Ричард Сеймур

Щебечущая машина

Посвящается луддитам

© Richard Seymour 2019

© Перевод на русский язык, оформление. ООО «Издательство АСТ», 2022

Примечание автора

Я изначально задался целью не перегружать книгу ссылками и изысканиями. Я хотел, чтобы она читалась, как эссе, и вовсе не собирался вступать в полемику или создавать научный труд. Но для тех, кому нужны факты или кто просто задается вопросом «с чего это он взял?», в конце книги есть библиографическая справка. Если вам вдруг захочется найти источник цитаты, статистику или проверить достоверность других данных, обратитесь к последним страницам и найдите интересующую вас фразу.

Предисловие

На компьютере сплошная писанина. Сплошная писанина в cети – на сайтах, в файлах и протоколах.

Сэнди Болдуин. Бессознательный интернет

Щебечущая машина – это страшилка, хоть и о технологиях, что само по себе ни хорошо, ни плохо. Технология, как говорил историк Мелвин Кранцберг, «не хороша и не плоха, но и нейтральной ее не назовешь».

Мы склонны наделять технологии магическими силами: смартфон для нас – счастливый билетик, планшет – волшебный блокнот. В технологиях мы находим отнятые у нас силы в морализированной форме либо великодушного джинна, либо злого демона. Эти фантазии, будь они плохими или хорошими, отдают паранойей, потому как, предаваясь им, мы оказываемся во власти устройств. Так что, если это и страшилка, то ужас отчасти наводят сами пользователи, к которым отношусь я и, возможно, большинство тех, кто читает эту книгу.

Все напасти, которые ждут нас в Щебечущей машине – зависимость, депрессия, фейковые новости, тролли, онлайн-толпы, ультраправые субкультуры – всего лишь развернутая и увеличенная версия наших с вами социальных проблем. Если мы оказались в зависимости от социальных сетей, несмотря на всю их мерзость, а может, и благодаря этой мерзости, как, например, я, значит, что-то в нас стремилось к этой зависимости. И социальные сети дали этому чему-то выход. И если, несмотря на все препоны, мы до сих пор заходим на платформы социальных сетей – а именно так поступает добрая половина человечества – значит, нам это почему-то нужно. Тоскливая литература, сеющая моральную панику и поносящая общество «глупцов» и «постправды», должно быть, упускает жизненно важные детали о предмете своего повествования.

Тем, кто с удовольствием проводит время в социальных сетях, нравится, что интернет дает шанс высказаться и быть услышанным. Сети подрывают монополию на культуру и смысл, которая прежде принадлежала СМИ и индустрии развлечений. Равенства нет – доступ покупается и оплачивается корпоративными пользователями, PR-агентствами, знаменитостями и иже с ними, которые могут позволить себе тратить гораздо больше средств на контент – но все же социальные сети дают слово и маргинальным слоям населения, у которых раньше такой возможности не было. Здесь приветствуются находчивость, остроумие, одаренность, игра и творческий подход, правда, порочные удовольствия, включая садизм и озлобленность, также в почете.

Использование социальных сетей подрывает политические системы, но для тех, кто далек от политики, это не такая уж и плохая новость. Однажды раздутая идея Twitter-революции крайне преувеличила роль социальных медиа в массовых восстаниях, после чего ее взяли на вооружение темные силы, начиная с ИГ и заканчивая убийцами и активистами движения за права мужчин (Men’s Right Activists, MRA). Но бывают времена, когда поток информации между гражданами может изменить все, времена, когда нельзя полагаться на традиционные новостные СМИ, времена, когда возможности социальных сетей могут быть направлены в хорошее русло. И это времена кризиса.

Как бы то ни было, Кранцберг сделал весьма важное наблюдение: технология не может быть нейтральной. И определяющая технология во всей этой истории – письмо. Практика, создающая некую систему отношений между людьми и машинами, без которой невозможна большая часть того, что мы называем цивилизацией. По своему воздействию технологии письма, имеющие основополагающее значение для нашего образа жизни, никогда не будут ни социально, ни политически нейтральными. Любой, кто стал свидетелем развития интернета, распространения смартфонов и взлета социальных медиаплатформ, заметит поразительные перемены. Перейдя из аналога в цифру, письмо стало повсеместным явлением. Никогда прежде в истории человечества люди не писали так много, так неистово: SMS-сообщения, твиты, печать большими пальцами в общественном транспорте, обновление статусов во время обеденного перерыва, листание и прокручивание мерцающих экранов в три часа ночи. В некоторой степени это связано с изменениями на рабочих местах, где вся коммуникация происходит посредством компьютера, а значит, доля письма на производстве постоянно растет. Несомненно, что сегодня письмо стало важной частью нашей работы, хоть и неоплачиваемой. Но нельзя не сказать, что оно стала еще и новой (или выпущенной на свободу) страстью.

В нас внезапно проснулось непреодолимое желание писать, писать постоянно. Поэтому моя история – о желании и неистовстве, а не только о письме. Это история и о том, до чего мы можем дописаться, как в культурном, так и в политическом смыслах. Источник этот неавторитетный, ведь на столь ранней стадии эволюции радикально новой техно-политической системы он просто не может быть иным. Эта книга в той же степени, как и любая другая – всего лишь попытка создать новый язык для размышлений о происходящем. И наконец, раз уж все мы станем писателями, это история, в которой задается простейший утопический вопрос: для чего еще нужно письмо, если не для этого?

Глава первая

Все мы связаны

В будущем нас ждет популизм телевидения и интернета, когда эмоциональное мнение избранной группы граждан будет преподноситься и восприниматься как глас народа.

Умберто Эко. Ур-фашизм

В 1922 году сюрреалист Пауль Клее придумал «Щебечущую машину». На картине тонкие, как палочки, птицы сидят в ряд на валу, который вращается с помощью рукоятки. Под устройством, откуда вразнобой вылетают птичьи голоса, видна окрашенная в красный цвет яма. Музей современного искусства в Нью-Йорке объясняет это так: «птицы выступают в роли наживки и заманивают жертв в яму, над которой нависает машина». Кто-то механизировал священную музыку птичьих трелей, использовал в качестве приманки с тем, чтобы обречь человечество на вечные муки.

1

В начале был узел. До текста были нити.

Цивилизация инков, жившая около пяти тысяч лет назад, хранила информацию, чаще всего для целей учета, с помощью завязанных в узелки цветных нитей. Такие «говорящие узелки», как их иногда называли, читались ловкими движениями пальцев. Узелковое письмо очень напоминает сегодняшний шрифт Брайля для незрячих. Но любое начало, как известно, произвольно. Мы с тем же успехом могли бы начать и с пещерной живописи.

«Китайской лошади» из французского департамента Дордонь больше 20 000 лет. Рисунок незамысловатый. Из животного торчат какие-то предметы, возможно, копья или стрелы. Сверху абстрактный узор, по форме напоминающий квадратные вилы. Можно с уверенность сказать, что это некое послание: отметины на поверхности камня должны были что-то для кого-то означать. А можно было бы начать с глиняных табличек, зазубрин на костях или дереве, иероглифов или даже, при очень узком представлении о письме, со священного алфавита.

Я начал с узелков лишь для того, чтобы подчеркнуть важность письма, чтобы показать, что все в этом мире зависит от структуры наших письменных материалов, определяющих форму и контуры того, что может быть написано.

2

В XV веке овцы стали поедать людей. Томас Мор удивлялся, как это животные, «обычно такие кроткие, довольные очень немногим»[1], могли превратиться в плотоядных. Всему виной, по его мнению, были ограждения. Появляющийся аграрный капиталистический класс решил, что выгоднее разводить овец и продавать шерсть на международном рынке, нежели позволить жить на этих землях крестьянам. Овцы ели, люди голодали.

В XIX веке луддиты предостерегали против другого парадокса: тирании машин над людьми. Луддитами были работники текстильных фабрик, которые заметили, как владельцы, внедряя в производство машины, ослабляли позиции рабочих на переговорах и еще больше эксплуатировали их труд. Участники первого профсоюзного движения вели разрушительную войну: они громили оборудование. Но в конечном счете все усилия были тщетны, производство все больше и больше автоматизировалось и переходило под административный контроль. Рабочие оказались во власти машин.

Нечто похожее происходит и с письмом. Сначала, как говорит историк Уоррен Чаппелл, письмо и печать представляли собой одно и то же: «По сути, и то и другое заключается в том, чтобы оставить след». Будто письмо – это одновременно и путешествие, и карта, свидетельство того, где побывал разум. Печатная продукция – возможно, первый общепризнанный капиталистический товар – стала доминирующим форматом публикаций чуть ли не с момента изобретения ручного типографского станка, то есть почти шестьсот лет назад. Без печатного капитализма и появившихся благодаря ему «воображаемых сообществ» не существовало бы современных наций. Затормозилось бы развитие современных бюрократических государств. Большая часть того, что мы называем техногенной цивилизацией, а также научные и технологические разработки, на которых она строится, появлялись бынамного медленнее, если бы вообще появлялись.

Сегодня письмо, как и все остальное, подстраивается под компьютерный формат. Миллиарды людей, и в первую очередь граждане богатейших стран мира, пишут столько, сколько не писали никогда прежде, на телефонах, планшетах, ноутбуках и компьютерах. И мы не просто пишем, а пишем о себе. На самом деле «социальные сети» тут совсем ни при чем. Термин «социальные медиа» слишком распространен, чтобы его игнорировать, но мы должны как минимум поставить его под сомнение. Это своего рода форма пропаганды скорописи. Все медиа и все машины социальны. Машины прежде всего социальны и только потом технологичны, как писал историк Льюис Мамфорд. Задолго до цифровых платформ философ Жильбер Симондон исследовал, как инструменты способствуют развитию общественных отношений. Прежде всего, инструмент выступает в качестве посредника отношений между организмом и миром. Он связывает пользователей между собой и с окружающей средой, определяя модель взаимоотношений. Более того, концептуальная схема, по которой разрабатываются инструменты, может быть переведена в новые условия, генерируя тем самыми новые типы взаимоотношений. Разговор о технологиях – это разговор об обществах.

Речь идет о социальной индустрии. Она способна посредством производства и сбора данных воплощать и измерять жизнь общества в числовом виде. По утверждению Уильяма Дэвиса, впервые, и это уникальная инновация, социальные взаимодействия стали видны и прозрачны: анализируются данные и эмоциональная окраска высказываний. Как результат, жизнь людей как никогда сильнее подпадает под влияние правительства, партий и компаний, покупающих услуги передачи данных. Но более того, они производят социальную жизнь, программируют ее. Вот что это значит, когда мы все больше и больше времени тыкаем в экран вместо того, чтобы общаться вживую. Такая наша социальная жизнь регулируется алгоритмом и протоколом. Когда Теодор Адорно писал о «культурной индустрии», утверждая, что культура повсеместно превращена в товар и обезличена, вероятно, это было высокомерное упрощение с его стороны. Даже голливудский конвейер показывал больше вариаций, чем признавал Адорно. Социальная индустрия, напротив, зашла намного дальше, подчинив жизнь общества инвариантной письменной формуле.

Речь идет об индустриализации письма. Речь о коде (письме), который определяет, как мы его используем, данных (другая форма письма), которые мы при этом производим, и способе, которым используются эти данные, чтобы определить (написать) нас.

3

Письмо повсюду. Наши жизни превратились, как говорит Шошана Зубофф, в «электронный текст». Реальность все чаще и чаще оказывается под контролем микросхемы.

В то время как одни платформы стремятся сделать рабочие процессы индустрии более понятными, прозрачными и потому более удобными в управлении, другие платформы данных, такие как Google, Twitter и Facebook, сосредоточены на потребительских рынках. Они усиливают наблюдение, неожиданно открывая огромные слои скрытых желаний и поведения и заставляя ценовые сигналы и исследования рынка при сравнении выглядеть довольно странно. Google накапливает данные, читая нашу переписку, отслеживая историю поиска, собирая изображения наших домов и городов с помощью сервиса Street View и фиксируя наше местоположение на картах Google. А благодаря соглашению с Twitter еще и проверяет наши твиты.

Особенность платформ социальной индустрии в том, что им необязательно за нами шпионить. Они создали для нас машину, которой мы сами все сообщаем. Мы ведемся на возможность взаимодействовать с другими людьми: друзьями, коллегами, знаменитостями, политиками, королевскими особами, террористами, порноактерами – с кем только захотим. На самом же деле мы взаимодействуем не с ними, а с машиной. Мы пишем ей, а уже она передает сообщения, сохраняя при этом все данные.

Машина пользуется сетевым эффектом: чем больше людей ей пишут, тем больше преимуществ она может предложить, и вот уже невозможно оставаться в стороне. В стороне от чего? От первого в мире публичного, коллективного, бесконечного писательского проекта, который воплощается в реальном времени. Виртуальная лаборатория. Вызывающая зависимость машина, которая прибегает к грубым приемам манипуляции, словно ящик Скиннера, созданный бихевиористом Б. Ф. Скиннером, чтобы контролировать поведение голубей и крыс с помощью поощрений и наказаний. Мы – пользователи, такие же «пользователи», как наркозависимые.

Что побуждает нас каждый день часами так неистово писать? Если смотреть на все как на массовую внештатную занятость, то писателям больше не платят и не предлагают подписать контракт на работу. Что же предлагают нам платформы взамен заработной платы? Чем манят нас? Одобрением, вниманием, ретвитами, перепостами, лайками.

Щебечущая машина – это не волоконно-оптические линии связи, не сервера данных, не системы хранения, не программное обеспечение и не код. Это механизм писателей, их сочинений и петля обратной связи, в которой они обитают. Щебечущая машина живет за счет быстрого оборота, интерактивности и отсутствия формальностей. Протоколы платформы Twitter, например, сводятся к ограничению по длине поста в 280 символов, что заставляет людей писать быстро и часто. По данным одного исследования, 92 % всей активности и взаимодействия с твитам происходит в первый час публикации. Лента отличается чрезвычайно стремительным оборотом, поэтому большинство пользователей очень быстро забывают опубликованные сообщения, если только последние не становятся вирусными. Система подписчиков, ответов с @ и цепочек сообщений позволяет упорядочивать и развивать затянувшиеся беседы начиная с первых твитов, что способствует постоянному взаимодействию. Вот за что Twitter так нравится людям, этим он цепляет своих пользователей: ты как бы пишешь короткие эсэмэски, но всем сразу, на коллективной основе.

Между тем хештеги и «актуальные темы» говорят о том, насколько эти протоколы сосредоточены на массовизации индивидуальных мнений – феномен, который пользователи так восхищенно называют коллективным разумом, заимствованным из научной фантастики – и хайпе. Тот лакомый кусок, который обычно пользуется высоким спросом – это короткий период восторженного коллективного возбуждения в отношении любой заданной темы. И для платформы совершенно не важно, что вызывает ажиотаж: цель – генерировать данные, один из самых выгодных сырьевых материалов, известных на сегодняшний день. Здесь, как на финансовых рынках, волатильность повышает ценность. Чем больше хаоса, тем лучше.

4

Со времен капитализма печатного до капитализма платформенного апостолам больших данных не видится в этой истории ничего, кроме прогресса для всего человечества. По словам бывшего главного редактора журнала Wired Криса Андерсона, победа данных возвещает о конце идеологии, о конце теории и даже о конце научного метода.

Говорят, что теперь не нужны ни эксперименты, ни теории, ведь о нашем мире можно все узнать из гигантских баз данных. Для тех, кто хочет услышать что-нибудь прогрессивное, преимущества понятных теперь рынков означают конец рыночного мистицизма. Нам больше не надо верить, как верил неолиберальный экономист Фридрих Хайек, в то, что только рынки, брошенные на произвол судьбы, действительно знают, чего хотят люди. Сегодня платформы данных знают нас лучше, чем мы сами себя знаем, и они помогают компаниям формировать и создавать рынки в реальном времени. Новый технократический порядок предрекает мир, в котором компьютеры позволят корпорациям и государствам предвидеть, реагировать и формировать наши желания.

Такое фантастическое, сомнительное развитие событий возможно только в том случае, если мы с вами будем писать еще больше, чем прежде, и только в таких оригинальных условиях. Оценка использования социальных платформ очень разнится, но, если взять в среднем, как показало одно из исследований, американские тинейджеры проводят перед экраном по девять часов в день: они взаимодействуют с разного рода цифровыми СМИ, пишут имейлы, публикуют твиты, играют и смотрят видеоролики. Старшие поколения отдают предпочтение телевизору, но времени рядом с ним они проводят ничуть не меньше – до 10 часов в день. 10 часов – большинство людей даже спят меньше. А сколько из нас берется за телефон в первые пять минут после пробуждения? Пятая часть французов и две трети жителей Южной Кореи.

