться на мягкой дымке, которая оседала на моей коже, как теплые перья.

— Куда мы идем?

— Мы уезжаем.

— Но ведь прием еще не закончен, — сказала я, безуспешно пытаясь подавить икоту. — Здесь еще столько гостей.

— Он не закончится, пока мы не уедем. Так устроены свадьбы. Скоро полночь, жена.

— Не называй меня так. — Я снова икнула. — Я еще не всех поблагодарила. И едва успела поговорить с Ислой.

— Миссис Каллаган-Дарлинг, ты пьяна?

— Конечно, нет. — Ик. — Это было бы не по-женски.

— Тогда как бы ты это назвала?

— Я парю.

— Ты паришь? — он засмеялся. — Надеюсь, от любви?

Я замерла, потянув его за собой.

Он повернулся и терпеливо улыбнулся мне.

— А ты паришь? — прошептала я. Я не могла заставить себя посмотреть ему в глаза, поэтому уставилась на его челюсть, наблюдая, как сжимались и разжимались мелкие мышцы.

Его пальцы скользили по моей руке, нежные, как перышко, вызвав волны предвкушения, пронизывающие всю мою душу до кончиков пальцев.

— Это все не по-настоящему? — спросила я.

Он наклонился и провел губами по моему уху.

— Мне всегда нравилось, как ты прикусываешь губу, когда нервничаешь. — Он погладил изгиб моей талии, затем опустился ниже и обхватил ладонью мое бедро. — Пора уходить.

— Вместе?

— Будет странно, если мы разойдемся в разные стороны, ты не находишь?

Я не ответила.

Но и не отстранилась, когда он взял меня за руку и повел на верхнюю площадку, где повернулся и свистнул.

На танцплощадке воцарилась тишина. Музыканты перестали играть.

Каково это — пользоваться таким вниманием?

— Спасибо всем, кто пришел, — пронесся над толпой голос Эфраима. — Боюсь, что сейчас я увезу невесту.

Адель вскинула руки вверх.

— Я приготовила сорок коробок бенгальских огней для вашего торжественного ухода.

Эфраим рассмеялся.

— Во что бы то ни было раздайте их всем.

— Аплодисменты молодоженам! — от маминого ликования и последовавшей за ним какофонии хлопков и свиста у меня на глаза навернулись слезы.

— Ты смотришь, Уитни? — голос Эфраима был хриплым. — Ты захочешь это запомнить.

Лица людей, которых я любила больше всего на свете, улыбались нам, румяные от смеха и вина.

Он был прав.

Это был тот самый момент, которого я ждала. Всю свою жизнь. Даже после всего, что случилось.

Неважно, что это было не по-настоящему. Я выпила достаточно шампанского, чтобы в тихой, нежной части моего сердца зародилась надежда, что, возможно, мы с Эфраимом найдем способ сделать так, чтобы это продолжалось вечно.

Толпа гостей в унисон двинулась к подъездной дорожке и нашей машине.

— Пора идти. — Эфраим взял мою руку в свою.

В животе зародилось восхитительное напряжение, когда он помог мне сесть на заднее сиденье черного Мерседеса, а затем поднял шлейф моего платья так высоко, что прохладный воздух поцеловал мои бедра.

Я устроилась поудобнее и увидела через лобовое стекло, что гости уже выстроились вдоль дороги, размахивая золотыми огнями.

— Это сказка.

Эфраим лукаво улыбнулся, скользнув на сиденье рядом со мной. Его длинная мускулистая нога коснулась моей, и он положил руку мне на колено.

— Ну что ж, жена.

Глава 16

Уитни Дарлинг

— Куда мы едем? — спросила я, когда Мерседес свернул на очередную усаженную дубами дорогу.

— Я тебя похищаю.

В животе у меня зародилось восхитительное напряжение при воспоминании о том, на что он намекал.

— Ты хочешь похитить свою жену?

— Это становится традицией.

— Куда мы едем, Эфраим?

— Боюсь, это секрет.

— Расскажи мне.

Его пальцы сжались на моем колене.

— Куда-то в уединенное место.

Яркий лунный свет проникал сквозь окна машины, заливая салон холодным серебром. Мы ехали уже полчаса, в основном в тишине. Но энергия была оглушительной, подавляющей, заставляя мою грудь вздыматься и опускаться от тревожного дыхания. И с каждым мгновением кайф от шампанского, которым я была окутана, постепенно ослабевал, пока я не превратилась в комок нервов.

Я знала, что нам придется уйти со свадьбы вместе. Хотя бы для того, чтобы сохранить видимость. Насколько можно было судить, мы с ним поженились, потому что сами так решили. А не потому, что нас шантажировали.

Насильственный брак между двумя старейшими семьями Саванны стал бы скандалом века. Никто не должен был узнать.

Но это.

Это напряжение было невыносимо.

— Эфраим.

— Расслабься.

Я кивнула, пульс резко участился.

— Мы только что устроили фальшивую свадьбу. А ты говоришь мне расслабиться.

Его губы скривились в ленивой, забавной улыбке.

— В том, что мы сделали, нет ничего фальшивого. Еще одна традиция, к которой ты должна привыкнуть.

Мои губы разошлись, но я не смогла вымолвить ни слова. Почему он выглядел таким самодовольным?

Неужели он планировал это с самого начала?

Неужели это действительно была идея Алистера?

Неужели Эфраим обманул меня? Это было бы очень похоже на него.

Он усмехнулся.

— Не начинай придумывать тревожные истории в своей голове. Я в такой же ловушке, как и ты. Просто планирую воспользоваться этим в полной мере.

— Я не сочиняю сказки.

Он приподнял бровь.

Я закатила глаза.

— Эфраим, скажи мне, куда мы направляемся.

— Я скажу тебе. Но за это придется заплатить.

— Прости?

— Ты меня слышала.

— Какая цена?

Его бедро сильнее прижалось к моему за мгновение до того, как его руки обхватили мою талию, и он одним мощным движением переместил меня на свои колени.

Я завизжала и толкнулась в его грудь, но тут он пальцами вцепился в мои волосы и схватил меня за затылок.

Его губы впились в мои с голодной, дикой энергией человека, долгое время лишенного воды, а я была прохладным источником в пустыне. Его язык прошелся по моим губам, и он застонал в глубине своей груди, и этот стон отдался в кончиках моих пальцев.

Острая щетина его бороды больно тёрлась о мой подбородок. Но мне было все равно.

От него пахло шампанским, а на вкус он был похож на виски.

Его сердце билось под моими ладонями в такт с моим собственным, и я закрыла глаза, погрузившись в пьянящий ритм.

И вдруг он резко отстранился.

Ошеломленная, я смотрела ему в глаза и прикоснулась дрожащим пальцем к губам.

— Мы едем в Офелию, — сказал он хрипловато.

Я задохнулась.

— В башню?

Он кивнул и осторожно вернул меня на сиденье.

— Эфраим.

— Там мы сможем уединиться. Тебе нужно время, чтобы осмыслить прошедшие недели. Нас никто не побеспокоит. И там красиво.

— Уверенна, что все именно так, — прошептала я.

— Моя яхта ждет, чтобы переправить нас. Мы будем на причале меньше чем через десять минут.

Остров Офелия. Уединенное место, где родители Эфраима, как известно, уединились вместе. Это был свадебный подарок его отца матери. На острове возвышалась пятиэтажная каменная башня, которую можно было увидеть только с лодки. Местные жители называли это сооружение замком, и вокруг острова ходило множество потусторонних легенд.

Но для Эфраима он был реальным и очень личным.

Рай его родителей.

И последнее место, где их видели живыми вместе.

Я смотрела в окно, стараясь, чтобы сердцебиение замедлилось. Мое тело гудело от поцелуя Эфраима. В голове роились мысли.

Куда он мог меня отвезти.

Почти куда угодно.

А он выбрал Офелию.

Ожидал ли Эфраим, что сегодня между нами что-то произойдет?

А я?

Мы будем одни. Кроме персонала, конечно.

Абсолютное уединение.

Абсолютная изоляция.

Неужели он хотел меня соблазнить?

Я сжала бедра и прижалась спиной к кожаному сиденью. Если этот поцелуй был хоть каким-то признаком, то мне потребуются вся сила воли, чтобы не потерять голову. Но хотела ли я этого?

Машина остановилась перед длинным частным лодочным причалом. В дальнем конце причала ждала белая яхта, неоново-голубые огни которой светились в темноте. Через несколько минут я сошла с деревянного причала на борт судна. Мой взгляд остановился на имени «Констанс», выведенном величественным шрифтом на заднем борту.

Констанс. Мать Эфраима.

Яхта была слишком новой, чтобы отец Эфраима мог купить ее и дать ей имя.

Нет, это сделал Эфраим.

Мое сердце болело за него.

Его широкая рука легла мне на спину, и он повел меня вперед по узкой лестнице на палубу.

— Через двадцать минут мы будем на месте. — Его взгляд смягчился. — Ты, наверное, устала?

— Нет. Мне слишком любопытно.

Его губы дрогнули.

— Любопытно.

— Никогда не была на Офелии.

— Я прекрасно это знаю.

— Внутри башни все так впечатляюще, как говорят?

— Об этом ты будешь судить сама. Моя мать так считала.

Я смотрела на узкий канал и черный, колышущийся океан за ним.

— Я не собираюсь спать с тобой, Эфраим. Это все слишком усложнит.

— Ты не будешь делать ничего, чего не хочешь, жена.

— Я хочу, чтобы ты не называл меня так.

— Но это правда.

— Это деловое соглашение.

— А разве не все браки деловые?

— Нет. — Я подняла на него глаза. — Нет, это не так.

Лодка зарычала под нашими ногами, когда двигатель заработал. Между нами воцарилась тишина, пока мы удалялись от берега в бесконечную черноту.

Я не знала, что именно ожидала там найти, но остров Офелия оказался совсем не таким, как я себе представляла. Конечно, была полночь, и лунный свет отбрасывал длинные тени на усеянный пальмами ландшафт и высокую каменную башню, увитую плющом.

Эфраим объяснил, что первоначально она была построена эксцентричным шотландским иммигрантом, который хотел почувствовать себя как дома, поэтому в ней ощущается явный средневековый дух. Когда-то она использовалась в качестве форпоста во время гражданской войны, затем некоторое время функционировала как маяк, а в начале XX века была куплена и отреставрирована Карнегами. Но когда открылся клуб Jekyll Island Club, семья пренебрегла им, отдав предпочтение новой светской жизни. Здание простояло пустым более пятидесяти лет, пока один архитектор не оживил его и не продал отцу Эфраима.

Я смотрела на башню Офелии. Это потустороннее место напомнило мне сказку о Рапунцель. Отдельно стоящая круглая каменная башня, окруженная садами. И на ближайшие несколько дней мне предстояло стать девой, запертой внутри.

Интерьер и обстановка были удивительно современными, больше похожими на курорт в Майами, чем на холодный музей. В общем зале висели огромные черно-белые портреты родителей Эфраима. Гладкие диваны цвета шампанского делили комнату на уютные зоны отдыха, окруженные высокими бежевыми колоннами и подвесным потолком, освещающим помещение теплым рассеянным светом. Позолоченные зеркала и длинные льняные драпировки излучали роскошь, а большие кашпо с экзотическими деревьями оживляли пространство.

— Это потрясающе, Эфраим.

Я медленно кружилась, рассматривая все мелкие роскошные детали.

— Как будто мы находимся за тысячу миль от всего.

— С возвращением, мистер Каллаган. Миссис Каллаган, поздравляю вас со свадьбой. Из смежного коридора вошла женщина в приталенной серой блузке и юбке-карандаше.

— Спасибо, миссис Смит, — сказал Эфраим. — Рад видеть вас снова. Моя жена взяла фамилию Каллаган-Дарлинг. Все женщины Дарлингов сохраняют свою фамилию.

— Это старая традиция, — быстро сказала я, заметив красные пятна, расцветающие на лице женщины.

— Простите, миссис Дарлинг. Я не знала. Я миссис Смит, экономка в Офелии. Если вам что-нибудь понадобится, я или персонал позаботимся об этом. — Она указала на мое платье. — В данный момент, я уверена, вы хотели бы осмотреть свою комнату.

Я кивнула.

— Да, пожалуйста.

Миссис Смит повернулась, собираясь меня проводить, но Эфраим прочистил горло, заставив ее остановиться.

— Сегодня мы сами найдем дорогу, спасибо.

Экономка снова покраснела. На этот раз чуть глубже.

— О. Да, конечно, мистер Каллаган. В вашей комнате есть различные прохладительные напитки. Все, что вам может понадобиться.

— Спасибо. Спокойной ночи. — Эфраим взял меня за руку и повел мимо краснеющей женщины к самому внушительному из трех альковов, ведущих из общего зала. Мы подошли к небольшому лифту с латунными дверями и старинной лепниной по всему периметру.

Это было тесное помещение, достаточное для шести человек, стоящих вплотную друг к другу. Внутри были только зеркала, даже на потолке, и светлый мраморный пол с эмблемой Каллагана в центре. Эфраим нажал цифру пять на панели управления, и лифт с жужжанием пришел в движение.

— Мы на самом верху. В ясную ночь вдали видны огни Дарлинг-Хауса.

Я кивнула, не зная, куда смотреть. Наше отражение сверкало со всех сторон.

Мое белое платье, обнаженные плечи. Его черный смокинг, растрепанные ветром волосы. Он смотрел вперед, выглядя расслабленным. Но этот мускул на его челюсти.

Когда лифт остановился, и двери распахнулись, открыв роскошную, залитую лунным светом комнату, я издала дрожащий вздох. Спальня.

Мы прибыли прямо в спальню.

Он подтолкнул меня рукой, лежавшей у меня за спиной, и я ступила на плюшевый ковер. Два дивана стояли напротив друг друга в уютной зоне отдыха у двери.

В другом конце комнаты изящное черное изголовье венчало большую кровать. Атласные пледы и меховое одеяло придавали ей роскошный вид, и я поняла, как сильно устала и как прекрасно было бы забраться под простыни.

— День был долгим, — сказала я, ненавидя дрожь в своем голосе.

Эфраим подошел к встроенному шкафу.

— Я привез для тебя несколько вещей. — Он достал из ряда одежды черную кружевную ночную рубашку и перекинул ее через спинку дивана.

— Это очень мило с твоей стороны. Спасибо, что позаботился о моем обустройстве. — Мой желудок подпрыгнул, когда его глаза сузились от удовольствия.

— Мы живем в одной комнате, Уитни.

Я выпрямилась.

— Ты боишься, что правда станет известна, если мы этого не сделаем?

Он покачал головой.

— Наша конфиденциальность на Офелии абсолютна. — Он сделал шаг ко мне, оставив кружевное белье позади себя. — Мы живем в одной комнате, потому что женаты. — Он вскинул бровь. — И потому, что я знаю, что мы оба этого хотим.

Мои щеки запылали так сильно, что заалели.

— Ты слишком самоуверенный осел, Эфраим Каллаган.

— Может быть. — Сказал он хрипло. — Но я не ошибаюсь.

Я хотела отступить. Отвернуться от него, когда он подошел ближе. Но не могла. Я была прикована к месту.

— Ты прикусила губу, жена.

Я скрестила руки.

— Не называй меня так.

И тут его руки легли мне на талию, мягко толкнув меня назад, пока мои плечи не прижались к прохладной каменной стене. Его взгляд так пристально искал мой, что я не могла отвести его.

— Уитни, будь здесь. Со мной. — Его голос прозвучал глубоко в груди, как гром над болотом, заставив мое сердце заколотиться. Его губы впились в мои, жестко и требовательно.

Комната загудела подо мной, как лодка, накренившаяся на волне. Мои колени подкосились, и я прижалась к нему, словно он был единственным твердым предметом в океане ночи.

Он пальцами впился в мою кожу и углубил поцелуй, языком раздвинув мои губы и заставив впустить его. Удовольствие затрепетало и закрутилось спиралью по моим конечностям, вызвав дрожь.

Он поднес губы к моему уху.

— Скажи мне остановиться.

Я заставляла свои губы сформировать слова. Но они не хотели.

Я должна была.

Но не могла этого сказать.

Мои кулаки вцепились в ткань его рубашки, и очередная тревожная дрожь сотрясла мое сердце. Я подняла взгляд на него.

— Не надо.

Он напрягся, и на мгновение мне показалось, что он собирался отстраниться.

Но потом он зарычал и притянул меня к себе, положив одну руку мне на спину.

— Не останавливайся, — простонала я.

Он поднял меня на руки и, крепко прижав к себе, отнес на кровать. Опустив на ноги, он развернул меня, перебирая пальцами шнуровку, идущую по спине моего платья.

Он прижимался губами к моему плечу, к шее, проводя восхитительные поцелуи вверх и вниз, и к тому времени, когда платье превратилось в лужицу цвета слоновой кости на полу, моя грудь поднималась и опускалась от беспокойного, неровного дыхания.

Он ласкал мои плечи нежными, как перышко, касаниями, затем перешел на спину, провел по талии, по тонкой ткани трусиков, по изгибу попы. Он притянул меня к себе и обхватил сзади, так что его большие руки прошлись по моему животу, а затем выше, обхватив мою грудь, он припал губами к моей шее.

Искры белыми молниями пронеслись под моей кожей, и я со стоном прильнула к нему.

— Уитни Дарлинг.

Я повернулась и прижала руки к его груди. Его сердце билось, как будто он пробежал милю, и на мгновение я вспомнила тот день, так давно, на пляже, когда он погнался за мной, поймал и впервые поцеловал.

Но он уже не был тем молодым человеком.

Он был моим мужем.

Я вздрогнула и посмотрела на него, изучив очертания его идеального лица, о котором мечтала и пыталась забыть. Под смокингом он был широкоплечим, с мускулистыми руками и узкой талией, спокойный, неподвижный.

Он ждал моего слова.

Лунный свет струился через окна, залив нас серебром. Эбеновые волны волос обрамляли его лицо, а глаза светились страстью и чем-то еще более темным. Мой взгляд упал на его припухшие губы.

Если бы я попросила его об этом, он бы ушел.

Если я скажу слово, все это прекратится.

— Займись со мной любовью, — прошептала я. — Пожалуйста.

В его глазах сверкнул опасный огонек.

— Эфраим, я твоя.

Мои глаза распахнулись, едва сфокусировавшись на белом солнечном свете, разлитом по деревянным панелям.

Я была обнажена.

По моей коже побежали мелкие мурашки, разбуженные прохладным утренним воздухом, вызвав в памяти другой вид дрожи. Я провела языком по нижней губе. От нахлынувших эротических воспоминаний дрожь удовольствия пробежала по всему телу до пальцев ног.

Мускулистая рука Эфраима лежала на моей талии, и его мягкое дыхание щекотало тонкие волоски на затылке.

В памяти пронеслись воспоминания о прошедшей ночи: его волосы между моих пальцев, его томные поцелуи, которые он оставлял на моей шее, на жемчужинах, на груди, спускаясь все ниже и ниже, пока не попробовал на вкус, не подразнил и не наказал каждый сантиметр меня самой восхитительной, самой изысканной пыткой.

Пока, наконец, не освободил меня. И за мгновение я избавилась от тоски, которая сопровождала каждый день, проведенный в его отсутствии.

В это мгновение я была целой. Удовлетворенной.

И сегодня утром мое желание вернулось. Сильнее, чем прежде.

Теперь я точно знала, что значит принадлежать Эфраиму Каллагану душой, телом и разумом.

Я прикоснулась к рядам жемчуга, по-прежнему обвивавшим мою шею. Ожерелье было единственной вещью, которую он не снял с меня прошлой ночью. Теперь длинная нить небрежно лежала на подушке, золотая застежка блестела в утреннем свете. Мой взгляд сконцентрировался на маленьких подвесках, на самом маленьком из которых были выгравированы инициалы: УДП.

Джулия. Уильям. Кто такой «П»?

— Ты проснулась. — Его шепот прошелестел у моего плеча, и он крепче прижал меня к себе.

Я повернулась, чтобы посмотреть на него.

Его волосы были в диком беспорядке, а челюсть покрывала густая щетина.

— Жена.

— Муж. — Я провела пальцами по его груди, ощутив под кончиками уверенный, сильный стук его сердца.

Я изучала мелкие детали его сурового лица, ища под ним молодого человека, того самого, с которым выросла, бегала по берегу реки, беззаботная и счастливая. Пока все не изменилось.

— Знаешь, я столько раз наблюдала за тобой по ночам. Я видела, как ты спускаешься к лодочному причалу и исчезаешь на болоте в одиночестве. Что ты ищешь там, в темноте? Призрака?

Эфраим не ответил, только провел пальцем по тыльной стороне моей руки, его прикосновение было таким легким и нежным, что я почти не почувствовала его.

— Что бы ты спросил у Сета, если бы нашел его призрак? Что бы ты сказал моему брату?

Он вздохнул с покорным видом, затем заправил прядь волос мне за ухо.

— Я бы сказал ему, что сдержал свое обещание.

— Обещание?

— Я поклялся, уже после того, как его унесло течением, что буду защищать тебя. Что буду присматривать за тобой. Всегда.

— Полагаю, с моего разрешения или без него.

Он усмехнулся, немного расслабившись.

— Очевидно.

— Вполне очевидно, учитывая, что я проклята и все такое.

— О, я знал об этом задолго до любого проклятия, Уитни Дарлинг. — Он перекатился на меня сверху, опираясь на предплечья и зажав меня между своими твердыми бедрами. — Я всегда знал, что ты станешь для меня и смертью, и жизнью.

Он приподнял мой подбородок, когда его губы встретились с моими, и сильная рука обхватила меня в отчаянном, крепком объятии. Его поцелуи нашли мою шею, щетина его бороды была болезненно приятной на моей прохладной коже. Затем он зарычал, опускаясь ртом к моей груди.

— Я тоже буду беречь тебя, Эфраим, — я провела пальцами по его волосам и по мускулистой спине, притянув его ближе, когда в моем центре вновь расцвело желание. — Я здесь. Теперь я здесь.

Он снова зарычал и зарылся лицом в мой мягкий живот, спускаясь горячими поцелуями вниз, нежное щелканье его языка посылало волны наслаждения, пересекающие меня и обволакивающие мое сознание, пока не осталось только его тепло, давление его больших рук и восхитительные, уверенные движения его пальцев.

И наконец, когда мое тело задрожало на краю беспамятства, он встретил меня там, его бедра двигались в такт с моими, в нестерпимой, отчаянной страсти. Выше, быстрее, грубее. Наше дыхание участилось, и кровать застонала, как и плещущийся за окном океан.

— Я люблю тебя, Эфраим, — прошептала я, слишком тихо, чтобы он мог услышать, и мы вместе рухнули в туманную, залитую солнцем тишину.

Расслабившись так, что я даже не подозревала, что это возможно, я сидела на кровати и смотрела, как Эфраим натягивал черные джоггеры. Мышцы его спины и рук перекатывались от движений.

Он подмигнул мне, вызвав новый румянец.

— Соломон рассказал мне одну историю вчера вечером, — сказала я. — Перед самым отъездом.

— Я полагаю, она была интересной.

— Ты когда-нибудь слышал об исчезновении человека в Дарлинг-Хаусе? Давным-давно.

— Исчезновении?

— Богатого и влиятельного человека. Это было загадкой на протяжении десятилетий. Наверное, и сейчас. Только сейчас это уже никого не интересует.

Он покачал головой.

— Вряд ли в такой одержимой прошлым семье, как ваша, забыли бы подобную историю. Были ли еще какие-нибудь подробности? Имя, например?

— Соломон сказал, что это произошло на вечеринке, и это был последний раз, когда его видели. Он исчез. Никаких следов.

Эфраим несколько мгновений молчал.

— Если предположить, что Соломон не был пьян и не дразнил тебя, то Дарлинг-Хаус находится на реке. Кто бы это ни был, он слишком много выпил, потерял рассудок, и его унесло течением.

У меня в голове промелькнула картина гибели Сета. Как быстро его утащило под воду. В одно мгновение он был там, а в следующее исчез.

— Я уверена, что ты прав.

Эфраим кивнул и натянул черную облегающую футболку.

— Но меня не покидает ощущение, что здесь есть что-то еще.

— У меня есть связи в Историческом обществе. Я договорюсь о встрече, и ты сможешь играть в Нэнси Дрю, если хочешь. — Он подошел к кровати. — Все, что я знаю, это то, что прошлая ночь, — он сделал паузу, приподняв мой подбородок, чтобы я встретилась с ним взглядом, — прошлая ночь была потрясающей. И я бы ничего не изменил.

— Все еще парю, — прошептала я, смущенно улыбнувшись.

Он поцеловал меня в лоб и выпрямился.

— Пойду проверю, как там дела внизу. Принести тебе латте?

Я кивнула.

— Я буду готова осмотреть Офелию к тому времени, как ты вернешься.

— О, жена. Не думай, что у меня есть намерение в ближайшее время покинуть эту кровать.

Я рухнула обратно на подушки, наблюдая за тем, как Эфраим прошел через комнату, а затем скрылся в лифте.

Я вытянулась, позволив жизни расцвести в пальцах рук и ног.

Вчера я проснулась Уитни.

Сегодня я была Уитни Каллаган-Дарлинг. Женой Эфраима.

— Жена, — прошептала я и потянулась вверх, чтобы коснуться нити жемчуга на шее. Я ослабила застежку и сняла ожерелье, рассеянно рассмотрев его, пока в голове складывалось понимание того, что я сделала.

Секс с Эфраимом. Нет, занятия любовью с Эфраимом перевели нашу ситуацию из разряда сложных в разряд нерешаемых. Я больше не могла представить, что времени и расстояния будет достаточно, чтобы приглушить чувства, которые я испытывала к нему, или тот потусторонний магнетизм, который существовал между нами.

О чем он думал сейчас? Неужели воспоминания о прошлой ночи заставили его учащенно дышать? Возбуждали его? Сердце колотилось при мысли о том, что наши тела будут двигаться вместе?

Хотел ли он удержать меня?

Вчера вечером он сказал, что этот брак для него не более чем деловая сделка. Это был контракт, на который он согласился. Собирался ли он соблюдать его?

Продлится ли этот брак всего год?

Планировал ли он уехать в Нью-Йорк и оставить меня одну управлять Darling Glass?

Все эти вопросы нужно было задать еще до того, как я позволила ему отнести себя в постель.

Он сделал то, что обещал. Спас мою семью от потери всего. И он всегда будет защищать нас. Он сделает все необходимое, чтобы уберечь Дарлингов и сохранить наше наследие, пока дышит.

Но я не была наследием. Я не была величественным домом на берегу моря.

Я была женщиной. Человеком. Дарлинг.

Формально, он ничего мне не должен, давал он обещание моему брату или нет.

Даже после прошлой ночи.

Вздохнув, я взяла ожерелье и, соскользнув с кровати, направилась в ванную.

Это была симпатичная комната с застекленной душевой кабиной из белого мрамора, ванной на когтистых лапах в углу и изящной раковиной, вмонтированной в столешницу старинного серванта. Над раковиной висело большое позолоченное зеркало, в котором отражался солнечный свет, проникавший в окно над ванной.

Я включила горячую воду и дала теплой жидкости стечь по рукам, а затем наклонилась, чтобы побрызгать на лицо.

Затем закрыла глаза и сделала глубокий, успокаивающий вдох.

С кровати раздался звонок моего мобильного телефона. Скорее всего, это была Исла. Она сказала мне на свадьбе, что позвонит узнать, как у меня дела сегодня утром.

Я потянулась за полотенцем.

В комнате стало холодно.

По спине пробежал резкий холодок.

Я прижала полотенце к глазам.

Не смотри.

Не смотри, и все пройдет.

Уходи.

Уходи.

Уходи.

Нежный вздох пощекотал мне ухо. Ледяной холод.

Я замерзала. Кровь стучала в ушах.

Не смотри. Не смотри. Не смотри.

Ледяной кончик пальца прошелся по моей обнаженной шее.

Я закричала, отшатнувшись в сторону. Мой взгляд упал на зеркало.

Женщина в белом стояла позади меня. Джулия. Такой чистой я ее никогда не видела.

Ее глаза были пустыми, зияющими черными дырами на бледном лице. Светлые волосы рассыпались по плечам в беспорядке растрепанных локонов. Белое атласное платье было разорвано, ниже талии расцвело красное пятно, которое пунцовым водопадом стекало к ногам. Ее длинные пальцы впились в ткань у вздувшегося живота.

Ее рот открылся, как будто она хотела заговорить, но слова не шли.

Она шагнула ко мне, протянув дрожащую руку в мою сторону.

Я снова закричала и повернулась к ней лицом.

Но там ничего не было.

Я снова повернулась к зеркалу.

Ничего.

Джулия исчезла так же внезапно, как и появилась.

Сердце заколотилось головокружительным стаккато, и я, спотыкаясь, вернулась на кровать, подтянув под себя ноги, подальше от края матраса.

Что произошло? И почему Джулия сейчас здесь?

Мой взгляд вернулся в ванную, и дыхание перехватило в горле.

Там, на мраморном полу, осталась ярко-красная капля крови.

Глава 17

Уильям Дарлинг | 1927 год

В тот вечер, когда я познакомился с Соломоном Поттером, Джулия была одета в платье из красного атласа. Рукава, усыпанные крошечными блестящими бусинками, закрывали края ее шелковистых плеч, оставив обнаженными верх ее прекрасной груди и шею. По ее словам, это называлось декольте. Мне было все равно, как она это называет. Я хотел проследить его контуры языком, затем провести теплыми поцелуями по ее груди и ниже.

— Уильям, ты слушаешь? — голос Джулии оторвал меня от моих эротических мыслей.

— Без сомнения, он разрабатывает концепцию следующей великой промышленной революции, — улыбнулся Гораций и наклонился к сидящей рядом с ним Лейле. Он что-то тихо прошептал сестре на ухо, отчего на ее щеках вспыхнул румянец.

— Прости меня, любовь моя. Что ты сказала?

Джулия покачала головой.

— Я рассказывала тебе о джентльмене, которого встретила сегодня в парке. Он гениальный изобретатель, приехал из Бостона.

— И что же он изобрел?

Она смущенно улыбнулась и провела пальцем по одному из светлых локонов, рассыпавшихся по плечам.

— Почему бы тебе не спросить у него? — она встала и подошла к двойным дверям, ведущим из столовой в холл. — Входите, пожалуйста, сэр.

Я выпрямился на своем месте, слегка раздраженный. Поскольку не был готов к приему гостей.

― Уильям Дарлинг, познакомьтесь с профессором Соломоном Поттером.

Я встал и обошел длинный стол, чтобы поприветствовать нашего гостя. Соломон был высок, одет в хорошо сшитый костюм. Его медовые глаза и полуночная кожа выделялись за изящными очками в черепаховой оправе. Он крепко пожал мне руку и улыбнулся так, что я вспомнил Джулию. Такой улыбкой, которая заставляла человека смотреть в глаза.

— Очень приятно, мистер Дарлинг. Я слышал только хорошее.

— И я о вас. Если вы заручились поддержкой Джулии, значит, вы хороший человек.

Он кивнул и с улыбкой посмотрел на мою сияющую жену.

— Мистер Дарлинг, я сразу перейду к делу. У меня есть новое изобретение, и я думаю, что мы с вами могли бы стать прекрасными партнерами.

Я предложил ему сесть за стол. Гораций и Лейла любезно поздоровались, и мы все расселись, чтобы послушать.

— Я называю их солнечными очками. Не я придумал эту концепцию. Люди веками использовали всевозможные материалы, чтобы затенить глаза. Но то затемненное стекло, которое я представляю, произведет революцию в аксессуарах. Думаю, их будут носить все: и дамы, и джентльмены, и дети, и солдаты, и моряки.

— Солнечные очки. То есть обычные очки, но с затемненными линзами, блокирующими свет.

Соломон кивнул.

— Я хотел бы, чтобы вы обеспечили стекла. Остальное я беру на себя. Прибыль разделим шестьдесят на сорок.