Но мы не только пишем. Много времени тратится, например, на потребление видеоконтента или приобретение причудливых товаров. Но даже здесь, как мы потом увидим, логика алгоритмов означает, что зачастую мы, в известном смысле, создаем коллективный контент. Именно это позволяют делать большие данные: мы пишем даже тогда, когда ищем, листаем, водим курсором мыши, смотрим и переходим со страницы на страницу. В этом странном мире алгоритмизированных товаров, видео, изображений и вебсайтов – от насилия, эротики, анимированных фантазий, предназначенных для детей, на YouTube до футболок с надписью Keep Calm and Rape («Сохраняйте спокойствие и насилуйте») – неосознанные желания, зарегистрированные таким образом, вписываются в новую вселенную товаров. Это «современная вычислительная машина», о которой говорил Лакан: машина «гораздо опаснее атомной бомбы», потому что может победить любого противника, вычислив при наличии необходимых данных бессознательные аксиомы, которые управляют поведением человека. Мы пишем машине, она собирает и объединяет наши желания и фантазии, разбивает их по рынкам и возрастам, а потом продает обратно нам под видом товаров.

И поскольку мы пишем все больше и больше, письмо просто стало еще одной частью нашего экранного существования. Говорить о социальных медиа – значит, говорить о том, что наша социальная жизнь все больше и больше становится средством. Онлайновые заменители дружбы и любви – лайки и им подобное – значительно снижают долю взаимодействия, при этом взаимодействия становятся более непостоянными.

5

Гиганты социальной индустрии любят утверждать, что нет ничего плохого в тех технологиях, которые невозможно исправить другими технологиями. Неважно, в чем проблема, решение найдется всегда: так сказать, аналог «незамысловатого приема».

Facebook и Google вложили средства в разработку инструментов для обнаружения фейковых новостей, а Reuters создало свой собственный алгоритм выявления ложных сообщений. Компания Google спонсировала британский стартап Factmata, который разрабатывал инструменты автоматической проверки фактов, включая, скажем, показатели экономического роста или число иммигрантов, прибывших в США за прошлый год. Twitter использует инструменты, созданные IBM Watson, которые позволяют выявлять случаи кибербуллинга, тогда как проект Google под названием Conversations AI обещает находить агрессивно настроенных пользователей с помощью современной технологии ИИ. А поскольку появилось больше людей, склонных к депрессиям и суициду, генеральный директор компании Facebook Марк Цукерберг анонсировал новый инструмент для борьбы с депрессиями. По словам Цукерберга, ИИ способен определять суицидальные наклонности пользователей даже быстрее, чем их близкие и друзья.

Но у гигантов социальной индустрии все чаще появляются предатели, сожалеющие о том, что помогали создавать те или иные инструменты. Например, Чамат Палихапития, канадский венчурный инвестор с филантропическими идеями, бывший руководитель Facebook, которого замучила совесть. Владельцы технологий, по его словам, «создали инструменты, разрывающие социальную структуру общества». Он обвиняет «кратковременные, дофамин-зависимые петли обратной связи» социальных сетей в том, что они «продвигают дезинформацию, подменяют факты» и дают манипуляторам доступ к бесценному инструменту. По словам Чамата, он даже «близко не подпускает своих детей к этой дряни».

Возможно, вам хочется думать, что какой бы ни была темная сторона социальной индустрии, это всего лишь случайный побочный эффект. Но вы ошибаетесь. Шон Паркер, хакер-миллиардер из Виргинии, основатель файлообменной сети Napster, был одним из первых инвесторов Facebook и первым президентом компании. Теперь же по идейным соображениям Паркер отказался от подобной работы. Платформы социальных медиа, объясняет он, основаны на «петле обратной связи по социальной валидации», что гарантированно позволяет им по максимуму монополизировать пользовательское время. «Именно это придумал бы такой хакер, как я, потому что мы играем на уязвимости в психологии человека. Основатели, создатели… все всё понимали. Но от затеи все равно не отказались». Социальная индустрия породила машину, вызывающую зависимость, не случайно, а осознанно, чтобы вернуть стоимость венчурным инвесторам.

Еще один бывший консультант Twitter и руководитель Facebook, Антонио Гарсия Мартинес, объяснил возможные политические последствия. Гарсия Мартинес, сын кубинских эмигрантов, заработавший состояние на Уолл-стрит, был продукт-менеджером в Facebook. Так же, как Паркер и Палихапития, он не самым лестным образом отзывается о своих бывших работодателях. Особенно Мартинес подчеркивает способность Facebook манипулировать своими пользователями. В мае 2017 года, после публикации документов, попавших в газету The Australian, стало известно, что руководство Facebook обсуждало с рекламодателями идею использования алгоритмов для определения настроений тинейджеров и управления ими. Стресс, беспокойства, провалы – Facebook собирал все. По словам Гарсия Мартинеса, просочившаяся информация не только была достоверной, но и имела политические последствия. При наличии достаточных данных Facebook вполне мог выбрать конкретный слой населения и обрушить на него рекламу: показатель кликабельности CTR (отношение числа кликов на рекламное объявление к числу показов) никогда не врет. Но также он мог, и это подтверждает популярный в компании анекдот, запросто «организовать выборы», просто запустив в день X соответствующее напоминание.

Ситуация совершенно беспрецедентная, и она так быстро развивается, что мы едва можем отследить, где сейчас находимся. И чем больше развиваются технологии, чем больше добавляется тех новых слоев аппаратного и программного обеспечения, тем сложнее все изменить. Это дает техническим магнатам уникальный источник власти. Как выражается гуру Кремниевой долины Джарон Ланье, им незачем нас убеждать, когда они могут непосредственно манипулировать нашим восприятием мира. Технические специалисты дополняют наши ощущения веб-камерами, смартфонами и постоянно увеличивающимся объемом цифровой памяти. Поэтому небольшая группа инженеров способна «с неимоверной скоростью изменить будущее человеческого восприятия».

Мы пишем, и пока пишем мы, пишут нас. Точнее, нас как общество записывают на жесткий диск, чтобы мы не могли ничего удалить, не разрушив при этом до основания всю систему целиком. Но в какое же будущее мы себя вписываем?

6

С появлением и распространением cети и моментальных сообщений мы поняли, что любой из нас может стать автором, публиковаться и найти собственную аудиторию. Никто из имеющих доступ в интернет не может быть исключением.

Благая весть для всех – демократизация письма пойдет на пользу демократии. Нас спасет текст, Священное писание. У нас могла быть утопия письма, новый образ жизни. Почти шестьсот лет стабильной печатной культуры подходили к концу, и мир вот-вот должен был перевернуться вверх дном.

Мы бы наслаждались «творческой автономией», свободной от монополий старых СМИ и их однобокого мнения. Мы бы нашли новые формы политического взаимодействия вместо партий, связанных древовидными онлайн-сетями. Внезапно бы собрались массы и обрушились на власть имущих, а потом так же быстро бы рассеялись, прежде чем их наказали. Анонимность позволила бы нам формировать новые личности, свободные от ограничений повседневной жизни, и избегать надзора. Были так называемые «твиттер-революции», которые ошибочно воспринимали как возможность образованных пользователей социальных сетей обыгрывать изжившие себя диктатуры и ставить под сомнение сказанную ими «стариковскую чепуху».

Но потом почему-то вся эта техноутопия предстала в какой-то искаженной форме. Анонимность стала основой для троллинга, ритуального садизма, агрессивного женоненавистничества, расизма и альтернативных субкультур. Творческая автономия переросла в фейковые новости и новую форму развлекательной информации. Массы превратились в толпы палачей, часто нападающих на самих себя. Диктаторы и другие сторонники авторитарной власти освоили Twitter и научились его чарующим языковым играм, как научилось и так называемое Исламское государство, чьи первоклассные профессионалы, владеющие всеми тонкостями онлайновых медиа, делают вид, что все обо всем знают. Соединенные Штаты избрали первого в мире Twitter-президента. Киберидеализм превратился в киберцинизм.

За всем этим, как безмолвная махина, скрывалась сеть глобальных корпораций, фирм по связям с общественностью, политических партий, медиакорпораций, знаменитостей и всех тех, кто привлекает бо2льшую часть трафика и внимания. Им тоже, как и усовершенствованному киборгу из «Терминатора-2», удалось с высокой точностью сымитировать человеческие голоса, безразличие, иронию и задушевность. Будучи, согласно законодательству США, юридическими лицами, эти корпорации очень тщательно воспроизвели индивидуальность: они скучают по вам, они вас любят, они просто хотят, чтобы вы смеялись – возвращайтесь, пожалуйста.

Публичность, в свою очередь, вознесенная на уровень новой формы искусства для тех, кто обладает большей частью необходимых для нее ресурсов, для всех остальных – отравленная чаша. Если социальная индустрия – это машина, вызывающая зависимость, то аддиктивное поведение при этом можно сравнить с азартными играми – мошеннической лотереей. Каждый игрок доверяет свою жизнь тем или иным абстрактным символам – точкам игрального кубика, цифрам, мастям, красным или черным, картинкам игровых автоматов. В большинстве случаев ответ жесток и незамедлителен: ты неудачник и уходишь домой ни с чем. Настоящие игроки получают некое извращенное удовольствие от того, что выкладывают деньги, ставят на кон всю свою сущность. В социальных медиа ты нацарапываешь несколько слов, несколько символов и нажимаешь «отправить» – кидаешь кости. Через число лайков, репостов и комментариев интернет расскажет тебе, что ты собой представляешь.

Очень интересный вопрос: а что же вызывает зависимость? В теории любой может сорвать куш. На практике не у всех одинаковые возможности. Наши аккаунты в социальных сетях устроены по типу предприятий, соревнующихся за непосредственное внимание. Если мы сейчас все авторы, то пишем не за деньги, а за удовольствие от осознания того, что нас читают. Настигшую нас популярность, или «трендовость», можно сравнить с неожиданно свалившимся счастьем. Но не всегда «выигрыш» – это хорошо. Приятная атмосфера лайков и одобрений может в любую минут испариться и с молниеносной скоростью перерасти в шквал ярости и нападок. Обычные пользователи, как водится, не до конца понимают, что делать с внезапной «популярностью», так же не способны они выдержать бурю негативной реакции, которая может выражаться во всем, начиная с доксинга – злонамеренного распространения конфиденциальной информации – и заканчивая «порноместью». К нам можно относиться как к микропредприятиям, но мы не корпорации, у которых есть деньги на связи с общественностью и менеджеры. Даже богатые знаменитости могут оказаться жертвой нападок со стороны таблоидов. Каким же образом должны справляться с интернетными скандалами и стервятниками те, кто пишет в Twitter из вагона поезда или офисного туалета?

Исследование, проведенное в 2015 году, показало, почему людям так сложно отказаться от социальных сетей. Группу пользователей Facebook попросили не заходить на сайт в течение всего девяноста девяти дней. Многие из этих поначалу полных решимости участников не продержались и недели. Некоторые переключились на другие социальные сети, типа Twitter, другими словами, попросту переместили свою зависимость. У тех же, кому удалось остаться в стороне, заметно улучшилось настроение, они перестали интересоваться тем, что думают о них другие люди, а это говорит о том, что зависимость от социальных медиа – это своего рода самолечение от депрессии и способ поднять самооценку в глазах других. И действительно, эти два фактора не могут быть не связаны.

Для тех, кто переживает за свое «я», уведомления в социальных сетях выступают в качестве приманки. Они активируют в мозгу «центры удовольствия», поэтому мы расстраиваемся, когда показатели посещаемых нами платформ не демонстрируют желаемого одобрения. Эффект привыкания похож на зависимость от игровых автоматов или смартфонов и напоминает «геймификацию капитализма», как называет это явление теоретик культуры Бюн-чхоль Хан. Но дело не только в зависимости. Что бы мы ни писали, мы ищем одобрения со стороны общества. Да, мы жаждем понимания читателей, но также уделяем внимание и тому, что пишут другие, давая себе возможность написать что-нибудь в ответ, за лайки. Возможно, именно это, среди всего прочего, дает начало тому, что часто высмеивается как «показная добродетель», не говоря уже о жестоких противостояниях, чрезмерно острых реакциях, раненом самолюбии и играх на публику, которые неразрывно связаны с социальными сетями.

И все же мы не крысы Скиннера. Даже крысы Скиннера не были крысами Скиннера: модели аддиктивного поведения, демонстрируемые животными в «ящике», проявлялись только у тех крыс, которые находились в изоляции, вне своей естественной среды. Для человека зависимость, как и депрессия, носит субъективный характер. Исследование социальных медиа, проведенное Маркусом Гилрой Вэром, показало, что содержимое наших лент – это гедонистическая стимуляция, различные настроения и источники возбуждения – от outrage porn («стремления вызвать у читателей возмущение») до «порнографии» в кулинарии и просто порно – которые позволяют нам управлять своими эмоциями. Однако верно и то, что мы привязываемся к невзгодам онлайн-жизни, состоянию нескончаемого возмущения и вражды. Есть мнение, что наш аватар – это своего рода «виртуальный зуб» в том смысле, в котором его описывал немецкий художник-сюрреалист Ханс Беллмер. Когда зубы сводит болью, человек рефлекторно сжимает кулак так, что ногти впиваются в кожу. Мы «отвлекаемся» и «умаляем» боль, создавая «искусственный очаг возбуждения», «виртуальный зуб», к которому приливает кровь и идут нервные импульсы, уводя наше внимание в сторону.

Получается, что, когда у нас что-то болит, самоповреждение помогает сместить центр боли и тем самым как бы уменьшить ее – хотя на самом деле боль никуда не уходит и зуб по-прежнему ломит. Так что, если нас затягивает машина, которая намеренно сообщает нам, помимо всего прочего, как к нам относятся другие люди – или к нашей версии, онлайн-образу – значит, что-то в наших отношениях с другими людьми уже пошло не так. Глобальное состояние депрессии – на сегодня это самое распространенное в мире заболевание, рост которого с 2005 года составил 18 % – для многих усугубляется за счет социальных сетей. Среди молодежи наблюдается прямая зависимость между подавленностью и просмотром Instagram. Но депрессию придумали не платформы, они ей просто пользуются. И чтобы ослабить их хватку, надо убедиться, все ли хорошо в других сферах нашей жизни.

7

Если социальная индустрия – это экономика внимания, а удача распределяется так же, как между игроками казино, то выигрыш может оказаться самым ужасным событием в жизни. Многие пользователи на собственной шкуре знают, что не любая публичность хороша.

В 2013 году сорокавосьмилетнего каменщика из городка Халл, что на севере Англии, нашли мертвым – он повесился на местном кладбище. В Facebook на Стивена Раддерхама напала анонимная группа линчевателей, которые решили, что он педофил. Не имея никаких на то оснований, некто взял фотографию из его профиля, вставил в баннер и подписал «Грязный извращенец». Уже через пятнадцать минут публикация насчитывала сотни репостов. А через три дня гневных писем, угроз убийством и кастрацией Раддерхам покончил с собой.

Всего за несколько дней до этого стало известно, что Чад Леско из города Талидо, штат Огайо, неоднократно подвергался нападкам полиции и оскорблениям со стороны местных жителей, потому что его считали виновным в изнасиловании трех девочек и собственного сына. Впервые ложное обвинение опубликовала бывшая подруга Леско, зарегистрировав для этого фиктивный аккаунт. По иронии судьбы Леско сам некогда стал жертвой своего отца. Подобная травля, которая все чаще и чаще встречается в социальных сетях, – не всегда результат осознанного злого умысла. На Гарнета Форда из Ванкувера и Триза Джеффриза из Филадельфии началась настоящая охота в сети, потому что их спутали с разыскиваемыми преступниками. Форд потерял работу, а под окнами Джеффриза собралась разъяренная толпа.

Возможно, приведенные примеры – это крайний случай, но они прекрасно демонстрируют все те известные проблемы, которые в социальных медиа обостряются еще больше: от фейковых новостей до троллинга и буллинга, депрессий и суицидов. А еще они поднимают важные вопросы относительно работы социальных платформ. Почему, например, столько людей склонны верить так называемым фейкам? Почему никто не остановил толпу и не указал на безумность их мести? Какое удовлетворение видели для себя участники травли, кроме злорадства над человеком, который идет ко дну или даже умирает?

С одной стороны, считается, что социальные сети в состоянии стереть различия между людьми, с другой, они просто переворачивают с ног на голову обычные иерархии власти и достоверные источники. Присоединившиеся к линчующим толпам ничем не могли подтвердить те убеждения, которым следовали, а лишь ссылались на чьи-то слова. Чем обвинения более анонимны, тем они эффективнее. Анонимность обособляет обвинение от обвинителя и любых обстоятельств, контекстов, личных историй или отношений, которые бы позволили провести анализ или копнуть глубже. Начинает преобладать логика коллективного гнева. На определенном этапе уже неважно, действительно ли отдельные участники возмущены. Обвинение просто выдвигается от их лица. Оно живет своей жизнью: катится без цели во всех направлениях, словно ядро, сносящее все на своем пути, словно бестелесный голос, словно домогательство без обидчика, словно виртуальный охотник на ведьм. Стандарты достоверности не просто перевираются, а отделяются от традиционного понятия человека как источника свидетельской истины.

Ложное обвинение – это разновидность фейковых новостей. Оно затрагивает вопросы правосудия и требует от людей принять одну из сторон. А поскольку большинство не имеют ни малейшего понятия, что происходит, то ни у кого нет возможности защищать обвиняемого. Наблюдателям остается лишь сохранять тревожное молчание или скрыться в толпе с мыслью: «Упаси меня боже от такого несчастья». В последнем случае вы хотя бы получите несколько лайков за беспокойство.

Социальные сети никак не причастны к появлению линчевателей или показательных судов. Блюстители порядка выискивали вероятных педофилов, насильников и убийц в надежде растерзать их задолго до появления Twitter. Люди получали удовольствие от лжи еще до того, как смогли отправлять ее напрямую в свой смартфон. И офисы, и дома полны всевозможных слухов и травли, которые мы наблюдаем онлайн. Чтобы обезоружить интернет-линчевателей, троллей и агрессоров, надо сначала понять, почему такое поведение настолько распространено вне сети.

В чем же тогда роль социальных сетей? Благодаря им среднестатистическому человеку определенно стало проще вводить других в заблуждение, случайным хамам – нападать на свою жертву, а анонимной ложной информации – распространяться с молниеносной скоростью. Но самое главное, Щебечущая машина по-новому обобществила проблему.

8

В 2006 году покончил с собой тринадцатилетний мальчик Митчелл Хендерсон. В последующие дни после трагедии семья, друзья и родственники собрались на его страничке в MySpace, чтобы виртуально почтить память безвременно ушедшего.

Не прошло и нескольких дней, как на них напала группа троллей. Сначала троллей забавляло, что Хендерсон незадолго до смерти потерял iPod, и они принялись писать, будто его самоубийство было пустой, эгоистичной реакцией на потребительское разочарование: «проблемы первого мира». В одном из постов кто-то прикрепил фотографию настоящей могилы мальчика с лежащим у надгробного камня плеером. Но что действительно вызывало у них приступ веселья, так это недоумение и возмущение, которое могли вызвать их действия у ничего не подозревающей семьи. Чем эмоциональнее реакция родственников, тем веселее.

Десять лет спустя одиннадцатилетний мальчик из Теннеси, Китон Джонс, снял душераздирающее видео, на котором со слезами поведал, какие издевательства ему приходится терпеть в школе. Его мать, Кимберли Джонс, разместила ролик на своей странице в Facebook, и он моментально стал вирусным, разлетевшись по разным социальным сетям. Известные люди, от Джастина Бибера до рэпера Snoop Dogg, также не остались в стороне и всячески поддерживали этого ребенка, какой-то незнакомец объявил сбор средств для семьи Джонс.

Определенная доля скептицизма относительно данной истории была вполне оправдана. Эмоциональный, «жалостливый» вирусный контент в стиле Upworthy[2] давно стал традицией, в большинстве случае истории не просто выдуманы, они призваны манипулировать людьми. Такие видео давят на чувства и укрепляют общепринятую мораль. Например, всем известный вирусный ролик, где бездомный мужчина на пожертвованные ему деньги покупает еду для других (а не выпивку), успел собрать 130 000 долларов США, прежде чем его разоблачили. И все же история Китона Джонса не вызывала сомнений и казалась правдоподобной.

Джонса быстро возвели в лик святых, но в одно мгновенье все изменилось. Диванные детективы перерыли аккаунт Кимберли Джонс в Facebook и нашли фотографии, где она с улыбкой держит флаг Конфедерации, а также посты, в которых она нелестно отзывается о протесте Колина Каперника, игрока в американский футбол, против расизма. Основываясь на материалах, найденных на фейковой странице в Instagram, ей приписывали откровенно расистские комментарии. Поползли ничем не подтвержденные слухи о том, что Джонса якобы травили за расистские оскорбления одноклассников. Твиты с этим заявлением разошлись по сети сотнями тысяч. Пародийный аккаунт «Джитон Конс», где Джонс изображался в стереотипных цветах «белого отребья», стал вирусным.

Выражаясь языком пользователей социальных сетей, Джонс оказался Milkshake Duck[3]. Он стал одним из тех многочисленных людей, которыми целых пять минут восхищался весь интернет, но которые внезапно впали в немилость из-за случайно всплывшей или выдуманной неприятной истории. Но в данном случае, и не в первый раз, под сомнительным моральным предлогом интернет оказался намного безжалостнее и циничнее, чем самый отчаянный школьный хулиган. Будто в идеализировании человека заранее есть нечто потенциально жестокое и карательное. Будто вся эта слезливо-сентиментальная идеализация и заключается в том, чтобы потопить человека – сначала ставишь его поудобнее, а потом как следует пинаешь.

В то время, как разворачивались все эти события, в США из-за кибербуллинга покончил с собой еще один ребенок. Ашанти Дэвис, над которой, по словам родителей, издевались в школе, узнала, что кто-то разместил в одной из социальных сетей видео, на котором она дерется с другой девочкой, и ролик стал вирусным. Дэвис сильно переживала по этому поводу. Через две недели ее нашли повешенной в туалете. Такая обескураживающая близость этих событий наводит на тревожные мысли. Удержал ли бы «интернет», смог ли бы он в принципе удержать Джонса от суицида, если бы до этого дошло? Хотели ли онлайн-шакалы просто потроллить скорбящую семью или действительно доставить им горе?

Истории Хендерсона и Джонса коренным образом отличаются друг от друга: в первом случае мы видим маргинальных, субкультурных, аморальных и отдающих себе в этом отчет троллей, которые легки на оскорбления. Во втором случае без троллей тоже не обошлось, но их действия смешались с реакцией миллионов других пользователей, которые отождествляли себя с главным героем, испытывали симпатию, проявляли любопытство к чужим делам, ощущали себя частью чего-то важного, но которых в конце концов накрыла волна возмущения, подозрений и злобы. Троллинг стал носить всеобщий характер.

Троллей, пожалуй, можно распознать по одному признаку: в отличие от большинства пользователей, они полностью осознают и используют совокупный эффект сотен тысяч мелких, незначительных действий вроде твитов и ретвитов. Большинство из тех, кто участвовал в травле Джонса, потратили на это от силы несколько минут. Не было никакой скоординированной кампании: они были всего лишь частью толпы. Они сыграли ничтожную роль в одной «трендовой теме». Ответственность каждого по отдельности во всей этой ситуации была мизерной, и поэтому это потакание их темной стороне, их более агрессивным, карательным наклонностям было небольшим. Однако при поддержке и координировании Щебечущей машины эти незаметные акты садизма приобрели чудовищные масштабы.

Как гласит девиз троллей: «Ни один из нас не жесток настолько, насколько жестоки все мы вместе».

9

Приводить такие крайние примеры рискованно, ведь можно вызвать моральную панику по отношению к интернету, а значит, навлечь на себя государственную цензуру. Это было бы историческим ответом орестеевским эриниям: приручить их с помощью «нормы права». Это основано на поддержании традиционной иерархии письма, на вершине которой находится писаная конституция или священный текст, откуда проистекает власть. То, что общество считает приемлемым или неприемлемым, связано с авторитетным, всеми уважаемым текстом. Конечно, норме права никогда не удавалось так хорошо сдерживать эриний, как на то надеялись либералы. Маккартизм – преследование инакомыслящих – в Америке середины XX века показал, что деятельность либерального государства позволяет легко наводить политическую паранойю.

Однако сегодня оцифровывание капитализма нарушает эти давно написанные иерархии, поэтому «охота на ведьм» и моральная паника, обряды наказания и унижения все более децентрализуются. Спектакль, который французский ситуационист Ги Дебор определял как преобразование социальной реальности через образ, больше не устраивается крупными, централизованными бюрократиями. Вместо этого он передан в ведение рекламы, развлечения и, конечно же, социальной индустрии. Это породило новую информационную экологию и новые формы общественности. Изменились модели общественного возмущения. Социальная индустрия не лишила силы написанного в древности права. Она лишь дополнила его уникальным синтезом «присмотра за соседями», круглосуточного развлекательного канала и фондовой биржи. Она объединяет эффект паноптикума с хайпом, бездумным нажиманием на кнопки, эксцентричностью и волатильностью финансовых рынков.

Тем не менее либеральное государство плохо справляется с социальной индустрией и вместо того, чтобы сдерживать возмущения в сети, склонно слиться с логикой онлайн-возмущения. Хорошо известны случаи острой реакции государства на заявления, сделанные через интернет. Об одном из таких рассказывает хештег #twitterjoketrial: житель Великобритании, 28-летний Пол Чемберс был арестован, осужден и признан виновным за шутку в Twitter. Он высказал свое раздражение в адрес местного аэропорта, отменившего рейсы, «угрожая», явно с сарказмом, взорвать все «к чертям». После проведения общественной кампании обвинения с Чемберса были сняты, но сначала он потерял работу. Не такой известный, но не менее нелепый случай, произошел с Аджаром Ахмедом, который в момент гнева, вызванного войной в Афганистане, написал, что «все солдаты должны умереть и отправиться в ад». Вместо того чтобы расценить ситуацию как эмоциональный всплеск, суд обвинил его в «распространении чрезвычайно оскорбительного сообщения».

Возможно, более наглядны ситуации, когда действия полиции обусловлены негодованиями, вспыхнувшими в социальных медиа. Именно это случилось с Бахар Мустафа, студенткой Голдсмитского колледжа, расположенного на юго-востоке Лондона. Будучи избранным инспектором студенческого союза, она организовала встречу представительниц этнических меньшинств и студентов-трансгендеров. Консервативные учащиеся, возмущенные тем, что вход белым воспрещен, организовали в социальных сетях кампанию с целью разоблачить «обратный расизм» своего инспектора. Поднялась шумиха, и студентку обвинили в распространении твита с ироничным хештегом #killallwhitemen («убить всех белых»), доказывающим ее «обратный расизм». Мустафу арестовали, несмотря на ее настойчивые заявления о том, что такого твита она не писала. Вместо того, чтобы отнестись к этому случаю как к повседневному явлению в интернете, Королевская прокурорская служба попыталась привлечь Бахар к ответственности и сняла все обвинения только тогда, когда стало очевидно, что шансы на успех ничтожно малы. Но дело спровоцировало ужаснейшую мультимедийную волну ярости: Мустафу обвиняли в расизме, предлагали «покончить с собой» или отдаться на милость насильникам. Авторы этих твитов, как и множества других подобных постов, не были привлечены к ответственности. Вместо этого закон слился с практикой произвольных негодований, вспыхивающих против отдельных лиц, которых сочли преступившими грань такта и приличия в социальных сетях. Зачастую правовое государство превозносит, а не сдерживает эриний.

Это значит, что органы власти могут реагировать на импровизированные ритуалы общественного порицания и внезапную популярность в медиа. И поскольку социальная индустрия создала эффект паноптикума, где за каждым из нас все время потенциально следят, любого человека могут внезапно изолировать от общества и показательно наказать. В онлайн-сообществах это оказывает сильное давление на согласованность читателей того или иного микроблога относительно ценностей и моральных принципов. Но даже приверженность соратников не может быть гарантией, ведь пост доступен всем. Потенциальная аудитория любого размещенного в сети сообщения – весь интернет. Единственный способ органично вписаться в интернет – писать несказанно кротко и банально. И даже если вся ваша онлайновая жизнь заключается в репосте вдохновляющих мемов, жизнеутверждающих цитат и вирусных видеоприманок, вы все равно не защищены от тех, кто докопается до вашей сути и найдет повод для травли. Планомерно тролли ищут то, что можно использовать против своих жертв, любую уязвимость: от скорби до объявлений, будь вы женщина или черный. Троллинг – это стилизованное преувеличение обычного поведения, особенно в интернете.

Не все так скрупулезно ищут слабые места и придумывают наказания, но многие, осознанно или нет, все же тратят на это свое время. Ситуация еще более усугубляется тем, что человеку свойственно принимать удовольствие, получаемое от агрессии, за добродетель. Покончивший с собой писатель Марк Фишер описывал прогрессивную версию этого явления через затейливую метафору «замок вампиров». В замке, писал Фишер, преисполненные добрых побуждений левые готовы наслаждаться отлучением, осознанием того, что они часть тусовки, возможностью злорадствовать по поводу чужих ошибок только ради того, чтобы «выкрикивать» об оскорблении. Для этого используются чужие политические промашки или даже просто расхождения во мнениях. Поскольку никто не безупречен и поскольку для пребывания в социальной индустрии необходимо постоянно быть у всех на виду, под определенным углом наше онлайн-существование – это список характерных особенностей, которыми можно воспользоваться.

И когда эти самые особенности пользователя становятся основанием для новой волны коллективного негодования, они вновь обращают на себя внимание, увеличивают посещаемость и волатильность, а следовательно, и экономическую стоимость социальных платформ.

10

«Язык есть тайна, – пишет британский религиовед Карен Армстронг. – Когда мы произносим слово, нематериальное обретает плоть; речь требует воплощения – дыхания, контроля мускулов, языка и зубов»[4].

Письмо требует своего собственного воплощения – зрительно-моторной координации и определенной технологии, позволяющей оставлять на поверхности отпечатки. Мы берем часть себя и превращаем ее в физические надписи, которые переживут нас. И будущий читатель сможет вдохнуть, по словам Шеймаса Хини, «ветер из иного, нездешнего мира». Когда мы пишем, мы обретаем еще одно тело.

Есть что-то сверхъестественное в том, что существует животное с непреодолимым желанием писать, едва различимая точка в глубине истории планеты. Ранние теории письма с трудом могли противостоять желанию видеть в письме божественное, «богодухновенное», как сказано в «Послании к Тимофею». Для шумеров письмо, наряду со столярным делом и металлообработкой, воспринималось как дар Божий – красноречивое сопоставление, будто письмо действительно было еще одной формой искусства, еще одним расписанным полотном, как в цивилизации инков. Египетское слово «иероглиф» в буквальном переводе означает «священные письмена».

Примечательно, что древние греки проявляли недоверие к письму, беспокоясь, что оно нарушит связь с божественным словесным искусством и, действуя как мнемонический прием, приведет к лени и обману. И все же они считали письмена священными, ведь письмо сохраняло связь с голосом. Историк-религиовед Дэвид Франкфуртер пишет, что буквы их алфавита, те звуки, которые они обозначали, воспринимались древними греками как «космические элементы». Если их петь, можно достичь совершенства. Значит, письмо – не только мнемокод, средство учета и искусство, но еще и нотная грамота, божественная поэзия.

В исторических мифах всегда ошибочно говорилось об отношении письма к голосу. Американский лингвист польского происхождения Игнас Джей Гельб был типичным представителем современников холодной войны: он доказывал, что единственная цель письма – представлять речь, и поэтому алфавиты – это самая высокоразвитая форма письма. Каждая буква в алфавите представляет звук или фонетический элемент. Элементы других письменностей могут включать в себя логограммы, когда целое слов представлено одним элементом, идеограммы, когда концепт представлен без какой-либо отсылки к звукам, необходимым для произнесения слова, или пиктограммы, когда письменный элемент по виду напоминает то, что означает. То, что предпочтение отдают алфавитам, прогрессивный миф современности, связано с тем, что они позволяют записать неограниченное количество очень сложных утверждений.

Бо2льшая часть письма, которое окружает нас сегодня, не отображает речь. Запись сейсмических данных, нотная грамота, электронные схемы и схемы для вязания, сегодняшние компьютерные программы, интернет-коды и скрипты – ур-письменность современной цивилизации— в основном обходятся фонетическими элементами. Более того, наша онлайн-письменность все больше и больше напоминает ребус, рисование небуквенных элементов – эмодзи, галочки, стрелки, указатели, денежные знаки, торговые марки, дорожные знаки и так далее – что помогает быстро передать сложную тоновую информацию. Действительно, чтобы лучше имитировать речь в сетях, мы используем небуквенную нотацию – и в этом заключается один из парадоксов социальной индустрии. Та часть нашей речи, которая относится к тону, интонации и воплощение, и которой мы пользуемся в очной беседе, в буквенной письменности теряется или выражается только с помощью тщательной обработки. Лаконизм смайликов и мемов удобно заменяет голос.

11

В 1769 году австрийский и венгерский изобретатель Вольфганг фон Кемпелен придумал первую модель своей Sprechmaschine («говорящей машины»).