— Ну, мне, конечно, нужно будет увидеть изделие и испытать его. Нужно учесть мои затраты, это рабочая сила и расходные материалы.

— Большую часть я уже подсчитал. — Сказал Соломон, поправив на переносице стильные очки. — Если не принимать во внимание специфику вашего производства, я думаю, вы найдете мое предложение в правильном диапазоне.

— Мне не терпится узнать больше. А пока мы сочтем за честь, если вы присоединитесь к нам за ужином. Мы собираемся поесть, и у нас есть чем поделиться.

Соломон Поттер засиял.

— С удовольствием.

К концу трапезы я решил, что буду иметь дело со своим новым знакомым. Гораций и Лейла уехали рано, их прощание было очень коротким, и мы с Джулией не получали от них никаких известий в течение нескольких дней.

Последующие недели прошли в разработке череды прототипов и встреч. Мы с Соломоном проводили все больше и больше времени вместе и обнаружили, что у нас много общего. Мы быстро подружились, и он стал появляться за нашим обеденным столом даже чаще Горация.

— Я не знаю, как тебя благодарить за то, что ты веришь в наше дело, — сказал мне Соломон однажды поздно вечером, когда мы шли по Булл-стрит. — Я не говорил тебе об этом, но ты был последней надеждой на поставщика стекла. Все остальные мне отказали.

— Понимаю, как это бывает, — сказал я. Я был твоим последним шансом.

— Серьезно. Я вложил в эту идею каждый доллар, который у меня был. Я бы разорился.

Я похлопал его по спине.

— Я рад, что другие отказали тебе. Насколько я понимаю, это предприятие было предначертано судьбой. Но твоя дружба — значит больше всего.

Гораций откинулся в одном из кожаных кресел в углу моего кабинета с бокалом бурбона в руке и кислым выражением лица.

— У тебя лицо так и застынет, — сказал я. — Почему ты дуешься?

— Ты прекрасно знаешь, почему. У тебя новая навязчивая идея. — Он откинул свои длинные волосы за плечо и стал теребить галстук на шее. — Новый друг. И это не я.

Я скрестил руки и оперся бедром о свой стол.

— Ты же знаешь, что это неправда. Деловые отношения вряд ли могут конкурировать с той связью, которая нас с тобой связывает. Честно говоря, я видел школьниц, которые выглядят менее уныло.

— Лейла тоже удручена. Джулия сейчас занята как никогда.

— Она просто участвует в жизни общества. Я уверен, что Лейле будут рады на всех тех же светских мероприятиях.

— Ты же знаешь, что моя сестра — натура деликатная. Она слишком замкнута для всего этого. — Он встал и присоединился ко мне рядом с письменным столом. — Ты слишком много работаешь. Я скучаю по прежним временам, когда мы проводили бесконечные часы, куря сигары под звездами и попивая коньяк до восхода солнца. Мне нужна вечеринка. Вечеринка в стиле Дарлинг.

— Боюсь, что об этом пока не может быть и речи, мой друг.

— Не может быть и речи?

— Я купил остров.

Он приподнял светлую бровь.

— Повтори это еще раз.

— Остров. Я строю на нем поместье. Дарлинг-Хаус. Это будет самая великолепная усадьба, которую когда-либо видело Восточное побережье.

— О, Уильям, это большая трата денег.

— Нет, это наследие. Моя семья будет передавать этот дом из поколения в поколение.

— А кто архитектор?

— Молодой человек, которого Соломон направил ко мне из Бостона. Вряд ли ты о нем слышал.

Гораций достал из кармана бриллиант размером с ладонь и покатал его на цепочке взад-вперед по руке.

— Ну что ж. Если Соломон рекомендует его, то я уверен, что он лучший. Кто бы мог подумать, что затемненные стекла принесут состояние, которое сравнится с состоянием Мидаса?

— У меня было предчувствие.

— Да. Предчувствие приходит к тебе совершенно естественно.

Я жестом пригласил Горация следовать за мной к двери.

— Я иду обедать с Джулией. Присоединяйся к нам.

— Думаю, нет, — сказал Гораций. — Лейла неважно себя чувствует. Мне нужно вернуться, чтобы побаловать ее страницами развратного романа.

— Как хочешь, — сказал я. Я схватил его за руку, когда он проходил мимо меня, и притянул к себе. — Я знаю, что ты скучаешь по тому, как все было раньше. Обещаю, что когда Дарлинг-Хаус будет закончен, мы с тобой устроим самую экстравагантную вечеринку, которую когда-либо видела Саванна.

Его красивое лицо расплылось в ухмылке.

— Живой оркестр и девушки легкого поведения с покрасневшими коленками и спадающими чулками?

— Джулия не одобрит красные коленки.

— О, она порочнее, чем кажется.

Я захихикал.

— Нет, не думаю.

— Я ненавижу ждать. Но полагаю, что ожидание — это половина удовольствия. Не затягивай со строительством своего замка. — Он быстро поцеловал меня в щеку и зашагал по коридору с самодовольством собаки, нашедшей кость.

— Что это было? — Джулия подошла ко мне сзади и обняла за талию.

— Как обычно. — Я повернулся и притянул ее к себе. Ее духи щекотали мне нос, и я зарылся лицом в ее шею, повторяя поцелуями ряды ее жемчужного ожерелья.

— Я скучала по тебе сегодня, — простонала она в мои волосы.

Я улыбнулся и запустил руку под юбку, приподняв ее за шелковистые бедра, а затем прижал спиной к своему столу.

— Я тоже скучал по тебе, ангел. Почему бы тебе не унести меня на небеса?

Глава 18

Уитни Дарлинг

Дни на острове Офелия, скрытые от всех на верхнем этаже башни Эфраима, проходили в развратном угаре атласных простыней и сброшенной одежды. Он никогда не упоминал о своих планах и о договоре, который наконец-то свел нас вместе. Но когда дело дошло до невысказанных вещей, физических доказательств страсти, накопившейся за прошедшие годы, секретов больше не осталось. Теперь я знала, что он жаждал меня так же безнадежно, как и я его. Я чувствовала это по его прикосновениям, по тому, как трепетно его пальцы исследовали мое тело, и по тому, как жадно его губы захватывали мои.

Я лежала в его постели в наше шестое и последнее утро, и мои глаза обводили твердые изгибы его мускулистой груди и бедер. Бедра, которые привычно раздвигали мои собственные, чтобы он мог снова и снова погружаться в самую нежную, самую сокровенную часть меня.

— Ты скоро уедешь в Нью-Йорк?

Он ухмыльнулся, не потрудившись поднять свою красивую голову с изголовья кровати.

— А ты бы хотела?

— Нет, — ответила я, не колеблясь.

Он слегка улыбнулся, показав ямочку на своей щеке.

— В конце концов, я уеду. Но они еще какое-то время справятся сами.

Я изо всех сил старалась не показать, как рада его словам. Несмотря на стены, которые я возводила годами, Эфраим расправлялся с ними одной за другой. И все, что для этого потребовалось — неделя на этом острове. В постели Эфраима.

— У тебя там большая команда?

Он кивнул.

— Насколько большая?

— Несколько сотен человек. Но в основном я общаюсь с руководством. Это около двадцати людей с особыми полномочиями.

— Тебе это нравится?

— Удовольствие — это не главное. Многие люди и их семьи рассчитывают на то, что я смогу направить нашу компанию в нужное русло.

— Это большая ответственность.

— Я рожден для этого. Как и ты.

Я на мгновение задумалась над этим. Как часто, будучи молодой женщиной, я вздрагивала от обязательств перед Darling Glass, от постоянного голоса в голове, побуждавшего меня к созданию эфемерной формы, которая становилась твердой только в жаре стеклодувной печи? Но теперь, после стольких переживаний, эта ответственность казалась мне привлекательной. Почти желанной.

Чувствовал ли Эфраим то же самое? Стал ли Нью-Йорк местом, куда он отправился, чтобы спастись от потерь и хаоса Саванны? Если так, то я не могу его винить, хотя океан небоскребов и людей никогда не сравнится с диким болотом или серой Атлантикой, омывающей берега Дарлинг-Хауса.

— Ты когда-нибудь видел привидение на острове Офелия?

Он покачал головой.

— Насколько я помню, нет. Но я никогда не был тем, кто видит их так легко, как Дарлинги. А что? Ты видела, как мои родители танцевали на пляже?

Его слова застали меня врасплох, и я села.

— А ты?

— Нет, — усмехнулся он.

Несмотря на то, что мы сблизились, я еще не рассказала Эфраиму о своей встрече с призраком в ванной.

— Эфраим, мне кажется, Джулия последовала за мной сюда.

— Джулия Дарлинг? — его брови поднялись. — Почему ты так думаешь?

— Я видела ее. В зеркале в ванной.

— Ты сначала повернулась три раза вокруг себя и произнесла заклинание? Я слышал, что это так работает.

Я шлепнула его по руке.

— Это не шутка. Кровь была повсюду, и она все время хваталась за живот. Я думаю, она могла быть беременна.

Его брови сошлись вместе.

— Джулия умерла старой женщиной.

— Я знаю. Ты постоянно напоминаешь мне об этом. Но это то, что я видела. Что, если она пытается мне что-то сказать?

Он повернулся, чтобы посмотреть на меня, его глаза были серьезными.

— Я не силен в этих делах, Уитни. Ты знаешь, что я оставляю мертвых смерти. Иначе поступать опасно.

— Я знаю. Но что я должна делать?

— Игнорировать ее.

— Это так не работает.

— Тогда иди к Соломону за шалфеем и кедром. Молись по углам. Купайся в святой воде. Но я не хочу, чтобы ты поощряла это.

— Я не просила ее приходить.

— Это не меняет того факта, что я не хочу, чтобы ты шла по какому-то паранормальному кроличьему следу. Сейчас все и так достаточно сложно. Пусть Джулия побеспокоит кого-нибудь другого. Чего, чего, а времени у нее достаточно.

— Эфраим.

— Все, Уитни. Это мой ответ. Мы заедем к Соломону на обратном пути в Дарлинг-Хаус.

Я напряглась.

— Прости, ты решил, что я спрашиваю у тебя разрешения?

Его взгляд смягчился, и он заправил прядь волос мне за ухо.

— Я не пытаюсь закрыть тебе рот. Но не могли бы мы еще немного оставить мертвых в покое?

Я хотела возразить. Объяснить ему, что эти вещи не так просты, как пучки трав и решимость не обращать на них внимания. Но по его искреннему взгляду и тому, как напряглись мышцы его шеи, я поняла, что это не та тема, которую он хотел бы обсуждать. Не сейчас.

И я поняла. Прошедшие дни были сном, эротическим, томным перерывом между обстоятельствами, которые с каждым днем становились все более запутанными и опасными. И если честно, я тоже не была готова покинуть уютное убежище, которое предлагала Офелия.

Я снова легла рядом с ним, согласившись пока оставить эту тему. До нашего возвращения в Дарлинг-Хаус оставалось еще несколько часов.

Эфраим провел пальцами по контуру моего обнаженного бедра, отвлекая меня от вопросов, которые вихрем проносились в моей голове. Я перевернулась на спину и обхватила руками его мускулистую талию, когда он переместился надо мной. Его губы нашли мою шею, затем ухо. Он застонал, войдя в меня, и у меня перехватило дыхание.

Но маленький голосок не умолкал.

Что-то происходило. Что-то большее, чем мы двое. И, если моя интуиция была права, все это связано с исчезновением в Дарлинг-Хаусе. Все это было не просто совпадением. Соломон что-то знал. Он специально рассказал мне эту историю.

И если я хотела остановить проклятие, защитить свою семью и удержать этого человека, моего мужа, то должна была выяснить причину.

С каждым шагом мои сапоги погружались в грязь все глубже, словно земля пыталась утащить меня под землю, чтобы я так и не нашла ответы на свои вопросы.

Огромный викторианский дом в конце переулка был выкрашен от земли до крыши в бледно-голубой цвет, напомнив мне о большом зимнем саде и таинственной запертой двери в Дарлинг-Хаусе. Но в отличие от двери с призраками и одиннадцатью замками, дом Соломона выглядел свежим и привлекательным, как яркий маяк на фоне болота, раскинувшегося вокруг. Как и Дарлинг-Хаус, он стоял здесь уже очень давно. По крайней мере, с начала двадцатого века, и в нем сменилось несколько поколений его семьи.

На крыльце стояла пара коричневых ботинок рядом с белым плетеным креслом, через спинку которого была перекинута полевая куртка Barbour защитного цвета. На дальнем конце крыльца возле мягких качелей были разложены стопки корзин с болотной травой. Одна из них была переполнена зелеными и желтыми цветами пальметто, казавшимися абсолютно одинаковыми. Длинная удочка была прислонена к дверной раме. Когда я приблизилась, то уловила отчетливый запах знаменитых креветок и каши Соломона, доносящийся через дверь. В животе у меня заурчало, а во рту образовалась слюна. Мне следовало бы позавтракать поплотнее, но необходимость покинуть остров Офелия сегодня утром отбила у меня аппетит. Эфраим тоже почти ничего не ел, и после последней близости в его огромной кровати на вершине каменной башни мы сели на «Констанс» и вернулись в Саванну.

Вскоре после того, как Эфраим сел в машину, ему позвонили из Нью-Йорка, и он жестом попросил меня идти вперед, когда мы подъехали к Соломону.

Я потянулась к тяжелому латунному молотку на дверной раме.

Сегодня мне предстояло получить ответы.

Происхождение проклятия. Проникновение в Дарлинг-Хаус.

Письма Алистера. Его смерть.

И почти забытое нераскрытое исчезновение.

Я трижды постучала в дверь, звук отразился от потолка крыльца и проник в величественный холл.

Через минуту Соломон появился из-за угла и направился ко мне, ухмыльнувшись.

— Моя девочка Уитни. Твоя тетя Роза написала мне, что ты скоро приедешь. — Он распахнул дверь и пригласил меня внутрь.

— Не помню, чтобы я ей говорила, — сказала я, пройдя за ним в прихожую. — Я не думаю, что вообще кому-то рассказывала.

— Ну, ты же знаешь Розу. Она также напомнила мне, что креветки и кукурузная каша — твои любимые блюда, и что ты придешь голодной. К счастью, у меня было немного жира из бекона на сковороде и свежий улов креветок в холодильнике. А мой садовник Дэви принес самый вкусный сладкий лук, который я когда-либо пробовал. Я нарезал один для нас.

— Спасибо, — сказала я. — Но тебе не стоило так беспокоиться.

— Ты ведь голодна, не так ли?

— Вообще-то, да.

Он кивнул и пригласил меня следовать за ним.

Мы прошли через парадную гостиную и столовую, мимо дубового стола и по узкому коридору попали на кухню. Там пахло раем. И не только из-за креветок и крупы. В этой комнате готовили аппетитные южные блюда многие поколения, и это чувствовалось.

Соломон указал на стол из особо прочного бруса, стоявший посреди комнаты.

— Присаживайся. Не пройдет и пяти минут, как мы сможем приступить к трапезе.

— Прошу прощения за то, что заглянула сюда так неожиданно. — Я опустилась на старинный стул из тростника, позволив взгляду скользить по многочисленным картинам и портретам в рамах, украшающим стены.

— Не бери в голову.

— Как вы себя чувствуете после свадьбы?

— Прекрасно. Прекрасно, дитя. У меня все хорошо.

— Еще одно «хорошо», и я подумаю, что что-то не так.

— Ничего, кроме того, что я старею, — сказал он. — Главный вопрос в том, как ты? Готов поспорить, что твои нервы расшатаны, как у кошки, попавшей в сушилку. Надеюсь, твой муж смог это немного исправить.

— Я старался изо всех сил. — Глубокий голос Эфраима заставил меня вздрогнуть. Он стоял, небрежно прислонившись к дверному косяку. А затем подмигнул мне, вызвав мгновенный смущенный румянец на моих щеках.

— Добро пожаловать, сынок. — Соломон указал на стол. — Присаживайся.

— Спасибо. — Эфраим грациозно опустился на стул напротив меня.

— Уитни собиралась рассказать мне о медовом месяце. В Саванне уже давно ходят слухи о том, куда вы отправились.

— На остров Офелия, — сказала я.

Соломон повернулся и посмотрел на Эфраима удивленным, если не сказать одобрительным взглядом.

— Рад это слышать.

— Мы зашли узнать, не могли бы вы нам помочь, — сказал Эфраим. — Уитни нужно немного шалфея и кедра. Или что-нибудь покрепче, если у вас это есть.

— Тебя беспокоит призрак?

— Что-то вроде этого, — сказала я.

— Джулия, я полагаю. — Соломон поставил перед Эфраимом и мной две тарелки с едой. — У меня есть несколько. Но я сомневаюсь, что это поможет. Она упрямая. Отчаянная, если хочешь знать.

— Что? — Эфраим скорее прорычал это слово, чем произнес его.

— В течении долгого времени она преследовала Алистера, прежде чем он умер. — Он изучал меня, словно оценивая, как много я уже знаю. — Полагаю, он не писал об этом в своих письмах к тебе. Какой, интересно, тогда был смысл в этих письмах?

— Мне нужно знать то, что знаешь ты, — сказала я. — Дедушка был убежден, что какая-то деталь из прошлого нашей семьи вернулась, чтобы преследовать нас. Сначала я думала, что он просто имел в виду проклятие, но после взлома, а затем исчезновения, о котором ты упомянул прошлой ночью, я задаюсь вопросом, нет ли здесь чего-то большего.

Соломон сел между мной и Эфраимом, от его тарелки с едой поднимался высокий шлейф пара.

— Твой дедушка в конце концов стал беспокойным человеком, Уитни. Признаюсь, были дни, когда я думал, не теряет ли он рассудок, как некоторые пожилые люди.

— Он был в своем уме, — сказал Эфраим.

— Он считал, что Джулия направляет его к тайне, — сказал Соломон. — К чему-то, что произошло давно, но имеет значение сейчас. Он отправился в адскую охоту за ведьмами. Многочасовые исследования, копание в старых книгах и альбомах.

— Он что-нибудь нашел? — спросили мы с Эфраимом одновременно.

— Ну, он узнал об исчезновении человека, о котором я вам рассказывал. — Он постучал себя по лбу. — По крайней мере, я думаю, что рассказал вам об этом. К концу свадьбы я был немного навеселе. Но могу поклясться…

— Да, ты мне рассказывал, — сказала я, стараясь сохранять терпение. — Но ты не смог вспомнить деталей.

Соломон вздохнул, выглядя немного смущенным.

— Ну, вот что я знаю. Это случилось почти сто лет назад, кажется, в 1932 году. Во время депрессии Уильям и Джулия Дарлинг были вынуждены поселиться в доме на острове. Они хорошо справлялись со своими проблемами. Не то, чтобы стекло оставило их без средств к существованию. Вы сами знаете, как хорошо они справились со временем. Однажды вечером в доме была вечеринка. Целая толпа богатых людей пришла поздравить друг друга с тем, что им удалось пережить самый страшный экономический кризис в истории.

— В ночь исчезновения?

Соломон кивнул.

— Там присутствовал один богатый бизнесмен, хорошо известный в то время. Его видели всевозможные важные персоны, он болтал и флиртовал, а потом исчез. — Он постучал пальцем по столу. — Теперь я вспомнил. Его звали, кажется, Гораций Леру. Судя по всему, он был одним из первых, с кем ваш Уильям Дарлинг вел дела здесь, в Штатах.

— Они были друзьями?

— Похоже, что да. Хотя достоверно мало что известно, кроме их финансовых отношений.

— И вы считаете, что Дарлинги как-то причастны к исчезновению?

— Все, что мы знаем наверняка, это то, что Уильям любил Джулию больше жизни. Такая любовь делает человека опасным. И способным на всевозможные жестокие поступки.

— Вы же не думаете, что он убил Горация?

— Я понятия не имею. Это мог быть кто-то из других гостей. Или Гораций слишком много выпил на вечеринке и упал в реку. Последняя интересная деталь, которую выяснил твой дедушка перед смертью — это то, что вскоре после исчезновения Горация, Джулия Дарлинг выкрасила оранжерею в темно-синий цвет. Он подумал, нет ли здесь какой-то связи. — Соломон помассировал затылок. — Или Джулии просто нравился синий цвет. Кто знает?

Я прищурила на него глаза.

— Должно быть что-то еще.

— Я уверен, что есть. Но больше ничего не знаю. Это твое семейное проклятие, которое ты должна снять, Уитни Дарлинг. — Он отпил глоток чая. — Этот чудовищный дом полон неизведанных тайн. Я полагаю, ты быстро узнаешь что-то еще, если будешь прислушиваться к своей интуиции. Какая комната вызывает у тебя самые сильные чувства? Это хорошее место для начала.

Синяя дверь внизу лестницы в зимнем саду тут же появилась в моем воображении. Я поджала губы.

— А дедушка не говорил вам, верил ли он в проклятие?

— По-моему, он слишком сильно в него верил, — покачал головой Соломон. — Подобные вещи могут уничтожить тебя изнутри, если ты им поверишь. В этом вся суть проклятий. В них нужно верить, чтобы они сработали. Скажи человеку, что он проклят, и только от него зависит, поверит ли он тебе. Поверит — значит, проклят.

— Именно это я ей и сказал, — сказал Эфраим.

Я сузила на него глаза.

Соломон поднял руки.

— Я могу ошибаться.

Я откинулась в кресле.

— Мне от всего этого не легче.

— Жизнь заключается не в том, чтобы чувствовать себя хорошо, дорогая. Жизнь состоит в том, чтобы делать добро. Может быть, тебе вообще никогда не будет хорошо. Усвой это, и множество бед обойдут тебя стороной.

Я избегала наглой ухмылки Эфраима.

— Вы знаете что-нибудь еще о Горации?

— Боюсь, что нет.

— Я сказал Уитни, что у меня есть знакомая в Историческом обществе, — сказал Эфраим. — Она немного ищейка. Упрямая. Умная. Она сможет найти информацию, которую мы ищем.

Соломон с энтузиазмом хлопнул по столу.

— Ну вот. Есть направление. — Он указал на стоящие перед нами тарелки. — А теперь приступайте. У меня сегодня днем дела в городе. И я знаю, что вам не терпится вернуться в Дарлинг-Хаус.

Менее чем через час наша машина подъехала к внушительному белому особняку.

Небо было темно-серым, и над ним нависали огромные клубящиеся тучи, готовые пролиться дождем.

— Ну что, готова? — поддразнил Эфраим.

— Не совсем.

Я повернулась на сидении, встретив его взгляд. И уже почувствовала, что он вернулся в режим босса после того, как мы покинули Офелию. Исчезла дьявольская ухмылка, на смену ей пришла холодная и отстраненная серьезность. Я полагала, что именно эти черты и стали причиной того, что многие женщины были одержимы им. Но они не знали Эфраима так, как знала его я. Они не знали, что его задумчивая холодность была маской, которую он носил. Она позволяла ему выстоять в хаотичном мире.

— Я знаю, что значило для тебя отвезти меня на Офелию. — Я положила руку ему на бедро. — Спасибо.

Он поднес мою руку к губам и прижался к ней нежным поцелуем.

— Я отвезу тебя обратно. Обещаю.

Он выскользнул из машины и подошел, чтобы открыть мою дверь.

Уитни. Уитни.

Я напряглась. Стекло.

Даже на Офелии я слышала его. Но здесь оно было громким, как никогда.

Мой взгляд метнулся к Эфраиму, пока я стояла. Конечно, он не слышал.

Никто, кроме меня, не слышал.

Одинокая мысль.

Эфраим взял меня за руку и повел по парадной лестнице к черным глянцевым дверям.

Но не успели мы сделать и двух шагов по крыльцу, как двери распахнулись.

Перси, а за ним моя мать, Адель и Эддисон выскочили за порог в шквале улыбок и смеха.

Роза в своем кресле-каталке ехала сзади, на ее коленях удобно устроилась малышка Алиса.

— Ну, кажется это молодожены.

Эфраим ухмыльнулся.

— Что-то мне подсказывает, что вы нас ждали.

Губы Розы изогнулись в милой, скромной улыбке.

— Соломон мог написать нам и сообщить, что вы покинули его дом.

Фрэнсис появился в дверном проеме из-за спины Розы, выглядя заметно серьезнее. На нем была белая льняная рубашка на пуговицах, светлые волосы зачесаны назад с красивого, строгого лица.

— С возвращением.

— Спасибо, — сказала я.

— Эфраим, как только ты устроишься, мне нужно с тобой поговорить, — сказал Фрэнсис.

Эфраим кивнул.

— Может быть, сейчас?

— Все в порядке? — спросила я.

— Все замечательно, дорогая. — Мама обняла меня за плечи. — Там свежий кофе. Я хочу услышать все подробности о таинственном острове Офелия.

— Может быть, не все подробности, — хмыкнула Эддисон.

Я вздохнула и отмахнулась от ее руки, позволив маленькой компании женщин направить меня в сторону гостиной и кухни. И не успела я оглянуться, как Эфраим исчез вместе с Фрэнсисом в кабинете, бесшумно закрыв за собой дверь.

Глава 19

Уитни Дарлинг

Пять дней и четыре бессонные ночи спустя я слушала аудиокнигу, пока шла на кухню, и ровный тон диктора помогал мне успокоить нервы. У меня выработалась привычка включать что-нибудь, когда я оставалась одна в доме, даже на короткое время. Ощущение постоянной компании снижало вероятность появления чего-то жуткого. Чем бодрее, тем лучше.

В данный момент мне нужен был кофе. И побольше. Я не могла свалить все свое недосыпание после возвращения в Дарлинг-Хаус на страх перед ночными кошмарами. Эфраим, безусловно, играл свою роль, занимая меня в постели до поздней ночи и доказывая мне, что диапазон его страсти простирается гораздо шире, чем я могла себе представить.

Но, несмотря на то, что мы проводили время в постели, между нами все еще оставались тайны. Например, то, что они с Фрэнсисом обсуждали в день нашего возвращения с Офелии. Я не раз спрашивала его об этом, но он отказывался рассказывать. Сказал только, что не хочет волновать меня понапрасну. Такой ответ меня ужасно раздражал и только усиливал мое любопытство.

Поэтому я занялась своими делами, посвятив большую часть времени знакомству со стекольной мастерской, изучению поступающих заказов и ознакомлению с календарем предстоящих событий. Не говоря уже о моих обязанностях, связанных с компанией Darling & Potter, в которых Эфраим оказывал мне большую помощь.

Я еще не выдувала стекло, несмотря на назойливые просьбы самого стекла.

В один день оно желало быть пресс-папье, в другой — вазой, затем колокольчиками, голубыми бутылками, набором чаш — список того, чем оно хотело быть, рос. И, как обычно, его желания полностью совпадали с поступающими заказами.

Я по-прежнему доверяла Монике управление фабрикой по производству солнцезащитных очков Darling & Potter в городе, а все основные заказы она выполняла в мастерской на острове. Она была более чем компетентна. Никто, кроме Сета и меня, не провел столько времени, обучаясь вместе с дедушкой на протяжении многих лет. И я знала, что она заботится о бизнесе так же сильно, как и любой из нас. Ведь ее семья была с Darling Glass почти с самого начала.

Но скоро наступит день, когда мы получим запрос на изготовление чего-нибудь в исполнении Дарлинга. Люстра, для создания которой потребуются мои уникальные таланты.

Но сегодня этот день не наступил.

Сегодня у нас с Эфраимом была назначена встреча в Историческом обществе в центре города, и мы не собирались уходить, пока не найдем ответы на вопросы о мистере Горации Леру.

Спустившись по ступенькам в холл, я вынула наушники и притормозила, услышав женскую болтовню, доносившуюся из кухни. Тетя Роза, Исла и Моника сидели за столом для завтрака, разложив между собой блокноты и красочные каталоги. При моем появлении они дружно подняли глаза.

— Ну, здравствуй, солнышко. Очень мило с твоей стороны присоединиться к нам. — Роза криво усмехнулась.

— О, не стоит ее обижать, — сказала Исла. — Она недавно вышла замуж. Представьте себе, сколько всего отвлекает ее внимание.

Моника выглядела раздраженной.

— Ты ведь не забыла о нашей встрече? Не успеем мы оглянуться, как наступит гала-вечер, а нам нужно так многое сделать.

На меня снизошло озарение. Я совершенно забыла о встрече по поводу гала-вечера сегодня утром. Я потянулась за огромной кружкой кофе.

— Я вспомнила, — соврала я. — Мне нужно было несколько лишних минут, чтобы подготовиться. У меня назначена встреча в Историческом обществе, как только мы здесь закончим.

Моника бросила на меня косой взгляд, выглядя неубежденной, но не стала настаивать на своем.

— Ну что ж, присоединяйся к нам, — сказала Роза. — Здесь есть свежий сырный даниш и несколько булочек с корицей, которые прислала мама Моники.

Я опустилась на стул, избегая осуждающего взгляда Моники.

— Что мы сегодня обсуждаем? Схему рассадки? Декор?

— Цветочные композиции, — сказала Моника. — Я думаю о вазах и вазонах с белыми лилиями.

Естественно. Я сморщила нос.

— Белые розы — хороший компромисс, — подхватила Исла. — Или белые гвоздики. Люди считают их дешевкой, но из них получаются самые великолепные букеты.

— Мне нравится идея с розами, — сказала Роуз с милой ухмылкой. — Классика и изысканность, как у нашего Алистера.

Я кивнула, и Моника сделала пометку в своем блокноте.

— Розы, отлично. — Она достала из своего портфеля свежую пачку бумаг. — Теперь, я думаю, было бы замечательно, если бы мы смогли привлечь местных спонсоров, которые помогли бы организовать это мероприятие. Я не думаю, что будет трудно найти нескольких. Я думаю о ювелирной компании Levy Jewelers, компании Genteel & Bard’s, занимающейся историческими экскурсиями, или одном из обществ культурного наследия. Уитни, как ты думаешь, сможешь лично обратиться к нашим кандидатам в спонсоры? Конечно, теперь, когда ты не только Дарлинг, но и Каллаган-Дарлинг, вся Саванна будет у твоих ног.

Я откусила кусочек сырного даниша, наслаждаясь сливочным вкусом и пытаясь найти ответ, кроме простого отказа. Я не была сильна в этом. Если не считать спокойных мероприятий на набережной, которые мы посещали, когда я была маленькой, то светская жизнь в Саванне была не в моем вкусе. Не то чтобы я не хотела этого, но я была слишком застенчива и замкнута, что обычно выглядело неловко.

— Я не лучший человек для этой работы. Но с удовольствием помогу организовать все закулисные детали.

Моника выглядела раздосадованной.

— Я полагаю, что Исла может взять на себя привлечение спонсоров. — Она повернулась к Исле. — Как ты думаешь, твой брат хотел бы стать спонсором?

Исла пожала своими худенькими плечами, мило улыбнувшись.

— Я уверена, что Ашер будет рад.

— Мне нужна еще одна чашка кофе, — сказала Моника, встав со своего места и подойдя к стойке.

— Что это за встреча у тебя с Историческим обществом? — спросила Исла. — Расскажешь?

— Небольшое исследование истории Дарлинг-Хауса. Мое собственное любопытство.

Роза постучала пальцем по столу перед собой.

— Имей в виду, если ты ищешь ответы, то иногда их находишь.

Я кивнула, соскребая последний кусочек сливочного сыра со своей тарелки.

— В данном случае, я надеюсь на это.

Моника села, держа в руках дымящуюся кружку с кофе.

— Я думаю, что это замечательно, что ты уделяешь большое внимание истории своей семьи. Наше наследие — это самое ценное, что есть в этом мире. Потеряй свое наследие и потеряешь свое самое большое богатство.

— Хорошо сказано, дорогая. — Тетя Роза подняла свою кружку с кофе в знак одобрения.

— Хорошо, — сказал я, — давайте приступим к делу.