Это была попытка создать механический аналог артикуляционного аппарата – легкие, голосовые связки, губы, зубы – который сможет воспроизвести акустически богатый, изысканный и разнообразный набор звуков, известный как человеческий голос. С помощью ящика, оснащенного мехами, вибрирующими язычками, клапанами и кожаным мешком, изобретатель всячески пытался заставить свою машину говорить. Каждый раз этот идиотский кожаный рот нес какой-то вздор, но не издавал ничего даже отдаленно напоминающего речь человека.

Наконец, с появлением телефона проблема эффективного воспроизведения речи была решена. Когда мы говорим в обычный телефон, звуковая волна ударяется о мембрану и заставляет ее вибрировать. Мембрана оказывает давление на маленькую капсулу с угольным порошком, отдельные зернышки которого, соприкасаясь, начинают проводить низковольтный электрический ток. Чем сильнее давит мембрана, тем плотнее прижимаются друг к другу частички угля и тем сильнее электрический поток. И вот с помощью слабого электрического тока голос смог отделиться от тела и чудесным образом появиться на другом конце света.

В некотором смысле это была форма письменности. Звуковые волны наносили схему на мембрану и угольные частицы, которые превращали эту схему в электрический сигнал, пригодный для передачи. Но постоянного следа при этом не оставалось. Все изменилось с изобретением устройства, которое с помощью письменных инструкций можно было запрограммировать на выполнение серии логических операций – компьютера; изменилась иерархия письма. Когда мы пишем на старой пишущей машинке или ручкой на бумаге, то на поверхности остаются реальные, физические надписи. Даже если процесс механизирован, контуры не будут иметь идеальной формы, к тому же никто не защищен от орфографических и пунктуационных ошибок. На компьютере же ошибки, как правило, выделяются, а форма букв приближена к совершенной. Но надпись при этом остается виртуальной, идеальное представление абсолютно другой письменности, основанной на сложной электронной схеме, жужжащих дисках и тому подобном.

Весь наш опыт взаимодействия с компьютерами, смартфонами и планшетами призван скрыть тот факт, что мы видим письмо. По словам разработчика программного обеспечения Джоэла Спольски, мы сталкиваемся с рядом «дырявых абстракций»: «…упрощение чего-то гораздо более сложного, что происходит под крышкой»[5]. Все, что мы видим – «файл», «папка», «окошко» или «документ», – это абстракция. Они представляют собой упрощенные визуальные представления электронных деталей, выполняющих серию логических операций в соответствии с письменными командами. Когда мы смотрим «уведомления» или «ленту», мы видим упрощенное визуальное представление операций с написанным программным кодом. Эти абстракции «дырявые», потому что, несмотря на внешнюю идеальную форму, представленные ими сложные процессы могут не исполниться и не исполняются. Так же, как в «Матрице», запись программирует для нас изображение: мы не видим символы, мы видим стейк, закодированный символами. Изображение – это приманка. За ним скрывается то, что все медиа – музыка, фотография, звук, формы, пространства, движущиеся образы – уже переведены на язык записанных цифровых данных.

Но когда мы начинаем писать для Щебечущей машины, дело принимает новый, неожиданный оборот, полностью опровергающий традиционное разделение голоса и письма. Посредством компьютерной письменности Щебечущая машина превосходно воспроизводит элементы речи, обычно теряющиеся при письме. Дело не только в том, что средствами эмодзи и других приемов передаются особенности темпа, диапазона и интонации. В обычной беседе все участники присутствуют одновременно и дискуссия разворачивается в реальном времени, без задержки, как это, как правило, бывает в случае переписки по простой или электронной почте. Получается, что беседа проходит неформально, она свободна от условных обозначений и предполагает широкое взаимопонимание собеседников. Социальная индустрия стремится к такой же скорости, упрощенности, пытается создать впечатление обыкновенного разговора. Она наделяет голос голосом.

Но Щебечущая машина предлагает нам, по сути, новый гибрид. Голос действительно обретает новое, письменное воплощение, но он массифицируется. Странным образом он отделяется от личности. Начинает жить своей жизнью: безмерный, выразительный, шутливый, многозвучный, хаотичный, народный, порой внушающий ужас. Священная птичья трель превращается не в хор, а в кибернетический рев.

12.

Парадоксально, учитывая массификацию, что в социальных сетях так много говорят о свободах личности. Социальная индустрия по-новому разбивает личности на фрагменты – вы представляете собой так много предприятий, аккаунтов, проектов – и планомерно собирает кусочки в новую, временную общность: в маркетинговых целях можно назвать ее толпой.

С обратной стороны мнимой свободы личности прячется идея «нового нарциссизма», селфи-палки, обновления статуса-самолюбования. По правде говоря, нарциссизм есть у всех, и вряд ли его можно назвать грехом. И если письмо дает человеку второе тело, то, в некотором смысле, это не что иное, как сублимированный нарциссизм. Впрочем, в основу устройства ящика Скиннера берется в качестве идеального субъекта чрезвычайно хрупкий нарцисс, тот, кто питается печеньками одобрения или впадает в депрессию.

Щебечущая машина приглашает пользователей создать для себя новую, оригинальную идентичность, но на конкурентной, предпринимательской основе. Для тех, кого всегда игнорировали и угнетали, такая возможность может быть очень даже вдохновляющей, но создание и поддержание такой личности отнимает немало сил и времени. Платформы социальных сетей вовлекают «самость» как непрерывную, постоянную реакцию на раздражители. Человек на самом деле не в силах сдержать или отложить ответ. Все должно происходить в этих временных рамках, прямо сейчас, прежде чем забудется.

Жить в социальной сети – значит находиться в состоянии постоянной рассеянности, наркоманской зависимости от нее, знать, где ее найти и как достать. Но также это значит замкнуть «наблюдательное эго», как называет его психоаналитик Луи Ормонт, в замысловатый паноптикум таким образом, что многократно усиливается самонадзор. Это центральная часть производительной стороны социальной индустрии. Действительно, в некотором смысле это не что иное, как производство – бесконечная писанина – более эффективное в своем роде, чем подпольный цех. Джонатан Беллер, теоретик кино, утверждает, что с появлением интернета «хорошо выглядеть стало работой». Точнее сказать, хорошо выглядеть и быть объектом наблюдения – непреодолимый стимул трудиться.

Над чем же мы трудимся? Заботы новой нации. Если печатный капитализм создал нацию, то для многих людей социальная сеть стала страной, вымышленным сообществом. Системы образования, газеты и телевизионные станции до сих пор полагаются на государство. Но когда социологи говорят о появлении «жизненных миров» онлайн, само собой разумеется, что их прозрачные контуры не имеют ничего общего с государственными границами.

Итак, если рождается новый тип страны, то что это за страна? И почему постоянно кажется, что она вот-вот взорвется?

Глава вторая

Все мы наркоманы

Беда современных теорий бихевиоризма не в том, что они ошибаются, а в том, что могут сбыться, что они на самом деле – лучшее из возможных представлений очевидных тенденций в современном обществе.

Ханна Арендт

Помните: дом не бьет игрока. Он просто дает ему возможность побить себя самого.

Ник Дандолос. Грек

О, от этого будет не оторваться.

Первый твит Дома Саголла, разработчика ПО и соучредителя Twitter

1

В 2017 году Джастин Розенштейн, один из разработчиков кнопки «Нравится» в Facebook, удалил у себя приложение этой социальной сети. Ему не нравилось его творение. У этих «ярких звоночков псевдоудовольствия», которые создает кнопка, – поделился он с Guardian, – появился «непредусмотренный побочный эффект». Это должна была быть кнопка счастья – своеобразный способ выразить свою симпатию по отношению к друзьям. Вместо этого она породила зависимых, обезумевших, несчастных пользователей. Кибернаркотик.

Леа Перлман была пользователем. Она тоже участвовала в создании «лайка», и кнопка манила ее к себе. Но ожидания от красного уведомления так и не оправдались. «Я проверяю и расстраиваюсь, – объяснила она. – Есть уведомление или нет, лучше все равно не становится. Что бы мы ни надеялись увидеть, планки все равно не достичь». Ради собственного психического здоровья она поручила вести свою страничку в Facebook одному из сотрудников.

Многие менеджеры социальных сетей и руководители ИТ-компаний отказываются использовать свои технологии. Аккаунтом Марка Цукерберга в Facebook занимаются его подчиненные. Стив Джобс из Apple не позволил бы своим детям даже близко подойти к iPad, а сменивший его Тим Кук не разрешает племяннику заходить на сайты социальных сетей. Джони Айв, главный дизайнер Apple, предупреждает, что «постоянное использование» технологий – это злоупотребление. Технологии, как всегда, умело предлагают выгодные решения проблем, которые сами же и создают. Сегодняшние пользователи смартфонов могут обменять свои вызывающие зависимость устройства на ряд минималистских аналогов с ограниченными возможностями СМС-сообщений и функциональностью очень старого мобильного телефона, позволяющего лишь совершать звонки. На самом деле некоторые из них изначально стоили значительно дороже смартфонов, которые они должны были заменить.

Как же эта машина, вызывающая зависимость, появилась на свет? Платформы социальной индустрии, похоже, как и многие другие явления, натолкнулись на эти методы почти так же, как их основатели, венчурные капиталисты, натолкнулись на модель прибыли. Но склонность к зависимости существовала и до них. Создатель Facebook Марк Цукерберг всегда подходил к социальным технологиям с точки зрения удовольствия, получаемого от удовлетворения любопытства, и социальной конкуренции. На одном из его первых сайтов, Facemash, он воспользовался онлайн-альбомами Гарварда, где размещались фотографии и информация об учащихся. Взяв изображения с этих сайтов, Цукерберг пригласил студентов сравнить и оценить «сексуальность» фото. Подобно сайту Hot or Not, Facemash показывал две фотографии и предлагал проголосовать за более «сексуальную». Колледж заставил Цукерберга закрыть сайт за использование фотографий без разрешения. Но к тому времени он успел набрать двадцать две тысячи голосов.

В 2004 году Цукерберг вернулся, разработав сайт thefacebook.com, который был заявлен как «онлайн-каталог». Ресурс объединил в себе возможности Friendster.com в формате гарвардских фотоальбомов. Его минималистический интерфейс и дизайн предполагали, что это будет сообщество, а не инструмент для получения удовольствия. Однако, если верить истории платформы, написанной Дэвидом Киркпатриком, «Социальная сеть: как основатель Facebook заработал 4 миллиарда и приобрел 500 миллионов друзей», первые пользователи говорили о чарующей силе сайта. «Да я не могу от нее [службы] оторваться». «Я вообще не учусь. Я просто заболел этим»[6]. Для студентов сайт был не просто каталогом, а увлекательной возможностью подглядывать за чужой жизнью и источником социального сравнения. Одна из первых пользовательниц Facebook, Джулия Кэрри Вонг, поведала Guardian, что сеть коварным образом объединила «полезную информацию и пошлые развлечения», при этом изменив социальные взаимодействия таким образом, что «популярность стала измеряться в цифрах».

Сегодня самые успешные приложения и платформы зависят от нашего с вами воодушевленного желания делиться своей жизнью. Поначалу Цукерберг открыто признавал, что его удивляет, сколько информации и какие подробности многие выкладывают совершенно добровольно. В беседе со своим другом по Гарварду он сказал: «Люди просто отправляют данные. Я не знаю почему. Они “доверяют мне”. Тупые болваны». Он неосознанно открыл сложную систему удовольствий, получаемых от выставления себя напоказ. Наиболее очевидным аспектом, к тому же вызывающим больше всего споров, считается нарциссическое наслаждение от самолюбования и сравнения себя с другими. Но один из первых основателей Twitter, Ноа Гласс, двинулся в другом направлении: социальные сети избавят от одиночества. Что бы ни случилось в жизни, будь то землетрясение, увольнение, развод, страшные вести или просто скука, всегда найдется тот, с кем можно поговорить. Если рядом нет общества, его заменит социальная сеть.

Эти удовольствия удваиваются за счет «сетевого эффекта». Чем больше людей пользуются сетью, тем ценнее она становится для каждого ее участника. Цукерберг сразу понял, что именно на этом и будет строиться его сервис. «Главная особенность сайта заключается в том, что каждый его пользователь заинтересован в том, чтобы больше его друзей присоединилось к сети»[7], – заявил он в интервью университетской газете The Harvard Crimson. В скором времени зарегистрировались и другие колледжи. Всего через год благодаря небывалым масштабам и объективности данных сайт уже привлек внимание работодателей. В 2005 году звукозаписывающая компания Interscope Records, выпустив сингл Гвен Стефани Hollaback Girl, обратилась в Facebook. В отличие от других рекламных площадок, использующих файлы cookie, Facebook могла гарантировать, что рекламу Interscope увидит конкретная социальная группа, а именно чирлидеры колледжей. В результате той осенью на всех футбольных стадионах звучала песня Hollaback Girl. Компания Facebook приняла два решения. В конце 2006 года сервис стал доступен для всех, собрав вместе 12 миллионов пользователей. В то же самое время инженеры компании приступили к разработке алгоритмов для анализа схем, собранных в этой огромной золотой информационной жиле. Facebook клянется и божится, что не продает пользовательские данные, но идея сервиса в том, чтобы использовать их для количественного выражения, манипулирования и продажи пользовательского внимания.

Сеть Facebook как магнит притягивала рекламодателей и одновременно была крупной лабораторией по изучению общества. В 2007 году, когда на сайте было уже 58 миллионов активных пользователей, ученые Гарвардского и Калифорнийского университетов приступили к анализу профилей с целью собрать информацию о связи интересов и предпочтений людей, а также их взаимодействии в сети. Профессор социологии из Гарварда Николас Христакис, возвестивший о возрождении университетской традиции поведенческих наук, рассказал New York Times о том, что такие объемы данных обещали «новый подход к общественным наукам… Наши предшественники могли только мечтать о тех данных, которыми мы сегодня располагаем».

Однако Уильям Дейвис напоминает, что поведенческий анализ можно считать достоверным лишь в том случае, если «участники эксперимента действуют искренне»[8]. Чем больше они знают о происходящем, тем менее надежны результаты. Самым бесславным подтверждением этих слов стала публикация в 2014 году результатов эксперимента, проведенного на пользователях Facebook. Семьсот тысяч участников сети стали невольными подопытными, их новостные ленты тщательно изучались исследователями, которые выясняли «эмоциональную распространенность». Репутация Facebook практически не пострадала, и компании социальной индустрии продолжают, за некоторую плату, снабжать ученых громадными объемами данных.

Огромный шаг вперед усилил и радикальное начало «ящика Скиннера»: кнопку «Нравится». Ее изобретение принадлежит не Facebook. У reddit уже была кнопка «upvote», и Twitter с 2006 года позволял своим пользователям добавлять твиты в избранное. Впервые кнопку «Нравится» в 2007 году использовал агрегатор информации из разных социальных сетей Friend Feed. Но в 2009 году, запустив собственную кнопку, Facebook выкупил Friend Feed. Вот вам пример того, как «убивают на корню» и «крадут кислород» – первой в этом деле стала Microsoft еще в конце 1990-х годов. Facebook присвоил работу мелкого соперника, некоторые функции которого заранее встроил в свой дизайн, а потом выкупил его, чтобы смести с рынка опасного конкурента.

По словам Перлман, кнопка «Нравится» была призвана изменить поведение пользователей. Именно такую цель преследует большинство нововведений на сайтах социальных сетей. К примеру, благодаря функции «Архив» для старых или ненужных фотографий пользователи Instagram перестали удалять снимки, а значит, и лишать платформу контента. В планах Facebook была кнопки «Бомба», или «Превосходно», которая легко заменила бы чрезмерные проявления чувств в комментариях и стали бы количественным измерением эмоций. Вместо десяти сообщений со словом «Поздравляю» под свадебным фото появилась бы сотня лайков. Это бы стимулировало пользователей чаще обновлять статус. Данная концепция основывалась на уже существовавшем в Facebook алгоритме количественного выражения популярности, а также быстрого и объективного социального сравнения.

Сказать, что схема сработала – значит не сказать ничего. С появлением лайков Facebook полностью изменился. Активность пользователей взлетела до небес. К маю 2012 года аудитория сети насчитывала уже миллиард пользователей, потенциальная прибыльность настолько обогатила Facebook, что компания провела первое открытое размещение акций. Другие платформы социальной индустрии не смогли устоять перед преимуществами волшебной кнопки. Одна за другой сети последовали примеру своих коллег: в 2010 году – YouTube и Instagram, в 2011 году – Google+, в 2015 году – Twitter. С появлением социальных сетей мир увидел новую индустриальную модель, и решающую роль в этой консолидации сыграл лайк.

Лайк стал важнейшим элементом «ящика Скиннера» – системы поощрений и наказаний – в борьбе за экономику внимания. Это экономическая организация зависимости.

2

Есть у нас зависимость или нет, машина все равно считает нас зависимыми. Именно на зависимости, причем вполне намеренно, строятся наши отношения с Щебечущей машиной. Проблема в том, что никто не знает, что такое зависимость.

Что такого есть в лайке, что вызывает привыкание? До относительно недавнего времени в медицинских и психиатрических кругах парадигмой всех зависимостей считалось злоупотребление тем или иным веществом. Правительства разных стран во главе с Соединенными Штатами ведут «войну с наркотиками», ссылаясь на то, что человек становятся химическим рабом, теряя контроль над своей жизнью. Такие представления стали результатом движений трезвенников конца XIX – начала XX века, когда алкоголь воспринимался как демон, завладевавший душой пьяницы. Впоследствии подобное отношение перенеслось на все легкие наркотики, независимо от того, вызывают они привыкание или нет.

Однако употребление наркотиков – это всего лишь пятая часть всех форм зависимостей. За последние несколько лет люди научились бороться со множеством разного рода одержимостей – появились сообщества анонимных блогеров, должников, игроков в азартные игры и так далее. А в 1990-х годах мир узнал о так называемой «интернет-зависимости», за которой последовала и «зависимость от социальных сетей». Моделью для исследования зависимости от социальных медиа стала зависимость от азартных игр. Пионером в этом вопросе была Кимберли Янг, психолог и основатель Центра поддержки интернет-зависимых. Будучи экспертом по игровой зависимости, она обратила внимание на сходство между теми, кто расстается с домом из-за партии в покер, и теми, кто готов отдать жизнь ради мерцающего экрана. Ни те, ни другие физически не употребляют наркотики, но в обоих случаях наблюдается модель зависимости.

Янг искала набор симптомов, указывающих на «чрезмерное» пристрастие к интернету. Если пользователь с головой уходит в социальные сети, если они отнимают у него все больше и больше времени, если, не имея возможности выйти в интернет, он начинает испытывать беспокойство, смену настроения или раздражение, если он обращается к социальным медиа, чтобы спрятаться от личных проблем или чувства дисфории, значит, это зависимость. Пользователи отвечали на вопросы, все ответы оценивались в баллах, и по результатам опроса определялась степень зависимости. Последующие исследования пристрастия к социальным сетям также основывались на «излишнем» использовании платформ с тем, чтобы спрятаться от проблем или совладать с настроением, негативными последствиями или потерей контроля.

Пока эта зависимость не входит ни в одну стабильную клиническую категорию. «Диагностическое и статистическое руководство по психическим расстройствам» (DSM – от англ. Diagnostic and Statistical Manual of Mental Disorders), библия американских психиатров, все еще склонно рассматривать зависимость сквозь призму употребления наркотиков. Оно никогда не признавало интернет-зависимости. Даже сейчас, несмотря на уже доказанное существование «патологического влечения к азартным играм», в DSM нет ни слова об игровой зависимости. Даже если DSM и изменит подход, проблема никуда не исчезнет, и это та же самая проблема, которая затрагивает большинство клинических категорий. Одно лишь описание особенностей поведения не объясняет, как эти самые поведения взаимосвязаны или что способствует их появлению. Мы можем обозвать что-то зависимостью, потому что это что-то напоминает другой феномен, известный как зависимость. Но это все равно не значит, что мы знаем, что такое зависимость. Чтобы разобраться во всей этой концептуальной путанице, нам нужен новый язык.

3

Зависимость строится на внимании. Это аксиома для всех боссов социальной индустрии. Мы концентрируемся на том, что доставляет удовольствие, на «наградах». В экономике внимания платформы социальной индустрии ведут нескончаемую войну за право манипулировать нашим вниманием в реальном времени.

Президент-основатель Facebook Шон Паркер привел в пример массу исследований, утверждая, что соцсетям удалось достичь таких результатов только благодаря желанию людей получить «дозу дофамина». Их механизм регулярно производит эти самые дозы в виде лайков, а мигающие красным уведомления вызывают такое же нервное возбуждение, как три колокольчика в ряд на экране игрального автомата. По словам антрополога Наташи Дау Шулль, которая основывается на собственных исследованиях азартных игр, как только такая неестественно большая доза дофамина попадает в мозг, «мы теряем волю». Наш мозг, не приспособленный эволюцией к такому приливу, «перегружается и не знает, что делать». Нора Волкова, доктор Национального института США по изучению злоупотребления наркотиками, настаивает: «Зависимости без дофамина не бывает».

И, верна эта дофаминовая теория или нет, но методы, на ней основанные, кажется, работают. Адам Альтер, психолог, изучающий онлайн-зависимость, проанализировал все данные, собранные приложением Moment, которое отслеживает использование смартфонов. Около 88 % пользователей проводят «в среднем четверть времени своего бодрствования за телефоном»[9]. К удивлению Альтера, сам он, как оказалось, проводил за смартфоном по три часа в день и брал его в руки в среднем по 40 раз в сутки. При этом его поведение относительно умеренное: согласно исследованию, проведенному в 2013 году, средний пользователь проверяет телефон 150 раз в день, по другим данным, человек касается экрана своего смартфона не меньше 2617 раз в сутки. Один из недавних опросов показал, что каждый десятый пользователь не расстается с телефоном даже во время секса. Но для Альтера, как и для большинства из нас, наживка настолько неприметна и соблазнительна, что жертва даже не замечает, как попадается на крючок.

Тем не менее не все согласны с дофаминовой теорией. Марк Льюис, нейробиолог и бывший героиновый наркоман, весьма трогательно описал, как ему удалось избавиться от пагубного пристрастия, чем несказанно помог развитию изучения зависимости. В своей книге «Биология желания» он утверждает, что быть зависимым – не значит принимать то или иное вещество. Зависимость – это «мотивированное повторение»[10] мысли или поведения. Изначальной мотивацией может быть перспектива ощущения кайфа или желание избавиться от депрессии. Но по мере частого повторения этого действия такое поведение приобретает свою собственную мотивацию.

Такое возможно, говорит Льюис, в силу принципа работы нашего мозга. Миллиарды миллиардов нервных клеток, которые отвечают за мысли и эмоции, претерпевают постоянные изменения. Одни клетки умирают, появляются новые. С практикой одни синапсы становятся более эффективными, позволяя улучшать связи, другие – нет. Повторяя одну и ту же мысль или модель поведения, мы даем возможность одним синапсам и связанным с ними клеткам развиваться, в то время как неиспользуемые клетки отмирают или теряют эффективность. Мы меняем «нейронные взаимосвязи», «нейронную сеть» желаний. Чем чаще мы повторяем действие, тем сильнее мы приучаем мозг к последующим повторениям. Мы создаем поле внимания. Как говорит Льюис, «что возбуждается вместе, то становится взаимосвязанным».

С другой точки зрения, с точки зрения смысла, можно сказать, что зависимость – это искаженная форма любви. Это безрассудное пристрастие к чему бы то ни было, что постепенно все больше и больше завладевает нашим разумом. Оно накладывает вето на другие увлечения, желания и мечты. Оно завладевает вниманием, когда внимание обусловливается экономическим дефицитом. Оно узурпирует нашу оригинальность, когда целью в жизни становится иметь доступ к объекту, оставаться к нему как можно ближе. Для Щебечущей машины это хорошо: мы продолжаем писать. В экономике внимания зависимость – это не столько кнут, сколько режим производства.

Все, что настолько захватывает наше внимание, должно быть объектом безудержных фантазий. Например, в художественной литературе о наркоманах наркотики представлены как магические, сказочные объекты, создающие все из ничего, игнорирующие законы физики. Или так кажется на первый взгляд. Знаменитая «Исповедь англичанина, употреблявшего опиум»[11] Томаса Де Квинси, к примеру, отличается от других книг своей утопической атмосферой. После первой дозы он открыл для себя «секрет счастья», «взлет души из самых глубин», «бездну божественного наслаждения», «апокалипсис внутреннего мира», восторг, который «можно было закупорить в бутылке и носить с собой». Он открыл для себя волшебные бобы, гуся, несущего золотые яйца, лен, вплетенный в золото – изобилие эмоций. Подарок, сравнимый разве что с неизмеримым блаженством, в погоне за которым мистики всех конфессий прошли через невероятные физические и душевные страдания.

Но как только действие наркотика ослабевает, фантазии мрачнеют. Когда католический мистик и поэт Фрэнсис Томпсон воспевал «Мак», источник своих «увядших фантазий», он будто бы превратился в бесталанную шелуху для магического вещества:

Сонный цветок клонит голову в рожь,

Голова его полна фантазий, как колосья ржи хлебом.

[. .]

Я склоняю меж них свою никчемную голову,

Я даю лишь фантазии, а они дают хлеб.

[. .]

Любовь! Я падаю в лапы Времени:

Но живет в этой лиственной рифме

Все, что ценит мой мир —

Мои увядшие фантазии, мои увядшие мечты.

Голова, истинный источник его фантазий, словно цветок, стала «никчемным», повядшим коконом для опиума. Он доверил оставшуюся творческую силу наркотику. Наркоманы склонны фетишизировать объекты своего пристрастия. Они приписывают им могущество и огромную власть, которой те не обладают. В то же самое время они нищают как личности: наркоман настолько же беден, насколько богат объект его вожделения.

Судя по всему, Щебечущая машина обладает похожими магическими свойствами. Технология никогда не была просто технологией. Это всегда мир глубоких эмоциональных привязанностей. Щебечущая машина обещает нам безлимитный доступ ко всему, позволяет возвыситься над простыми смертными. Именно так телекоммуникационная компания MCI продавала двадцать лет назад интернет. Люди могли обмениваться мыслями. Больше нет ни расовых, ни гендерных, ни возрастных, ни физических различий. «Есть только мысли, – с придыханием повторял рекламный ролик. – Утопия? Нет… Интернет. Там, где раскрываются мысли, двери и жизни». Это был цифровой клинтонизм, нечто вроде тонкого либерального утопизма. Находясь в слабой тени величия опиатов, он обещал изобилие бытия, вечное бессмертие, многогранную пластичность, выходящую за пределы смертного тела. И называлось это изобилие сетевым взаимодействием – поистине волшебная субстанция.

Социальные платформы – концентрированное выражение этой идеи, они превратили ее в бизнес-модель и смысл жизни. Первая видеореклама Facebook напоминала нам, что вселенная «огромна и таинственна и заставляет задуматься, а одни ли мы в этом мире». Устанавливая связи, говорила реклама, «мы напоминаем себе, что не одиноки». Взаимосвязь – основа «великой нации», «нужна людям, чтобы иметь свое место в мире». Косвенно возможности интернета могли бы позволить платформам стать строителями нации. С появлением Twitter-революций та же самая волшебная субстанция должна была подавить старые режимы и привести к демократическому перевороту.

Но, как замечает Брюс Стерлинг, фантаст, пишущий в стиле киберпанк, связь – это не обязательно символ богатства и изобилия. В каком-то смысле бедняки еще больше должны ценить связь. Речь сейчас не о старом классическом стереотипе, будто «бедняки любят свои сотовые телефоны»: даже влиятельные круги не откажутся от тех возможностей, которые предлагают смартфоны и социальные медиа. Просто сильные мира сего по-другому взаимодействуют с машиной. Но любая культура, где настолько высоко ценится связь, должно быть, настолько же бедна в своей общественной жизни, насколько подавлена культура, одержимая счастьем. То, что Брюс Александер называет состоянием постоянного «психосоциального расстройства» в позднем капитализме, где жизнь подчиняется законам рынка и конкуренции и создает условия для роста показателей зависимости. Словно на смену социальным отношениям, разрушенным турбулентностью капитализма, пришли отношения аддиктивные.

Природа такой социальной нищеты просматривается в ситуации, типичной для человека, подсевшего на соцсети. Зачастую мы берем в руки смартфон, чтобы избежать той или иной социальной ситуации, при этом в реальности оставаясь в этой самой ситуации. Будто бы мы одиноки, но в то же самое время боимся близости. Мы придумываем, как имитировать заинтересованность в беседе, не отрываясь от телефона – для этого даже есть специальное слово «фаббинг». Мы испытываем эту странно отстраненную «равномерную бездистанционность», как говорит Кристофер Боллас. Мы, словно «умные» устройства, становимся узлами сети, обычными каналами передачи фрагментов информации. Мы дополняем планшет или смартфон так же, как они дополняют нас. Разочаровавшись в отношениях с людьми, мы выбираем машину.

4

За последние 20 лет в богатых странах, главным образом Европы и Северной Америки, произошло несколько очевидно радикальных социальных изменений. Во-первых, в большинстве этих социумов наблюдается резкий спад всех форм насилия, включая сексуальное. Практически в одно и то же время в этих странах внезапно сократились расходы населения на алкоголь и никотин, хотя их употребление исторически считается социальной нормой. Наконец, молодежь стала намного реже заниматься сексом. Пожалуй, странно, что молодое поколение более либерально в сексуальном плане, чем их предшественники, и в то же время чаще избегает самого секса.

Все эти тенденции объединяет одно: снижение уровня социальности. Об этом говорят и другие данные. Психолог Джин Твенге проанализировала поведение американцев, родившихся в новом тысячелетии, и пришла к выводу, что они горазда реже, чем их предки, гуляют, ходят на свидания или занимаются сексом[12]. В этом кроется одна из причин резкого падения показателей подростковой беременности. По ее словам, тенденция обусловлена повсеместным распространением смартфонов в 2011–2012 годах. Сигареты и алкоголь, как и пресловутый кофе, выступали в качестве своеобразной «подпорки» для социального взаимодействия. И совсем не случайно, если верить психоаналитику Дариану Лидеру, как только человек бросил сигарету, в его руках появился мобильный телефон – будто для общения лицом к лицу нам нужен некий посредник. Но смартфон – не совсем подходящая «подпорка». Это запасной путь, способ связаться с тем, кого нет рядом или есть, но только в виде письменного следа, призрака из машины.

Воображаемое изобилие, переизбыток в сети всякого мусора помогают нам воспринимать социальную нищету как богатство, а интернет и социальную индустрию – как «постдефицит». Как и у многих других фантазий, у этой есть реальное основание, когда не просто распространяется «бесплатная продукция», но даже любовь и романтические чувства могут воплощаться в количественной форме в виде лайков и «совпадений». Но, как и многие сказки, это всего лишь фантазия, воображаемое исполнение желаний бедняков. Не социальные сети и не наркотики стали причиной такого социального обнищания. Просто соцмедиа – это более изощренное средство по сравнению с алкоголем и сигаретами.

Но Щебечущая машина – это техно-политический режим, который по-своему впитывает любое возникающее желание бросить вызов этим тяжелым условиям. Однажды литературный критик Реймонд Уильямс писал о вполне конкретных технологиях, которые поощряли «мобильную приватизацию». В то время как электрификация и строительство железной дороги были делом общественным, автомобили и персональные стереосистемы символизировали одновременно мобильность и самодостаточность отдельного человека или целой семьи. Кремниевая долина пошла дальше, распространив приватизацию на самые общественные сферы, привлекая нас к участию на индивидуальной основе. Вместе с тем она заменила собой предыдущие формы самолечения. Подобно фармацевтическим гигантам, которые теряют прежнее положение, выпустив на рынок «волшебную» пилюлю, спасающую от депрессии, технари говорят: «Для этого есть приложение». Психоаналитик Коллет Солер писала о «беспрецедентном развитии методик, когда вместо того, чтобы помочь человеку, пребывающему в бедственном положении, его просто слушают». Щебечущая машина готова выслушать каждого по отдельности и делает это в гигантских масштабах. Вы можете спустить собак на политика, разоблачить знаменитость, накричать на начальника – возможности безграничны.

Вместо того, чтобы сводить зависимость только к употреблению химических веществ, необходимо посмотреть на то, какие проблемы может решить зависимость. Маркус Гилрой-Вэр сравнивает социальные медиа с холодильником, в котором каждый раз, как мы заглядываем в него, появляется что-то новенькое. Это может быть всего лишь томатная паста на дне пустой банки, просроченный йогурт или остатки вчерашнего ужина. И, возможно, мы не так уж и голодны. При этом мы прекрасно понимаем чувство голода, чего не скажешь о смутном ощущении неудовлетворенности, которое изначально привело нас к холодильнику. Мы можем отнестись к этому неясному желанию как к голоду и удовлетворить его с помощью еды. Но что именно мы съедим?

5

Почему зависимость стала такой выгодной экономической моделью для гигантов социальной индустрии – а в действительности не только для них, но и для многих других компаний? Как это связано с информационной политикой машины? И что можно сказать об отношении этой машины к своим пользователям? Частично ответ кроется в бихевиористском протесте против свободы воли, который прошел в середине XX века. Протесте с каким-то странным утопическим ракурсом.