Торжественное собрание закончилось, и я успела быстро съесть бутерброд, прежде чем присоединиться к Эфраиму перед домом, где он напомнил мне, что в профессиональной среде пятнадцатиминутное опоздание не считается пунктуальностью. А я напомнила ему, что он напыщенный осел.

Что, конечно же, закончилось тем, что мы, спотыкаясь, направились в спальню, гарантируя себе грандиозное опоздание.

Теперь Эфраим ориентировался в пробках центра Саванны, а я перебирала на его телефоне старые треки. Величественный город-хозяин раскинулся вокруг нас во всем своем величественном историческом великолепии.

Дождь лил непрерывными потоками, оставляя глубокие лужи на старых кирпичных и каменных тротуарах. Мокрый мох свисал с огромных вечнозеленых дубов, которые, словно мудрые и молчаливые стражи, выстроились вдоль улиц. Если не считать проклятий, то расти в Саванне, среди необычной архитектуры и ухоженной природы, увитой ползучим плющом и скрытыми интригами, было счастьем.

Эфраим остановился на пешеходном переходе, пропустив группу женщин, переходивших улицу перед нами. Все они были одеты в одинаковые футболки, а у женщины в центре через плечо был перекинут поясок с надписью Bride, выполненной блестящими буквами. Они явно выпили и, проходя мимо, откровенно разглядывали Эфраима через лобовое стекло, хихикая и обращаясь к нему с такими словами, что я покраснела.

Эфраим ухмыльнулся.

— Что бы представляла собой Саванна без наших девичников?

— Была бы более пристойной, — сказала я.

Он усмехнулся. Я подняла бровь. Поскольку видела статью о нем в журнале South Magazine. Самый привлекательный плейбой Саванны, вот это да.

— Полагаю, полуодетые женщины, нетвердо стоящие на ногах еще до полудня, это не то, что беспокоит такого мужчину, как ты.

— Больше, чем ты думаешь. Но не так сильно, как тебе хотелось бы.

— И почему меня должно это волновать?

Он ухмыльнулся.

— О, тебе не все равно.

Я отказала ему в удовольствии ответить.

Мы припарковались возле особняка Кесслера менее чем в квартале от Исторического общества, которое величественно возвышалось на углу улиц Гастон и Уитакер. Прошло много лет с тех пор, как я была в этом знаменитом здании, последний раз — в колледже для написания исторической работы. Тогда это было пугающее место с рядами книжных полок, заставленных книгами, ящиками со старыми письмами и артефактами.

С тех пор здесь был проведен ремонт, поэтому я не знала, чего ожидать, кроме обычного чувства подавленности и отчаянного ощущения, что я влипла по уши.

Но мне нужны были ответы.

И это было самое очевидное место для их поиска.

Эфраим взял меня за руку, когда мы подошли к зданию с колоннами, которое больше походило на готический особняк, чем на прославленную библиотеку. Он взялся за ручку двери, когда зазвонил его телефон. Вытащил его из кармана и прищурился, посмотрев на экран.

— Мне нужно ответить. Ты иди. Я догоню тебя внутри.

Я кивнула, он открыл передо мной дверь, и я прошла через ряд дверей в главный зал, где стояла миловидная женщина с волосами как вата и маленькими беспроводными наушниками, торчащими из ее ушей.

— Здравствуйте. — Ее лоукантри-акцент был настолько сильным, что она могла бы и петь.

— Привет. — Я улыбнулась в ответ. — Как дела?

— Наслаждаюсь этим прекрасным днем. Форсайт-парк — это сверкающий бриллиант.

Была ли эта женщина знакомой Эфраима?

— Я здесь, чтобы провести исследование, — сказал я. — О моем семейном доме и о событии, которое произошло там давным-давно. Мой муж организовал для меня встречу здесь сегодня. Я полагаю, что он знаком с директором.

— Конечно, дорогая. — Она пригласила меня следовать за собой и повела мимо нескольких рядов книжных полок к деревянному справочному столу. У меня заныло в животе, когда я увидела красивую, но серьезную женщину. Она смотрела на меня умным, строгим взглядом.

— Мисс Уокер, — сказала пожилая женщина. — Эта молодая леди пришла сюда, чтобы провести исследование своего семейного дома. Ее муж договорился о встрече.

— Спасибо, Корнелия. — Глаза женщины окинули меня с нескрываемым презрением. — Я рада помочь. Дарлинг-Хаус — очень интересная историческая достопримечательность.

— О, Дарлинг-Хаус, — воскликнула Корнелия, сжав руки в кулаки. — Как же вам повезло. Это место просто волшебное. Мне кажется, я никогда не видела более красивого георгианского особняка. А я осматривала старые дома от Мобила до Уинстон-Салема.

— Спасибо, — запнувшись, произнесла я. Я чувствовала, как пылают мои щеки, и не была уверена, от чего больше — от того, что Корнелия говорила, или от того, что в меня летели дротики из глаз Эванджелин.

Эфраим договорился о нашей встрече с Эванджелин.

Серьезно?

Старательно избегая обращать внимание на ее стройную фигуру, я сглотнула подступившую к горлу злость и заставила себя приятно улыбнуться. Провела рукой по кожаному ранцу, перекинутому через плечо.

— Я здесь потому, что слышала об исчезновении человека в Дарлинг-Хаусе около века назад. И надеялась, что смогу найти информацию в старой газете или в полицейских архивах.

Эфраим выбрал этот момент, чтобы подойти к нашей маленькой группе сзади, и его теплая рука легла на мою спину.

Я вздрогнула, хотя возмущенное выражение лица Эванджелин было маленькой победой.

— Ах, — сказала Корнелия, положив руки на бедра. — Моя бабушка рассказывала мне об этой трагедии, когда я была маленькой девочкой.

— Вы слышали эту историю? — я попыталась — и тут же потерпела неудачу — сдержать энтузиазм в своем голосе.

Корнелия кивнула.

— Моей бабушки там, конечно, не было. Моя семья не была настолько богатой, чтобы ее пригласили. А вот ее работодатели были. Странная история, скажу я вам.

Эванджелин приподняла идеальную бровь.

— Как бы увлекательно это ни звучало, боюсь, что слухи — это не то же самое, что документы. — Она повернулась ко мне. — Я посмотрю, что мне удастся найти. Подождите здесь, пожалуйста.

Корнелия неловко улыбнулась.

— Она всегда такая? — спросила я.

— Чаще всего, — ответила Корнелия. — Гениальные люди могут быть сложными. Это входит в комплект.

Эфраим прочистил горло. Ему было не по себе? Я надеялась, что да.

— Я думаю, что слухи часто бывают полезны, — пробормотала я. — Не могли бы вы поделиться тем, что рассказала ваша бабушка?

— Конечно. Возможно, это не совсем официально.

Я кивнула и наклонилась ближе, как будто мы не были единственными тремя людьми, стоящими в большой комнате.

— Моя бабушка знала, что мероприятие, которое состоялось в тот вечер, было самым экстравагантным из всех, что видел город со времен Великой депрессии. На нем присутствовало более чем несколько самых влиятельных людей страны. Вспомните тех, кто основал Федеральную резервную систему. Это была такая вечеринка, на которой не только танцуют, если вы понимаете, о чем я. Эта вечеринка была посвящена бизнесу в той же степени, что и удовольствиям.

— Знаете ли вы что-нибудь о Горации Леру, человеке, который исчез? — спросил Эфраим.

Она покачала головой.

— Боюсь, что нет. Я уже давно не слышала разговоров об этой тайне, и мой ум уже не тот, что раньше. Я знаю только, что он исчез с бесценным египетским алмазом. И моя бабушка клялась, что ее работодатель сказал ей, что она слышала отчетливый звук выстрела.

— Выстрела?

— Да. Она обернулась в поисках туалета. Услышала голоса спорящих мужчин, а потом — выстрел.

— Полиция ей поверила? — спросила я.

— О, дорогая. — Корнелия посмотрела на меня так, словно я сошла с ума. — Это не то, о чем следует сообщать представителям закона. Не в таких кругах.

Корнелия выпрямилась, услышав приближающийся стук каблуков Эванджелин, и отошла в сторону за мгновение до ее появления.

— Как ни странно, я нашла газетную статью об этом исчезновении. — Она положила на стол толстый блокнот в кожаном переплете и развернула его, открыв обветренную коричневую страницу, защищенную прозрачным пластиковым листом.

— Спасибо, — сказала я, когда мы с Эфраимом подошли к ней. — Мы не будем вас задерживать.

Она кивнула, не утруждая себя зрительным контактом.

— Дайте мне знать, когда закончите.

Я опустилась на деревянный стул, мой взгляд уже изучал старую бумагу. Эфраим стоял рядом со мной, прижавшись бедром к моему плечу.

В верхней части статьи красовалась черно-белая фотография, на которой была запечатлена группа молодых светских львиц на официальном вечере. Я пыталась разглядеть фон, определить, где они находятся в поместье, но фотография была крупным планом.

Двух из четырех персон я узнала сразу.

Джулия была сногсшибательна, одетая в белое платье, ее шею украшали жемчуга и бриллианты. Длинные волосы были закручены в шиньон, который рассыпался по плечам вьющимися локонами. Даже на старой бумаге было видно, как она счастлива. Ее глаза блестели, и, несмотря на неестественный вид, широкая милая улыбка делала ее приветливой и располагающей к себе. Рядом с ней стоял Уильям, красивый и гордый. Одна рука обхватывала талию Джулии, подчеркивая ее беременный живот.

— Беременная, — сказал Эфраим. — И она похожа на тебя, только блондинка.

Я напряженно кивнула, когда в голове промелькнуло видение призрака Джулии в ванной комнате, пальцы которой сжимают ее пропитанное кровью платье. Я перевела взгляд с нее на красивую женщину, стоящую рядом.

У этой женщины были длинные русые волосы и глаза, выделяющиеся на ее лице. И в отличие от счастливого выражения лица Джулии, эта женщина выглядела усталой, почти печальной.

Я провела пальцем по линии ее челюсти. Это было лицо человека, который что-то потерял. Или кого-то.

Я перевела взгляд на мужчину рядом с ней. У них были одинаковые черты лица, хотя его волосы были светлее, как у Джулии. У них было одинаковое строение костей и рост, вплоть до того, как они стояли — плечи назад, подбородок вздернут вверх.

Все в этом человеке говорило о богатстве, начиная с пиджака и заканчивая крупной драгоценностью на цепочке в его руке. Казалось, оно сверкает даже здесь, на бумаге столетней давности.

Мой взгляд упал на надпись под фотографией.

Гораций Леру. И его сестра, Лейла.

А там, над фотографией, был заголовок, написанный жирными черными буквами.

БИЗНЕСМЕН ЛЕРУ ПРОПАЛ БЕЗ ВЕСТИ. НИКАКИХ СЛЕДОВ.

Странно было видеть его лицо. Он выглядел совсем не так, как я себе представляла.

Он был молод.

И красив.

Поразительно красив. В этом он соперничал с Уильямом. Но если у Уильяма черты лица были квадратными и острыми, то у Горация они были светлыми, почти неземными.

Он был поразителен.

Я пролистала текст статьи, мои глаза заплясали туда-сюда по в основном безобидным деталям, которые пишут журналисты, когда им нечего сообщить по существу.

Последний раз Леру видели в ночь вечеринки в поместье Дарлингов. Его автомобиль был обнаружен на следующее утро, наполовину затонувшим в болоте. Никаких следов Леру не обнаружено. Власти не располагают информацией о злом умысле. Расследование продолжается.

Вот и все.

Ничего особенного.

За исключением одного довольно важного факта.

В ту ночь пропал не только Гораций Леру. Но и его бесценный египетский бриллиант.

Глава 20

Уитни Дарлинг

Когда мы вернулись домой после встречи в Историческом обществе, я точно знала две вещи.

Первое. У меня было четкое направление для поисков — узнать, как можно больше о Горации Леру, его связи с Дарлингами и пропавшем египетском бриллианте.

Второе. Я была чертовски зла на Эфраима.

И это было не совсем логично, ведь если бы не его помощь, как бы неприятно это ни было, я бы осталась без единственной точной информации, которую мы нашли.

Темные тучи, черные от непролитого дождя, низко нависли над нами, когда мы припарковались на круглой площадке перед домом. Воздух искрился энергией, как будто в любой момент могла ударить молния. Я приготовилась к реву ветра, набегающего, как волны, на болото и швыряющего Атлантику за его пределы.

Дом стоял высокий и неподвижный на краю хаоса. Я осмотрела верхние этажи, сузив глаза на затененные окна, в поисках хоть какого-то признака движения, вспышки светлых волос или белой ткани. Но все было неподвижно.

— Скорее, идите сюда! — Адель вышла на крыльцо и приказала нам поторопиться. — Небеса вот-вот прольются. Вы промокнете.

Мы с Эфраимом перебежали через дорожку и поднялись по ступенькам.

— Ты выглядишь так, будто кто-то прошел по твоей могиле. — Она поджала губы. — Не повезло найти то, что ты искала?

Эфраим покачал головой.

— Мы голодны. Уитни на грани насилия.

— Ну что ж. На плите свежий суп. Угощайтесь.

Хотя шторм шел на Чарльстон, ответвления грозы и сильного ветра часто достигали более южных районов — Бофорта и Саванны. К обеду мы получили сообщение о подъеме воды у пляжа Норт-Бич на соседнем острове Тайби, но ничего критичного. Несколько вещей мы знали наверняка: прилив поднимется, старая течь на чердаке снова откроется, и электричество отключится.

К счастью, на этот раз мы уже закончили трапезу и обсуждали, какие сорта мороженого у нас есть в морозилке к булочкам с корицей, которые Адель достала из духовки, когда свет погас. Нет ничего хуже, чем наполовину испеченный рулет с корицей.

Два десятка свечей освещали гостиную. Я прислонилась спиной к Эфраиму, которого решила временно простить, как только погас свет. В огромном камине потрескивал огонь. Я глубоко вдохнула аромат дыма и дерева.

— Расскажи историю о скелете в стене, — сказал Перси.

— Когда я был маленьким, эта история тоже была одной из моих любимых. — Эфраим подмигнул Перси. — А как насчет призрака Алисы Райли, ворующей детей на площади Райта?

— Нет. — Перси покачал головой. — Эта слишком страшная. Спрятанный скелет. Расскажи об этом.

— Хорошо. — Эфраим почесал подбородок. — Кажется, я помню подробности.

Перси придвинулся ближе на шерстяном ковре. Его светлые волосы тепло светились в бликах огня, а маленькая пижама в бело-голубую полоску делала его еще более милым, чем обычно.

— Когда-то жила-была прекрасная женщина по имени Онория Фоули. — Глубокий голос Эфраима наполнил тишину гостиной. — Она жила в потрясающем доме на Чиппева-сквер, который после смерти мужа и дочери превратила в пансион. Там же жили ее зять Джеймс и его маленькие дети. Джеймс был каменщиком, а затем бизнесменом, и он много работал, чтобы содержать и защищать свою семью. Однажды, как я слышал, в дождливый и хмурый октябрьский день в гостиницу «Фоули Хаус Инн» пришел посетитель. Состоятельный бизнесмен по имени Уолли. Он был красив и харизматичен, именно такой мужчина мог бы стать хорошим мужем для Онории. Он остановился в гостинице на несколько недель и за это время дал понять, что очарован своей хозяйкой. Он делал комплименты Онории. Помогал ей по дому. Он приносил ей подарки. Задавал ей вопросы о ее жизни. Много вопросов. Пока через некоторое время это не стало ее беспокоить. Однажды вечером в гостиной Уолли признался Онории в любви и предложил ей выйти за него замуж. Но она отказалась и ушла на ночь наверх. Она не спеша собиралась, неторопливо застегивала пуговицы длинной белой ночной рубашки, расчесывала волосы, раскладывала подушки — и все это при свете свечи, стоявшей в медном подсвечнике у кровати.

Голос Эфраима стал более серьезным.

— Вскоре Онория задула свечу и забралась под одеяло, закрыв глаза в темной комнате, и медленно погрузилась в сон. Но через несколько минут она услышала какой-то звук. Это могли быть шаги в коридоре или тихий скрип двери. Она лежала неподвижно, прислушиваясь и напрягая слух. И вдруг кто-то бросился на нее из темноты. Сильные пальцы обхватили ее горло, вдавливая в подушки.

Она не могла дышать. Она не могла кричать.

Она боролась, билась и махала руками, пока ее пальцы не наткнулись на прохладную латунь подсвечника рядом с ней. Последним, мужественным усилием она схватила тяжелый инструмент и обрушила его на голову нападавшего.

Руки, державшие ее за шею, судорожно разжались и отпустили, после чего раздался громкий стук.

Через несколько мгновений Онория выглянула из-за края матраса. Когда глаза привыкли к темноте, она различила мужскую фигуру.

— Уолли! — крикнул Перси.

Эфраим торжественно кивнул.

— Онория вскочила с кровати и зажгла еще одну свечу. Вокруг головы Уолли растеклась ярко-красная кровь. Он был мертв.

В голове Онории зашумело. Она была одинокой женщиной. Уолли — важным и известным бизнесменом. Кто поверит, что он напал на нее? Назовут ли ее поступок преступлением на почве страсти? Ее будут судить за убийство? Или повесят?

Нет. Никто не должен знать, что произошло в ту ночь.

Она сидела неподвижно, пытаясь думать. Пока не пришла в голову блестящая идея. — Эфраим поднял бровь. — И ты можешь предположить, что она сделала?

Перси кивнул своей маленькой головой, широко раскрыв глаза.

— Прошло более ста лет. Онория давно мертва. Забыто исчезновение знаменитого бизнесмена Уолли. В гостинице ведутся ремонтные работы. Стена в спальне Онории должна была быть разрушена.

Но когда рабочие проломили кирпич, они обнаружили по ту сторону стены не комнату, а узкую щель и еще одну стену из кирпича. Один из них посветил фонариком, и что же они нашли там, в пространстве между стенами?

— Скелет Уолли. В шляпе и все такое! — крикнул Перси.

— Ладно, хватит об этом. — Эддисон потянулась к Перси, но он засмеялся и отпрыгнул от нее.

— А его призрак тоже был там?

Эфраим кивнул.

— Говорят, когда стену проломили, его призрак освободился. Его и сегодня можно увидеть: он стоит во дворе и смотрит на дом, держа в руке свою шляпу.

— Ого, — сказал Перси.

— Да, вау, — хмыкнула Эддисон. — Пойдемте, сэр. Пора спать.

— Можно я сегодня буду спать в твоей комнате? — спросил Перси, когда сестра потянула его в свои объятия.

— Не думаю, что ты примешь отказ. — Эддисон комично закатила глаза на Эфраима, выпроводив Перси из комнаты.

— Думаю, можно с уверенностью сказать, что ты его любимый дядя. — Я усмехнулась.

— Мальчикам нужно иногда испытывать страх. — Эфраим взял каминную кочергу и пошевелил кучу тлеющих углей. — Как иначе они станут храбрыми?

У меня на языке вертелась мысль о том, что наша семья достаточно храбрая. Вместо этого я прислонилась спиной к ногам Эфраима и уставилась в пляшущие языки пламени, позволив теплу на своем лице убаюкать меня и погрузить в сон.

Пропавшие, убитые бизнесмены.

Забытые секреты.

Проклятия.

Была ли моя жизнь мрачной сказкой? Наравне с легендами, от которых мальчишки в страхе ложатся спать?

Спустя долгое время Эфраим сжал мое плечо.

— Уже поздно.

— Но у камина так хорошо.

Он наклонился и прижался губами к нежной коже под моим ухом. Затем поднял меня на ноги и пошел за мной вверх по лестнице, положив руку мне на спину. Я плотнее укуталась в свой свитер. Чем дальше мы удалялись от гостиной и уютного камина, тем сильнее ощущался холод в доме.

Эфраим подошел вплотную и распахнул дверь нашей спальни, пропустив меня внутрь. Комната была роскошной. Она принадлежала Уильяму Дарлингу и была хорошо обставлена мужской мебелью с обивкой в тонах драгоценных камней^14. Когда я была маленькой девочкой, тайком уходила в эту комнату, чтобы, прижавшись к окну, читать «Грозовой перевал», «Джейн Эйр» и бесчисленные классические романы. Я смотрела на бескрайнее болото и представляла себе мужчину. Моего собственного задумчивого Хитклифа.

Я представляла себе Эфраима.

Я посмотрела на мужа, притяжение боролось с раздражением, которое все еще цеплялось за меня после нашей встречи с Эванджелин в Историческом обществе.

— Ты была молчалива сегодня вечером, — сказал он, стянув рубашку через голову. — Может, расскажешь мне, из-за чего ты сердишься?

Мои глаза устремились на соблазнительный вид мускулистой груди и пресса.

— Я не злюсь.

— Не лги, Уитни. У тебя это плохо получается.

— Ты думал, что будет забавно организовать встречу между нами и твоей бывшей девушкой? — слова вырвались прежде, чем я успела их остановить, раздражение победило вожделение.

Его глаза немного расширились, но он быстро оправился.

— Она была груба с тобой?

— Нет, конечно, нет, — поспешно ответила я. — Не совсем.

— Ты нашла ответы, которые искала? Скажи, где еще ты могла их найти? Было бы неправильно с моей стороны продолжать рассказывать о моих отношениях с Эванджелин, ее достижениях и исследовательской интуиции. Я избавил тебя от подробностей и просто привел к человеку, который, как я знал, даст тебе то, что ты хотела.

Я вздрогнула, услышав ее имя в его устах.

— Ты мог бы обойтись и без меня.

Он поднял бровь.

— Ты бы предпочла, чтобы я пошел к ней сам, без твоего ведома?

Я стиснула зубы и повернулась к двери.

— Ни шагу дальше, Дарлинг. — Он схватил меня за руку и развернул лицом к себе. — Мне льстит, что ты ревнуешь. Но для этого нет никаких оснований. Эванджелин была той, с кем можно было ходить на вечеринки. Той, кто могла поддержать умный разговор. Это все.

— Тебе не нужно объяснять. С кем ты проводил время и что с ними делал — это не мое дело. Я рада, что ты не был одинок.

— Я никогда не говорил, что мне не было одиноко.

— Вообще-то, однажды ты именно так и сказал.

Я наблюдала, как воспоминания о нашей встрече после чтения завещания проносятся в его голове.

— Что ты ищешь? — потребовала я. — Когда ты уходишь ночью на болото?

Он напрягся. А потом руками обхватил мое лицо и прикоснулся к моим губам, мягко, как перышко. Потом сильнее, побудив меня открыть рот, чтобы впустить его внутрь.

Раздался гром, и новая волна дождя ударила по окнам.

Он провел меня спиной к кровати и поднял мой свитер над головой.

Я не сопротивлялась.

На эту ночь он оставит болото и диких тварей позади и проведет ее со мной.

Час спустя мы лежали под массивным пологом кровати, слушая шум бури за окном.

Я надела фланелевую пижаму, которая, как дразнил Эфраим, была похожа на ту, что когда-то носила его бабушка. Но мне было все равно. Мне отчаянно хотелось как можно больше тепла, чтобы не замерзнуть.

Даже Эфраим надел серые треники.

Его пальцы переплелись с моими.

— Гораций Леру, — сказал он. — Что ты собираешься с ним делать?

— Узнаю, как он был связан с семьей. Я не могу отделаться от ощущения, что его исчезновение связано с проклятием и всеми странными вещами, которые происходят.

— А что, если он не имеет к этому никакого отношения?

— Я не знаю, как это объяснить, но Джулия пытается мне что-то сказать. Что-то важное. Я буду следовать за подсказками, насколько смогу.

Он провел пальцами по моим волосам, закрутив ниспадающие на плечо пряди.

— Допустим, Джулия общается с тобой. Что ей может быть нужно? Они с Уильямом прожили две долгие, полноценные жизни вместе. Чего еще они могли желать?

— Я все время думаю о записке, которую нашла на задней стороне их портрета. Произошло что-то ужасное. Что, если они что-то не успели сделать? Или что-то происходит сейчас, о чем она пытается нас предупредить? Или она знает, как снять проклятие?

Эфраим скептически поднял бровь, но я не упустила вспышку любопытства в его глазах.

— Хорошо. Чем я могу помочь?

На мгновение я замолчала. Не ожидала, что он это предложит.

— Я не уверена. Но дам тебе знать.

— Хорошо. А я тем временем постараюсь избегать рассказов о привидениях.

— Не знаю, насколько это выполнимая просьба здесь.

Он снова поцеловал меня.

— Спокойной ночи, жена.

— Спокойной ночи, Эфраим.

Глава 21

Уитни Дарлинг

Что-то разбудило меня.

Я лежала в постели и прислушивалась, напрягая мышцы и боясь открыть глаза.

У меня было смутное ощущение, что раздался какой-то шум, похожий на резкий стук тяжелого предмета, ударившегося об пол, или громко захлопнувшуюся дверь. Я напрягала слух, ожидая другого звука, еще одного проявления хаоса в моем мире.

Затаив дыхание, я присмотрелась в попытке что-то разглядеть сквозь черную завесу ресниц. С края кровати, в нескольких сантиметрах от моего лица, на меня смотрела пара круглых глаз.

Я отпрянула назад, наполовину перекатившись, наполовину перепрыгнув через Эфраима.

Не успела я встать на ноги, как его руки обхватили меня, защищая от этой твари.

Я выглянула через его массивное плечо. Мои глаза сфокусировались в бледном лунном свете, и мой крик растворился в вымученном смехе.

— Перси.

Мой племянник стоял рядом с кроватью, его пижамная рубашка была измята, а под мышкой он держал потрепанную книгу.

— Перси, ты в порядке? — спросила я.

Он кивнул.

— А ты?

— Если не считать сердечного приступа.

Нижняя губа мальчика задрожала.

Эфраим ухмыльнулся и опустил руки. Я заставила свой пульс замедлиться, когда Перси переполз через Эфраима ко мне на колени.

— Тебе приснился плохой сон?

Он покачал головой и протянул мне книгу обеими руками.

— Я пошел на горшок, а это лежало на полу возле твоей комнаты.

Я взяла потрепанный кожаный томик.

— Это было мило с твоей стороны.

— Тетя Роза сказала, что я обязательно что-нибудь найду, а когда найду, то сразу же уберу. Это ваше?

Я посмотрела на обложку. Это была копия «Одиссеи».

Нет, это был тот самый экземпляр «Одиссеи», который упал на пол в кабинете Алистера в ту ночь. Только теперь сверху страниц торчал маленький клочок бумаги, похожий на закладку. Я открыла книгу на отмеченной странице и повернула ее под углом к яркой полоске лунного света, проникающего из окна. Тонкая черная линия чернил подчеркнула один отрывок.

Эфраим наклонился ближе.

— Спишь, Пенелопа, печалью себе истерзавшая сердце? Легкоживущие боги тебе запрещают, царица, плакать и мучиться горем. — Глубокий, торжественный гул его голоса заставил меня пожелать, чтобы он продолжал читать.

— Пенелопа. — Я провела пальцем по этому слову.

— Это ваше? — спросил Перси, наполовину зевнув и потерев глаза.

— Полагаю, это принадлежало дедушке Алистера. А до этого еще одному Дарлингу. В любом случае, она старая. Я позабочусь о том, чтобы она вернулась на свое место.

Я притянула его к себе и тепло обняла.

— Ложись спать, милый. Утром мы еще поговорим. — Я проводила его до двери и смотрела, как он идет по коридору в свою спальню.

Когда я обернулась, меня привлекло мерцание света за окном. Дождь прекратился, и в темноте плясало отчетливое оранжевое пятнышко. Что может отбрасывать крошечный свет на болото в такое время? Я перевела взгляд на освещенные луной очертания стекольной мастерской вдалеке. Свет шел оттуда.

Загорелся второй огонек. Потом еще один, каждый из них — одинокое оранжевое пламя в черноте. Свечи.

Кто-то был в стекольной мастерской и зажигал свечи свечами.

— Эфраим.

— К твоим услугам, жена, — многозначительно протянул он.

— Кто-то есть в стекольной мастерской.

Он сел.

— Что?

— Они зажигают свечи. Что, если они хотят устроить пожар?

Он откинул одеяло и натянул свитер, который оставил на стуле у кровати, а затем сунул ноги в пару кожаных топсайдеров.

— Уитни, помоги мне. Оставайся в доме. Там проходит газовая линия.

— Ты не можешь пойти один. Мы должны позвонить в полицию.

— Звони. Но я не собираюсь сидеть сложа руки и позволить тому, кто там находится, уйти. Если они увидят свет фар на дороге, то сразу же бросятся бежать. — Он взглянул на часы. — Сейчас три часа ночи.

Он открыл шкаф и нажал несколько кнопок на сейфе, затем достал пистолет и засунул его сзади за пояс штанов.

— Эфраим. Пожалуйста. По крайней мере, подожди, пока полиция не подъедет поближе.

Он взял телефон, и свет от него был слишком ярким в темноте.

— Я пишу Фрэнсису, чтобы он встретил меня у выхода в сад. Мы разберемся с этим.

Я пыталась придумать, что сказать, чтобы он не стал спорить. Но знала, что это бесполезно.

Он прошел мимо меня, потом остановился и схватил меня за руку.

— Оставайся здесь. Я серьезно. — Он поцеловал меня в лоб и вышел в коридор.

Я бросилась к кровати за телефоном. Пальцы дрожали так сильно, что я с трудом набирала цифры. Разговор с оператором службы спасения вызвал странное ощущение, как будто я слушала разговор с самой собой, находясь вне своего тела. Я помчалась вниз по лестнице, носки моих туфель скользили по полированным ступеням, когда я налетела на Эддисон.

— Господи, пощади! — я согнулась пополам. — Ты меня напугала.

— Фрэнсис взял пистолет. Он пошел с Эфраимом. — Ее голос задрожал, а кожа стала совсем белой. — Я сказала ему, чтобы он дождался полиции, но он отказался.

Я взяла ее за руку.

— Где малышка Алиса?

— С ней Адель. Она забрала ее на вторую половину ночи, чтобы мы с Фрэнсисом могли поспать.

— Пойдем. — Я помчалась по коридору к задней двери, Эддисон следовала за мной по пятам.

— Мы должны оставаться внутри.

Мгновением позже мы присели на задней веранде, на значительном расстоянии от идущих впереди нас мужчин. Мы крались, приближаясь к студии и останавливаясь на дальней стороне цветника Адель, где мужчины не смогли бы нас увидеть, если бы случайно оглянулись через плечо. Они держались в тени, их тени были едва различимы, когда они приближались к мастерской. В окнах все еще мерцали отблески свечей, и каждые несколько секунд казалось, что внутри движется тень.

— Нам не следует здесь находиться, — прошептала Эддисон.

— Тогда возвращайся.

— И оставить тебя одну? — я почувствовала ее пронзительный взгляд. — А если у тебя возникнут проблемы?

— Ты бы хотела быть здесь в этом случае?

— Конечно, нет! — она схватила меня за руку, ее пальцы сжали мои костяшки до боли. — Как ты думаешь, сколько времени понадобится полиции, чтобы приехать?

— Они могут быть здесь в любое время, — пробормотала я. — Прошло уже десять минут, по крайней мере.

— У нас нет десяти минут, — сказала Эддисон, когда мужчины подошли к деревянным ступеням стеклянной студии. Эфраим потянулся к поясу.

— Он достает свой пистолет.

— Уитни, если я услышу выстрелы, то, наверное, упаду в обморок.

— Лучше не надо. Я оставлю тебя здесь, в траве.

Мужчины в один миг взлетели по лестнице и ворвались в дверь.

Сердце заколотилось, когда мы увидели их очертания в свете свечи.

Прошли долгие мгновения.

Тишина.

Крик прорвал темноту, заставив нас оглянуться назад.

Я повернулась в сторону дома.

Мама бежала через веранду с ребенком на руках. Перси бежал рядом с ней.

Эддисон бросилась к ним, когда крепкая рука схватила меня сзади за руку.