Это парадоксально, поскольку центральной идеей либеральной рыночной системы, в которой мы живем, выступает как раз-таки свобода воли. Мы как бы имеем право решать, что лучше, в рамках установленных правил, конечно – правил, которые английский философ Томас Гоббс сравнил с «законами игры»[13]. Может, мы и не устанавливаем правила, но сами решаем, какую делать ставку и когда заканчивать игру. И на первый взгляд кажется, что именно это мы и делаем в соцсетях. Никто не заставляет нас там находиться, никто не говорит, что постить, лайкать или читать. Тем не менее наши взаимодействия с машиной обусловлены. Критики социальных медиа, среди них Джарон Ланье, считают, что поведенческие особенности пользователей во многом схожи со знаменитым ящиком Скиннера или камерой оперантного обусловливания, которую изобрел Б. Ф. Скиннер, пионер в области бихевиоризма. В этой камере поведение лабораторных крыс было обусловлено стимулами – светом, шумом и едой. Каждый из этих стимулов укреплял тот или иной условный рефлекс и способствовал определенному поведению. Объекты исследования, находящиеся в ящике Скиннера, учатся поступать так, а не иначе, через обусловливание. И если такая модель нашла применение в мобильных приложениях, играх и социальных сетях, то вполне объяснимо, почему в последние десятилетия бихевиоритские идеи стали так популярны среди бизнесменов и высокопоставленных политиков.

Б.Ф. Скиннер был не только бихевиористом, как его единомышленники, среди которых Павлов, Торндайк и Уотсон, но еще и пылким сторонником социальных реформ. Скиннер воспринимал отказ от мифа свободной воли и превращение общества в лабораторных крыс, поведение которых будет тщательно формироваться с помощью стимулов, как утопию. Это немного отличало его от политиков и ученых того времени, которые считали, что бихевиоризм поможет сохранить социальный порядок и победить Соединенным Штатам в холодной войне против России. Гарвардские бихевиористы были тесно связаны с вооруженными силами США, и во время Второй мировой войны Скиннер сам сотрудничал с военными. Одним из важнейших экспериментов его жизни стал проект «Пеликан», где он использовал свою теорию «оперантного обусловливания» для обучения голубей, которые должны были лететь на самолете и скидывать смертоносные бомбы таким образом, чтобы пилоты оставались вне опасности. На удивление программа оказалась успешной, но на практике так и не применялась. Тем не менее в годы холодной войны Скиннер скептически относился к распространенным антикоммунистическим убеждениям того времени и за критику испытаний ядерного оружия попал под подозрение властей. Его куда больше интересовало реформирование американского общества, нежели советского.

Чтобы реформировать американское общество, Скиннеру пришлось разрушитьего губительные, как он думал, мифы о «свободе» и «воле». Он считал эти идеи полным вздором: они не описывали обозреваемой реальности. То же самое касалось и других терминов, определяющих психические состояния. В своей книге «Наука и человеческое поведение» Скиннер настаивает, что эмоции – это «вымышленные причины»[14] и ненаучный способ описания поведения. Все эти состояния можно назвать поведением, вызванным хорошими или плохими стимулами: «положительным» или «отрицательным» подкреплением условного рефлекса. Например, испытуемый объект чувствовал досаду, если не получал привычное подкрепление. Одиночество – всего лишь особая форма досады. Не то чтобы Скиннер не верил в существование психических состояний. Он, как и большинство бихевиористов, относился к ним с сомнением. Когда можно напрямую наблюдать за поведением, задумываться о психических состояниях нет необходимости.

Утопичностью такого подхода была вера в то, что человеческое поведение можно контролировать с тем, чтобы не допустить ненужного вреда. Впервые эта идеология была изложена в ставшем популярном научно-фантастическом романе Скиннера «Уолден Два». Само название – это прямая отсылка к философии свободы Генри Дэвида Торо, и Скиннер даже проявлял какой-то интерес к анархизму XIX века. Но утопическое общество, описанное в книге, скорее, ближе к Бенсалему из «Новой Атлантиды» Фрэнсиса Бэкона, коммуне Нового мира, которой управляет группа ученых, стремящихся к знаниям. Однако власть в «Уолдене Два» принадлежит не самим ученым, а поведенческой технологии: своего рода алгоритму, который, взаимодействуя с окружающей средой, производит добропорядочных граждан. Этот алгоритм мог постоянно совершенствоваться с учетом последних научных исследований, он был свободен от моральных учений и буллинга, свойственного доктринам «свободной воли». Поскольку выбор определялся подкреплениями условных рефлексов, то плохое поведение говорило о сбое в системе. Была полностью упразднена система наказаний, были сняты ограничения на плотскую любовь, а чтобы у людей оставалось больше свободного времени на творчество, рабочую нагрузку существенно снизили.

Скиннер неоднократно пытался разработать такую технологию, которая бы воплотила его идеи в жизнь. К примеру, в послевоенные годы он создал и начал продавать обучающую машину, которая помогала вести уроки школьным учителям. Машина умела составлять небольшие вопросы и предложения с пропущенные словами, которые необходимо было вставить. Ученики отмечали ответ на бумажной ленте, которую впоследствии считывала и оценивала машина. Это была совершенная бихевиористская технология – она воспринимала пользователей в качестве обучаемых машин. Чтобы сохранять внимание учащихся, она варьировала скорость и модель стимулов, так же, как и алгоритмы Facebook привлекают пользователей и, меняя контент в новостной ленте, эффективно «обучают» их тому, как вести себя в сети. По мнению Скиннера, машина исключила бы самоуправство и несостоятельность учителей-людей. Кроме того, она изменила бы поведение учащихся, научив их тому, как действовать правильно.

Первой очевидной проблемой была неспособность быстро проанализировать весь тот материал, которому необходимо учить детей. Тестированию легко поддаются исторические даты, математические уравнения и мировые столицы. Однако более сложные темы, типа критического анализа, выходят за пределы понимания машины. Когда правильный ответ отсутствует, учащимся приходится учиться тому, как действовать неправильно. Им приходится сдаваться и разочаровываться в своей ошибочной вере в то, что они знают все. Другая проблема в том, что люди не машины, которые можно обучить. Что сможет сделать обучающая машина с теми из нас, кто не хочет учиться? Как учить тех, у кого вопреки реальности на уме лишь призрачные фантазии и безрассудные поступки, кто склонен к саморазрушению наперекор всем предупреждениям? Бихевиоризм беспечно упускает из виду эту повседневную реальность или воспринимает ее как неудобство, к которому приходится приспосабливаться. Тем не менее, прежде всего именно эта иррациональность, эта людская странность и вызывает в нас желание учиться чему-то новому.

Однако самая серьезная проблема, связанная с обучающими машинами, политическая. В «Уолдене Два» общиной управляет милосердный диктатор по фамилии Фрейзер. Защищая свою методу, Фрейзер утверждает, что возможна лишь одна альтернатива существующему в Уолдене укладу – это оставить людей в руках беззаконников типа нацистов. Подобное сравнение лишь подчеркивает его авторитаризм. При этом воображается, что научные исследования могут помочь понять, что такое хорошо и как должно жить. Это фантазия, в которой смысл заменяется техникой, а все противоположное, спорное и неприятное в общественной жизни сглаживается и притупляется. (Возможно, неслучайно эстетика позднего капитализма, и, в частности, смартфонов и приложений, настолько одержима чувствительностью и плавностью.) Для ее воплощения требуются беспрестанная слежка и по-лабораторному точное манипулирование всем населением. Но секрет хорошей жизни раскрыть невозможно, потому что для каждого он свой. Поэтому, прикрываясь наукой и технологиями, где-то в мире существует тирания, которая и принимает эти решения. В мире не так уже много реальных общин, которые с разной степенью успеха пытались сымитировать «Уолден Два». Но в каждом из них был один главный изъян: лидеры часто подражали благосклонному авторитаризму Фрейзера.

Радикальный бихевиоризм породил плохие утопии и плохую идею. Начиная с 1970-х годов его поглотила когнитивная психология, основной упор в которой делается на анализ душевных состояний. И все же иногда неудачная идея может привести к появлению успешной технологии. Обучающая машина, к примеру, не в силах осознать людские желания, но при достаточном объеме данных более высокотехнологичная машина способна этими желаниями манипулировать. Выбирая ту или иную поведенческую модель, она может научиться «учить» наш мозг, переключать его внимание в нужное ей русло. Разумеется, идеи бихевиористов не забыты. Утратив позиции в психологии, они просочились в нейронауку, где приобрели агрессивно-упрощенные формы. К началу 1990-х годов ученые пришли к заключению, что душевное состояние можно объяснить физической структурой мозга, которая в свою очередь зависит от генетики и окружающей среды. Вместо того, чтобы бороться со сложностями человеческого разума, смысла и мотивации, достаточно было относиться к мозгу как к организму. Такое убеждение не просто совпадало с идеей обусловливании, но и в целом попадало под сильное влияние бихевиоризма. И это оказалось на руку фармацевтическим гигантам. Ведь если такие душевные состояния, как депрессия или тревожность, можно толковать как химические, значит, их можно вылечить пилюлями «счастья».

Бихевиоризм к тому же способствовал появлению чрезвычайно влиятельной дисциплины поведенческой экономики, которая проникает в самое сердце органов власти, а также в такие высокодоходные отрасли, как развлечения, азартные игры и технологии. Нир Эяль, бизнесмен и поведенческий экономист, утверждает, что успешные компании применяют эти методики, чтобы «подсадить» покупателей: так называемая «модель крючка». Идея в том, чтобы с помощью «вознаграждения» закрепить в мозгу пользователя некий «внутренний триггер». Если, к примеру, малейший приступ одиночества, скуки или огорчения заставляет нас, не думая, хвататься за телефон, то это внутренний триггер: мы на крючке. Поразительно, но теория Эяля строится на радикальном заявлении, что «такого понятия, как свое “я”, не существует. Человек – это просто коллекция прошлых впечатлений и привычек». Чтобы поставить прибыль на поток, компания должна первой определить эти впечатления и привычки.

Утопия Скиннера – это аллегорическое изображение Щебечущей машины. Подобно всем корпорациям, гиганты социальной индустрии утверждают, будто дают людям то, что те хотят, но их методы предполагают, что мы не можем знать, чего хотим. И даже если бы они думали, что мы знаем, у них не было бы никаких причин давать нам это. Машина – это не демократия и даже не рынок. Мы – ни покупатели, ни избиратели. Мы – цифровые «рабы», как говорит Джарон Ланье, или «домашний скот, пасущийся в феодальных владениях», как называет нас Брюс Стерлинг. Мы живем в лаборатории, в камере оперантного обусловливания, куда нас заманили обещанием демократизировать роскошь. На заре интернета нам обещали, что мы сможем спросить у Дживса[15]. Теперь нам предлагают «инструменты» и «виртуальных помощников». И вот миллионы изнас стали частью надзорной сети, стали слугами и часами работают бесплатно. Мы незаметно для себя выполняем кучу «микрозаданий». Каждый раз, вводя капчу, то есть код в виде букв или цифр, чтобы «доказать, что это не робот» и получить доступ к почтовому ящику, мы, возможно, помогаем некоей коммерческой фирме оцифровывать архив. В развивающемся мире покупателей вынуждают бесплатно работать, называя это «причастностью» и «обратной связью».

По словам Шошаны Зубофф, с точки зрения свободы этот новый «надзорный капитализм» хуже паноптикума. Паноптикум учит нас подчиняться господствующим нормам. Но такая система власти хотя бы признает, что мы можем и не подчиниться. В надзорном же капитализме, напротив, механизмы наблюдения и манипулирования разработаны без учета психологического самоопределения. Подчинение растворяется в машине, в соблюдении стимула-реакции, причины и следствия.

Методы Скиннера вкупе со взглядами научного мира в период после холодной войны вооружили корпорации и правительства средствами социальной инженерии, которая ненавязчиво используется на микроуровнях и за которой стоят десятки лет научных исследований, а теперь и большие данные. В социальной индустрии обучающая машина превратилась в машину, вызывающую зависимость. И, как оказалась, наилучшее применение оперантному обусловливанию нашлось не в классной комнате, а в казино.

6

Что, если бы сохранить всю ту энергию и страсть…, которая ежегодно разбазаривается… за игорными столами Европы?

Людвиг Бёрне

Очень сложно избежать аналогии между игроком и человеком, зависимым от социальных медиа. Тристан Харрис, бывший специалист Google по этическому дизайну, называет смартфон «карманным игровым автоматом». Чтобы удержать пользователя на крючке, большинство телефонных приложений предлагают «переменные награды». Награды все время разные, и чтобы узнать, что выпадет на этот раз, приходится тянуть за рычаг. Адам Альтер добавляет, что с появлением кнопки «Нравится» каждый новый пост превратился для пользователя в азартную игру. Наташа Шулль согласна с таким мнением, а она знает толк в игровых автоматах.

Современные казино совсем не походят на игру в кости или карточные игры, которые организовывались криминальными авторитетами прошлого. Раньше, рискуя за рулеткой, игрок мог объяснить свое порочное удовольствие состязанием с другими игроками. В последние же десятилетия люди пересели из-за столов за игровые автоматы. Сегодняшние автоматы напичканы сложной электроникой и уже далеко ушли от старых добрых «одноруких бандитов». Теперь игроку нет необходимости показывать свою крутость, перед ним лишь интерактивный экран, который предлагает комбинации вероятностей и ставок с учетом пользовательского опыта – технология, схожая с той, что используется в видеоиграх для поддержания удовольствия. Автоматы создают иллюзию регулярных выигрышей, тем самым удерживая игроков возле себя. На самом деле это «проигрыши, которые подаются под видом выигрышей», ведь вознаграждение редко превышает стоимость игры. Но чаще всего цель игры – не выигрыш. По словам Наташи Шулль, садясь за автомат, человек ощущает свою причастность. Как пояснила одна из постоянных посетительниц казино, она играет не за тем, чтобы выиграть, просто ей комфортно «оставаться в зале с автоматами, где ничего другого произойти не может». Игровая индустрия давно раскусила желание людей отделиться от социальной реальности. Это называется «время, проведенное с устройством», и автоматы делают все, чтобы культивировать в человеке это желание.

«Время, проведенное с устройством» указывает на нечто важное относительно зависимости. Как правило, в казино полностью блокируется дневной свет и запрещается все, что напоминает о времени: нет окон, нет часов, а вместо обедов и ужинов постоянно подают закуски. Некоторые заядлые игроки даже нужду справляют в бумажный стаканчик, лишь бы не отлучаться от автомата. Было время, когда пивные и опиумные притоны также затемняли дневной свет, чтобы посетителей ничего не отвлекало и они с удовольствием проводили досуг. Потеря ощущения времени свойственна многим зависимостям. Как вспоминает бывший игрок: «Я помню лишь, что все четыре года жил в каком-то трансе». Шулль называет это «зоной», где обыденная реальность «замедляется в механическом ритме повторяющегося процесса». Сама мысль оказаться в условиях, когда время течет в своем неизменном темпе, вводит большинство зависимых людей в ужасную депрессию. Марк Льюис рассказывает, что даже после того, как завязал с наркотиками, ему было сложно проводить «день в одном состоянии».

Щебечущая машина, будучи полноценной камерой оперантного обусловливания, не нуждается в уловках, применяемых в казино или курильнях опиума. Пользователь уже оставил работу, скучный ланч, отстранился от сложной жизненной ситуации или неудачного секса, чтобы войти в совершенно иную зону за пределами времени и пространства. То, чем мы заняты в Щебечущей машине, имеет такое же отношение к тому, чего мы избегаем, как и к тому, что мы там находим, входя в систему, зачастую не такое уж и захватывающее. Зачем затемнять окна, если эту работу взял на себя экран: не пускает нас к солнечному свету.

Время начинает идти по-другому. Единственный темпоральный ритм, имеющий значение для игрока – это последовательность встреч с судьбой, полоса удачи. Для наркоманов важны ритмы получения кайфа, будь то «постоянный» эффект опиума или зарождающаяся, нарастающая и обрушивающаяся сила алкоголя. Пользователи же социальных сетей испытывают нечто больше похожее на транс. На человека в реальном времени обрушивается лавина информации, и он старается постоянно оставаться в курсе последних новостей. Twitter указывает не время и дату публикации, а ее возраст, то есть ее ценность: 4 минуты или 12 часов, в зависимости от конкретного случая.

По словам Дэвида Берри, подобное состояние транса весьма напоминает то, что раньше на фондовых рынках называли «тикер-трансом». Финансовые спекулянты, не отрываясь, следили за котировками на тикерной ленте, чтобы не упустить никаких изменений, которые могли произойти в любую секунду. Иными словами, временная метка, словно закодированная информация на тикерной ленте, сообщает нам о состоянии игры. Она дает пользователям возможность сделать осознанную ставку.

Если платформы социальной индустрии действуют по принципу казино, значит, они должны развиваться по подобию игорного бизнеса в неолиберальную эпоху. Несмотря на то, что в послевоенное время игорный бизнес контролировался по типу отцовской заботы, за последние сорок лет законы все более и более либерализовались. В Великобритании такое изменение было провозглашено Королевской комиссией лорда Ротшильда по азартным играм и привело к практически полной либерализации и появлению в 2001 году рекомендаций, выпущенных Органом по надзору за игорным бизнесом. Сегодня в те или иные азартные игры играют большинство британцев, чаще всего это национальная лотерея. Похожие трансформации произошли в Соединенных Штатах и Канаде, Еврокомиссия также потребовала либерализации от таких стран, как Италия, Австрия и Франция.

Все это происходило одновременно с этапами финансовой либерализации, при которой капиталистический динамизм все более зависел от ставок и вторичных ставок на фондовом рынке. Между финансиализацией и технологиями есть логическое сходство. Финансовый сектор – самый компьютеризированный сектор капитализма, и использование на торгах различных программ привело к многочисленным попыткам «обыграть систему». Например, в мае 2010 года один из трейдеров с помощью специальных алгоритмов «имитировал» около девятнадцати тысяч заявок на бирже (спуфинг) и в одно мгновение обрушил рынок на один триллион долларов.

В культурном отношении идея жизни как лотереи, законы которой известны лишь нескольким мистическим экспертам, набрала колоссальные обороты как народная социальная теория и как объяснение людских бед. Она связывает азартные игры с судьбой и божественным судом таким образом, что восходит к своим самым ранним проявлениям. Литературовед Беттина Кнапп объясняет, что в синтоизме, индуизме, христианстве и в «Книге перемен» («И цзин» или «Чжоу И») можно найти примеры, когда в качестве пророческой силы предстает азартная составляющая, она же помогает узнать, чего хочет от нас Всевышний. Даже в Библии мы видим сцены, когда тянут или бросают жребий, чтобы определить волю Господню. По сути жребий или игральные кости – это вопрос судьбы, заданный высшей силе. Нечто похожее происходит, когда мы публикуем пост, статус или фотографию в Twitter – мы не можем контролировать то, в каком контексте увидят и поймут опубликованное другие пользователи. Мы рискуем.

Существует стереотип, что платформы социальных сетей вводят «общественное одобрение» в метрически точных дозах. Но это все равно, что воспринимать азартные игры исключительно в виде выигрышей. Каждый пост – это жребий, брошенный перед современным эквивалентом Бога, создателя всего сущего. Размещая статус, мы на самом деле просим вынести нам вердикт. Сообщая машине некую информацию о себе, какие бы другие цели мы при этом ни преследовали, мы спрашиваем мнение. И каждый, делающий ставку, понимает, что может проиграть.

7.

Проигрывать, выкладывать все до последней копейки – обычное дело для зависимого человека. Однако это самоубийственное обстоятельство странным образом вытесняется преобладающей «дофаминовой» моделью зависимости. В рамках этой теории бихевиоризм сливается с плодами нейронауки, утверждая, что зависимость – это результат поведения, за которым следует позитивное подкрепление: например, выброс дофамина и адреналина, приводящий к повторению такого поведения. Затем повторение негативно подкрепляется физически неприятным абстинентным синдромом, или ломкой.

Действительно, зависимость влечет за собой определенные физиологические последствия. Исследование «интернет-зависимости» показало, что абстинентное состояние очень схоже с наркотической ломкой: учащенный пульс, повышенное артериальное давление и тревожность. Но дофамин при этом действует иначе, чем можно было бы предположить. По словам нейробиолога Роберта Сапольски, последние исследования показали, что уровень дофамина повышается не от удовольствия, а от предвкушения награды. Мы начинаем страстно чего-то желать, но при этом не получаем кайфа. Дофамин, как говорит антрополог Хелен Фишер, движется по «нейрохимическим путям в поисках желания». Речь идет не об удовольствии, а о влечении. Зависимость подавляет желания тех, у кого этих желаний уже не осталось.

На сегодняшний день, однако, даже это идеально совпадает с бихевиористскими предположениями. Но физиологические паттерны не объясняют зависимость, это их надо объяснять. В то же самое время химические каналы, созданные мотивированным повторением поведения, не являются достаточной причиной для появления зависимости. Если зависимость – это страсть, форма извращенной любви, то медицинская модель зависимости упускает суть, как упускает ее и медицинская модель любви. Любой опыт имеет биохимический профиль, значит, мы вполне можем описывать его на этом уровне. Однако, чтобы свести опыт к химии, придется проигнорировать самую важную его часть – смысл.

Психолог Стентон Пил и психиатр Арчи Бродский утверждают, что пристраститься – значит пропавшую эмоциональную связь заменить новой[16]. От чего бы вы ни зависели – от другого человека, системы взглядов или вещества – вы лишь жертва обстоятельств. Ваши зависимости находятся во власти социального положения, культуры и детских переживаний. Чтобы избавиться от одного пагубного влечения, человек может переключиться на другую зависимость, новую всепоглощающую страсть. Это значит, что относиться к излечению следует не как к удачному избавлению от болезни, а как к творческому процессу. Те, кому удалось отказаться от пагубной привычки, говорит Марк Льюис, для этого «изобретают свой собственный способ»[17]. Они не просто стараются воздерживаться, они учатся жить заново.

Неслучайно многие бывшие наркоманы ударяются в религию, которая становится их окончательной всепоглощающей страстью. (А для игрока, как согласно Паскалю, последним пари.) Само слово «аддикция» (англ. addiction – «зависимость») происходит от латинского addicere – термина из римского права. Подвергнуться аддикции означало «быть отданным, доставленным». Но к началу Нового времени у слова появилось другое значение: посвящать, отдаваться целиком или жертвовать. Быть аддиктом значило посвятить себя профессии или любимому делу. Парадоксальным образом понятие подразумевало свободу выбора, как подразумевает его любое призвание. Это далеко от образа аддикта современного – жалкой, химически порабощенной развалины. И это позволяет предположить, что психолог Джефри Шаллер прав, говоря, будто проблема в том, что мы выбираем не те зависимости. То, что мы называем аддикциями – это ошибочные пристрастия: мы любим не то, что должны любить. Но разве может Щебечущая машина быть призванием? Как можно посвятить себя технологии, которая преподносится как наш слуга?

8

В какой-то степени мы стали проявлять преданность к машине без нашего информированного согласия. В чем, в конце концов, разница между зависимостью и обычным использованием? Чем больше Щебечущая машина разрастается и захватывает нашу повседневную жизнь, тем больше размываются границы между «чрезмерным» и «нормальным» поведением.

Чем больше общество начинает зависеть от социальной индустрии, чем чаще нуждается в ней для достижения своих повседневных целей, включая общение, развлечение, поиск работы и любовь, тем логичнее, а не патологичнее, становится их частое использование и боязнь остаться отрезанным от мира. Вспомните смартфоны, технологическую основу для сетевого взаимодействия, которые за какие-то жалкие несколько лет завладели нашими жизнями. Со времен популяризации Blackberry, прозванного в народе «Крэкберри»[18], смартфон ассоциируется с аддиктивным поведением. Сначала с мобильными телефонами и персональными компьютерами, а теперь и с социальными сетями мы переступили невидимый технокультурный порог, после которого пути назад нет.

Смартфон – наш портал в мир, счастливый билет отсюда. В нем хранятся наши кредитные карточки, музыка, журналы, аудиокниги, карты, фильмы, игры, билеты и ключи. Он наш проводник. Он связывает нас с семьей, коллегами и вездесущими хейтерами в интернете. С его помощью мы находим вторые половинки и решаем, где ужинать. Он дробит наш день, как говорит Адам Гринфилд, на «нервные, шизоидные интервалы» с постоянными обновлениями[19]. Мы все время держим его рядом с собой, боимся, чтобы не разрядился. Как будто настанет день, когда придет сообщение, которого мы так долго ждали.

В основе всего этого лежат не столько бессознательные подструктуры, сколько слои жесткой материальной инфраструктуры. Такое абстрактное явление, которое мы называем «облаком», начинается с прокладки оптоволоконных кабелей под всей сетью железных дорог континентальной части Соединенных Штатов. Эта система была создана не в ответ на потребительский спрос, а как часть цифровой модернизации, которая, по мнению клинтонской администрации, была жизненно необходима для будущего капиталистического развития. В каком-то смысле мы стали зависеть от этой формирующейся системы еще до того, как узнали о ее существовании.

Эти абстракции по экспоненциальному закону связываются с развивающейся сетью глобальных компьютерных технологий, которые Гринфилд пророчески называет everyware (повсеместное распространение оборудования). Разработанная якобы для того, чтобы сгладить углы нашей жизни, данная сеть в постоянном потоке информации соединяет между собой смартфоны, сенсоры, коллекторы данных, куки и платформы. При этом незаметно навязывает нам с вами важные решения. Когда вы спрашиваете Алексу или Сири, где тут поблизости ресторан или обувной магазин, то траекторию вашего движения в городской среде определяют Apple, Google или Amazon, основываясь на своих коммерческих потребностях. С помощью этих структур политические власти могут продвигать свои регулирующие нормы или использовать их в качестве скрытой формы контроля.

Примером всему сказанному служит зарождающийся идеал «умного города» (англ. smart city), в котором за распределением ресурсов и активов следят датчики и коллекторы данных. Подобные города уже существуют в Канаде, Китае и Индии. Если китайское правительство хочет использовать технологии, чтобы продвигать схему «социального кредитования» в награду за хорошее поведение, то Google в Торонто на первый взгляд также руководствуется человеческими потребностями. Благодаря сбору данных и датчикам «умный город» Кисайд будет следить за дорожным движением, погодой, загрязнением, шумом и в соответствии с возникающими проблемами корректировать дороги, дорожное покрытие и архитектуру. Опасаясь утечки данных, местные жители приняли затею в штыки.

Какой бы благожелательной ни была идея «умного города» и как бы ни хотелось верить в беспечную жизнь, есть и обратная сторона медали. Все это очень напоминает идею «общества контроля», выдвинутую французским философом Жилем Делёзом[20]. В обществе контроля никто не говорит тебе, что делать, кому поклоняться или что хорошо, а что плохо. Тебе просто предоставляется ряд приемлемых возможностей. Твоя реальность переписана таким образом, чтобы исключить недопустимые, по мнению системы, модели поведения. Так же, как покупательские привычки в онлайне и переходы по ссылкам могут определить размер допустимого для вас долга или то, какую рекламу показывать именно вам, или в какие магазины направить, ваша активность может удерживаться в контролируемом диапазоне. Этот диапазон неизбежно является результатом политических или идеологических решений, принятых на разных этапах, но в конце концов его поглощает «заданная» структура вещей.

И в этой паутине расположилась социальная сеть, двигатель безостановочного, неистового, безумного письма. Именно эта матрица собирает наши страсти и наши желания, превращая их в данные, которыми потом манипулирует и управляет. Мы исповедуемся машине, когда гуляем, на ходу вознося ей молитвы. И тут мы становимся киборгами: совокупностью органических и неорганических материалов, битами технологии, зубов и плоти, носителей, фрагментов кода, которые все это скрепляют между собой. Связь между элементами настолько же простая и плавная, как между стеклом и пальцами, скользящими по поверхности с отработанной точностью. Как однажды написала Донна Харауэй, наши тела не заканчиваются вместе с кожей[21]. Сама их физическая инфраструктура уже распространилась на полмира.

Если зависимость – это неспособность обходиться без чего-либо, то все труднее представить себе жизнь с каким-то другим телом. А тела мыслят, если, конечно же, мыслить больше нечем. Ходим ли мы или пишем, мы всегда переживаем то, что феноменологи называют «воплощенным познанием». Именно на него ссылался Фрейд, когда в одной из своих последних пророческих работ говорил о «протяженности» психики. Утверждая, что разум простирается в пространство, он отождествлял его с телом. Добавляя при этом, что психика «не ведает о своей протяженности», он также связал тело с бессознательным. Как будто мыслит тело, а разум этого не замечает.

Так что же будет, если частички (биты) нас, которые философ Брайан Ротман называет «распределенным я», запустить параллельно на разных процессорах? Наивно полагать, будто технологии просто расширяют возможности наших органических тел. Они создают зависимости, они меняют нас. Чтобы пользоваться ими в полной мере, утверждает Лидия Лю, мы должны «служить этим объектам… как богам или малым религиям». По мере того, как наши жизни переписываются цифровыми языками, начинает появляться новая теология. В последнее время среди некоторых теоретиков «постчеловеческой сингулярности» появилось мнение, что Вселенная – в своей основе цифровая, а реальность на самом деле генерируется Универсальным компьютером. Этот цифровой аналог молитвы богу солнца придает предпосылкам переходного образа жизни вселенское значение. Это крайнее проявление того, как мы всегда с некой религиозностью относились к технологиям.

9

Аддикты вводят смерть в малых дозах. Мы привержены тому, что нас убивает. И в этом смысле здесь нет ничего общего с поклонением солнцу. При всей одержимости наслаждением, зависимость убивает, и это самое очевидное из ее негативных свойств. Но это не смерть в ее физическом проявлении. Наркоманы с улицы Хастингс в Ванкувере, по описанию Брюса Александра, прежде чем их постигнет биологическая смерть от передозировки, суицида, СПИДа или гепатита, переживают символическую смерть, пребывают в жалком, бедственном положении. Игроманы также испытывают условную смерть, влезая в непомерные долги до тех пор, пока не потеряют смысла жизни. И если ставка задает вопрос о судьбе, утверждает специалист по зависимостям Рик Луз, радикальным ответом на него будет смерть.

Зависимость от социальных сетей редко преподносится в таком экстремальном свете. При этом можно часто услышать о разрушенных карьерах и отношениях. Жалобы почти всегда одни и те же: потеря внимания, низкая производительность, тревожность, нужда и депрессия, плюс ко всему, что удивительно, повышенная восприимчивость к рекламе. Патрик Гаррат рассказал о своей зависимости от соцсетей, которая стала причиной «безнадежной, давящей пустоты», образовавшейся в его карьере журналиста. Зависимость от социальных сетей часто связывают с нарастающей депрессией: взаимодействие с платформами приводит к значительному ухудшению психического состояния, тем временем увеличивающееся экранное время (или «время, проведенное с устройством»), вполне вероятно, стало причиной резкого роста количества самоубийств среди подростков. Facebook, однако, преподносит эту информацию по-своему, коварно: компания утверждает, что «пассивное» потребление контента и вправду опасно для психического здоровья, но более активное вовлечение может даже «положительно сказаться на состоянии человека». Такое заявление, хотя и не подкрепленное никакими исследованиями, означает еще больше прибыльных данных для сайта.

Подобные склонности к саморазрушению наглядно объяснил основатель сети клиник по лечению от зависимостей Аллен Карр. Он сравнил зависимость с сарраценией, насекомоядным растением. Ароматом своего нектара цветок приманивает насекомых и мелких животных. Оказавшись внутри, живое существо видит внизу наивкуснейший сахарный сироп, но, спохватившись, понимает, что стенки растения слишком вязкие и скользкие, чтобы выбраться наружу. С огромной скоростью насекомое сползает вниз, в свою жидкую могилу. К тому времени, как оно понимает, что источник наслаждения – всего лишь мираж, бежать уже поздно. Насекомое становится жертвой пищеварительных ферментов. У Карра была жесткая подача, но с помощью одного из самых мощных методов внушения он освобождал своих клиентов от зависимости. Однако именно так и выглядит темная сторона аддикции с точки зрения большинства из нас – нечто заманивает человека в ловушку, обещая ему удовольствие.

Проблема в том, что даже широкая информированность об опасностях зависимости не в силах ее предотвратить. Мы ведь все прекрасно понимаем, что социальные сети вызывают зависимость, но это не мешает им процветать. Чем сильнее они ломают наши жизни, тем лучше функционируют. И все же мы не сдаемся. Частично объяснение кроется в том, каким образом аддикция управляет нашим вниманием. Платформы, как и игровые автоматы, весьма умело выдают проигрыши за выигрыши. Они работают по принципу «холодного чтения» или других «психологических» трюков: мы зацикливаемся на приятных «ударах судьбы» и полностью игнорируем досадные «промахи». Мы впадаем в эйфорию от победы и совершенно забываем о стоимости игры и о тех возможностях, которые теряем, начав игру. И если вдруг пагубная привычка грозит разрушить жизнь, человек просто убеждает себя, что однажды он сорвет куш и все наладится. Но оправдывать такое поведение – не значит объяснить его причины. Это значит пытаться рационально объяснить поведение, которое может оказаться нерациональным.