— Что ты здесь делаешь? — прорычал Эфраим.

— Что случилось? — голос Фрэнсиса был диким, когда он промчался мимо меня к Эддисон и детям.

— Кто-то в доме, — сказала мама. — Одет в черное. В коридоре наверху. Я схватила детей.

— Где тети? — спросил Эфраим, отпустив меня и уже двинувшись к дому.

— Заперты в комнате Розы с ружьем. Они не могли двигаться достаточно быстро с инвалидной коляской.

Эфраим мрачно кивнул, а затем исчез через заднюю дверь.

Фрэнсис обнял Эддисон и Перси двумя руками.

— Кто бы это ни был, он, должно быть, пробрался в дом после того, как мы вышли сюда.

Мама качала Алису, чтобы она не плакала.

— Кто-нибудь, будьте добры, объясните мне, что, черт возьми, происходит?

— Уитни проснулась и увидела свет свечей в студии, — задыхающийся голос Эддисон был едва слышен оттуда, где она зарылась лицом в шею Перси. — Эфраим и Фрэнсис отправились проверить.

Фары осветили подъездную дорожку.

Полиция.

Я бросилась к машине, достав из заднего кармана мобильный телефон. Включила фонарик и помахал им над головой, как маячком, когда машина подъехала.

Офицер Эванс вышел из машины и побежал ко мне.

— Что происходит?

— В доме кто-то есть. Эфраим внутри. И мои тети.

Из машины вышел еще один офицер.

Офицер Эванс пригласил меня к остальным.

— Вы, дамы, оставайтесь здесь с Фрэнсисом. Другой патруль уже едет.

Люди в форме вошли в ту же дверь, что и Эфраим, только они были заметно менее тихими, объявив о своем приходе громкими, рокочущими голосами.

Загорелся свет на кухне и в прихожей, а также люстры в задней гостиной и столовой. Я вздохнула. Полиции понадобится вся ночь, чтобы осмотреть дом и убедиться, что в нем никто не прячется.

Мама притянула меня к себе, обхватила за плечи и передала мне ребенка.

— Думаю, мне нужно присесть.

— Конечно, мама. — Я помогла ей опуститься на росистую траву.

Подъехала еще одна полицейская машина. Из нее выскочили еще двое полицейских, один быстро пошел к дому, другой — к нам.

Эфраим вышел на веранду с прижатым к уху телефоном. Его глаза прищурились, когда он приблизился и притянул меня к себе.

— Нам нужно четверо. — Он закончил разговор и сунул телефон в задний карман. — Дополнительная охрана уже в пути.

— Ты кого-нибудь видел? Что происходит?

Он мрачно покачал головой, на его лбу проступила морщина.

— Входные двери были открыты. Похоже, что кто-то пробежал прямо через дом. Как будто они хотели спрятаться внутри, но потом передумали. Он провел рукой по волосам. — Группа офицеров прочесывает лес и подъездную дорогу к острову. Кто бы это ни был, далеко он не уйдет.

— А студия?

— Только куча битого стекла. — Он потянул меня за руку, достав из кармана сложенный лист бумаги. — И вот это.

Я взяла выцветший квадратик в дрожащие пальцы и развернула его.

Это была старая фотография. Черно-белая. И в центре ее было изображение Джулии Дарлинг. Она сидела в богато украшенном кресле, одетая в черное платье, драпирующее ее от подбородка до пят. А на руках у нее, укутанный в кружева, лежал младенец, голова которого была покрыта густыми прядями светлых волос, а глаза закрыты.

Лицо Джулии было суровым. Спина прямой.

А под подошвой туфли Джулии, как будто специально выделенный, лежал большой камень размером с мяч для гольфа. Я присмотрелась.

Не камень.

Бриллиант.

Я перевернула фотографию, и там, написанные мелким пляшущим шрифтом, были три маленьких слова.

«Ты спишь, Пенелопа».

Глава 22

Уитни Дарлинг

Я здесь.

На моем телефоне загорелось сообщение от Ислы, которая, узнав о событиях предыдущей ночи, настояла на том, чтобы приехать на машине.

Утром я не торопилась собираться, наложила дополнительный слой консилера на тени под глазами и закрутила волосы щипцами для завивки. Завершив макияж, я слушала подкаст, молясь Богу, чтобы в зеркале не появилось ничего ужасающего.

В голове все время повторялись три слова.

Ты спишь, Пенелопа.

Вопросов было очень много. Кто был в студии вчера вечером? Что они там делали? И где они нашли фотографию Джулии?

Неужели они специально оставили ее?

Эфраим не сказал полиции о фотографии. Показав мне фотографию, он сунул ее в карман, а затем проводил меня в гостиную вместе с остальными женщинами, пока офицеры и частная охрана прочесывали дом. Через несколько часов, когда наш остров был признан безопасным, он проводил меня в нашу комнату и отчитал за то, что я последовала за ним на болото. После этого он раздел меня и познакомил с радостями секса после ссоры.

Я выдохнула, покраснев при воспоминании о том, что он делал со мной. Места, где он меня целовал. Его тело, твердые, пульсирующие мышцы, напряженные и контролируемые, когда он подгонял меня все выше и выше, все ближе и ближе…

Я заставила свой пульс замедлиться.

Если не считать любовных утех, прошлая ночь была ужасающей. Очевидная угроза. Кто бы ни терроризировал Дарлинг-Хаус, живой или мертвый, он посылал сообщение. И мне нужно было его расшифровать.

Я потянулась к кулону, который носила на шее. Утром я проснулась от странного желания надеть его. И боялась, что тот, кто проник в дом, может найти его и украсть, а еще я чувствовала, что мое расследование включает в себя и поиски справедливости для маленькой Пенелопы. Мои глаза проследили за сложным узором светлых волос, так изысканно переплетенных в форме цветка. Ребенок на фотографии, которую нашел Эфраим, был Пенелопой. И это были ее волосы. Я знала это.

Мой желудок заурчал.

Мне нужна была еда и кофе.

Бросив последний беглый взгляд в зеркало, я направилась вниз.

У подъезда стоял белый фургон. Охранная компания. После вчерашних событий Эфраим настойчиво и не мягко требовал, чтобы были установлены камеры. Не только снаружи дома, но и внутри.

Мама, будучи невротически замкнутой личностью, разозлилась больше, чем шершень. Но согласилась.

Я наблюдала за тем, как коренастый мужчина в комбинезоне вытаскивал из кузова фургона контейнер с оборудованием. Затем в поле зрения появился Эфраим. На нем были черные брюки чинос и белая рубашка на пуговицах, расстегнутая, с рукавами, закатанными до половины на загорелых предплечьях.

Даже не выспавшись, этот мужчина был слишком красив для своего собственного блага.

На телефон снова пришло сообщение.

Я принесла тебе тыквенный латте. Он уже остыл.

Я поспешила на кухню. Исла любила сидеть за столом для завтрака и смотреть на воду.

— Доброе утро, извини, что задержалась. — Я крепко обняла ее.

Она протянула мне бумажный стакан.

— Мне жаль, что у вас была такая тяжелая ночь. Что здесь происходит?

— Мы пока не можем понять. Опять же, никаких следов кражи. Но мне сказали, что они разгромили студию. Эфраим вызвал газовую компанию, чтобы убедиться, что линии не были испорчены.

Глаза Ислы расширились.

— Не могу поверить, что Перси разбудил тебя так вовремя, чтобы ты успела увидеть свечи. — Она наклонилась вперед. — Какова вероятность такого?

— Старалась не думать об этом слишком много. — Я сделал глоток своего латте. — Полиция не нашла ничего особенного. Несколько свечей из пчелиного воска. Сегодня утром они отправили бригаду на поиски отпечатков пальцев.

— И это все, что они нашли? Свечи?

— Ммммхххммм.

Исла выглядела неубежденной.

— Ты считаешь, что они должны были найти что-то еще? — спросила я.

Она вздохнула.

— Нужно думать, что если парни кого-то вспугнули, и они были застигнуты врасплох, то должны оставить после себя что-то. Набор ключей, инструмент, который они использовали для взлома, что-то такое.

Упоминание фотографии, которую Эфраим обнаружил на полу студии, вертелось у меня на языке.

Но по какой-то причине я не произнесла этого.

— Наверное, кому бы это ни было, на этот раз повезло, — сказал я. — Мы узнаем больше, когда полиция закончит.

— А как насчет книги, которую Перси нашел у вашей двери? Как ты думаешь, это связано? — Исла подняла бровь. — Самый большой вопрос, я полагаю, заключается в том, кто хочет, чтобы ты увидела эту книгу?

Я отпила еще один глоток теплого кофе.

— В Дарлинг-Хаусе подобные происшествия обычно сваливают на типичных подозреваемых.

— Ты имеешь в виду призраков?

В комнату вошли Фрэнсис и Эфраим.

— Доброе утро, дамы. — Глаза Эфраима остановились на мне. — Я искал тебя.

Я подняла свою кружку с сонной полуулыбкой.

— Как видишь, я была недалеко.

— И ты будешь продолжать в том же духе. — Он скрестил руки. — Мы с Фрэнсисом обсудили ситуацию. Больше никаких прогулок в одиночку по острову, даже отсюда до стекольной мастерской. Только с сопровождением.

— Эфраим. — Я перевела взгляд с него на Фрэнсиса, который лишь смотрел на меня таким же твердым взглядом. — Это неразумно.

— Я знаю. Вот почему мы с тобой направляемся ко мне в город. Мне нужна твоя помощь, чтобы подготовить его для семьи. Мы все остановимся на Джонс-стрит.

— Эфраим.

— Это только до тех пор, пока мы не разберемся с этим, Уитни, — сказал Фрэнсис.

— Но, если оставить Дарлинг-Хаус пустым, это будет приглашением для того, кто все это затеял. Кто знает, что может случиться?

— Дом не останется без присмотра. — Взгляд Эфраима упал на траурный кулон, висевший у меня на шее. Его брови сошлись, но он ничего не прокомментировал. — Мы обсудим детали в машине.

Исла успокаивающе коснулась меня рукой.

— Уитни, парни правы. Ситуация становится опасной. В центре города вам будет спокойнее. Кроме того, у нас так много дел по подготовке к торжественному вечеру, что, я уверена, у тебя почти не будет времени скучать по этому месту.

К тому времени, когда солнце опустилось ниже крыш домов на Джонс-стрит, и последние лучи оранжевого заката окрасили небо, я все еще была раздражена, но уже смирялась с мыслью о переезде в город.

Эфраим откинулся на антикварный диван напротив меня, положив предплечья на колени. Он изучал свои руки, повернув их ладонями вверх и сосредоточившись на деловом звонке. В Нью-Йорке возникли непредвиденные проблемы, и поэтому наша поездка в Дарлинг-Хаус за моими вещами была отложена.

Несмотря на мое плохое настроение, мы быстро подготовили его особняк к длительному пребыванию в нем семьи. Остальные члены оставались на острове с Фрэнсисом и тремя агентами личной охраны Эфраима, пока дамы собирали все необходимое для себя и детей на время пребывания в городе. Они планировали прибыть сюда вместе с нами после последнего ужина перед отъездом из Дарлинг-Хауса.

Я стояла у одного из высоких окон гостиной, выходивших на Джонс-стрит. В доме была тишина, лишь тикали дедушкины часы в прихожей, да изредка доносился ровный безэмоциональный голос Эфраима.

На мраморной столешнице стояла ваза с мертвыми цветами — свидетельство того, что экономка еще не совершила свой еженедельный обход. По высокому потолку полз белый лунный свет.

Эфраим откинулся на спинку дивана, но напряжение в его плечах выдавало сочетание стресса и чего-то еще.

В ожидании я изучала элегантную официальную гостиную, пытаясь представить ее такой, какой она должна быть, когда он был маленьким мальчиком, росшим в любви и безопасности своей семьи. Мать Эфраима была талантливой домохозяйкой с навыками дизайнера интерьеров, не в профессиональном смысле, а в том, что присуще многим истинным южным леди. Она превратила дом, который мог бы показаться пугающим музеем, в шикарное и изящное убежище от шумного города за окном.

Я знала, что Эфраим получил несколько невероятных предложений о продаже дома. Но, несмотря на возможность легко заработать, он так и не продал его. И мне это нравилось.

Я посмотрела вниз на освещенную фонарями улицу. На тротуаре стояла группа туристов, приехавших на экскурсию с призраками, видны вспышки камер мобильных телефонов, когда они пытались запечатлеть хоть что-то зловещее, парящее вокруг дома. Гид показал в мою сторону. Я немного отодвинулась, зная, что в темную комнату не заглянуть.

Многие местные жители утверждали, что в доме Эфраима водятся привидения, поэтому он редко здесь останавливается.

Эфраим шагнул ко мне.

— Извини. Это заняло больше времени, чем я думал. Готова поехать забрать свои вещи?

— А если я откажусь?

Он усмехнулся.

— Я бы напомнил тебе, что это решение мы приняли обдуманно. Ради всеобщей безопасности. — Он прижался губами к моему уху, послав маленькие волны удовольствия прямо в мое сердце. — Я обещаю, что дом и стекло будут в безопасности.

— Прошлой ночью было не так уж безопасно.

— Теперь мы лучше подготовились. — Зазвонил телефон, и он с раздраженным рычанием достал его из кармана. — Привет, Фрэнсис, как дела?

Я повернулась в его объятиях.

Его лицо побледнело, затем исказилось от ярости.

— Насколько плохо?

Я наклонилась вперед, пытаясь услышать голос Фрэнсиса, но Эфраим прижал телефон еще ближе к уху.

— Мы с Уитни едем. — Он закончил разговор, его плечи напряглись.

— Что случилось?

Выражение его лица смягчилось.

— С ней все будет в порядке.

Я потянулась к кулону, висевшему у меня на шее.

— Кто?

Он предложил мне сесть.

— Адель упала.

— Прости?

— В зимнем саду. Она упала с лестницы.

Огни «скорой помощи» освещали Дарлинг-Хаус танцующими красными призмами, делая его похожим на декорацию к Хэллоуину.

У меня все тряслось, когда я, спотыкаясь, выпрыгнула из двери машины и побежала к крыльцу. Входные двери были широко распахнуты, и я уже слышала голоса изнутри.

Эфраим догнал меня, и мы вбежали в гостиную, где семья сгрудилась вокруг мягкого тростникового дивана. Адель лежала, раскинувшись на нем, ее нос был красным и распухшим. Кожа под глазами была залита фиолетовыми пятнами, а нижняя губа разбита. Она больше походила на жертву нападения, чем на упавшую с лестницы.

— Что случилось?

— Спокойно, — сказала мама, обняв меня за плечи и направив к стулу. — Мы справимся.

Эфраим положил теплую руку мне на плечо.

— Кто-нибудь видел, что произошло?

Фрэнсис покачал головой.

— Нет, и Адель ничего об этом не помнит.

— Может, вы перестанете говорить обо мне так, как будто меня здесь нет? Как будто я умерла и попала в ад. Я уже много раз говорила. Помню, как я шла по коридору, неся свою розовую сатиновую сумку для белья. Вошла в зимний сад на втором этаже и стала спускаться по лестнице в прачечную. Следующее, что я помню — это то, что я лежу здесь. — Она прижала руку ко лбу и поморщилась. — Наверное, я споткнулась о завязки халата или что-то в этом роде.

— Это вполне возможно, — сказала мама, ее голос звучал слишком бодро.

— Мэм, мы бы хотели, чтобы вы поехали с нами в больницу. Мы должны убедиться, что у вас нет внутренних повреждений. — Старший из двух медиков серьезно посмотрел на нас с Эфраимом.

— Это хорошая идея, — сказала я. — У нас и так достаточно призраков, снующих по дому. Я поеду с тобой, если хочешь.

Адель надулась, но я видела, что она обдумывает это предложение.

— Эфраим тоже поедет, — сказала я.

— Хорошо. Я поеду, — сказала она. — Но не в машине скорой помощи. Все это помпезность и суета. Мы поедем на машине Эфраима.

— Мэм, — сказал один из санитаров.

Адель подняла руку.

— Вы можете поехать с нами, молодой человек. Вы можете взять с собой стетоскоп и дефибриллятор, если хотите, но я не собираюсь садиться в белую коробку смерти и мчаться по Президент-стрит на каталке.

— Договорились, — сказала я. — Поехали.

В комнате ожидания было стерильно и холодно. Нога ритмично подпрыгивала, когда я сидела в коричневом виниловом кресле и смотрела на часы, висевшие на стене. Секундная стрелка тик-тик-тик отбивала свой путь по строгому кругу цифр, по одной черточке за раз. Снова и снова.

Прошло уже два часа, и, хотя Адель охотно согласилась ехать сюда и старалась болтать в машине, я понимала, что она нервничала. Моя двоюродная бабушка не любила больниц. И я не могла ее винить. Мне они тоже не нравились, с их резким флуоресцентным освещением, длинными белыми коридорами и едким запахом дезинфицирующих средств.

— Ты сделаешь дырку в кафеле, если будешь так стучать ногой. — Поддразнил Эфраим, листая хэллоуинский выпуск журнала Southern Living.

— Ненавижу это.

— Было бы странно, если бы было иначе.

— Я не знаю, как ты сохраняешь спокойствие.

— Есть разница между спокойствием и выдержкой. — Он положил журнал на стул рядом с собой. — Адель была в сознании всю дорогу сюда. Если бы были серьезные травмы, я думаю, мы бы увидели признаки.

— Хорошо, доктор. — Я скрестила руки. — Как ты думаешь, что произошло в зимнем саду?

Эфраим покачал головой.

— Адель стареет. Она не рассчитала шаг и упала. Такое случается постоянно.

— Как с Алистером? — я подняла бровь. — Какое совпадение.

Губы Эфраима сжались.

— Вдруг что-то заставило их упасть? — прошептала я.

— Ты имеешь в виду проклятие? Призрака? Горация Леру? Уитни, не делай этого с собой. — Он вздохнул. — Это естественно, что ты чувствуешь себя расстроенной, особенно после того, что случилось с Алистером. Трудно смириться с тем, что один неверный шаг может унести жизнь. Неисправный трубопровод. Сильное течение. Это ужасно, когда такое случается. Но ты не можешь позволить этому взять верх над тобой или твоим воображением.

Дверь в приемную распахнулась, и в комнату вошел симпатичный мужчина в светло-голубой униформе.

— Миссис Дарлинг?

— Да. — Я встала. — С моей тетей все в порядке?

— У нее трещина в кости левой голени, множество шишек и синяков, но, похоже, никаких серьезных внутренних повреждений нет. Мы оставим ее на ночь для наблюдения, чтобы убедиться, что ничего не обнаружится.

Волна облегчения нахлынула на меня, вызвав головокружение.

— Спасибо, — прошептала я.

— У меня к вам есть несколько вопросов, — сказал доктор.

— Конечно. — Я присела рядом с Эфраимом.

Доктор выглядел так, словно ему было неудобно.

— Некоторые из повреждений вашей тети не соответствуют тому, что мы обычно видим при падении.

— Но ее нашли внизу лестницы.

— Да, но у нее довольно сильный удар по затылку, что не соответствует тупой травме, которая обязательно должна быть при спотыкании. — Он заколебался. — Были ли в доме гости? Могла ли возникнуть ссора между вашей тетей и кем-либо еще?

— Ни в коем случае, — сказала я.

— Это еще не все, — сказал доктор. — После сканирования она стала беспокойной. Аппарат может так действовать на некоторых людей, поэтому мы дали ей успокоительные препараты, чтобы она уснула. Но, прежде чем задремать, она сказала, что кое-что вспомнила.

— Это замечательно. — В моей груди расцвела надежда.

— Она сказала, что запертая дверь была открыта.

— Дверь? — надежда угасла. Я знала. В одно мгновение я поняла, какую дверь она имела в виду.

Доктор кивнул.

— Это что-нибудь значит для кого-нибудь из вас?

У меня по спине пробежал холодок, и я посмотрела на Эфраима.

— В Дарлинг-Хаусе происходят какие-то странные события, — сказал Эфраим. — Преступник пока не найден.

Доктор выпрямился в своем кресле.

— Позвольте мне внести ясность. Я не верю, что ваша тетя упала с лестницы. По всем признакам, ее толкнули.

Глава 23

Уильям Дарлинг | 1929 | Черный вторник

Я стоял на крыше высотного здания Manger Building в Саванне и смотрел на площадь Джонсона. По Аберкорн-стрит в хаотичном ритме двигались люди. По реке Саванна шел высокий корабль, паруса которого выглядывали из-за верхушек вечнозеленых дубов, выстроившихся на площади подо мной.

Я занес носок над краем крыши. Порыв ветра толкнул меня обратно, как будто само небо пыталось направить меня в другую сторону. В безопасное место.

Каково это? Прыгнуть. Я почувствую невесомость? Как во сне?

Узнает ли стекло, что меня нет?

Я посмотрел на мужчину, стоявшего рядом со мной.

— Отойди, Гораций, — сказал я, — ты этого не хочешь. Я уверен. Что Лейла будет делать без тебя?

Этот вопрос заставил меня вспомнить о моей Джулии.

— Это всего лишь деньги, мой друг. Мы вместе найдем способ преодолеть это.

— Тебе легко говорить. — Гораций поморщился. — Ты не потерял двести лет семейного наследия за одно утро.

— Рынок восстановится. Так уж он устроен. А вот воскресить тебя будет не так-то просто.

Гораций опустил подбородок, казалось, изучая землю на несколько этажей ниже нас.

— Может и не стоит. Это к лучшему.

— Прекрати это. Тебе не кажется, что я тоже что-то потерял? Тысячи потеряли. Миллионы. Они называют это крахом века. — Я повернулся и шагнул с карниза.

— Это несправедливо, — огрызнулся Гораций. Он достал из куртки свой бриллиант и сжал его в руке. — Ты не потерял и сотой доли того, что потерял я.

— Я потерял вдвое больше. Потому что у меня нет утешения, что это богатство было моим долго. Но, конечно, дуйся. Спрыгивай со здания и разбивайся внизу в кровавую кучу. Завтра ты попадешь на первую полосу.

Гораций покачал головой, его густые золотистые кудри развевались на ветру, как львиная грива. Он отступил от карниза, окинув меня кислым взглядом.

— Ты настоящая задница, знаешь об этом?

— Я учился у лучших.

Он зашагал рядом со мной, пока мы шли к двери, ведущей вниз.

— Что мы будем делать?

— Я забираю Джулию и уезжаю в Дарлинг-Хаус. Если на время все упростить, то все это станет более управляемым.

— Ты говоришь уверенно.

— Да.

— К завтрашнему дню у меня не будет дома, где я мог бы переждать бурю. Кроме ветхого домика, который отец оставил мне на побережье Луизианы.

— Не покидай Саванну. Лейла плохо воспримет перемены, а Джулия будет слишком сильно по ней скучать. — Я положил руку ему на плечо. — Тебе будут рады в Дарлинг-Хаусе, пока ты не найдешь свое место. Видит Бог, у нас его много. А после окончания строительства будет еще больше.

— Убежище на вашем острове. — Гораций не отрывал глаз от пола. — Я слышал, что в это время года там хорошая рыбалка.

Соломон Поттер шел рядом со мной, его взгляд был сосредоточен на трости из полированного черного дерева, которой он покачивал взад-вперед, пока мы осматривали главный холл моего долгожданного Дарлинг-Хауса. Он строился два года, причем строительство заняло меньше времени, чем ожидалось, так как был наплыв мужчин, ищущих работу, и я имел благословение предоставить им ее.

На кончике носа Соломона висела пара солнцезащитных очков — первоначальный прототип, ставший нашим бестселлером.

Наше предприятие имело успех, превосходящий наши мечты, и привело к богатству, которое не только позволило пережить крах рынка, но и расшириться во время него. Теперь речь шла только о растущей конкуренции, поскольку солнцезащитные очки, названные несколькими другими компаниями «солнечными очками», брали рынок штурмом.

Казалось, что в новую эпоху полезность является ключом к процветанию и ставит наши товары в один ряд с автомобилями, губной помадой и спиртными напитками.

Я взглянул на сверкающую люстру над нашими головами. Изящная, мерцающая вещь, которая шептала мне «доброе утро», когда мы проходили под ней. На этой неделе ее двойник повесили в приемном холле резиденции семьи Астор в Нью-Йорке. Продажа обеспечила свежий и обильный приток заказов на люстры с северо-востока. Нам потребуются новые помощники.

Основная часть солнцезащитных очков Darling & Potter производилась на нашей фабрике, расположенной возле реки Саванна в центре города, но мои люстры были более деликатным делом. Именно поэтому я построил свою стеклянную мастерскую с каменными стенами здесь, на берегу моря, где мое общение со стеклом практически не заглушалось шумом океана и мелодичным стоном ветра над болотом.

— Это просто чудо, Уильям, — сказал Соломон, лаская взглядом панели на стенах, искусную лепнину на потолке. — Вандербильт бы позавидовал.

Я рассмеялся.

— Сомневаюсь. Он больше любит подчеркивать размеры вещей, не так ли? А я предпочитаю любоваться деталями.

Соломон хихикнул.

— Не дай ему услышать это от тебя.

Внезапный крик пронесся по коридору, прервав наше продвижение.

— Это был…

— Джулия. — Я бросился вперед к кабинету, где не далее, как десять минут назад она сидела на солнышке и читала книгу.

Еще один крик, на этот раз приглушенный.

Я перешел на бег, вспомнив, сколько мужчин еще работало по дому. Некоторые из них приехали издалека и имели не самые чистые помыслы. Неужели кто-то из них увидел, что Джулия одна, и пробрался в дом с террасы?

Свернув за угол, я ворвался в кабинет.

У меня кровь застыла в жилах.

Джулия боролась, прижатая животом к моему столу, напрягаясь против сильной руки, пытавшейся закрыть ей рот.

При виде меня она дернулась, освободив подбородок.

— Уильям!

В тот же момент я бросился вперед, схватил нападавшего и швырнул его через всю комнату.

Его тело упало на пол, подпрыгнув, как тряпичная кукла.

Я притянул Джулию к себе и несколько мгновений не мог повернуться, но увидел, как Соломон подошел к поверженному мужчине и взял его за воротник.

— Уильям, друг мой, — произнес Гораций с трудом и невнятно.

— Ты посмел прикоснуться к моей жене, — прорычал я, почувствовав, как краснеет лицо. Кровь неслась по моим венам, как товарный поезд. Я не мог сформулировать ни одного предложения. Только объятия Джулии удерживали меня от насилия.

— Все было не так, как выглядело, — сказал Гораций таким тоном, как будто моментально протрезвел.

— Как именно это выглядело? — спросил Соломон, оттолкнув руку Горация.

Губы Горация шевельнулись, но звука не последовало. Он поднял на меня блестящие, налитые кровью глаза, льдисто-голубые и умоляющие.

В отличие от моего собственного, богатство Горация не вернулось. Более того, оно продолжало уменьшаться, вынуждая его и Лейлу пользоваться моим гостеприимством. Его адвокаты и бухгалтеры увольнялись один за другим. Долги не выплачивались. Посыпались взыскания. Его большой луизианский особняк, заложенный в лучшие времена, перешел к банку. Его инвестиции иссякли. Его произведения искусства были проданы. Как и большая часть драгоценностей Лейлы.

Я предлагал ему деньги. Я предлагал помочь оплатить его счета на какое-то время. Но он отказался.

В конце концов, гордость Горация значила для него больше, чем все остальное.

Его гордость и египетский бриллиант, который он до сих пор носил на цепочке на груди. Даже сейчас он не выпускал его, держа в руке, словно тот был наделен магической способностью перевернуть ситуацию в его пользу.

Я испытывал сострадание к Горацию последние полгода, когда он слонялся по моему маленькому острову, высказывая свое мнение по поводу архитектурного проекта дома или цвета краски, выбранного Джулией для той или иной комнаты.

Но это было раньше.

Я хрустнул шеей, когда новая волна ярости грозила захлестнуть меня.

Джулия вздрогнула в моих объятиях и сделала прерывистый, дрожащий вдох.

— Уильям, — прошептала она, — он слишком много выпил.

— Не оправдывай его, — огрызнулся я.

Гораций продолжал смотреть на меня, его белая хлопчатобумажная рубашка была испачкана и помята, льняные брюки от костюма были в беспорядке. Спутанные волосы были беспорядочно откинуты назад с небритого лица.

Мои ногти впились в ладони.

Даже в отчаянии он поражал своими тонкими, острыми чертами лица, сохранившими благородство. Но льдисто-голубые глаза потеряли свой надменный блеск, вместо него в них появилась грусть и что-то, очень похожее на поражение.

Мне захотелось наброситься на него. Хотелось ударить его в челюсть за то, что он прикоснулся к моей жене, за то, что предал меня. Хотелось взять его за воротник, встряхнуть и напомнить, что у него за спиной не одно поколение успешных людей.

Но больше всего мне хотелось вырвать из его рук этот проклятый бриллиант и заставить его продать его, начать все с чистого листа, спасти его и его сестру от разорения, в котором он так охотно погряз.

— Вон из моего дома.

Соломон поднял Горация на ноги.

Гораций оскалился.

— Ты заменил меня, Уильям. На этот раз навсегда. — Он провел дрожащим большим пальцем по челюсти Соломона. — Вот этим человеком.

Соломон скосил глаза в мою сторону, несомненно, ожидая слова, чтобы вышвырнуть задницу Горация прочь.

— Ты сделал это, Леру, — сказал я. — Как я могу позволить тебе остаться?

Гораций кивнул, его голова покачивалась из стороны в сторону.

— А Лейла?

Джулия сжала мою руку.

Я прикусил внутреннюю сторону щеки, голова все еще шла кругом.

— Твоя сестра может жить в Дарлинг-Хаусе столько, сколько ей понадобится.

Гораций выглядел таким разбитым, каким я его никогда не видел.

— Спасибо тебе за это, — прошептал он.

— Бери свои вещи и возвращайся в город. Оставайся в моей квартире на фабрике, пока не придумаешь другой выход. У тебя есть две недели.

— Мой друг…

— Не смей. — Я зашипел, пальцы сжались в кулаки. — Уходи. Пока я не потерял контроль над собой и не оставил на тебе свой неизгладимый след.

Гораций вздрогнул и прижал свой бриллиант к груди.

Гордый, успешный человек, который вытащил меня из безвыходного положения и подарил мне новую жизнь, исчез. И я понятия не имел, как найти его снова.

Я кивнул Соломону, который рывком поднял Горация на ноги и вывел его из кабинета и из нашей жизни.

Глава 24

Уитни Дарлинг

Я стояла у входа в оранжерею на первом этаже, на пороге дома, так близко от цветника, что можно было повернуться и убежать. В нескольких шагах передо мной, впервые за все время существования дома, была открыта старинная синяя дверь.

Мы с Эфраимом вернулись из больницы не более часа назад, и на этот раз нас встретили мигающие огни полицейских машин. По дороге домой Эфраим позвонил офицеру Эвансу и рассказал, что врач сказал о том, что Адель толкнули. И они отправили еще одну группу на расследование.

И они провели осмотр, каждый из них ходил взад-вперед по комнате с привидениями, ничего не ощущая. Разумеется, они ничего не нашли. Это было не их проклятие.

Но это не помешало им промчаться мимо нас, когда мы вошли в дом, с белыми лицами и в явном шоке. Я слышала, как они шептались о Дарлингах, о наших призраках, о странных вещах, которые происходили в старом особняке у моря.

Я не могла их винить.

За пределами таинственно открытой двери не было никаких признаков присутствия постороннего. Ни на одной из камер ничего не было видно. Во всяком случае, на тех камерах, которые работали.

Естественно, те, что находились в зимнем саду, не работали. И мы все знали, что это не изменится.

Пока мы не избавимся от нее.

От безумной, зловещей твари, которая навлекла на нас это проклятие.

Запах затхлости и старости, аромат давно забытых вещей доносился из открытой синей двери, заполнив пространство передо мной и заставив нос дергаться, а горло сжиматься. Все одиннадцать замков свисали с дверной коробки, сломанные и вырванные со своего места. Я изучала их формы, потускневшую латунь, которая держалась десятилетиями.

Я больше не собиралась бежать.

Теперь я разозлилась. И была в ярости на того, кто так поступил с Адель. Что бы это ни было, я собиралась найти и уничтожить. Меня не запугать. Больше нет.

Пульс стучал в кончиках пальцев, когда я сжимала пучок шалфея и кедра, который дал мне Соломон.

Даже здесь, едва войдя в зимний сад, я чувствовала, как она улыбалась мне, невидимая мертвая тварь в углу.

В углу давно закрытой комнаты.

Спрятанные скелеты всегда в конце концов находили.

— Свободен, — прошептало оно.

Свободен.

Что вырвалось на свободу теперь, когда замки были сломаны? И кто их сломал?

Что-то более сильное, чем синяя краска.

Между тем, этому призраку не было дела до синей краски. Он не боялся воды.

Пыталось ли оно убить Адель? Столкнуло ли оно ее с лестницы?

— Почему? — я подошла поближе к затененной комнате. — Что тебе нужно?

Столько лет я проносилась мимо, избегая этого места. Сет дразнил меня за это, но я никогда не видела его близко.

Но я должна была знать. Знать, чтобы исправить то, что натворила все эти месяцы назад. Эта проклятая склянка с могильной грязью нашла путь из-под дома, и я была настолько глупа, что подняла ее с земли.

— Зачем ты это делаешь?

Ответа не последовало.

Но я почувствовала, что оно улыбалось.

Мне было все равно. Я перестала бояться.

Находиться перед зияющей дверью было все равно, что стоять по колено в клокочущем черном океане, под поверхностью которого таились всевозможные тайны. Некоторые из них прекрасны. Некоторые — ужасны, с бездушными глазами и острыми зубами, способными разорвать меня на части.

Я сделала шаг вперед, затаив дыхание и ожидая, что бледные тонкие пальцы обхватят дверную коробку, прежде чем затащить меня внутрь.

Но ничего. Только едкая затхлость и старость. И тишина.

Тусклый свет из окон зимнего сада заливал помещение. Это была простая грязная комната, размером не больше шесть на шесть футов^15. Совершенно обычная. То, что можно было ожидать найти у подножия лестницы рядом с дверью в сад.

Но в центре комнаты стояли выцветшее кресло и старинная детская кроватка.

Я достала из заднего кармана мобильный телефон и включила фонарик, а затем шагнула внутрь.

Внутрь к мертвой твари.

В комнате было холодно. Холоднее, чем в гримерке у Бо. Мое дыхание вырывалось яркими белыми струйками, отражаясь в резком свете телефона. Я протянула руку и провела пальцем по краю люльки, доказывая себе, что она действительно там. Паутина покрывала старое полированное дерево, как забытый муслин. У изголовья матраса лежала маленькая, выцветшая подушечка из розового атласа, похожая на кукольную, в центре которой была вышита изящная буква П. Кресло в гостиной было обито такой же розовой тканью. Комплект. Одно для матери. Другое — для ее ребенка.

Я направила дрожащий луч света за детскую кроватку, заглянув в каждый угол. Но там не было ничего, кроме облупившейся краски и старых полов, искореженных и потускневших от старости.

Пальцы потянулись к траурному кулону на шее, большой палец нежно провел по прозрачному стеклу и тщательно сохраняемым под ним золотистым волосам.

— Что случилось?

Ледяной порыв воздуха коснулся моей щеки.

Тап.

Тап.

Тап.

Желчь поднялась в горле, позвоночник покалывало, умоляя бежать. Но я оставалась на месте.

Я представила себе Адель на больничной койке, ее лицо, покрытое синими, фиолетовыми и зелеными синяками. Я представила Сета, борющегося с течением, которое уносило его прочь. Алистера и его улыбку, которую я больше никогда не увижу.

Я не позволю никому больше умереть.

— Чего ты хочешь? — мой голос дрожал, но не от страха, а от гнева. — Скажи нам, чего ты хочешь, и мы попытаемся сделать это. Пожалуйста. Уходи. Оставь нас в покое.

Звук, похожий на скрежет ногтей по дереву, заставил мою кожу покрыться мурашками.

Позади меня. Между мной и зимним садом.

Я резко обернулась.

Нога зацепилась за что-то, и я с криком полетела вперед, тяжело упав на колени.

Мои глаза расширились. На полу между моими руками неровными буквами была нацарапана надпись.

Бриллиант. Я хочу его вернуть.

Я зажмурила глаза.

Напротив невидимой мертвой твари, присевшей рядом со мной. Наблюдавшей за мной.

Я застыла, и по моей коже поползло странное, покалывающее онемение.

Бриллиант.

— Гораций? — прошептала я.

— Уитни! — голос Эфраима отразился от стен, вернув жизнь в мои конечности, и я на животе проползла небольшое расстояние до выхода из комнаты.

Сильные руки рывком подняли меня и оттащили в сторону.

— О, черт возьми, — прорычал Эфраим. — Детская кроватка? Серьезно?

— Прекрати, Эфраим. Есть кое-что…

— Что? Он слушает? — вена на его лбу грозила лопнуть, когда он крепче прижал меня к себе. — Тогда я буду говорить громче. — Он повернулся к комнате. — Оставь нас, черт возьми, в покое!

— Мы можем выйти на улицу?

Дрожа от гнева, он поднял меня на руки и понес в сад, а затем рухнул вместе со мной на прохладную траву.

— Ты сошла с ума?

Я зарылась лицом в его плечо и пыталась успокоить дыхание, вдыхая его пряный аромат и наслаждаясь стуком его сердца, его твердой силой под моими пальцами.

— Я должна была убедиться в этом сама.

Он покачал головой.

— Удовлетворена?

— Не совсем.

— Дарлинг-Хаус небезопасен, Уитни. — Он вздохнул, выглядя искренне сожалеющим.

— Знаю, — сказала я, борясь с внезапным приступом слез. — Дарлинг-Хаус никогда не был безопасным.

Он провел рукой по волосам.

— Мы уезжаем. Сейчас же. Фрэнсис и остальные члены семьи уже едут в город.

— Нет.

Он рассмеялся, но его глаза были жесткими, как камень.

— Нет?

— Я не поеду. Что бы здесь ни происходило, это не может быть решено из центра города. Я должна остаться здесь.

— Не так давно побег из Дарлинг-Хауса был твоей главной целью в жизни.

Я встала, отмахнувшись от его слов.

— Все меняется.

У него отвисла челюсть, и он смотрел на меня, казалось, целую вечность.

— Если я заставлю тебя уехать, ты ведь вернешься сюда, не так ли?

Настала моя очередь смеяться.

— Ты не можешь заставить меня ничего делать, Эфраим.

Он вскинул бровь, пытаясь доказать, что я ошибалась.

— Слушай внимательно. Мы попробуем сделать по-твоему. Но есть два условия.

— Каких?

— Первое. Никаких блужданий по дому в одиночку. Ты со мной. Двадцать четыре на семь. Если ты помнишь, я уже несколько раз обращался к тебе с подобной просьбой.

Я сделала шаг назад.

— А второе?

Он протянул руку и взял траурный кулон на моей шее, затем осторожно расстегнул тонкую цепочку. И протянул его мне.

— Перестань носить это. Он меня пугает.

Недовольная, я взяла кулон и сунула его в карман.

— Полагаю, это справедливо.

— Более чем справедливо. — Он указал на дорожку, которая вела на кухню. — Пойдем. Если мы собираемся погрузиться в роман Агаты Кристи, мне нужна чашка кофе.

Часом позже, после обильного употребления кофеина, пончиков и напряженного разговора с Фрэнсисом, объясняющего, что мы пока не собирались присоединяться к ним на Джонс-стрит, мы с Эфраимом вошли в кабинет Алистера. Я улыбнулась, слегка успокоенная блуждающими лучами фонариков за стеклянными дверями веранды — свидетельством того, что служба безопасности Эфраима трудится не покладая рук.

Я щелкнула торшером, и комнату залил теплый свет. Затем подошла к стене с книжными шкафами и осмотрела огромную коллекцию старых кожаных корешков.

— Вот что нам известно, — сказала я. — За последние месяцы было два взлома. Ничего не похищено. В нашем распоряжении проклятая склянка с кладбищенской грязью, старинный траурный кулон и старая фотография Джулии и ее потерянного ребенка Пенелопы. На фотографии нога Джулии опирается на то, что похоже на огромный бриллиант. — Я устремила на Эфраима пристальный взгляд. — У нас также есть статья о пропавшем бизнесмене и его бриллианте. И, наконец, у нас есть мстительный призрак, который, очевидно, хотел бы вернуть драгоценность.

Эфраим тяжело вздохнул.

— Не могу поверить, что я внимательно тебя слушаю.

— Если под ногой Джулии лежит египетский бриллиант Горация, это означает, что Дарлинги завладели им после исчезновения Горация, потому что Джулия держит на руках ребенка, а она была еще беременна, когда пропал Гораций.

Эфраим прищурился.

— В связи с этим возникает вопрос…

— Откуда у Уильяма и Джулии бриллиант Горация?

— Готов поспорить, что ответ на этот вопрос и есть причина, по которой Дарлинги оказались прокляты. — Эфраим указал на полки с книгами позади меня. — Итак, что мы здесь ищем?

— Семейное древо, — сказала я. — Какие-то записи о генеалогии, восходящей к Уильяму и Джулии. Если предположить, что ребенок на фотографии — Пенелопа, то нам нужно подтвердить дату ее рождения, — я прочистила горло, — или смерти, чтобы быть уверенными, что мы на правильном пути.

— Хорошо. — Эфраим направился к книжным полкам. — Ищи Библию.

— Библию?

— Это первое место, где я бы искал старые семейные записи о рождении и смерти.

— Умно.

— У меня бывают озарения.

Через несколько минут мы собрали на столе Алистера целую коллекцию старых Библий.

В тихом кабинете было уютно, я покопалась в верхнем ящике стола в поисках зажигалки и зажгла толстую оранжевую свечу, стоявшую в центре стола.

Эфраим вопросительно вскинул бровь.

Я пожала плечами.

— С ароматом тыквы.

— Конечно. Как глупо с моей стороны. — Он ухмыльнулся и открыл кожаную Библию, когда я устроилась в кресле рядом с ним.

Я смотрела на него, наблюдая за тем, как мерцающий свет играет на его красивом профиле. Сердце сжалось в груди.

Он был моим.

И я хотела, чтобы так было и впредь.

Я вернула свое внимание к книге, лежавшей передо мной.

Прошел час. Мы перелистывали Библии и старые дневники, но ничего не находили.

Пока мои пальцы не дрогнули над старым кожаным томом, страницы которого были такими тоненькими, изъеденными и состаренными, что слиплись в углах. Я осторожно раздвинула их.

Эфраим был прав. Первая и последняя страницы были испещрены мелкими рукописными пометками.

Мои глаза просканировали множество записей, написанных на краях бумаги — записи о рождениях, свадьбах, трагедиях и смертях.

Я перелистывала тонкие страницы одну за другой, остановившись в начале Библии на странице, похожей на традиционное семейное древо. И вот, наконец, в самом верху написаны имена Уильяма и Джулии Дарлинг.

Под ними, обозначенные собственными маленькими веточками, располагались имена их детей и даты их рождения. Баннер, Тара, Бронвин, Агата, Корнелия, Джеймс.

Эфраим подошел ко мне.

— Что это?

Я указала на то, что нашла.

— Фотография, которую Эванджелин дала нам в Историческом обществе, на которой Джулия и Уильям изображены на печально известной вечеринке с Горацием Леру и его сестрой. Это было в 1930 году. На фотографии Джулия была беременна. Очень беременна.

— Хорошо, — заставив меня продолжить, сказал Эфраим.

— Самый старший ребенок, указанный здесь, — Баннер. Родился в ноябре 1931 года. До него должен был быть еще один. — Я провела пальцем по тонкой бумаге, и мои глаза сузились на маленькой, выцветшей строчке сбоку, рядом с именем Джулии. Над ней, рядом с датой, стояло крошечное имя, печальное в своей простоте. — Пенелопа. Родилась и умерла в 1930 году.

Свеча на столе сильно замерцала, как будто кто-то подул на нее.

— Мы на правильном пути, — прошептала я, частично обращаясь к Эфраиму.

Я снова опустила взгляд на Библию, вспомнив газетную фотографию Джулии на вечеринке: ее рука лежала на животе, она выглядела безмятежной и счастливой. Совсем не похоже на то, какой она предстала передо мной в последние недели.

— Мы выясним, что произошло, — сказала я. — И поймем, как все это началось. А затем положим этому конец.

Свеча снова замерцала.

Затем погасла.

— Знаешь, я должен сказать, — сказал Эфраим, его губы растянулись в удивленной улыбке. — Мне кажется, в вашем доме могут водиться привидения.

— Пойдем. — Я позвала его следовать за собой.

— Куда мы сейчас идем?

— На кладбище.

Он остановился.

— Ты серьезно?

— Совершенно.

— Во-первых, это плохая шутка, — сказал он. — Во-вторых, ни за что. Что бы ни происходило в твоей голове, это может подождать до утра.

— Почему? — я остановилась у двери кабинета. — Ты боишься?

Эфраим усмехнулся.

— Ворота кладбища закрыты.

— Тогда мы припаркуемся за воротами и проберемся через лес.

— Уитни, нет.

— Мне нужно увидеть одно надгробие. Маленькое. Я заметила его в день похорон Алистера. Думаю, оно может принадлежать Пенелопе.

Он скрестил руки на груди.

— И что, если это так? Какие новые улики ты ожидаешь обнаружить там ночью, мисс Агата?

Я проигнорировала его колкость.

— Я не знаю. Но это самое лучшее место, чтобы что-то найти. Какую-то подсказку, какое-то послание. Да и что в этом такого? Вообще-то еще не так поздно. Не говоря уже о том, что там безопаснее, чем здесь.

Эфраим покачал головой, выглядя скорее озадаченным, чем раздраженным.

— Я знаю, что тебе любопытно, — подначила я. — Как же мы заснем этой ночью?

— У меня были планы, как не дать тебе уснуть сегодня ночью, — сказал он, опустив взгляд на мою грудь. — Ты такая сексуальная, когда говоришь о генеалогии.

— Эфраим!

— Отлично, — усмехнулся он. — Едем на кладбище.

Глава 25

Уитни Дарлинг

Мы приехали на кладбище Бонавентура в четверть одиннадцатого.

Я поставила будильник на телефоне на четверть двенадцатого. Несмотря ни на что, мы должны были покинуть территорию кладбища к полуночи.

Каждый житель Саванны знал, что после полуночи на кладбищах ничего хорошего не происходило.

Я посмотрела на Эфраима, когда он припарковал машину у входа в небольшом алькове, и мне вспомнилась другая ночь, много лет назад, когда мы вдвоем с Сетом пробрались на кладбище Лорел Гроув и были быстро обнаружены коллекционером костей. Почему-то сейчас мысль о том, что нам вручили человеческое ребро, чтобы закопать его на заднем дворе, что мы и сделали, казалась просто детской сказкой. Вряд ли это было чем-то из ряда вон выходящим в жизни, проведенной на готическом болоте рядом городом, напичканным привидениями больше, чем любой другой в мире.

Эфраим провел рукой по своим лохматым волосам и бросил на меня быстрый взгляд своих черных глаз.

— Ты готова?

Я кивнула, хотя мои руки дрожали, когда я потянулась к дверной ручке.

— Мы войдем и выйдем. Потому что знаем, куда едем.

Эфраим взял меня за руку и повел к кромке густых деревьев, окаймлявших дальний конец участка.

— Мы будем держаться леса, как ты и сказала, а потом перейдем на участок Дарлингов, когда приблизимся. Держись поближе и не издавай ни звука.

— Я не думаю, что охрана доставит нам неприятности, Эфраим. Разве они не привыкли игнорировать полуночных посетителей?

— Я беспокоюсь не об охране.

Я снова подумала о коллекционерах костей, и по позвоночнику пробежал холодок. Я не думала, что их нужно опасаться. Мы просто оставим их мирно заниматься своим делом.

Я в последний раз оглянулась на машину, когда Эфраим потянул меня за собой к линии деревьев. Я вцепилась в его руку и шла как можно тише, не отставая от него.

Туман целовал освещенную луной землю, прижавшись к ней, словно эфемерное покрывало могло защитить дремлющих жителей от холода. Мох мягким шлейфом стелился по утопленным могилам и старым, витым железным воротам, достигая, наконец, основания высоченных дубов, чьи длинные ветви раскинулись в широком, переплетенном покое.

Я дрожала от влажного холода, чувствуя, как меня пробирает до костей. Волосы от влажности завились, а нос, я была уверена, стал ярко-красным. Я застегнула куртку до самого подбородка и, стараясь не споткнуться о палки и камни, следовала за Эфраимом.

Его ничто здесь не трогало. Так было всегда.

Хотя его родители покоились вдали от нашего пути, я знала, что он думал о них. О летающих штуках, падающих с неба. Об огненных авариях, о потерянных днях и пустых комнатах, которые уже никогда не будут такими, как прежде. А как иначе?

Я думала о том же.

Я думала о жестокой воде и о брате, с которым мы были так похожи. Он был в моем сердце.

Я думала о дедушке. И об отце Перси, Калебе.

Но именно так и поступают на кладбище.

Ты думаешь о мертвых и о том, что однажды присоединишься к ним там, под землей.

Какое место для упокоения.

Бонавентура была меланхоличной сказкой. Неожиданный готический символ поэзии и дремлющих пыльных эпитафий.

Когда-то, давным-давно, на этом месте стояла прекрасная усадьба. Как-то ночью хозяин устроил грандиозную вечеринку. На ней присутствовали все самые знатные жители Саванны. Но когда наверху уронили фонарь, начался пожар, который все разрастался и разрастался, пока хозяину не сообщили, что ад уже не остановить. И тогда они вывели всех людей на улицу, нагрузив каждого столами и стульями, а также всеми предметами серебра, хрусталя и искусства, которые только можно было унести. Даже музыканты перенесли свои инструменты на лужайку, и гости продолжили танцевать и веселиться под жестокое великолепие пылающего особняка.

Пепел к пеплу.

Я переводила взгляд с одного белого сверкающего обелиска на другой, на потускневшие мраморные и гранитные гробницы, на впалые щеки херувимов и измученные горем лица плачущих серафимов, пока, наконец, мой взгляд не остановился на лице нашего любимого ангела.

Она лежала и смотрела на меня в томительной скорби с высоты огромного памятника Уильяму и Джулии.

— Поторопись, жена, — сказал Эфраим. — Мы не знаем, кто еще может быть здесь.

Каменный ангел наблюдал за нашим приближением, когда мы вышли из-за деревьев, прошли мимо Сета и Алистера, затем мимо тридцати или около того надгробий забытых членов семьи и дальше туда, где на границе участка спящих вечным сном Дарлингов стоял неприметный камень.

Я присела на корточки, чтобы изучить его. По нижнему краю рос изумрудный мох, а углы из белого мрамора были настолько гладкими, что на ощупь казались почти мягкими. Он был небольшим, его легко можно было спутать с подножием или отдельным памятником. Но в центре его был неглубокий оттиск, крошечная эпитафия.

Ты спишь, Пенелопа. 1930.

Я провела онемевшими, дрожащими пальцами по словам.

— Что-нибудь интересное? — прошептал Эфраим.

— Это она, — сказала я. — Дай мне секунду.

— До полуночи осталось не так много времени, — сказал Эфраим. — Теперь, когда твое любопытство удовлетворено, я предлагаю вернуться сюда при свете дня.

— Минутку, пожалуйста. Дай мне впитать в себя тот факт, что я была права. Эфраим, у нас уже что-то получается.

— О, да. Если бы я только мог запечатать этот момент в бутылку.

— Сарказм ниже твоего достоинства.

— Напротив.

Я вздохнула и провела кончиком пальца по тонкому контуру имени Пенелопы.

Странно, что ее похоронили здесь, на краю участка, так далеко от родителей. Да и вообще далеко от всех. Я посмотрела налево. Ее братья, Баннер и Джеймс, были похоронены на противоположном конце участка вместе со своими семьями. Рядом с ней не было никого, кто был бы близок ей при жизни.

— Бедная девочка, — прошептала я.

— Грустно, когда видишь детей, не так ли? — глубокий, незнакомый голос раздался с главной кладбищенской дорожки за нашими спинами.

От неожиданности я ужасно испугалась, наполовину вскочив, наполовину упав назад, на крепкие ноги Эфраима.

Эфраим резко повернулся к гостю, его рука метнулась к задней части джинсов.

Он взял пистолет.

И посмотрел на меня, явно предупреждая, чтобы я молчала и следовала его примеру.

— Как дела, друг? — голос Эфраима был опасно ровным.

Мужчина указал пальцем на маленькое надгробие рядом со мной.

— Надгробия. Детские надгробия. — Его темные глаза сверкали на фоне полуночной кожи. Он небрежно улыбнулся с края маленькой грунтовой дорожки и засунул солнцезащитные очки в передний карман рубашки.

Я выпрямилась, узнав его.

— Соломон?

Глаза мужчины расширились, но он ничего не ответил. Я запоздало поняла, что, хотя они могли бы быть братьями, этот человек не был моим давним другом.

— Детские надгробия — самые печальные, — повторил он.

— Да. — Я встала, постаравшись, чтобы ноги перестали дрожать. — Я согласна.

Эфраим бросил на меня предостерегающий взгляд.

Мужчина переступил с ноги на ногу и указал в сторону ангела Дарлинга.

— Я был на похоронах, знаете? Раздавал розы.

— Уже поздно для прогулки, — оборвал Эфраим, не обратив внимания на слова мужчины.

— То же самое я могу сказать и о вас, — поднял он кустистую белую бровь.

— Вы были с ним друзьями? — спросила я, полагая, что он имеет в виду похороны дедушки, хотя не помню, чтобы я его там видела.

Мужчина кивнул.

— Больше чем друзьями. Названными братьями. Давно, очень давно.

— Значит, вы здесь в гостях?

Улыбка сморщила его темное лицо.

— Можно и так сказать. — Он показал через плечо. — Моя семья отдыхает на другой стороне. Мы — Поттеры. Ваши вечные соседи. — Он ухмыльнулся. — Мистер Дарлинг обычно смеялся над этим.

Поттер. Это была фамилия моего Соломона. И участок для захоронения его семьи действительно находился через дорогу. У меня поползли мурашки по коже. Это была какая-то шутка? Я прищурила глаза в попытке лучше рассмотреть лицо мужчины в темноте. Но лунный свет отбрасывал странные тени на каждого из нас. Даже Эфраим выглядел как карикатура на самого себя.

Мистер Поттер указал на камень у моих ног.

— Вам интересно, кто это там под камнем?

Я покачала головой.

— Это Пенелопа.

Он выглядел удивленным.

— Знаешь, Уитни, говорят, что в твоем Дарлинг-Хаусе водятся привидения.

Эфраим взял меня за руку и потянул обратно в ту сторону, откуда мы пришли.

— Ладно. Мы закончили. И оставим вас одного, мистер Поттер.

— На мраморе, у подножия лестницы в зимнем саду, есть пятно крови. Вот почему там всегда держат ковер. Пятно не отмывается, — улыбка мужчины расширилась, став дикой и слишком широкой для его лица. — Не потому, что не пытались.

Эфраим толкал меня в сторону от участка, прочно встав между мной и мистером Поттером.

— История о призраках Саванны, сэр.

— Вы когда-нибудь заглядывали туда? Под ковер? — крикнул он нам вслед.

Я начала было отвечать, что, конечно, видела пол под ковром, но остановилась с приоткрытым ртом, потому что теперь, когда подумала об этом, я поняла, что никогда не видела.

— Спросите меня, как туда попало пятно крови? — кричал нам вслед старик, сделав неуверенные шаги в нашем направлении. Он указал тонким узловатым пальцем на небо. — Спроси люстру Уильяма. Стекло помнит.

Эфраим больно вцепился в мою руку, пока мы бежали через лес к машине.

Я оглянулась через плечо, ожидая увидеть слишком широкую ухмылку незнакомца, преследовавшего нас.

Но ничего не было.

Насколько я могла видеть, мистер Поттер просто исчез.

Солнечный свет калейдоскопом радуг переливался на полу в гостиной для завтраков, крошечными спиральными всплесками цвета выделяясь на белом мраморе. Я сидела, скрестив ноги, в мягком кресле с тростниковой спинкой, обхватив руками кружку с кофе и вдохнув его тёплый, успокаивающий аромат.

На полу зимнего сада действительно было пятно крови. Большое, выцветшее и темное, скрытое под толстым ковром. Я почти не удивилась. К сожалению, меня уже мало что удивляло. Но глаза Эфраима были широкими, как блюдца, когда я потащила его вниз после восхода солнца, чтобы убедиться в правдивости утверждений мистера Поттера.

Грустно, когда видишь детские надгробия.

Я в тысячный раз обдумывала слова старика.

Спроси у люстры Уильяма. Стекло помнит.

Они были так похожи на те, что писал мне Алистер в своих письмах. Но как это было возможно? Конечно, если мои подозрения были верны, то ничто из вчерашней встречи с мистером Поттером не поддавалось объяснению.

Я сделала еще один глоток кофе, рассеянно встала и подошла к тому месту, где Эфраим оставил пакет с пончиками с сахарной пудрой. Мой рот наполнился слюной, когда я открыла пакет и глубоко вдохнула. Я поднесла маленькое пирожное к губам и обернулась на звук приближающихся шагов.

В комнату вошел Эфраим, одетый в черный рыбацкий свитер и выцветшие джинсы, обтягивающие во всех нужных местах.

— Я вижу, ты нашла подсказку.

Я чопорно улыбнулась и откусила еще один аппетитный кусочек.

— Где ты их взял? Я думала, что мы все съели вчера вечером.

— Утром привезли доставку. — Он скрестил руки и прислонился к дверному косяку, выглядя довольным собой. — У кого есть время на такие вещи, как поход по магазинам, когда есть призраки, с которыми нужно бороться?

— Ты имеешь в виду мистера Поттера.

Он кивнул.

— Не считая других наших жутких друзей. — Эфраим подошел ближе, на его губах играла лукавая улыбка. — Я думаю, что в обозримом будущем нам с тобой следует избегать всех кладбищ, могил и других мест, связанных с захоронениями.

— А как насчет того, чтобы вернуться при свете дня?

Он глубоко вздохнул, изучив мое лицо, как будто думал о чем-то совсем противоположном бриллианту.

— Я помню, что обещал. Хотя, после вчерашнего вечера, возможно, меня придется уговаривать. — Он провел большим пальцем по моему подбородку. — У тебя тут немного сахара.

Я облизала нижнюю губу.

— Давай я помогу тебе с этим. — Он приподнял мой подбородок и прижался губами к моим губам, затем застонал и притянул меня ближе. Я расслабилась. От него пахло сандаловым деревом и океаном — пьянящий коктейль из мужской привлекательности и дорогого средства для душа. Я растворилась в поцелуе, насладившись тем, как учащалось его сердцебиение под кончиками моих пальцев.

— Ты на вкус как завтрак, — прошептал он мне в щеку, отстранившись и оставив поцелуи от моего уха вдоль по изгибу шеи.

Женский смех из гостиной заставил меня замереть на месте.

— Ты это слышал?

Он усмехнулся.

— Продукты — не единственное, что мне доставили из города.

— Что? — не успела я задать вопрос, как раздался голос Ислы. — Что она здесь делает? Я думала, здесь слишком опасно.

Эфраим усмехнулся и провел пальцем по моей челюсти.

— Сейчас 7:30 утра. Прибыла новая охрана. Я не уверен, что торжество вообще стоит сейчас организовывать в Дарлинг-Хаусе, но думаю, что тебе и дамам не повредит поработать здесь над деталями. — Он скрестил руки. — Я отвезу тебя на кладбище позже, когда пройдет достаточно времени, чтобы мы оба пришли в себя после вчерашнего приключения.

— Я не думаю, что ты понимаешь, насколько поздно менять место проведения, — сказала я.

— А я думаю, что ты не понимаешь, — сказал он, — сколько вооруженных охранников потребуется, чтобы обеспечить безопасность твоего маленького мероприятия здесь, на острове.

— Если они будут в черных галстуках и фраках, мне все равно, сколько их. — Я прищурилась, обхватила его за шею и притянула к себе для очередного поцелуя. — И спасибо тебе за это утро.

— Нет ничего прекраснее медового месяца, — весело сказала Исла, отодвинув стул от стола для завтрака. Она размотала с шеи толстый голубой льняной шарф, потом драматично вздрогнула. — Мне жаль бедняжек, которые пойдут в эти выходные на улицу за сладостью-или-гадостью. Нет никаких признаков того, что к Хэллоуину потеплеет.

— А это значит, что и к торжеству не потеплеет, так как это день перед Хэллоуином, и он немного важнее — проворчала Моника. Одетая в свитер и перчатки без пальцев, она выглядела так, словно еще не выпила ни глотка кофеина. Она присоединилась к Исле за столом. — Я не помню, чтобы октябрь был таким холодным.

— Похоже, мы отказываемся от посиделок на открытом воздухе и переносим мероприятие в бальный зал, — сказала я, подумав о том, насколько это облегчит работу службы безопасности Эфраима. Я поставила на стол три пустые кружки.

— Мы можем поставить несколько столиков для коктейлей на веранде, — сказала Моника, потянувшись за кружкой и бросив взгляд на булькающую кофеварку. — Нам понадобится что-то, на что можно будет поставить напиток, если кто-то выйдет на воздух. Мы могли бы зажечь иллюминацию и подсветить фонтан, но я не думаю, что вечеринка переместится в сад.

— Очень жаль, — вздохнула Исла. — Ваша свадьба была такой потрясающей.

— Ладно, это моя реплика, — сказал Эфраим, зайдя мне за спину и прижавшись к моей щеке поцелуем. — Я буду работать в кабинете. По всему острову расставлена охрана. Все они уже предупреждены о вашем приезде, так что вы, дамы, держитесь в соответствующих частях дома, пожалуйста. Здесь, на кухне, в холле, в бальном зале. Он прищурил свой взгляд на меня. — Никакого зимнего сада.

— Да, папочка, — поддразнила Исла, ее глаза смеялись.

— Я серьезно. — Эфраим сдержал ухмылку и скрестил руки. — Может быть, мне стоит принимать звонки здесь и сопровождать вас по дому?

— О, боже, нет, — сказала я, перейдя к стойке, чтобы достать кофейник. — Эфраим, все будет в порядке. Иди, — я указала на дверь, напомнив себе Эддисон с Перси, — иди работай.

Он ухмыльнулся, выйдя в коридор, и повернулся, чтобы еще раз показать на меня.

— Никакого зимнего сада.

— Он очень напряжен, — сказала Исла, когда Эфраим скрылся из виду.

В голове промелькнуло видение нас с ним на кладбище накануне вечером. Крошечное надгробие. Мистер Поттер с его дикой, слишком широкой ухмылкой.

— Он беспокоится, — сказала я. — Не привык иметь дело с зависшими проблемами, а эти взломы выбили нас из колеи. Особенно последний. Кто бы это ни был, он не оставляет следов. Как…

— Призрак? — Исла закончила мое предложение. — Скажи мне, что ты не собираешься остаться в Дарлинг-Хаусе на Хэллоуин.

— Ты и твоя одержимость Хэллоуином, — сказала Моника.

— О, я ничто по сравнению с моей подругой Марин, — обрадовалась Исла. — Она работает в компании, занимающейся экскурсиями по городу с привидениями.

— Только не это, — перебила Моника, ее лицо исказилось от отвращения.

— А что в них плохого? — спросила Исла.

— Они такие безвкусные, — сказала Моника. — Ты же знаешь, что большинство историй выдуманы.

Исла покачала головой.

— Только не компания Марин. Они проводят много исследований. Это больше темная история, чем что-либо другое. Тем не менее, Марин знает все лучшие легенды.

— Я удивлена, что ты дружишь с гидом, — заметила Моника.

Исла нахмурила брови.

— А почему бы и нет?

— Обычно такие люди, как ты, держатся особняком.

— Такие, как я?

Моника кивнула.

— Богатые и привилегированные.

— Так, — сказала я, взяла пакет с пончиками и бросила его на стол. — Моника, съешь что-нибудь. — Я повернулась к Исле и успокаивающе улыбнулась ей. — Приводи как-нибудь Марин. Я уверена, что Дарлинг-Хаус станет ее новым увлечением в одержимости привидениями.

Исла окинула Монику обиженным взглядом.

— Она будет на торжестве. Я вас познакомлю.

— Кстати, о вечере. — Моника прочистила горло и постучала розовым маркером по своему блокноту. — Нам нужно уточнить некоторые детали и провести последний осмотр бального зала.

Я налила кофе в каждую из наших кружек и присоединилась к ним за столом, когда Эфраим вернулся в комнату с телефоном, прижатым к уху, и хмурым выражением лица.

— Полагаю, когда ты босс, проблемы не прекращаются, — заметила Моника.

Глаза Эфраима встретились с моими, на его лице застыли гнев и озабоченность.

У меня свело живот.

— Что случилось?

Он отодвинул телефон и нажал кнопку громкой связи.

— Она рядом, говорите.

— Доброе утро, миссис Каллаган-Дарлинг, — раздался в кухне знакомый голос офицера Эванса. — Боюсь, что вам придется встретиться со мной на кладбище Бонавентура, как можно скорее.

Когда черный внедорожник Эфраима остановился позади небольшой группы полицейских машин, вокруг семейного участка Дарлингов столпились офицеры в форме. На нескольких могилах, в том числе и на могиле Пенелопы, лежало несколько белых брезентов.

Я сжала руку Эфраима, когда мы пересекали траву.

— Я рад, что вы так быстро добрались до места, — сказал офицер Эванс, поднеся к губам стакан с дымящимся кофе. — Утро выдалось неспокойным, и я надеюсь, что один или оба из вас помогут пролить свет на ситуацию.

— Что случилось? — спросила я, вернув взгляд к брезенту.

— Мне жаль говорить, мисс Уитни, но кто-то пришел сюда прошлой ночью и осквернил могилу одного из ваших родственников.

— Что значит «осквернил»? — потребовал Эфраим.

Эванс склонил голову, нахмурив брови.

— Сегодня утром нам позвонила одна милая старушка. Она была здесь рано утром, оставляла свежие цветы, когда заметила что-то странное, разбросанное по участку Дарлингов.

— Что именно? — спросил Эфраим, явно раздраженный отсутствием оперативности у Эванса.

— Кости. Части скелета, разбросанные вокруг нескольких могил. — Он указал за спину. — Мы не можем ничего перемещать, пока не будут выполнены определенные процедуры.

— Покажите мне, — сказал Эфраим.

Офицер замялся.

— Боюсь, что это не по правилам, мистер Каллаган.

— Черт возьми, — процедил Эфраим и направился к вскрытой могиле.

Офицер Эванс заколебался, но отошел в сторону.

— Не заходите за желтую ленту. Вам будет достаточно хорошо видно.

Я последовала за ними, но Эфраим остановился, прервав мое продвижение.

— Я не хочу, чтобы ты увидела что-нибудь ужасное.

— Я буду в порядке, — сказала я, ненавидя дрожь в своем голосе. Настала моя очередь отмахнуться. — Я справлюсь.

Сердце у меня екнуло, когда Эванс провел нас за край белого брезента возле маленького надгробия Пенелопы.

Я затаила дыхание. Пенелопа была еще младенцем, когда умерла.

Может быть, я не смогу этого сделать. Я не хотела видеть.

— Нам потребуется официальное подтверждение, — сказал Эванс, — но, по мнению нашего специалиста, кости принадлежали мужчине в возрасте тридцати-сорока лет.

Я задохнулась и перевела взгляд на Эфраима, который выглядел не менее ошеломленным.

— Странное дело, — продолжал Эванс, — судя по надписи, это могила ребенка. Конечно, с годами всякое случается. Камни натыкаются и перемещаются. Но уверяю вас, мисс Уитни, мы сделаем все, что в наших силах, чтобы установить личность вашего родственника и должным образом вернуть ему покой.

Я сглотнула, горло свело судорогой.

Что происходило? Я вспомнила о пятне крови на мраморном полу и о странной искре в глазах мистера Поттера. Знал ли он вчера вечером, кто похоронен здесь? Я задрожала.

Эфраим снова взял меня за руку, предложив свою поддержку, когда показались белые кости скелета.

— Есть еще кое-что, мисс Уитни, — сказал офицер Эванс, его тон смягчился. — Я понимаю, что это деликатная тема. Но не знаете ли вы в прошлом кого-нибудь из родственников, кто умер от выстрела в голову? Может быть, солдат?

Я задохнулась, увидев чистое круглое отверстие во лбу скелета. Внезапно я поняла, кто это.

Эфраим сжал мою руку, дав понять, чтобы я держала свои мысли при себе.

В голове у меня зашумело от возможных последствий увиденного.

— Боюсь, я не знаю. Возможно, мои тети или мама смогут помочь в этом. Мы их спросим.

Голоса за спиной на гравийной дорожке заставили нас всех обернуться. К нам приближалась небольшая группа журналистов, сверкая бейджами.

— Миссис Дарлинг, — указал на меня один из них, затем жестом пригласил подойти ближе. — У меня к вам несколько вопросов.

Другой обратился за комментарием.

Еще один сделал снимок на телефон, вспышка которого назойливо сверкала, несмотря на утренний солнечный свет.

— Отлично, — нахмурился Эфраим. — Это именно то, что нам нужно.

— Вы все свободны, — сказал офицер Эванс. — Мне нужен кто-то из семьи, чтобы проследить за ситуацией. Мы будем держать вас в курсе развития событий.

— Спасибо, — сказала я, когда Эфраим взял меня за руку и повел нас мимо все еще болтающих журналистов.

Мы молчали, когда сели в машину и поехали по гравийной дороге к воротам кладбища. Мы молчали, когда подъехали к острову, и когда Эфраим припарковался перед Дарлинг-Хаусом, даже когда мы вошли в холл.

Мы не разговаривали до тех пор, пока оба не поднялись по лестнице и не вошли в спальню Уильяма Дарлинга, нашу спальню, и не закрыли за собой дверь.

— Я забираю тебя в Нью-Йорк. Сейчас же. — Голос Эфраима был стальным.

— Ни в коем случае.

— Уитни, мы уезжаем. Пока не поймают того, кто стоит за всем этим.

Я опустилась на край кровати.

— Эфраим, нет. Я не могу уехать. Не могу. Торжество через три дня. И если ты думаешь, что я сяду с тобой в самолет…

— Черт возьми, Уитни, я не боюсь дурацкого проклятия! — глаза Эфраима вспыхнули гневом. — Я сделаю все, что угодно. Я полечу куда угодно, лишь бы ты была в безопасности. Кто бы это ни был, он сумел обойти все наши меры предосторожности.

— Эфраим.

— Достаточно. Торжество может подождать.

— О, правда? Эфраим, это значит, что те, кто это делает, выиграют.

— Пусть выиграют. Пусть они победят, перед тем как попасть в тюрьму. А мы тем временем будем в Нью-Йорке.

— И почему ты думаешь, что кто бы это ни был, он не последует за нами туда?

— То, что ему нужно, не может быть найдено в Нью-Йорке.

Я вздохнула. Он был прав.

— Три дня. Дай мне три дня. Мы проведем гала-вечер, и потом уедем.

Он скрестил руки.

— У тебя весь остров под охраной. С тех пор как Адель упала, ничего странного не происходило.

Он вскинул бровь, и я поняла, что он думает о моей встрече в комнате у подножия лестницы в зимнем саду.

— С тех пор как Адель упала, здесь не происходило ничего, связанного с призраками, — поправила я сама себя. — Давай устроим торжество, а потом, обещаю, я поеду с тобой в Нью-Йорк.

Он поднял подбородок.

— А мы будем обсуждать, как ко всему этому относится скелет, брошенный на вскрытой могиле Пенелопы?

Я прищурилась.

— Очевидно, кто-то искал бриллиант. Предположим, что они его не нашли, поскольку призрак Горация, похоже, все еще одержим тем, что он пропал.

— Нет, — покачал головой Эфраим. — Я имею в виду, как Гораций туда попал? Как ты думаешь, почему Гораций Леру лежит на участке захоронения Дарлингов с пулевым отверстием в черепе?

Я посмотрела вниз на свои ноги. Ужас, который я сдерживала с тех пор, как мы покинули кладбище, быстро поднимался на поверхность. Я уже знала, что скажет Эфраим.

Часы тикали дважды. Три раза. Четыре.

— Кто-то из твоей семьи убил его, Уитни. И этот кто-то забрал его египетский бриллиант.

— Я знаю это, — сказала я, подумав о последствиях. Об Уильяме и Джулии. Обо всех Дарлингах. Обо мне. Я встретила взгляд Эфраима. — Должно быть, у них была веская причина.

Я вздохнула, вспомнив найденное письмо. Письмо с извинениями от Уильяма к Джулии. О том, что они потеряли, и о том, что он все возместит.

— Письмо Уильяма, — прошептала я.

Эфраим кивнул.

— Я думал об этом. Сейчас важно то, что, очевидно, мы не единственные, кто знает об этом. И это увеличивает опасность в геометрической прогрессии.

— Эфраим, мы не можем отменить торжество. Если об этом каким-то образом станет известно, отмена мероприятия только усугубит ситуацию. Мы должны продолжать, как будто ничего не случилось.

Он долго смотрел на меня, в его глазах вспыхнул гнев.

— Ладно. Мы останемся на гала-вечер, а потом уедем отсюда к черту.

Я бросила на него взгляд.

— Не будь такой задницей.

Он нахмурился, мышцы на его челюсти ритмично сокращались.

— Ты моя жена, Уитни. Моя ответственность. Как и этот дом, и эта проклятая стеклянная студия с волшебной сказочной пылью, и все остальное. Я должен тебя защищать. Так что да, если тебе угрожают, это моя работа — быть ослом. Это моя работа — быть чертовым дикарем.

Он повернулся и умчался, хлопнув дверью за собой.

Я упала спиной на кровать и зажмурила глаза: тысяча вопросов и гипотетических ситуаций требовали своего решения. По крайней мере, сейчас одно было предельно ясно.

Спустя столетие после его исчезновения мы нашли пропавшие, неосвященные останки Горация Леру.

Глава 26

Уитни Дарлинг

Лунный свет, мягкий и серебристый, проникал в окно спальни. Я приоткрыла глаза, не пытаясь сфокусироваться за ресницами, и вдохнула мускусный запах Эфраима, оставшийся на простынях под моей щекой. Я потянулась к нему, ища кончиками пальцев тепло его кожи, сильные выпуклости его мускулистой спины, но рядом со мной была только холодная пустота.

Все еще не понимая, что происходит, я приподнялась. Его сторона кровати была по-прежнему идеально ровной. Я опустила взгляд на часы и напрягалась, чтобы разглядеть крошечные золотые стрелки. За полночь. Сердце упало. Он все еще злился.

Я перекинула ноги через край кровати и подошла к окну, почти ожидая увидеть его тень, идущую по лодочному причалу и сверкающему, зовущему болоту. Но там ничего не было.

Повернувшись к двери, я накинула на себя белый шелковый халат и шагнула в тусклый коридор. В доме было тихо и спокойно. Слишком тихо.

Я замерла, пытаясь услышать шорох юбок. Но ничего не было, ни разговоров охраны Эфраима, ни даже тихого тиканья дедушкиных часов.

Я была одна.

Я спускалась по лестнице, касаясь пальцами прохладного дерева перил. Наверняка Эфраим был в кабинете и работал.

Я повернулась и медленно пошла по освещенному свечами холлу, скользнув взглядом между закрытыми дверями, мое сердце замирало с каждым шагом.

Из кабинета не пробивался теплый свет. Эфраима не было.

Где он был? Неужели он оставил меня здесь?

Из другого коридора, расположенного далеко впереди, донесся резкий, оглушительный звон, похожий на звук упавшего на пол фужера с шампанским. Я поспешила вперед, белый халат развевался вокруг моих босых ног, пока я не завернула за угол и не оказалась перед тяжелыми дубовыми дверями в бальный зал.

Одна из них была приоткрыта, и оттуда доносился тихий топот шагов, неровных, с нечеткими интервалами.

Пригнувшись, я заглянула в щель между дверьми, осторожно прижалась лицом к дереву и сглотнула.

Посреди огромного, украшенного люстрами зала двигалась высокая фигура.

Мужчина, одетый в безупречный старомодный белый смокинг, развернувшись на каблуках, самым ритмичным образом скользил по центру танцпола. Его руки были вытянуты перед собой, как будто он бережно держал невидимую, любимую партнершу.

Элегантный изгиб его плеч, уверенные манящие движения бедер завораживали. Золотые волосы, уложенные волнами и спадающие густыми локонами на воротник, резко контрастировали со скульптурными линиями его профиля.

Он покачивался в лунном свете, его шаг был настолько четким, что я почти слышала темп вальса, под который он танцевал, пьянящую, звонкую мелодию большого духового оркестра. Постепенно его темп нарастал: раз-два-три, раз-два-три. Раз, два…

Мои глаза расширились, когда одна за другой свечи в люстрах Дарлинга над его головой начали светиться, сначала нежно-оранжевым, а затем золотистым светом, отражаясь от изящного лепного потолка.

Быстрый, странный, нежный шепот в голове заставил меня подняться. Словно в трансе, я осторожно толкнула дверь и шагнула внутрь.

Вальсирующий мужчина резко остановился, повернувшись ко мне спиной.

«Уитни, милая девочка».

Его дыхание было медленным, как будто поворот требовал энергии и, почему-то, глубоких эмоций.

Голос из зимнего сада, тот самый, который умолял меня освободить его, пока я сидела на лестнице.

У меня застыла кровь, но я не боялась. Это должно было случиться.

Я освободила проклятие. И оно привело меня сюда.

К этому моменту.

Я сделала один шаг вперед, и он повернулся. Пустые черные глаза пригвоздили меня к полу. Хотя в них не было никакого выражения, но сдерживаемый гнев, скрытый за его пустым взглядом, был ощутим, искажая его ангельское в остальном лицо болезненной яростью.

Он подошел ко мне, и его фигура внезапно поникла. Потом он захромал, одна из ног подкосилась, и он неловко потащил ее за собой. Его плечи ссутулились и перекосились, золотистые волосы превратились в беспорядочный спутаный пучок, щеки впали, а по коже пополз бледно-зеленый оттенок.

Его шея громко хрустнула, наклонив голову под странным углом, а полные губы посинели и растянулись в гримасе разочарования, когда он с трудом потянулся ко мне.

А затем, очень медленно, над левой бровью открылась багровая рана, покрывшаяся волдырями, а затем провалившаяся в череп, пока не осталось только красное, сочащееся пулевое отверстие.

Я стояла, примерзнув к холодному мраморному полу, загипнотизированная смесью страха и нездорового восхищения.

— Уитни Дарлинг, — прошептал он сквозь разбитые губы. — Я ждал тебя. — Он резко подался вперед.

Движение разорвало удерживающие меня путы, и я рванулась назад, пронзительный крик вырвался из моего горла. Лодыжки запутались в халате, и я споткнулась, упав на пол.

Он присел рядом со мной.

— Ты так похожа на нашу Джулию. — Костлявый кончик пальца коснулся моего бедра. — И у тебя есть то, что принадлежит мне.

В ноздри сразу же ударил тяжелый запах гниющего болота и грязи, прогорклый и удушливый. Я зажмурила глаза, чтобы не смотреть на гнилой труп, скрючившийся передо мной. Я снова закричала, дико брыкаясь.

— Уитни.

— У меня его нет! — мой голос надломился, грудь сдавило от гнилого воздуха. — У меня нет твоего бриллианта.

— Уитни!

Мои глаза распахнулись, и я инстинктивно обхватила Эфраима, вцепившись в его обнаженную талию, словно тисками.

Его сердце колотилось под моей щекой. Я вдыхала его пряный, знакомый запах, пытаясь отдышаться, мой разум и тело медленно приходили в себя и осознавали, что я не собиралась умирать.

Он приподнял меня и посадил к себе на колени.

— Я здесь, — успокаивал он, проведя пальцами по моим волосам. — Это был всего лишь кошмар.

Мое дыхание стало учащенным, я боролась со слезами.

— Гораций.

— Я понял это, когда ты причитала, что у тебя нет его бриллианта. Ты чуть не ударила меня по лицу.

— Мне очень жаль, — прошептала я, с трудом сдержав истерику.

Он вытер слезу с моей щеки.

— Все в порядке, — улыбнулся он. — Я цел и невредим.

Я откинулась назад в его объятиях.

— Ты здесь.

— Это наша кровать, и сейчас середина ночи. Где еще я могу быть?

Последние остатки моего сна растаяли.

— Я проснулась, а тебя не было. Я пошла искать тебя и нашла Горация в бальном зале.

— Я так понимаю, он не был рад тебя видеть.

Я поджала губы.

— Полагаю, в некотором роде это спорное утверждение.

Эфраим нахмурил брови.

— Не имеет значения.

Я подпрыгнула от громкого стука, раздавшегося внизу, за которым быстро последовал еще один.

— Что теперь? — прорычал он, осторожно уложив меня на подушки.

Я наблюдала за его обнаженной фигурой, пока он вставал с кровати и натягивал джинсы.

— Оставайся здесь, — сказал он. — Я пойду посмотрю, что там такое.

Я бросилась за ним.

— Если ты думаешь, что оставишь меня одну в темноте, то ты сошел с ума.

— Ладно, — усмехнулся он.

Он бросил мне мой халат, и я плотно запахнула белый шелк вокруг себя.

Эфраим отпер дверь спальни и вышел в коридор.

Я последовала за ним, порадовавшись тому, что, в отличие от моего сна, дом оказался хорошо освещенным, а внизу отчетливо слышался разговор сотрудников службы безопасности.

Один из них, молодой симпатичный мужчина по имени Блейк, встретил нас на верхней ступеньке. Он кивнул мне в знак приветствия.

— Все чисто, мистер Каллаган. Стук, который вы слышали, — это мистер Дарлинг. Он входит в список разрешенных посетителей, поэтому мы проводили его в гостиную. Я как раз собирался подняться, чтобы сообщить вам об этом.

— Мистер Дарлинг? — сказала я.

Эфраим посмотрел на меня сверху вниз.

— Ты знала, что твой отец приедет?

— Он не сказал мне ни слова. Даже не написал.

Эфраим поблагодарил и отпустил Блейка, затем провел рукой по волосам.

— Хорошо. Давай посмотрим, что привело твоего отца в Дарлинг-Хаус в три часа ночи.

Папа встретил нас в ярости. Он излучал раздражение, встав с кожаного клубного кресла, с рукавов его черного пальто капал дождь.

Он впился взглядом в нас с Эфраимом, когда мы спускались по лестнице, чтобы поприветствовать его, заставив нас остановиться.

— Что, черт возьми, здесь происходит? И почему, похоже, здесь нет никого, кто мог бы с этим справиться?

Эфраим обвел взглядом комнату.

— Устраивайтесь поудобнее, сэр. Могу я предложить вам вина? Виски? Мелатонин?

Папа нахмурился и снял пальто, обнажив испачканную грязью белую рубашку, брюки и набор сверкающих на запястьях золотых запонок. От мраморного пола в холле до ковра, на котором он стоял, тянулись грязные следы. Его ботинки были покрыты грязью. И брюки тоже.

— Ты что, прогулялся по болоту, прежде чем войти в дом? — проворчал Эфраим.

Папа посмотрел на пол, затем стиснул зубы.

— Я заехал на кладбище по пути сюда. Чтобы увидеть катастрофу своими глазами.

— Бонавентура не находится по пути из аэропорта, — сказала я.

— Я приехал не из аэропорта.

Я скрестила руки, внезапно похолодев.

— Я не понимаю.

— Последние несколько дней я был на Острове Надежды. По делам. Сегодня вечером я включил новости, и что же я увидел? Умерший член семьи Дарлингов, о котором пишут во всех газетах. Это скандал года. Десятилетия. Всплывают не только старые скелеты, но и тот факт, что моя дочь была выдана замуж по принуждению. — Последнюю часть он подчеркнул воздушными кавычками. — Неужели элита возвращается к традиции браков по расчету? Публика Саванны с нетерпением ждет комментариев.

Мои щеки горели, и я почувствовала, как Эфраим напрягся рядом со мной.

— Я не понимаю, — прошептала я.

— Я говорю тебе, что выступление окончено. Подробности твоего нелепого брака, завещание твоего деда и позор оскверненной семейной могилы — все это в местных новостях. — Взгляд папы немного смягчился, но в его тоне сквозила насмешка. — Ты должна была поехать со мной в Париж, когда у тебя была возможность. Сейчас твоя мама с трудом сдерживает свой ужас.

— Мы с этим разберемся, — сказала я.

— Это никого не касается, кроме нас, — продолжал Эфраим, притянув меня к себе. — Сплетни не живут долго. Это пройдет.

Папа хмыкнул и покачал головой.

— А как же эти взломы? Есть ли причина, по которой в наше время никто под этой крышей, ни охрана, ни кто-либо другой, не может сказать мне, что, черт возьми, происходит? Неужели так трудно поймать вандала и вора?

То, как он смотрел, заставило меня снова почувствовать себя маленькой девочкой, но мне было все равно.

— Мы разбираемся с этим. Полиция, к сожалению, не очень помогла.

— Похоже, на них не стоит надеяться?

— У нас не так много улик, — сказала я. — Кто бы ни стоял за этим, он, похоже, точно знает, куда и когда идти, чтобы не попасться.

Папа хмыкнул, затем снял свои грязные ботинки и бросил их в угол холла.

— Я был в нескольких днях от заключения нового контракта. Мне пришлось перенести это на три недели, чтобы приехать сюда и взять все в свои руки. Черт, твоя тетя Адель выглядит так, будто подошла к ослу не с той стороны. А твоя мать еще более нервная, чем обычно. А это уже о чем-то говорит. Нет, в этой ситуации потребуется нечто большее, чем дополнительная охрана.

— Папочка, мы…

— Заткнись, Уитни.

Эфраим отпустил меня, шагнув вперед.

— Достаточно. Ты приходишь сюда посреди ночи, нарушаешь наш покой и оскорбляешь меня. Я могу извинить все это, но ты не уважаешь мою жену, и нам больше нечего сказать друг другу. — Он указал на дверь. — Уходи.

Папа уставился в пустоту, в нем боролись удивление и ярость.

— Это мой дом.

Эфраим покачал головой, злобно улыбнувшись.

— Этот дом принадлежит Уитни. Он был оставлен ей. Никому другому.

— Что ж, она прекрасно справляется с управлением им.

Лицо Эфраима стало таким красным, каким я никогда не видела. Он направился к моему отцу, возвышаясь над тем, кто был значительно ниже ростом и слабее.

— Уходи, сейчас же.

— Ты хоть понимаешь, какая ответственность лежит на этом месте? — спросил папа, уже более мягким тоном. — В наше время, если грабитель упадет со ступенек и сломает ногу, он в итоге подаст на тебя в суд. Скорее всего, он выиграет. — Он провел рукой по своим седым волосам. — Глупость.

Я глубоко вздохнула и расправила плечи. Я любила своего отца. Но никогда его не пойму. Он всегда был разочарован своей жизнью в Дарлинг-Хаусе. Он был рожден для того, чтобы быть королем своего собственного замка. А потом он женился на моей матери и стал еще одним Дарлингом, живущим под крышей дедушки Алистера.

Так было заведено у Дарлингов.

Мама сказала мне однажды, что он поклялся ей, что хочет такой жизни. Но вскоре после того, как они поженились, он, похоже, передумал. Он был на грани взрыва. Дедушка Алистер помогал его сдерживать. Но теперь он не принадлежал этому миру.

Топот моего отца эхом разносился в холле, когда он забирал пальто и ботинки, прерванный лишь шквалом проклятий, когда проходил мимо меня. Он распахнул входные двери и остановился на крыльце, чтобы бросить взгляд на охрану Эфраима.

— Я люблю тебя, Уит, — сказал он и ушел.

Я повернулась к Эфраиму.

Он стоял посреди холла, засунув руки в карманы джинсов.

— Мне жаль, что так получилось, милая.

Он протянул руки, и я шагнула к нему, зарываясь лицом в его голую грудь.

— Как ты думаешь, это правда? — спросила я. — То, что он сказал о заголовках?

Эфраим вздохнул и достал телефон из заднего кармана.

Я повернулась в его объятиях, чтобы посмотреть, как он нажимает несколько кнопок, открывая приложение местных новостей и прокручивая вниз ленту. И там, в самом центре, под заголовком «Падение Дарлингов?» была наша фотография, на которой мы стояли рядом с офицером Эвансом на кладбище Бонавентура, а ярко-белый брезент был наброшен на надгробие Пенелопы.

Он нажал на ссылку, и мы молча стояли и читали вместе.

В статье с поразительными подробностями излагались проблемы нашей семьи. От необычных условий дедушкиного завещания до неоднократных взломов и усиленной охраны Дарлинг-Хауса. Там было все, все. Включая оскверненную могилу.

И отсылка к источнику? Мисс Эванджелин Уокер.

Я испустила долгий вздох.

— Похоже, твоя бывшая подружка отомстила.

— Давай на время забудем об этом. — Эфраим отключил телефон и развернул меня лицом к себе. — Уитни, Эванс по-прежнему считает, что за этим стоит кто-то из своих. Если это так, то кто-то из твоей семьи или близких к ней людей пробрался на кладбище Бонавентура и раскопал могилу столетней давности той ночью. В ту же ночь, когда мы были там. А я не верю в совпадения. Кто бы это ни был, он следил за нами. Или, по крайней мере, знал, куда мы пошли.

Я застонала.

— Твой отец — единственный, у кого есть ресурсы. Я не знаю, как он это делает. Но собираюсь выяснить это.

Я опустила глаза, не в силах встретить взгляд Эфраима. Он был прав. Кроме Фрэнсиса, я не знала никого другого в доме, кто мог бы за несколько часов раскопать могилу. Если только они не наняли кого-нибудь.

— Это мог быть Фрэнсис.

Эфраим покачал головой.

— Мы с тобой оба знаем, что это не так.

— Что мы действительно знаем о нем?

— Кроме того, что он мой близкий друг? Фрэнсис любит твою сестру. Он никогда не сделает ничего плохого для нее.

Я подняла на него глаза, уставшая, растерянная и сытая по горло драмой в Дарлинг-Хаусе.

— Влюбленные люди постоянно причиняют друг другу боль.

Его взгляд смягчился, и он погладил меня по щеке большим пальцем.

— Я должен рассказать Эвансу о сегодняшнем визите твоего отца.

— Знаю, — вздохнула я, и что-то глубоко внутри меня сломалось. — Мне нужно побыть одной.

Эфраим кивнул, затем прижался поцелуем к моему лбу.

— Не уходи далеко.

Настойчивый, стонущий ветер дул со стороны океана, ударяясь о каменные стены стеклянной студии и заставляя окна вибрировать и дрожать. На столе передо мной лежала коллекция, казалось бы, не связанных между собой артефактов, которые, как я знала, указывали на общую реальность, лишь частично раскрытую.

Я вздохнула. И именно от того, что произошло много лет назад, зависели все мои надежды.

Я понятия не имела, чем занимался мой отец на кладбище. И вообще, имеет ли он отношение к найденному там скелету. Я не могла позволить себе думать об этом, что бы ни говорил Эфраим. Ведь если бы я это сделала, это означало бы, что он замешан не только в том, что потревожил могилу. Это означало бы, что он причастен ко всем неприятностям в Дарлинг-Хаусе. И хотя я знала, что он действительно ненавидел это место по своим собственным причинам, но не могла поверить, что он мог подвергнуть нашу семью таким страданиям.

Что же касается того, как Дарлинги оказались прокляты?

Очень похоже на то, что Уильям убил Горация Леру, и Джулия об этом знала.

Это было единственное объяснение того, почему тело Горация было похоронено в безымянной могиле. Могиле Пенелопы. Но где же тогда была Пенелопа?

И где был бриллиант?

Я посмотрела на фотографию, где она лежала в любящих объятиях убитой горем Джулии.

Как связано исчезновение Горация Леру со смертью Пенелопы?

Перед моим внутренним взором промелькнула яркая череда вариантов произошедшего. Ни один из них не был приятным. И ни один из них не был жизнеспособным.

Я уставилась на тонкое письмо в своих руках, люстра Уильяма над головой отбрасывала на старую бумагу золотистый отблеск.

Моей Джулии,

Никакие слова не могут исправить тяжелые события, постигшие наш дом. Что мы потеряли — я не могу написать. Боль слишком велика.

Я не смогу исправить то, что сделал. Только мои руки будут нести ответственность. Я не защитил тебя так, как должен был, любовь моя. Об этом я бесконечно сожалею.

Ты — центр моего мира, и мы выстоим перед лицом этого хаоса. Я позаботился о том, чтобы спокойная и благословенная жизнь наполнила грядущие дни для нас и для грядущих поколений здесь, в Дарлинг-Хаусе.

Прости меня, любовь моя.

За новые и прекрасные начинания,

Твой Уильям Дарлинг

Я положила письмо на стол и окинула взглядом аккуратно разложенные здесь вещи, надеясь, что собранные таким образом, они натолкнут меня на какое-то прозрение.

Письмо Уильяма, траурный кулон с волосами Пенелопы, копия фотографии из газетной статьи, на которой Уильям и Джулия изображены вместе с Горацием и его сестрой Лейлой в ночь его исчезновения. Фотография, оставленная на полу стеклянной мастерской после взлома, на которой Джулия держит Пенелопу, а ее нога стоит на бриллианте размером с мяч для гольфа.

Я уставилась на фотографию, где они были вместе, все молодые, красивые и счастливые. Как случилось, что спустя несколько часов Гораций пропал навсегда?

Неужели они замышляли убить его? Неужели моя родословная была совсем не такой, как мне внушали? Неужели блестящее наследие Дарлингов было ложью?

Из письма Уильяма следовало, что его действия были вызваны необходимостью. Необходимостью защиты.

А что насчет стекла? Что именно, по мнению дедушки или призрачного мистера Поттера, оно помнило?

И если стекло действительно что-то помнило, почему оно молчало?

Из пианино позади меня прозвучала нота.

Джулия наблюдала за мной. Ждала, когда я догадаюсь о том, что должно быть так отчаянно очевидно.

Я вздохнула и опустилась на старую полировальную скамью Алистера.

— Что ты делаешь здесь одна?

Я обернулась.

Эфраим прислонился к дверному косяку. Он держал длинный черный зонт на боку, как трость.

— И давно ты там стоишь?

— Это я задаю вопросы. — Его зеленые глаза сверкнули гневом. Он был одет во все черное. Черная рубашка на заказ. Черные джинсы.

Черное настроение.

— Эфраим, у меня нет сил на твою вспыльчивость. Я сказала Блейку, что пойду в студию. Твоя команда специальных агентов, я уверена, внимательно следит за мной.

— И все же, — он шагнул внутрь и закрыл за собой дверь, — я нахожу тебя здесь одну.

— Я не одна, — ответила я совершенно искренне.

— Призраки не в счет, — огрызнулся он. — Стекло тоже не в счет.

Я указала на люстру Уильяма, тяжелую и усыпанную мерцающим стеклом и кристаллами.

— Разве ты не слышал? Стекло знает все.

— Слышал. — Он подошел ближе, его приближение было отмечено вспышкой молнии и мгновенным грохотом, от которого задрожали стропила. — Интересно, что стекло могло наблюдать здесь сегодня ночью? — прорычал он. — Могло ли оно увидеть, что за тобой следят? Что тебя ранили? Схватили? Возможности бесконечны.

Мой желудок скручивало от каждого резкого и ужасного слова.

— Я же сказала, что служба безопасности знает, что я здесь. — Я знала, что дело не в этом. Я нарушила свое обещание оставаться рядом с Эфраимом. Он имел право сердиться.

Но он не понимал. Я была со стеклом. И почему-то это давало мне ощущение безопасности. Даже если я не могла объяснить, почему именно.

— Мне нужно было быть здесь. Это единственное место, где я могу ясно мыслить.

— Если бы ты попросила, я бы тебя проводил.

— Я хотела побыть одна.

— Ты не можешь! Разве не понимаешь, что ты в опасности?

— Я должна разобраться с этим. У меня нет выбора.

Его взгляд упал на фотографии на столе, на мгновение остановившись на фотографии Пенелопы и Джулии.

— Я же говорил тебе, когда Дарлинг-Хаус снова будет в безопасности, мы найдем бриллиант и покончим с этим. Пусть мертвые будут мертвы, Уитни.

Я громко рассмеялась.

— Это что-то новенькое.

Он нахмурился.

— И что это значит?

— Твои прогулки под луной по болоту, скрытые в темноте, как у какого-то безрадостного антигероя в духе Бронте, осуждающего себя за то, что произошло с Сетом. Ты переживаешь тот день так же часто, как и я. — В груди у меня все горело, напряжение и подавленность последних дней подступали к горлу. — Ты так же сломлен, как и я.

Он подошел ближе, прижав меня спиной к полировочной скамье.

— Ты меня бесишь.

— А ты лицемерная задница.

Он схватил меня за подбородок и прильнул к моим губам, прежде чем я успела отвернуться.

Задняя часть моих бедер уперлась в скамейку, выведя меня из равновесия, так что мне ничего не оставалось, как обхватить его шею руками, чтобы не упасть.

Его губы были жестокими и требовательными, его язык танцевал с моим, а руки переместились на мою талию. Он поднял меня, обернув мои ноги вокруг своей талии, и отнес к стоящему в углу пианино, а затем грубо усадил меня на край.

— Мы всегда будем прокляты, — прошептала я, прижимаясь к его шее.

— Не будем, — огрызнулся он.

— Эфраим.

— Хватит! — его пальцы добрались до моих джинсов, расстегнули их и спустили с бедер с отработанной легкостью. За ними последовали мои кружевные трусики. А затем он снова прижал меня к себе, и я легла на крышку пианино.

Его губы нашли чувствительную плоть моей внутренней поверхности бедра.

Искры вспыхнули за моими веками.

— Любовь Уильяма защитила Джулию, — прорычал он, впиваясь пальцами в мою кожу.

— Пусть мертвые останутся мертвыми.

Он усмехнулся.

— Хорошо, что мы не призраки, Уитни Дарлинг.

А затем он принялся усердно доказывать мне, что мы живы.

Глава 27

Уитни Дарлинг

— Недавно мы с Эфраимом встретили вашего родственника. — Я налила в стакан виски из хрустального графина, стоявшего на столе дедушки.

Наконец наступил торжественный вечер. Бальный зал официально открылся пятнадцать минут назад, и гостей уже встречали в холле сотрудники, которых Моника проверила и привезла для этого мероприятия. Разумеется, вместе с дополнительной охраной Эфраима.

Соломон Поттер, одетый в шикарный черный смокинг, стоял напротив меня у дверей на веранду. Эта сцена очень напомнила мне первую ночь, проведенную в Дарлинг-Хаусе, когда он передал мне загадочное письмо Алистера и положил начало всей этой авантюре.

— У меня довольно много родственников, — сказал он.

— У меня такое чувство, что вы, возможно, не встречали этого человека раньше.

Он приподнял кустистую белую бровь.

— Понятно. Я так понимаю, это была не традиционная встреча в парке?

— Не совсем, — сказала я. — Он утверждал, что дружил с Уильямом Дарлингом. Мы встретились на кладбище Бонавентура и, похоже, он очень много знает о Дарлинг-Хаусе.

Соломон кивнул, не выглядя удивленным.

— Моя семья связана с вашей так долго, сколько она существует. Ты понимаешь, есть такие узы, которые длятся вечно.

— А секреты? Они тоже вечны?

Морщинки появились вокруг его глаз, и он терпеливо покачал головой.

— Иногда. Но клянусь тебе, если бы я знал больше о том, как все это закончить, то сказал бы тебе об этом с самого начала.

Я провела рукой по передней части своего винтажного платья эпохи Гэтсби. Я, конечно, знала об этом. Но мне было приятно слышать, как он это говорил. Я чувствовала себя в безопасности. Откинула голову назад и стала рассматривать мерцающую люстру над его головой.

— Мне нужен другой защитный амулет, — сказала я. — Что-нибудь посильнее шалфея. Еще один талисман. Это может быть что угодно. Мне все равно. Я заплачу, сколько бы это ни стоило. — Я выпрямилась, сдерживая поток слез.

— Уитни.

— Я не хотела возвращаться сюда. Но вернулась. И теперь все стало еще опаснее и сложнее, чем раньше. Я не могу допустить, чтобы кто-то еще пострадал. Я не могу потерять, — мой голос дрожал, — я не могу потерять…

— Эфраима?

Я кивнула.

— Дорогая, я понимаю. Клянусь, я понимаю. — Соломон опустился в дедушкино кресло, закинув одну ногу на другую, и покрутил пальцем костяное ожерелье на шее. — Боюсь, что еще один амулет не поможет решить этот вопрос.

— Тогда что же? Что, если мы так и не найдем бриллиант? Что, если Гораций никогда не оставит нас в покое?

— Что тебе сказало стекло?

Я посмотрела на люстру.

— Стекло не говорит со мной. Вернее, говорит, но я не понимаю. Прошли недели. Я просила его. Я умоляла его.

Соломон покачал головой.

— Это потому, что ты этого не хочешь.

— Простите? — рявкнула я.

Он протянул руки, указав на уютный кабинет вокруг нас.

— Ты держишься за прошлое. И хочешь вернуть то, что помнишь, ту жизнь, которая у тебя была раньше. Но ты не можешь двигаться вперед, оглядываясь через плечо, милая девочка. Стекло говорит с теми, кто хочет его: тайну, риск. Вечно вперед — таков путь стекла.

— Я не понимаю, — сказала я сквозь стиснутые зубы.

— Нет, понимаешь. Просто тебе это не нравится, — мягко сказал он. — Чтобы по-настоящему услышать стекло, ты должна стать такой же, как оно, любовь моя. Не боясь быть разбитой.

Между нами воцарилось долгое молчание.

— Почему Гораций Леру был похоронен в могиле Пенелопы? Расскажи мне об этом.

Соломон покачал головой.

— Некоторые тайны похоронены так тщательно, что раскрыть их невозможно. То, во что мои предки могли быть или не быть посвящены, ушло в могилу вместе с ними. Поттеры — верные друзья. Если ты ищешь ответы на подобные вопросы, я предлагаю тебе вернуться на кладбище и попробовать снова встретиться с моим дедом. Я слышал, он был очень воспитанным джентльменом.

Я рассмеялась и вытерла глаза тыльной стороной ладони.

— Я подумаю об этом.

Он поднялся, пересек ковер и заключил меня в теплые объятия.

— Сегодня вечером мы с тобой верим, что все секреты будут раскрыты со временем. — Он указал на дверь. — Пойдем. Ты же не хочешь опоздать на свою собственную вечеринку.

— Спасибо, что всегда присматриваешь за мной, — прошептала я и, встав на носочки, поцеловала Соломона Поттера в щеку.

Я спустилась по широкой изогнутой лестнице в бальный зал столетней давности, в котором не было ни танцующего призрака Горация Леру, ни его красивых нарядов, ни чего-либо другого. Элегантное помещение было украшено сверкающими нитями золотых огней. Аккуратные столики, покрытые черным атласом, были уставлены вазами с белыми розами. Со сводчатого потолка свисали жемчужные фонари и люстры со свечами, дополнявшие грандиозное центральное украшение — массивную хрустальную люстру Darling. Одна из величайших работ Алистера. Если кто-нибудь купит ее сегодня вечером, то отдаст полмиллиона на благотворительность.

Мой взгляд с любовью скользил по другим произведениям дедушкиного искусства, стратегически расположенным на мраморных столах и постаментах с колоннами, и все они были выставлены на негласный аукцион.

Мириады черно-белых фотографий Алистера с бокалом, или позирующего в студии, или с семьей и друзьями, свисали с потолка на толстых черных лентах, низко опускаясь над обеденными столами — купол воспоминаний при свечах.

На мероприятии присутствовало более двухсот самых известных людей Лоукантри, все они были одеты исключительно в белое в стиле арт-деко. Они толпились в зале, покачиваясь под музыку, исполняемую живым оркестром с возвышения у танцпола. Со всех сторон доносился звонкий смех. Башни сверкающих бокалов с шампанским стояли на страже в каждом углу бального зала, а хорошо обученный персонал разносил подносы с изысканными закусками для гурманов, икрой, украшенной золотыми листьями, сочными гранатами и количеством сладостей, способным удовлетворить самые темные желания любителя шоколада.

Это была мечта.

Я боролась с бабочками в животе. Как только мы увидим, что аукцион завершился без каких-либо заминок, Моника, Исла и я сможем отпраздновать отлично выполненную работу.

Я провела рукой по своему винтажному серебристому платью. Оно принадлежало Джулии. Тонкий материал был усыпан крошечными сверкающими кристаллами, рукава украшены драпировкой из кристаллов, а сзади закреплены рядом аквамаринов. В ушах висели подходящие серьги, а волосы были уложены в элегантный шиньон, украшенный подвеской из аквамарина. Платье представляло собой декадентское произведение искусства, которое, безусловно, не было бы создано в наше время. Когда мы выбрали для сегодняшнего вечера тему арт-деко в честь происхождения семьи Дарлинг, я поняла, что оно идеально.

Эфраим смотрел на меня снизу лестницы.

— Вы великолепны, миссис Каллаган-Дарлинг, — его легкий тон скользнул по моей коже, как теплый бархат, когда он протянул мне руку.

Он выглядел сногсшибательно в своем белом смокинге, одновременно элегантный джентльмен и темный, таинственный человек, укрощающий ночные болота. Я улыбнулась и позволила ему проводить меня к гостям, заметив, как несколько женщин бросили в его сторону тоскливые взгляды.

— Как ты думаешь, сколько людей сейчас обсуждают наш скандальный брак по расчету? — спросила я, слишком увлеченная тем, как он смотрел на меня, чтобы заботиться о том, что говорили другие.

На его щеке появилась ямочка, и он притянул меня к себе, вливаясь в поток вальсирующих, кружившихся по танцполу. Наши тела двигались в идеальном, плавном ритме, пока Эфраим уверенно вел меня по залу.

— Пусть говорят, — ответил он. — Они так разволнуются, что потеряют контроль над своими ограничениями. Это может привести к грандиозному успеху вашего аукциона.

— Мне нравится ход твоих мыслей. — Я рассмеялась, мои мысли обратились к дедушке, когда мы покачивались под привязанными лентами фотографиями, океаном черно-белых воспоминаний. — Это удивительно выглядит.

— Твой дедушка оказал влияние на многих людей, — сказал Эфраим. — Хотя, думаю, он был бы немного ошеломлен всеми этими фанфарами.

— Думаю, кто угодно был бы, особенно из-за собственного поминального бала?

Он усмехнулся, и этот глубокий, легкий звук заставил меня улыбнуться.

За последние недели я обнаружила, что мне нравится смешить Эфраима, видеть, как маленькие морщинки собираются по краям его глаз, а веселье делает его зеленые глаза еще ярче. Это было мое самое любимое зрелище на свете.

Я крепче сжала его плечо.

— Из всех присутствующих здесь, — сказал он, — я, несомненно, больше всех обязан твоему деду. Полагаю, я должен сделать самое большое пожертвование.

— Правда?

Он наклонился и прижался поцелуем к моим губам, задержавшись на мгновение дольше, чем следовало.

— Совершенно точно.

— Эфраим?

— Да?

Мое сердце заколотилось в горле.

— А что, если я решу… что, если после всего, после этого года брака я не захочу уходить?

Его глаза потемнели, и он притянул меня ближе.

— Если ты когда-нибудь уйдешь от меня, жена, я приду за тобой. И верну тебя обратно. Пойми, Уитни Дарлинг. Ты моя. Ни один другой мужчина никогда не прикоснется к тебе. Не попробует тебя на вкус. Не будет любить тебя. Ты моя. И всегда была моей.

Мое сердце заколотилось, а на глаза навернулись слезы.

Я оторвала взгляд от его глаз, внезапно осознав, что если не отвлекусь, то потеряю контроль над собой и начну либо плакать, либо безудержно смеяться.

Эфраим лукаво усмехнулся, а затем, сжалившись надо мной, указал туда, где возле одного из десертных баров стояли Роза и Адель и угощали гостей.

— Твоя мама и тети, похоже, хорошо проводят время.

Я проследила за его взглядом. Адель была прекрасна, ее синяки были тщательно скрыты под макияжем. Мама стояла рядом с ними и наблюдала за вечеринкой, сияя от гордости так, как я не видела уже давно.

— Думаю, что как бы я ни противилась, им было полезно побывать в городе. Эддисон и Фрэнсису тоже. Я забыла, что у меня была двухлетняя отсрочка от Дарлинг-Хауса. Они были здесь все это время, принимая удары по мере их поступления.

— Так и есть, — сказал Эфраим. — Но никто из них не нес такого бремени, как ты. Я думаю, что их счастье связано с твоим возвращением домой. Ты вернула Дарлинг-Хаус к жизни. С проклятием или без. — Он погладил меня по щеке большим пальцем. — И это было смело.

— У меня не было особого выбора.

— Выбор есть всегда, любимая. — Его глаза прищурились, увидев что-то за моим плечом. Он приблизился к краю танцпола, заставив наш вальс внезапно прерваться.

Нежное прикосновение к моей руке заставило меня повернуться, и, как и во время нашей свадьбы, мой отец ждал, чтобы украсть меня для танца.

Он смущенно улыбнулся мне.

— Добрый вечер, Уитни.

Я вздрогнула.

— Папа, что ты здесь делаешь?

— Это потрясающая вечеринка, дорогая. Ты превзошла саму себя.

— Спасибо, — сказала я, придя в себя от шока, вызванного его присутствием. Неужели мама и тети уже заметили? — я думала, ты вернулся в Париж.

— Я не мог пропустить самое обсуждаемое светское событие сезона.

Я прищурила глаза. Моему отцу не было никакого дела до светских приемов.

— Кроме того, меня беспокоило то, как мы расстались прошлой ночью. Я был зол, — сказал он. — Не стоило срывать злость на тебе.

Оркестр снова заиграл, и мой отец вышел вперед, пренебрежительно кивнув Эфраиму, и вывел нас в центр зала.

Мы долго молчали, с механической легкостью двигаясь сквозь толпу, пока звучала музыка, приближаясь к концу. Я не пропустила взгляды, которые мы притягивали, сопровождаемые перешептываниями вне пределов нашей слышимости. Мама стояла рядом с Соломоном, и я не могла не заметить, как он протянул ей руку для поддержки.

Мой отец был человеком, вызывающим разногласия. Люди либо любили его, либо ненавидели.

Но никто не хотел столкнуться с его плохой стороной.

— Тебе не стоит беспокоиться, папа, — сказала я. — Мы с Эфраимом все ближе к тому, чтобы разобраться во всем этом. С тем, что произошло в этом доме. Ты не поверишь.

— О, я бы поверил. Я верю во все это. Вот почему проклинаю тот день, когда ты вышла замуж за этого человека и снова заточила себя здесь. Ты была так близка к побегу. Я бы нашел для тебя место в Париже, ты же знаешь. — Он крепче прижал меня к себе, его лицо было бесстрастным. — Все осуждают меня за то, что я бросил твою мать после смерти Сета. Но смерть действует на каждого из нас по-разному, Уитни. Кого-то она ломает, кого-то делает озлобленным, а кого-то, как ни странно, делает сильнее. — Он закружил меня в финальном аккорде, когда музыка смягчилась и затихла. — Ты, моя дорогая, стала сильной.

Отец прошел со мной по залу в ту сторону, где стоял Эфраим и смотрел на нас. Эванджелин стояла рядом с ним, наклонившись к нему и что-то шепча ему на ухо.

Я глубоко вздохнула, напомнив себе, что время, проведенное Эфраимом с ней, было мимолетным. Но то, что она стояла так близко к нему, и ее пышные волны волос ниспадали по стройной обнаженной спине, едва прикрытой черным платьем, облегавшим ее изящные изгибы, заставляло меня нервничать.

Выглядела ли я когда-нибудь настолько ухоженной?

Я не пропустила, как отец оценил стройную женщину, когда мы подошли к ней.

— Эванджелин, — сказала я. — Как приятно видеть вас здесь.

Она слабо улыбнулась.

— Уитни. Я тоже рада вас видеть. Какое скромное платье.

— Спасибо, — сказала я, погладив рукой бесценное платье, которое было каким угодно, но не скромным.

— Это винтажное платье от Шанель, — сказал Эфраим с кривой улыбкой. — Подарок от Коко самой Джулии Дарлинг. — Эфраим взял меня за руку и притянул к себе. — Как историк, вы, должно быть, находите такие вещи потрясающими.

— Конечно, — покраснела Эванджелин, затем изогнула бровь правильной формы. — Это удивительно.

Мой отец прочистил горло.

— Уитни, познакомь меня со своей прекрасной подругой.

— Папа, это Эванджелин Уокер. Эванджелин, это мой отец, мистер…

— Уитни, боже мой, ты можешь в это поверить? Ты когда-нибудь видела такой впечатляющий гала-вечер? — голос Моники прорвался сквозь все представления, когда она схватила меня за руку и потащила прочь от Эфраима. — Мы справились.

Я бросила взгляд молчаливого извинения на отца, который уже вовсю знакомился с бывшей девушкой Эфраима.

В глазах Эфраима плясал плохо скрываемый смех.

Я проглотила свой дискомфорт и позволила Монике, одетой в черное платье в стиле свободных девушек 20-х годов и атласные перчатки длиной до локтя, подтащить меня к одной из башен с шампанским, где она взяла два хрустальных бокала и протянула один мне.

— Только представь, сколько денег будет собрано. Столько детей будут благословлены смертью твоего дедушки. Это так поэтично, ты не находишь?

Я почти задохнулась от глотка шампанского. Я бы так не сказала, но, как ни странно, она была права.

— Спасибо за все твои усилия, Моника. Наследие Алистера Дарлинга, безусловно, будет жить благодаря художникам, финансируемым сегодня.

В ее глазах промелькнули эмоции, которые я не смога разобрать.

— Наше наследие — это действительно все, что у нас есть в конечном итоге, не так ли?

— Уит, это шампанское просто не может не понравиться, — взволнованный голос Ислы заставил меня повернуться. Она сияла в зеленом вечернем платье, ее длинные светлые волосы были закручены в локоны, перекинутые через плечо.

— Ну, так и должно быть, раз уж твой брат его предоставил.

Она усмехнулась.

— Он хотел присутствовать. Но не смог отложить свою поездку в Италию.

— Ты не можешь его винить, — сказала Моника. — На его плечах лежит большая ответственность, ведь он в одиночку управляет семейной империей.

Исла пожала плечами.

— Я так не думаю.

— О, я уверена, что он чувствует это сильнее, чем ты, будучи первенцем. — Она сделала большой глоток своего напитка. — Девушки, извините меня. Похоже, прибыл один из моих музейных контактов.

— Конечно, — сказала я, отойдя в сторону.

Моника ушла, на ее красных губах играла профессиональная, приятная улыбка.

— Ну, это было неловко, — Исла ободряюще положила руку мне на плечо. — Никогда не могу понять, нравлюсь я ей или нет. Она, наверное, одна из самых зажатых собеседниц, которых я когда-либо встречала.

— Я думаю, что ты ей нравишься, — заверила я ее. — Она ошеломлена.

Исла подняла бровь, но не стала спорить.

Рука Эфраима легла на мою спину, и я расслабилась, прижавшись к нему.

— Пойдем, — прошептал он мне на ухо. От прикосновения его щетины к моей коже маленькие искорки удовольствия пробежали по пальцам ног. — Я еще не закончил танцевать с вами, миссис Каллаган-Дарлинг.

Исла захихикала, и я не была уверена, от чего появились розовые пятна на ее щеках — от смущения или от шампанского.

— Прошу нас извинить, — сказал Эфраим и повел меня обратно на танцпол.

Мы танцевали бесконечно.

Я наслаждалась тем, как уверенно лежала его рука на моей спине, как он вел нас, словно мы парили, легко и беззаботно, над черно-белым мрамором. Люстры над нами сверкали, как золотые звездочки, завораживая своей красотой. Они шептали мне прекрасные вещи, обещания легкой судьбы и детей. Мы кружились по кругу, одну мелодию за другой, тоскливые звуки виолончелей и скрипок, арф и фортепиано ложились на сцену в гипнотическом вечернем ритме.

— Так приятно насладиться вечером с тобой, — сказал он. — Без всяких проклятий, призраков и тайн.

— Не говори раньше времени, — предупредила я.

Он рассмеялся и проводил меня к краю танцпола, после чего снял смокинг и перекинул его через спинку стула.

— Здесь стало тепло. Прогуляйся со мной по террасе?

— Встретимся там, — сказала я, указав на туалетную комнату.

Он кивнул и шагнул к стене со стеклянными дверями, выходящими в сад.

— Не задерживайся.

Через несколько минут я вышла из туалетной комнаты.

— Уитни. — Появившаяся из ниоткуда Эванджелин взяла меня за локоть.

— Наслаждаешься вечером? — спросила я, сразу же раздражаясь.

Она накрутила каштановый локон на тонкий палец.

— Настолько, насколько можно было ожидать. Признаюсь, странно наблюдать, как человек, с которым я так недавно была близка, женат на другой женщине. — Она окинула меня взглядом, тонкие черты ее лица вытянулись. — Саванна может показаться мегаполисом, но на самом деле это маленький город. Город сплетников.

— Ты пытаешься что-то выяснить?

— Слухи. Новостные статьи. — Ее красные губы расплылись в лукавой улыбке. — Вполне логично, что ваш брак с Эфраимом — всего лишь деловая договоренность. За все месяцы, что мы с твоим мужем провели вместе, он ни разу не упомянул о тебе.

Я почувствовала, что мои щеки покраснели, но все равно передернула плечами и нацепила на лицо свою самую снисходительную ухмылку.

— За все время, что мы женаты, он тоже ни разу не упомянул о тебе.

— Поверь мне, Уитни, я не ревную. Насколько понимаю, вы оба созданы друг для друга.

Ложь. Я никогда не видела более завидующей женщины.

— Спасибо, — сказала я. — За комплимент. — Телефон завибрировал в моей сумке, и я молча поблагодарила Бога за то, что кто-то прервал наш разговор. Я вытащила телефон из сумки. — Прошу меня извинить. Это Эфраим.

Эванджелин жестко улыбнулась и ушла прочь.

Выдохнув, я посмотрела на светящийся экран в своей руке.

Сообщение от Эфраима.

Нужно встретиться. В стекольной мастерской.

Это насчет бриллианта.

Глава 28

Уильям Дарлинг | 1930 г.

Белое платье Джулии сверкало в теплом свете дюжины люстр Дарлингов, висевших над бальным залом, и каждая из них шептала мне, создавая какофонию радостного торжества. Зал гудел от бурной болтовни наших именитых гостей, а оркестр увлекал празднующих в безумные танцевальные волны. Это была масса блестящих, восторженных от шампанского тел, слишком счастливых, чтобы помнить о предшествующих тяжелых годах.

Первая большая вечеринка после того, как все вокруг стало черным, печальным и безнадежным. Это был золотой катализатор, момент, которого все ждали, хотя и не знали об этом. Взошла новая заря, и я, как Король-Солнце, танцевал всю ночь напролет в своем собственном Версале на берегу моря.

— Ты прекрасна в своем жемчуге, дорогая.

Джулия лукаво улыбнулась мне.

— Наверное, это все из-за танцев.

Я опустил взгляд на ее живот, совершенное свидетельство нашей страсти и открывающейся перед нами новой главы.

— Ты никогда не была так прекрасна.

— Обещай мне, что наше будущее больше никогда не будет неопределенным.

Я наклонился и поцеловал ее губы.

— Я сделаю все, чтобы это было так.

Ее глаза засияли.

— Полагаю, этого достаточно.

Наше внимание привлекла суматоха у входа в бальный зал. В дверь, пошатываясь, вошел мужчина в костюме цвета слоновой кости, его золотистые волосы волнами рассыпались по плечам.

— Что он здесь делает? — задохнулась Джулия.

— Он, должно быть, услышал о вечеринке.

Она нежно провела рукой по своему животу.

— Уильям, от него одни неприятности.

— Пойди выпей чего-нибудь прохладительного. Я отведу Горация в оранжерею и провожу его через черный ход, так его гордость не будет слишком уязвлена.

— Гордость? Да какая у него может быть гордость сейчас?

Я пожал плечами.

— Он жив, значит, где-то она должна быть.

Джулия повернулась, чтобы уйти, но Гораций окликнул ее, когда приблизился к нам, заставив ее остановиться и взять меня за руку.

Я натянуто улыбнулся ему, когда он неуверенно встал перед нами, от него несло бурбоном.

— Ты не хочешь пригласить меня на свою вечеринку, Джулия?

— Мы с тобой оба знаем, что ей нечего тебе сказать, — огрызнулся я, обратив внимание на повышенное внимание, которое мы уже привлекли.

— Она не должна воспринимать все так серьезно. Это был всего лишь момент страсти.

Джулия напряглась, и я облизнул губы, готовясь к волне нарастающего гнева.

— Гораций, почему ты здесь?

Он пренебрежительно махнул рукой.

— Уверен, мы оставили все произошедшее в прошлом. Мы же братья, Уильям. Посмотри на сверкающее шоу вокруг тебя. Ни один квадратный дюйм этого не существовал бы, если бы не я.

— Боюсь, это спорный вопрос.

Гораций уставился на меня, выглядя искренне оскорбленным.

— Может быть, нам стоит поделиться историей и устроить дебаты по этому поводу? — он указал на группу дам, внимание которых привлек своим появлением.

Я схватил его за рукав.

— Брат, — подошла Лейла, ее лицо было очень спокойным, но по выражению глаз я понял, что она прекрасно разобралась в щекотливой ситуации. Она обняла брата и улыбнулась ему со смесью опасения и глубокой привязанности. — Как приятно видеть тебя здесь сегодня вечером.

Гораций усмехнулся и притянул Лейлу к себе поближе.

— Я бы ни за что не пропустил эту встречу, — просиял он. — Ты просто мечта, любовь моя.

Лейла покраснела, ее глаза метнулись к женщинам, которые все еще изучали наше общение с Горацием.

— Мы должны выйти на веранду, чтобы подышать воздухом.

— Извините, мистер Дарлинг. — К нам подошел молодой человек в черном костюме, на шее у него висел фотоаппарат. — Могу я сфотографировать вашу группу, сэр? Я делаю снимки для «The Daily Morning».

Джулия улыбнулась ему и сжала мою руку.

Я сухо кивнул.

— Замечательно. Встаньте поближе друг к другу, — проинструктировал молодой человек, поставив нас так, чтобы мы стояли бок о бок, а мы с Горацием — в центре. — О, да, это прекрасно. Материал, достойный первой полосы.

— Спасибо, сынок, — сказал я, когда молодой человек пожал мне руку и ушел.

Я повернулся к Горацию, чьи налитые кровью глаза изучали округлившийся живот Джулии. Я вежливо взял его за локоть.

— Мы с тобой в зимний сад. Сейчас же.

Белое платье Джулии развевалось вокруг ее ног, когда она выбежала на освещенную люстрами площадку второго этажа зимнего сада. Мерцание десяти тысяч стеклянных кристаллов отбрасывало пляшущие тени на ее лицо, когда она смотрела на нас с Горацием.

Я скрипнул зубами от досады. Слишком долго не возвращался в бальный зал.

Я старался быть терпеливым с Горацием, позволив ему рассказывать мне о своих приездах и отъездах, о своем новом бизнес-предприятии, которое он собирался открыть в заброшенном складе, обнаруженном им на Ривер-стрит.

Только ему нужны были дополнительные средства.

В дополнение к тем тысячам долларов, которые он получил и быстро растратил с тех пор, как я разрешил ему пользоваться моими квартирами в городе.

Я ему отказал.

И теперь он был не только пьян.

Он был зол.

— Любовь моя, — воскликнул Гораций, — присоединяйся к нашей маленькой встрече. Ты должна убедить своего мужа. Он должен понять.

— Мне больше нечего сказать, Гораций, — мягко произнесла Джулия. — Мы и так помогли тебе больше, чем следовало. Пришло время птице улететь из гнезда. Иди и сделай что-нибудь сам. Сделай это для Лейлы.

Гораций поднял дрожащий палец, его румяные щеки пылали.

— Ты мне должна. Я освободил тебя от нашей сделки, Джулия, и ты мне должна.

— Сделка? — волна ужаса захлестнула меня. — Джулия?

Гораций обернулся и посмотрел на меня.

— Мой бедный Уильям, ты не знаешь, да? Действительно не догадываешься, — чеширская ухмылка расплылась по его лицу. — В обмен на твое освобождение из тюрьмы восемь лет назад твоя восхитительная жена согласилась отдаваться мне. Раз в неделю, когда мы только приехали в Саванну. Как и в ту первую ночь на корабле. Я из тех, кто ценит красоту.

Сердце заколотилось о ребра.

— Ты лжешь.

Гораций продолжал улыбаться.

— Убеждай себя в чем хочешь.

Я посмотрел на Джулию, ожидая увидеть возмущение, но ее щеки пылали.

Это была правда.

О, Боже. Это была правда.

Мое зрение расплылось, когда я, шатаясь, сделал шаг к ней, а затем в моих глазах начало двоиться.

— Я обратилась к ним за помощью, — оправдывалась Джулия. — Я не знала никого другого. У меня не было другого способа спасти тебя, — всхлипывала она. — Дорогой, он не оставил мне выбора.

— Твоя жена действительно верная женщина. Она довольно сильно плакала первые пару раз, когда я брал ее, — промурлыкал Гораций, сверкнув глазами. — Но даже так не было неприятно.

— Я убью тебя, — прорычал я, сжав кулаки.

— Боюсь, что, несмотря на мое состояние, я слишком хорошо известен, чтобы меня убивать. Ты бы не оставил свою жену и ребенка разоренными и одинокими. Гораздо лучше уладить это как цивилизованные люди. Отдай мне то, что мне причитается. Отплати мне за то, что я подарил тебе эту жизнь, и больше ты меня никогда не увидишь.

— Ты забыл, где ты меня нашел. Я далеко не цивилизованный человек. — Я потянулся к пистолету, висевшему у меня за спиной.

— Уильям! — закричала Джулия.

Гораций бросился на нее и схватил за руку, притянув к себе на верху лестницы. Он обхватил ее лицо и крепко поцеловал в губы, а затем, нахмурившись, посмотрел на меня.

— Ты не будешь стрелять в свою беременную жену. Убери пистолет.

— Отпусти ее. — Пот струился по моей спине. Кровь шумела в ушах, искривляя мир под странным углом. — Мы с тобой решим этот вопрос на улице.

Гораций уставился на меня, как будто обдумывал вызов, но затем притянул Джулию ближе, крепко обхватив ее за талию.

— Я обещаю тебе это, — прорычал я. — Ты пропащий человек. И уже получил от меня все, что мог.

Гораций напрягся.

— Я здесь не для себя, Уильям. Дело в Лейле. Она больна, она… — он заколебался, выглядя неожиданно уязвимым. — Она беременна и ни в чем не виновата. Уильям, ты же разумный человек.

— Разум покидает человека, когда он узнает, что его друг изнасиловал его жену.

Гораций неловко сдвинулся с места.

— Честность — самая чистая форма лести, Дарлинг.

Я покачал головой.

— Ты неправильно понял эту фразу. Это подражание. — Я сделал шаг к нему, мои пальцы сжались на курке. — Подражание — вот самая чистая форма лести. И я подражал тебе, не так ли? Я сделал это так хорошо, что стал тобой. Я заменил тебя.

Лицо Горация стало каменным. Он дернул Джулию за руку, заставив ее вскрикнуть.

Я сделал шаг ближе.

— Думаешь, что ты слишком важен, чтобы исчезнуть? В этом городе нет никого важнее меня. И ты сделал меня таким.

— Отдай мне то, что должен. Сейчас же, черт возьми, или, клянусь, я тебя погублю, — прорычал Гораций. — Я расскажу им всем, где я тебя нашел. В тюрьме, покрытого грязью и дерьмом. Я скажу им, что твоя жена — шлюха.

— Ничего ты им не скажешь.

Я выстрелил из пистолета.

Он выстрелил, как пушка, сотрясая стеклянные стены зимнего сада и заставив дрожать люстры.

Гораций отшатнулся назад, выпустив Джулию. На его левом плече расцвело ярко красное пятно.

Джулия бросилась ко мне, но, несмотря на шок, Гораций рванулся вперед, схватил ее сзади за руку и одним плавным яростным движением швырнул вниз по лестнице.

Ее испуганный крик отозвался пронзительным и ужасным эхом, а затем раздался резкий, тошнотворный звук — она ударилась о мрамор, прежде чем скатиться вниз по ступенькам.

Я помчался за ней, быстрее, чем могли двигаться мои ноги, наполовину скользя, наполовину падая при спуске. Я настиг ее, когда она скатилась на пол.

Соломон уже стоял на коленях рядом с ней, его глаза пылали.

— Я все видел, Уильям.

Я обхватил дрожащую Джулию руками.

С ее губ сорвался мучительный вопль. Она свернулась в позу эмбриона, обхватив руками живот.

— Наш ребенок, — всхлипывала она. На мраморном полу под ней растекалась лужа красной крови, пачкая ее белое платье.

— Что мне делать? — я откинул с лица ее золотистые волосы. — Джулия?

— Мне так жаль, дорогой, — слеза прочертила неровную дорожку по ее щеке, губы дрогнули, приоткрылись, запнулись на каком-то полуслове, прежде чем ее глаза плавно закрылись.

— Джулия. — Мой голос оборвался на ее имени, когда тело жены обмякло в моих объятиях. — Джулия!

Приглушенное дыхание Горация донеслось до моих ушей. Словно в трансе, я повернулся и увидел, как он, пошатываясь, идет к нам, его лицо было пепельным.

— Дарлинг, она…

Я поднял пистолет и выстрелил Горацию Леру прямо в лоб.

На его лице отразилось удивление, на мгновение перехватило дыхание, после чего он рухнул на колени и безжизненно свалился с лестницы.

— Черт возьми, Уильям, — пробурчал Соломон, поднявшись на ноги. — Черт, я не виню тебя.

Я застыл, глядя, как Соломон схватил Горация за плечи и потащил его обмякшее тело вниз по последним двум ступенькам и по полу зимнего сада. Я старался не смотреть на зияющую дыру в голове Горация. Но мой взгляд снова и снова возвращался к нему, и те секунды, которые потребовались Соломону, чтобы дотащить его до ближайшей кладовки с садовыми принадлежностями, показались мне вечностью.

«Дарлинг, разбита», — шептало стекло, его бесплотный голос торжественно и трепетно звучал в моем сознании. «Разбита». Люстры раскачивались взад-вперед, надо мной. Самая большая, мое самое прекрасное творение, задрожала, запустив в робкий безумный танец тысячи крошечных стеклянных бусинок и мерцающих кристаллов.

Ошеломленный, я поднял Джулию на руки.

Мы с Соломоном взбежали на два лестничных пролета и ворвались в холл. Звуки бального зала, находящегося в двадцати метрах от нас, отдавались в ушах гулким эхом.

— Она теряет ребенка, — сказал Соломон. — Доктор Соррел здесь. Я позову его. Незаметно. Отнеси Джулию в свою спальню. Если кто-нибудь увидит вас, она споткнулась и упала с лестницы.

Я кивнул, борясь с паникой, которая грозила выплеснуться на поверхность.

— Как только доктор придет, я пойду уберу кровь, найду висячий замок и запру кладовку. Уильям, что бы ни случилось, никто не должен туда входить.

— Соломон, — прошептал я, мой голос дрожал. — Соломон, пожалуйста, если ты меня любишь…

— Никто никогда не узнает. — Он сжал мое плечо, повернув меня в сторону нашей с Джулией спальни. — Я клянусь. А теперь очнись, Уильям. Время не терпит отлагательств.

Кивнув в знак благодарности, я повернулся и помчался по коридору, кровь Джулии багровыми струйками стекала по моему предплечью.

Наша дочь, Пенелопа Джулия Дарлинг, родилась на небесах в два часа тридцать минут ночи под раскаты грома. Ее милая головка была покрыта светлыми волосами, как у ее матери.

Я отрезал три локона, чтобы сохранить их навсегда.

Джулия очнулась вскоре после этого, и ее руки потянулись к ребенку.

Я не смог отказать.

Она прижимала к себе крошечного младенца и плакала. До тех пор, пока я не подумал, что она может умереть от рыданий. А потом она посмотрела на меня с болезненной любовью, и горем, и чем-то еще, что слишком сильно напоминало мне стыд.

— Принеси мне его бриллиант, — прошептала она.

— Что?

— Он ведь умер, не так ли? — ее глаза были пусты. — Ты убил его?

— Да, любовь моя. Я убил его.

Джулия кивнула.

— Принеси мне бриллиант. Он забрал то, что значило для нас больше всего на свете. Я заберу у него то же самое. И я переступлю через него, как будто это не более чем кусочек угля.

— Джулия.

— Принеси его сюда, Уильям. И нужно сфотографировать меня с Пенелопой, прежде чем мы…

Я бросился к ней, когда ее слова затихли, а дыхание прервалось от новых волн страдания.

— Я готов отдать все это. Все, что мы построили, чтобы вернуть ее тебе, — прошептал я. — Все это. Ради тебя. — Мышцы в моей груди болели, и быстрая дробь в висках совпадала с биением моего сердца. — Но сейчас не время для мести. Если кто-то узнает, что бриллиант у нас, это будет конец для нас.

— Когда же наступит время? — всхлип сорвался с ее губ, когда она прижалась щекой к мягкой, как перышко, головке Пенелопы.

Охваченный гневом, я вцепился руками в ткань рубашки, пока тонкий летний материал не разорвался, а зубы стиснул с такой силой, что в висках запульсировала боль.

— Мне так жаль, дорогой, — прохрипела она между рваными всхлипами. — Мне так жаль.

Я нежно обнял ее.

— Это не твоя вина, — успокаивал я. — Я во всем виноват. Это я должен нести этот груз. Ты не виновата. И никогда не будешь.

Она склонила голову. По ее щекам уже бежали свежие слезы.

— Где Соломон?

— Он пригнал лодку. — Лодку, направляющуюся на кладбище Бонавентура. — Нам нужно спрятать концы в воду, пока бушует шторм и никто не видит.

Она кивнула.

— А Гораций?

— В кладовке у подножия лестницы в зимний сад. Пока что.

— Его будут искать везде. Как только выяснится, что он пропал, полиция перероет этот остров и всю Саванну вдоль и поперек.

Она была права.

Но Гораций тоже когда-то был прав. Если я и был в чем-то талантлив, то только в том, чтобы следовать интуиции.

Наша драгоценная, навечно уснувшая Пенелопа. Ее похороны будут частными. Мы с матерью будем держать ее близко. Рядом с нерушимой любовью ее родителей и пристальным взглядом стекла, свидетельствующего о ее истории.

Я нежно поцеловал изящную золотистую головку Джулии.

— У нас с Соломоном есть план, моя дорогая. Можешь быть уверена: есть одно место, где никто не посмеет искать Горация Леру.

Глава 29

Уитни Дарлинг

Торжественные огни гасли позади меня, когда я удалялась от Дарлинг-Хауса. Сильный, холодный ветер завывал над болотом, свистел и ревел в бесконтрольном безумии, как банши, плывущий по бескрайней черноте.

Я провела ладонями по голым рукам, жалея, что не потратила лишние несколько минут на то, чтобы захватить куртку из прихожей. Но о погоде я почти не думала, когда вышла из бального зала и помчалась через лужайку, за цветник, туда, где ухоженное великолепие заканчивалось, а дикая земля уступала место болотной траве и воде.

Теперь впереди, в лунном свете, виднелась стекольная мастерская, а в окне мерцало тепло единственной свечи.

Я наполовину споткнулась, наполовину взбежала по деревянным ступеням, материал платья Джулии цеплялся и путался, обмотавшись вокруг моих лодыжек на ветру, как будто она сама пыталась замедлить мое продвижение.

Сердце заколотилось, когда я взялась за ручку двери, а в голове зазвучал текст Эфраима.

Нужно встретиться. В стекольной мастерской.

Это насчет бриллианта.

Неужели он нашел его?

Волнение подстегивало мои шаги.

Мимо окна пронеслась тень, мелькнули белые тусклые волосы.

Джулия. Она тоже была здесь.

Я широко распахнула дверь.

— Эфраим, почему…

Мои слова замерли, встреченные серой тишиной пустой комнаты.

Только мерцающее пламя свечи говорило о том, что здесь недавно был кто-то еще.

— Эфраим?

Тишина.

— Эй? — я шагнула в темную студию и подошла к центральному столу, достала из клатча телефон, чтобы набрать номер Эфраима. Звонок сразу же перешел на голосовую почту.

Я опустила взгляд на стол, освещенный свечами. На столе лежали фотографии, которые я изучала вчера вечером, только теперь они были расположены по-другому. В центре лежала фотография Уильяма и Джулии вместе с Горацием Леру и его сестрой. Я задохнулась, когда подошла, выронив телефон. Кто-то черными чернилами закрасил лица Джулии и Уильяма, следы пера были глубокими и яростными.

Я долго, как парализованная, смотрела на фотографию, ледяные иглы ужаса ползли по позвоночнику.

— Мою прабабушку звали Лейла.

Я обернулась на голос.

— Моника.

— Красивая женщина на той фотографии. Ее звали Лейла. — Моника вышла из тени рядом с пианино.

— Почему ты не на вечеринке? — спросила я, притворившись спокойной.

Взрыв на улице заставил меня напрячься.

Грандиозный финал гала-вечера. Пятнадцатиминутный фейерверк.

Моника настаивала на том, чтобы мы закончили с шумом.

— Как раз вовремя, — сказала она, указав на сверкающее небо за окном. — Я так волновалась, как мне вытащить тебя сюда, подальше от твоего высокомерного мужа. Но потом он ушел и оставил свой смокинг без присмотра. С телефоном в кармане, не меньше. — Она покачала головой. — Он сделал это слишком легким. Я почти чувствую себя виноватой. Как ты думаешь, он уже понял, что тебя нет? — она подняла телефон Эфраима с пианино, затем уронила его на пол и разбила ногой.

Она сделала шаг ко мне, ее улыбка не касалась глаз. Ее волосы были спутаны, а изысканное платье забрызгано грязью и порвано по подолу. Она сняла свои элегантные атласные перчатки и теперь возилась с грязной повязкой на руке, выкручивая запястье под разными углами.

Она заметила, что я наблюдала, и ее улыбка превратилась в гримасу.

— Я сильно поцарапалась, раскапывая ту могилу. Как потом выяснилось, это не стоило таких усилий. — Она пожала плечами. — Бриллианта там не было. Но ты ведь знала об этом, не так ли, Уит?

— Моника, это не то, что ты думаешь, — сказала я.

— Нет, это не то, что ты думаешь! — ее лицо окрасилось в ярко-красный цвет, но она провела рукой по волосам и заставила себя улыбнуться. — Должна признать, что для меня было неожиданностью найти останки моего пропавшего предка под именем Пенелопы. Я могла бы заявить о находке Горация Леру, если бы сама не совершала преступления.

Я переместилась на пятки, пытаясь оценить, сколько шагов отделяло меня от побега, когда дверь с грохотом распахнулась и ударилась о стену, заставив дрожать выставленные на обозрение стеклянные заготовки. Внутрь ввалилась Исла с пепельным лицом. Ее глаза нашли мои, и в тот же миг я поняла, что она следила за мной. Она была снаружи и подслушивала. И слышала все признания Моники. Это было написано на ее лице.

— Уитни, вот ты где! Все тебя ищут, — она неловко улыбнулась и протянула мне руку. — Пойдем, ты нужна в доме.

— Добро пожаловать на нашу частную вечеринку, — промурлыкала Моника, как будто она действительно была хозяйкой эксклюзивного мероприятия. Она нагнулась и достала из кобуры на бедре пистолет. — Я надеялась, что ты придешь.

Исла демонстративно проигнорировала ее, жестом пригласив меня присоединиться к ней у двери.

— Эфраим здесь. Пойдем встретимся с ним на улице.

Я уставилась на свою подругу. Неужели она не заметила пистолет, которым Моника махала в ее сторону? Была ли Исла в шоке?

Была ли я в шоке?

Я напряглась, борясь с дрожью, от которой у меня застучали бы зубы, если бы я поддалась ей.

Исла сделала еще один шаг ко мне.

БАНГ.

Я закричала. В ушах зазвенело, тело содрогнулось, и я уперлась коленями в каменный пол, а Исла рухнула на землю рядом со мной.

Ее руки сжались на бедре. Между пальцами сочились густые струйки крови. Ее глаза, широко раскрытые, голубые и полные боли, встретились с моими.

Моника вздохнула.

— Уф, простите за это. Я ужасно стреляю. Всего пятнадцать футов^16, а я промахнулась. Она снова подняла пистолет.

— Моника, нет!

Исла подняла в воздух беспомощную окровавленную руку, когда раздался еще один выстрел, сопровождаемый взрывом фейерверка на улице. С губ Ислы сорвался гортанный вопль, и она без сил рухнула на пол, на ее плече расплылось свежее пятно крови.

— Черт, — воскликнула Моника. — Честно, я тренировалась. В третий раз точно получится.

Я с воплем бросилась на нее, но Моника уклонилась, размахивая пистолетом в мою сторону.

— Она истечет кровью до того, как прибудет помощь. Самое милосердное — избавить ее от страданий.

— Моника! — раздался от двери крик Эфраима.

Мы обе повернулись, чтобы посмотреть на него.

Мое сердце подпрыгнуло в горле.

Он тоже держал в руке пистолет, направленный на Монику.

— Эфраим, мы тебя ждали, — сказала Моника, пригласив его войти.

— Брось пистолет, и я позабочусь о том, чтобы ты получила необходимую помощь, — сказал Эфраим со смертельным спокойствием.

Моника захихикала, ее глаза расширились от восторга.

— Я никуда не уйду, пока не получу то, что мне причитается.

— Что ты имеешь в виду? — спросила я, ненавидя отчаянную дрожь в своем голосе.

— О, Уитни. Не притворяйся, что не знаешь.

— Бриллиант?

— Да, бриллиант, — выплюнула она слова. — Но это гораздо больше, чем просто бриллиант, не так ли? Это то, что твоя семья отняла у меня. Это жизнь, которая должна была быть у меня. Жизнь, которую ты у меня украла.

Эфраим вошел в комнату и, присев на корточки рядом с Ислой, прижал пальцы к ее горлу. Он поморщился.

Боже, пусть она будет жива.

— Все это время это была ты, — обвинила я. — Ты ворвалась в дом во время похорон. И это ты разнесла стеклянную студию в ту ночь.

— Конечно, — улыбнулась она. — Но не надо меня разочаровывать, Уитни. Я сделала гораздо больше. Вы все считали, что Алистер сломал шею, споткнувшись. Его шея была сломана еще до того, как я столкнула его с лестницы. Я вытолкнула лестницу из-под ног Калеба в тот день, когда он застал меня в кабинете Алистера. И Адель. Она слишком наблюдательна для своего собственного блага и слишком упряма, чтобы умереть. Настоящая стальная магнолия, надо отдать ей должное.

У меня задвоилось в глазах и внезапно затошнило. Все они убиты. Она убила моего деверя. И дедушку. Человека, который вырастил ее, научил стеклодувному делу и бизнесу, принял ее в нашу жизнь, как до этого принял ее мать.

— Дедушка любил тебя, — прошептала я. — Наши семьи любили друг друга на протяжении многих поколений.

Ее глаз дернулся.

— Нет. Моя семья работала на твою на протяжении многих поколений. Мы были чертовски полезны, Уитни.

— Как ты попала в дом и вышла из него? — оборвал Эфраим. — На остров и с острова?

— Я никогда не уезжала, — гордо сказала она. — Ты знаешь, сколько скрытых пространств между стенами в Дарлинг-Хаусе? Сколько маленьких потайных щелей? Я могла приходить и уходить, когда мне заблагорассудится, и никто из вас, глупых суеверных идиотов, ничего не знал. Я распоряжалась всем домом.

— Моника, — прорычал Эфраим. — Опусти пистолет. Мы разберемся с этим, как цивилизованные люди.

Маниакальная ухмылка исказила ее напряженные черты, ужасающие в мерцающем свете свечи.

— Я имею право, — прошептала она, обхватив пальцами прядь волос и накрутив ее так, что я подумала, что она ее вырвет.

Эфраим шагнул ко мне, словно намереваясь взять меня за руку, но Моника бросилась вперед, прижав пистолет к моему лбу.

Мое сердце остановилось.

Эфраим застыл, не сводя с меня взгляда.

Слезы выступили в моих глазах, затуманивая зрение. Я знала, что если вернусь сюда, в Дарлинг-Хаус, то умру. Но я никогда не думала, что это будет так.

— Брось оружие, Эфраим, — рявкнула Моника. — Я не зря проделала весь этот путь.

Эфраим медленно опустился на колени и положил пистолет у своих ног.

— Пни его мне, — потребовала Моника.

Эфраим сделал то, что она просила, убийственно нахмурившись.

— Ты понимаешь, что уже сделала два выстрела. Скорее всего, за этими окнами стоят пять охранников, каждый из которых целится тебе в голову.

— Сомневаюсь, учитывая все эти фейерверки, но если это так, то будем надеяться, что у них есть мозги. Они выстрелят в меня, и Уитни умрет, — хмыкнула Моника. — А теперь, кто из вас скажет мне, где спрятан этот проклятый бриллиант?

— Моника, — прошептала я. — У нас его нет. Если ты так внимательно следишь за нами, то должна это знать.

— Ты, глупая дура! — топнула она ногой. — Все это должно было быть моим. Джулия любила Горация. А он любил ее. Это Уильям разлучил их. Это Уильям совершил убийство и украл наследие моей семьи. — Она взмахнула пистолетом над головой, указав на великолепную, сверкающую люстру Уильяма. — Либо Лейла так и не поняла этого, либо ей было все равно. Но мне не все равно, и я забираю свое обратно.

За пианино мелькнуло белое платье.

Джулия.

Низкий стон, звук страдающей женщины, эхом прокатился по студии.

Я посмотрел на Ислу. Она все еще лежала без сознания.

Стон раздался снова, но ни Моника, ни Эфраим его не услышали.

Большая люстра Уильяма плавно покачивалась на своей цепи. Сотни фунтов выдувного стекла и кристаллов, сверкающих в свете свечей, покачивались взад-вперед, взад-вперед.

Посмотри на люстру.

Стекло помнит.

Снаружи ветер доносит тихий звук детского плача.

Посмотри на люстру.

Внезапно у меня закружилась голова, и я прижала руки к холодному полу. Я замерла, задыхаясь, когда мой палец коснулся знакомой крошечной буквы «П», вырезанной на камне.

— Уитни, — прошептало стекло.

По щеке скатилась слеза, и я провела пальцами по надписи, мысленно наблюдая, как все детали плавно встают на свои места. Сколько раз я оказывалась именно в этом месте?

— П — преданность.

— П — это потребность, — люстра Уильяма произнесла слова моего деда, которые он использовал, чтобы преподать нам с Сетом бесчисленные уроки здесь, в этой студии, истинном фундаменте наследия семьи Дарлинг.

Я напряглась, готовясь к откровению, которое, как я знала, должно было произойти.

— П — Пенелопа.

Все это время.

Здесь Уильям и Джулия спрятали свой секрет. Здесь они упокоили Пенелопу вместе с заветным бриллиантом Горация. Единственная улика, которая могла стать их погибелью.

Я перевела взгляд на Эфраима, но его взгляд был прикован к Монике.

— Как ты узнала обо всем этом? — спросил он, явно пытаясь отвлечь ее, приближаясь ко мне.

— Ее глупый брат умер, — прорычала она. — Уитни была слишком расстроена, чтобы помочь своей бедной матери подготовиться к похоронам. Поэтому, как всегда, за дело взялась я. Однажды мы перебирали старые альбомы, и там была фотография, на которой сидела Джулия со своим маленьким ребенком, поставив ногу на бриллиант моей семьи. Я поняла это сразу, как только увидела. Легенда, о которой мне не разрешалось говорить. Чтобы не оскорбить Дарлингов. — Она повернулась, прохаживаясь взад-вперед между нами и полировальной скамьей позади нее. — Я начала расследовать. Всегда на много шагов впереди тебя, Уит.

Я подалась вперед, так близко к пистолету Эфраима, что если бы я двигалась достаточно быстро, то могла бы протянуть руку и взять его.

Эфраим бросил напряженный взгляд в мою сторону, его глаза потемнели, а зеленые глубины говорили мне о тысяче вещей одновременно.

Что все будет хорошо.

Что я не должна бояться.

Что он любит меня.

— Алистер следил за мной. Я должна была избавиться от него, — вздохнула Моника, повернувшись ко мне с видом притворного раскаяния. — Мне было больно это делать. Я хочу, чтобы ты знала. — Она снова подняла пистолет, нацелив его на голову Эфраима. — Так же, как и это, мне тоже будет больно.

Выстрел потряс стропила.

Я закричала, но было уже поздно.

Эфраим отшатнулся назад и упал на землю. Он смотрел на Монику, кровь текла по его плечу.

Эфраим, нет. Окружающий мир сузился, навалился на меня, а затем резал, как тупой нож, до тех пор, пока я не перестала дышать. Слезы жгли глаза. Проклятие. Этот момент. Вот почему я уехала. Чтобы никогда не видеть, как ему больно. Чтобы никогда не чувствовать эту боль.

— Черт возьми, — прохрипела Моника.

Ее голос был приглушенным и далеким, как будто я находилась под водой.

Но взведение курка ее пистолета подействовало как электрический разряд.

Я с диким рычанием бросилась вперед, схватив пистолет Эфраима.

Присев перед мужем, я направила пистолет на ошеломленную Монику, которая теперь стояла прямо под самой большой люстрой Уильяма Дарлинга.

Люстрой, которую перенесли сюда из зимнего сада.

Потому что у нее была своя судьба.

И сейчас она плавно покачивалась взад-вперед, свидетельствуя, запоминая. Гордость Уильяма.

«Разбита», — прошептала она мне.

Я прицелилась в стропила, высоко над головой Моники, в путаницу кабелей и старинной фурнитуры, которая крепила люстру к ее держателю.

Из пианино в углу донесся звук одной ноты. Джулия перехватила внимание Моники.

«Будь как стекло», — сказал Соломон. «Не бойся быть разбитой».

Я выстрелила из пистолета. Три раза подряд.

С великолепным стоном массивная люстра рухнула вниз, все четыреста фунтов^17 великолепной работы Уильяма Дарлинга, прямо на голову Моники.

Глава 30

Уитни Дарлинг

Для того, кто найдет это.

Меня зовут Соломон Поттер, я друг Уильяма Дарлинга.

Я не скромный человек, но честный.

Я был там в ту ночь, когда был убит Гораций Леру.

Я помогал хоронить его тело. Он лежит на кладбище Бонавентура, где никто и никогда не будет искать его, на участке, который Дарлинги купили для своего вечного упокоения. Его смерть отмечена лишь маленьким камнем. Он установлен в память о потерянной девочке Пенелопе Дарлинг, погибшей в ту же ночь от рук Леру.

Я оставляю здесь это послание как свидетельство того, что Уильям и Джулия Дарлинг не совершили никакого зла, а лишь восстановили справедливость и от души искупили свою вину. Не только своим неизбывным горем, но и верной заботой и поддержкой, которую они проявили к сестре Леру, Лейле, и ее потомству.

Здесь, в этой скромной, тайной могиле, покоится тело любимой Пенелопы. Ангел, охраняющий бесценный бриллиант. А за ней, в свою очередь, присматривает стекло Уильяма. Стекло, которое всегда будет помнить.

Со своей стороны, я сделал все возможное, чтобы мои верные друзья, Дарлинги, были в безопасности от гнева, сверхъестественного или чего-либо иного. Я молюсь, чтобы болотной магии было достаточно, и чтобы талисман колдуна, которым он наделил семью, всегда действовал.

Если со мной что-то случится, этот письменный отчет и правда будут жить.

Соломон Поттер

Бледный рассвет сверкал на реке, переливаясь, как тысяча крошечных бриллиантов, подмигивающих из вечности. Утренний ветерок доносил до нас землистый запах ила. На болотном пляже были разбросаны черные коряги, а также разнообразные ракушки и несколько упрямых устриц, высунувшихся из песка. Прохлада заставила меня плотнее закутаться в толстый кашемировый плед, наброшенный на плечи. Я аккуратно сложила тонкое письмо Соломона Поттера и сунула его в карман. Я перечитывала его уже столько раз, что знала слова наизусть. Но каждый раз, когда мои глаза вчитывались в них, я наслаждалась покоем, которого не испытывала уже очень и очень давно. Определенность. Ответы. Покой.

Эфраим молча стоял рядом со мной, его зеленые глаза пристально смотрели на плещущуюся воду. Мой взгляд прошелся по его широким, сильным плечам. Повязка на ране была незаметна под толстым вязаным свитером.

Мое сердце сжалось, и я вложила свою руку в его большую, улыбнувшись, когда его теплые пальцы крепко обхватили мои.

— Ищешь призраков? — поддразнила я.

Он покачал головой, лукавая улыбка заиграла в уголках его губ.

— Мы с мертвыми пришли к согласию.

Над водой низко и грациозно пронеслась белая цапля.

— Как Исла? — спросил Эфраим.

— Отлично, — ответила я. — Поправляется быстрее, чем ожидалось. Ее брат сказал, что ей нужно отказаться от документальных фильмов о настоящих преступлениях.

Эфраим усмехнулся.

— Ашер всегда был труслив в этих вопросах.

— Да, но я бы сказала, что на данный момент он имеет на это право.

События, произошедшие в ночь гала-вечера, потрясли Саванну так, как ничто другое. Дарлинг-Хаус оставался в центре внимания средств массовой информации региона. Настолько, что мама и тетушки решили остаться на длительный срок в доме Эфраима на Джонс-стрит, а Фрэнсис увез Эддисон и детей к моему отцу в Париж. Мне не хватало их присутствия рядом, но в то же время обстоятельства позволяли нам с Эфраимом уединиться. Правда, он по-прежнему сохранял повышенную безопасность на всем острове.

Большим пальцем Эфраим провел взад-вперед по моим пальцам.

Я глубоко вздохнула.

— Ты принес его?

Он кивнул.

— Ты уверена, что готова с ним расстаться?

— Более чем готова.

Он усмехнулся и полез в карман куртки, стараясь не повредить повязку. Достал стеклянную бутылочку и, прежде чем передать ее мне, подержал в руках, изучив ее на фоне бледного неба.

Я подержала ее в своих пальцах. Такая крошечная вещица.

Обладала ли она когда-нибудь силой, способной защитить нас от гнева Леру и его пропавшего бриллианта? Или, как считал Эфраим, все происходящее было просто узором жизни, разыгрывающимся в тонких, переплетенных деталях?

Так или иначе, после торжественного вечера мы позаботились о том, чтобы Гораций был похоронен рядом с сестрой в Луизиане, а его давно потерянный бриллиант был плотно завернут рядом с ним.

Не было смысла рисковать.

Пенелопа тоже была похоронена достойно, ее перенесли в гробницу Дарлингов к Уильяму и Джулии. Как я и предполагала, пианино в стеклянной студии замолчало, и больше не было видно ни светлых волос, ни белого платья. Воссоединившись с Пенелопой, Джулия успокоилась.

Стекло выглядело довольным, наконец-то оно заговорило со мной так, как я всегда себе это представляла. Компания Darling Glass будет жить и процветать. И если мои подозрения окажутся верными, то в ближайшие несколько лет я буду обучать Перси искусству стеклодува.

Я сделала шаг к воде, подняла руку и бросила в реку маленькую, наполненную грязью бутылочку.

Любовь — это противоядие от хаоса.

Последние слова Алистера, сказанные Эфраиму, эхом отозвались в моем сознании, и я выдохнула, сама, не понимая, что сдерживала дыхание.

Эфраим притянул меня в свои объятия, и его висок прижался к моей щеке, а затем он поцеловал кончик моего носа. Я задрожала, когда внутри меня зародилось тепло, и прижалась к нему, глубоко вдохнув запах океана, реки и воздуха Лоукантри, который поддерживал меня всю мою жизнь.

Мой муж, Эфраим Каллаган, был восхитительно опасен, как и тогда, много лет назад, когда преследовал меня, поймал и сделал своей.

На горизонте серое утро превратилось в золотое и пело, пробудив страшное болото и все дикие существа.

— Я уже говорил тебе, что ты будешь для меня смертью и жизнью, жена?

— Раз или два, я думаю.

Он усмехнулся и притянул меня ближе.

— Я буду любить тебя вечно, Уитни Дарлинг.

— Докажи это, — прошептала я, когда он прижался своими губами к моим.

И я знала, что он это сделает.

Эпилог

Год спустя

Исла

Уитни, как там Эфраим и ребенок?

Ты никогда не поверишь. Тот старый дом на Либерти-стрит, желтый, которым мы всегда восхищались. Его наконец купили, и новая хозяйка сдает две комнаты. Никто не может рассказать мне о ней ничего конкретного, но она примерно нашего возраста. Я пойду на это. Ашер справится и без меня. Держи пальцы скрещенными. Я чувствую, что на горизонте маячит приключение.

Notes

[

←1

]

1,8 метров

[

←2

]

4,5 метра

[

←3

]

6 метров

[

←4

]

В греческой мифологии пища богов

[

←5

]

1,65 метров

[

←6

]

1,82 метра

[

←7

]

Около 180 кг

[

←8

]

Потомки выходцев из Западной и Центральной Африки, привезенных в качестве рабов для работы на прибрежных плантациях Южной Каролины

[

←9

]

В Лоукантри — демон, представляет собой нечто среднее между вампиром и демоном сонного паралича, питается дыханием человека

[

←10

]

В фольклоре юга США — призрак, чудовище со светящимися глазами, с незаконченными в жизни делами, ищущие что-то или испытывающие чувство вины, часто привязанные к определенному месту

[

←11

]

По Фаренгейту. Эквивалентно +4 градусам Цельсия

[

←12

]

По Фаренгейту. Эквивалентно +15 градусам Цельсия

[

←13

]

0,9 метра

[

←14

]

Цвета сапфира, рубина и изумруда

[

←15

]

1,8 х 1,8 метров

[

←16

]

4,5 метра

[

←17

]

Приблизительно 180 кг

Content

Бренна Лоурен
Призраки стекла

Серия: Наследие Лоукантри — 1

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Эпилог