В целом распространение зависимости можно было бы объяснить «психосоциальным расстройством», но как адаптивная стратегия такая теория никуда не годится. Зависимость вполне очевидно разрушает людей. И тут встает тревожный вопрос: а не является ли саморазрушение, каким-то непостижимым образом, целью? Что если мы ныряем в саррацению в том числе и потому, что ждем медленной смерти? Что если, к примеру, изображения смерти и болезней на пачке сигарет – это реклама? Естественно, все это неосознанно. Героиновые наркоманы всегда пытаются еще раз поймать кайф, полученный от самой первой дозы. Заядлые игроки живут ради тех сумасшедших моментов, когда им кажется, что выбранная тактика вот-вот сработает и они сорвут куш. Но если бы только дофаминовые петли удерживали человека в предвкушении следующей удачи, сложно было бы объяснить, почему случайные моменты неудовольствия делают социальные сети даже более привлекательными. Платформы относятся к нам с презрением, но при этом подогревают наш интерес.

Одна из метрик для такого опыта называется The Ratio. Если ответы на твой твит значительно превышают количество лайков и ретвитов, значит, ты играл и проиграл. Написанное тобой было настолько возмутительным, настолько ужасным, что на тебя обрушился поток резкой негативной критики со стороны аудитории. В качестве ярких примеров можно привести директоров корпораций, политиков и знаменитостей, вынужденных находиться в сети в силу своей профессии и с каждым ужасным постом нажимающих кнопку саморазрушения. Но речь не о тех твитах, в которых на мгновение нарушаются хорошие отношения с общественностью, а о тех, в которых образованные пользователи оказываются вовлеченными в жуткие, унизительные, самоубийственные склоки со своими подписчиками.

Возьмем, например, Мэри Бирд, кембриджского историка, у которой есть аккаунт в Twitter, где она размещает милые селфи, левоцентристские рассуждения и общается со своими фанатами. Все пошло прахом после того, как Бирд публично высказалась относительно вопиющих заявлений сотрудников благотворительной организации «Оксфам» об изнасилованиях и сексуальной эксплуатации детей на Гаити. С оговоркой, что с этим нельзя мириться, она открыто размышляла, насколько легко было бы «развивать “цивилизованные” ценности в зонах бедствия». Прогрессивные подписчики Бирд были шокированы. Казалось, она считала допустимым поведение насильников. Многие недоумевали: а говорила ли бы она так, если жертвами оказались белые? Скорее всего, Бирд не вкладывала в свои слова никакого расистского подтекста, но поразительно то, что для размещения она выбрала именно эту платформу. И, возможно, не менее важно то, насколько обыденным было это решение. Twitter хорош для остроумных шуточек. За счет краткости и лаконичности твитов любое сообщение в этой сети воспринимается как однозначное мнение. Именно по этой причине Twitter – не самое лучшее место для праздного размещения провокационных тезисов.

На Бирд обрушилась лавина коротких убийственных комментариев. Разочарованные подписчики объявили о своем недовольстве. Спустя определенное число критических замечаний точность критики уже была не важна. Негативная реакция аудитории – это не проявление ответственности. И это не политическая педагогика, какими бы благородными или садистскими мотивами ни руководствовались ее участники. Никто ничему не учится, разве только тому, как общаться с машиной. Это дисциплинарная порка, совершаемая из благих побуждений. Twitter демократизировал наказания – и это с их стороны еще одна уловка, вызывающая зависимость.

Вместо того, чтобы с ужасом покинуть социальную сеть и вообще пересмотреть весь свой подход к этому вопросу, Бирд как зачарованная продолжала писать. Как и многие другие, она несколько часов кряду пыталась повысить ставку, дать отпор, извлечь пользу из эмоционального потрясения от атаки и управлять им. К концу дня, защищаясь, она разместила в сети свою фотографию со слезами на глазах, как бы говоря: «На самом деле я совсем не гнусная сторонница колониальной системы, какой вы меня выставляете». Как и следовало ожидать, такое заявление только подстегнуло пользователей, добавив к обвинениям «белые слезы» и «белую уязвимость». Дабы уклониться от политической ответственности, Бирд попыталась выставить себя обиженной, но в масштабах человеческого горя ее обида ничтожна. (К тому же (шепотом) быть оскорбленным приятно, но недостаточно.)

Несмотря ни на что Бирд не ушла – такое своего рода цифровое самовредительство. Зеркало, некогда восхвалявшее, теперь называло ее негодяйкой, и возразить ему было невозможно. Многим онлайн-мазохистам приходится заводить анонимные аккаунты, где они травят и изводят себя – в сообществе инцелов (incel – «словослияние» от англ. involuntary celibates – «невольно воздерживающиеся (от секса)») такая практика известна как «блэкпиллинг». В Щебечущей машине подобные усилия ни к чему. Надо просто продолжать игру и ждать. Приходите ради медового одобрения, оставайтесь в трепетном ожидании виртуальной смерти.

10

На крючке нас держит так называемая вариативность «наград»: то, что Джарон Ланье называет кнутом и пряником. Щебечущая машина обеспечивает нас как положительными, так и отрицательными подкреплениями, а зависимость вызывается за счет непредсказуемости ответной реакции системы. Шаблонность, повседневность наград может нам наскучить, тогда как непостоянство, внезапная изменчивость ресурса по отношению к нам вносит определенную интригу.

Подобно капризному любовнику, машина держит нас в эмоциональной зависимости и неопределенности: никогда не знаешь, чем заслужить ее благосклонность. Более того, разработчики приложений все чаще создают системы искусственного интеллекта с машинным обучением, чтобы узнать у нас самих, как лучше и эффективнее рандомизировать награды и наказания. Выглядит как насильственные отношения. И в самом деле, так же, как отношения людей могут быть «токсичными» или «нездоровыми», можно услышать про «токсичность Twitter».

Токсичность может стать хорошей отправной точкой для понимания машины, которая «подсаживает» нас с помощью неприятных ощущений, потому что указывает как на удовольствие, получаемое от интоксикации, так и на опасность переизбытка – отсюда и медицинский термин «токсикомания», означающий злоупотребление токсичными веществами. Главнейший вывод современной токсикологии приписывается натурфилософу эпохи Возрождения Парацельсу: отравляет не вещество, а доза, в которой оно используется. «Любая пища и любой напиток, если превышена доза, есть яд», – говорил Парацельс.

Если токсичность – это неверно выбранная доза, то передозировку чего получаем мы? Даже в случае наркотиков ответ не столь очевиден. Как подчеркивает Рик Луз, воздействие одинакового количества одного и того же лекарства при введении разным людям может существенно отличаться. Фактическое восприятие лекарства – субъективный эффект, как его называют – частично зависит не от самого препарата, а от каких-то индивидуальных особенностей человека. В антидепрессантах не больше магии, чем в волшебных бобах. Они обладают ярко выраженной соматической силой, но должно быть что-то еще, на что можно воздействовать. И если бы «психосоциальное расстройство» было достаточным основанием, то зависимых людей было бы куда больше. На определенном этапе аддикция должна действовать и появляться в силу душевного состояния человека.

В случае зависимости от социальных сетей переменных значительно больше, чем в случае с наркотиками, поэтому понять, с чего начать, очень трудно. К примеру, разработчики интерфейса для смартфонов или планшетов делают все для того, чтобы с устройством было приятно взаимодействовать, держать в руках и даже просто смотреть на него. Причиной навязчивого желания взять телефон во время обеда, беседы, в разгар вечеринки или только что проснувшись, можно отчасти назвать физическое влечение к объекту и рассеянному, переливчатому свечению экрана. Как только мы заходим в приложение, контроль тут же переходит в руки разработчиков платформы. На протяжении нашего пребывания, как и во время видеоигры, жизнь на время превращается в единый визуальный поток, набор решаемых задач, маячащих перед носом наград и азартную игру. Людьми движут самые разные мотивы, включая вуайеризм, одобрение и осуждение, игру, интерес к новостям, ностальгию, социализацию и постоянное сравнивание себя с другими. Быть зависимым – значит испытывать влечение к функциям, которые предлагает платформа: от азартных игр и шоппинга до подглядывания за «друзьями».

У платформы нет никакого генерального плана по управлению нашими впечатлениями. По словам социолога Бенджамина Браттона, механизм «точен и неизменен», но в рамках этой «автократии средств» человеку дается относительная «свобода выбора». Протоколы платформы стандартизуют и прописывают взаимодействия пользователей. Дабы удержать людей у машины, они придумывают меры поощрения и ищут наши слабые места. Они манипулируют этим самым выбором в угоду своих настоящих клиентов – других компаний. Они засыпают нас стимулами, анализируют наши действия, чтобы научить быть той самой целевой аудиторией, к которой мы были причислены. Но они не заставляют нас оставаться и не указывают, как надо проводить время в сети. И даже больше, чем в случае наркотиков, токсичность в игру привносят сами пользователи.

Нет никаких доказательств химической природы этой токсичности. Чтобы обнаружить ее, нам, возможно, предстоит оказаться, как говорил Фрейд, «по ту сторону принципа удовольствия». У нашего необъяснимого желания гнаться за тем, что, как мы знаем, принесет нам лишь неприятные ощущения, есть название – «влечение к смерти».

Глава третья

Все мы знаменитости

Покажите мне человека без эго, и я покажу вам лузера.

Дональд Трамп, Twitter.com

Идеологическая функция знаменитости (и лотерейной системы) очевидна – словно современное «колесо фортуны», послание гласит: «Всё есть удача, кто-то богат, кто-то беден, так устроен мир… этим кем-то можешь быть и ты!»

Ги Дебор. Общество спектакля

Кто лепит нас вновь из земли и глины? Никто.

Кто слово свое произносит над нашей перстью?

Никто.

Пауль Целан. Псалом[22]

1

Одним пасмурным июньским днем в Эгли, уродливом пригороде Парижа, Осеан готовилась стать звездой. В интернете прославиться может любой желающий, пусть даже и на пятнадцать минут. Обращаясь к своим подписчикам в Periscope, приложении потокового вещания, принадлежащем Twitter, она был таинственно спокойна. Глаза ее, почти такие же темные, как волнистые волосы, не выдавали ни толики волнения. Даже когда кто-то из зрителей попытался потроллить ее, называя «грязной потаскушкой», «больной на всю голову» и требуя показать грудь, она продолжала сохранять спокойствие. Осеан сказала им потерпеть еще чуть-чуть, и тогда они увидят, тогда всё поймут.

Через некоторое время она попросила несовершеннолетних отойти от экранов и замолчала. В половине пятого девушка направилась на ближайшую железнодорожную станцию – в руках смартфон, запись включена – и бросилась под колеса скорого поезда. Эфир, который смотрели 1208 человек, завершился лишь тогда, когда один из спасателей обнаружил телефон. Смешно, но многие комментаторы обвиняли в произошедшем платформу. По мнению Жюстины Этлан, выступающей за защиту детей в сети, «это все равно, что посадить пятилетнего ребенка за руль Ferrari. Естественно, он врежется в стену». С таким же успехом можно было бы обвинять общественный транспорт или национальную культуру Франции – число самоубийств в этой стране выше, чем в среднем по Европе. Опустив Осеан до уровня ребенка, комментаторы, высказывающиеся в духе «подумайте о детях», упустили суть ее сообщения.

В своей работе «Печаль и меланхолия» Фрейд доказывает, что суицид всегда есть импульс убить другого, обращенный на самого себя. Это всегда самоубийство, но в то же время и послание. Когда человек лишает жизни себя, считает Лакан, он становится «вечным символом для других». Именно этого хотела Осеан. Ее смерть была протестом: отчасти против бывшего парня, который, по словам девушки, избил ее и изнасиловал, отчасти против общества, которое, как ей казалось, не умело сочувствовать, особенно в интернете.

Рана Дасгупта, в своем ярком эссе на тему самоубийств для журнала Granta, видит в этой истории тот случай, когда известность наступает каким-то жутким образом. Осеан, «как и все остальные, находилась в сильном возбуждении». Она пыталась стать частью онлайн-культуры знаменитостей, «подогнать свой образ под образ торжествующей медийной чудачки». Но, сталкиваясь в сети с «торжеством» самопродвижения, пользователи, как и все звезды, начинают ощущать внутри себя пустоту и думают, будто в этом холодном мире только они еще умеют мыслить и чувствовать по-настоящему. Так же, как в мире сэлинджеровского Холдена Колфилда, все, кроме него, фальшивка. А что если, задается вопросом Дасгупта, «в Осеан видели не просто раскрывающуюся звезду, а скрытую сущность знаменитости, которая может умереть в любой момент?»

Что такого в знаменитостях, что может умереть в любой момент? Теперь, отчасти благодаря классическим рассказам Кеннета Энгера о Голливуде, все знают, что бывшие кинозвезды подвержены суицидам, нервным срывам и разного рода зависимостям. Но этот феномен касается не только тех, кто упал со своего пьедестала. Исследования показали, что по сравнению с обычными людьми звезды в семь раз, а то и в несколько тысяч раз чаще кончают жизнь самоубийством. По-видимому, в мире знаменитостей есть нечто, что ужасает, разлагает и принижает звезду, словно путь к величию и есть путь к унижению.

2.

Впервые в истории живет поколение, которое растет в условиях повсеместной публичности. Любой может отвоевать себе кусочек славы. «Люди, ранее бывшие зрителями», как называет нас медиа-критик Джей Розен, теперь ведут борьбу за право называться звездой. В экономике внимания все мы ищем внимания к собственной персоне.

Экономика внимания не нова. Еще до появления социальной индустрии Джонатан Крэри рассказывал, как с XIX века люди общими усилиями пытались сформировать себя с точки зрения свой способности проявлять внимание. Благодаря изменениям в аудиовизуальной культуре жизнь превратилась в мешанину из неровных, разбитых состояний заинтересованности, скрепленных последовательностью стимулов. Реклама, кино, новости – все основано на возможности приковывать внимание.

Современные платформы используют несколько методов принуждения. Их можно сравнить с приемами прорицателей и иллюзионистов, которые создают видимость свободного и справедливого выбора. Они не ограничиваются переменными наградами и лайками. «Уведомление о прочтении» дает нам тревожный сигнал о том, что надо ответить на сообщения, и барабан продолжает крутиться. Настройки по умолчанию, когда предпочтительные параметры визуально приятнее, нежели остальные, поощряют молчаливое согласие и не дают вносить изменения. Часто настройки по умолчанию надо подтвердить, поставив, например, галочку – еще одно поощрение соблюдения условий. Бесконечная прокрутка заставляет листать и листать ленту в социальных сетях – до конца добраться нереально. Автовоспроизведение автоматически запускает аудиовизуальный контент в ленте, тем самым заставляя вас остановить взгляд.

Идеологическая сила наших взаимодействий с машиной проистекает из того, насколько свободным и приятным ощущается обусловленный выбор, будь то навязчивое желание делать селфи или гневные споры в сети до трех часов ночи. От игр до новостных лент, наша способность мечтать заключается в искусственно созданной вселенной грез, а наше бесцельное внимание плывет по каналам, усыпанным подкреплениями, которых мы зачастую даже не замечаем.

Но человеку сложно это внимание сохранять. Нейробиологи говорят, что мозг физически не способен одновременно концентрироваться больше чем на «одной единице данных, требующей полного внимания». В рассеянном состоянии, когда тебя постоянно «уведомляют» о новых сообщениях, новых письмах, обновлениях программ, приложений, новостей, никакое волшебство не поможет удерживать в воздухе сразу несколько шаров. Это состояние непрекращающихся время- и энергозатратных переключений с одного объекта внимания на другой. И, однажды отвлекшись, можно потратить больше получаса, чтобы в полной мере сконцентрироваться вновь. Состояние рассеянного внимания, которое мы с гордостью называем «многозадачностью» – всего лишь расточительное отношение к своим ресурсам. Сосредотачиваться – значит ослаблять то внимание, на которое ты способен. Рассеивать внимание – значит тратить его впустую.

То, что кажется проблемой, может быть целью. Иногда нам необходимо растратить внимание, или избавиться от излишнего внимания. Психоаналитик Адам Филлипс говорит о «незадействованном внимании». Если внимание расходуется экономно, то условием для него является невнимательность. Чтобы сосредоточиться на одном, приходится игнорировать другое, где «другое» – это нечто, чего мы, возможно, сознательно избегаем. Как правило, наше внимание не задействуется, когда мы едем в общественном транспорте, идем на обед или в туалет, когда разговор за ужином заходит в тупик или когда приходится изображать бурную деятельность на работе, хотя на самом деле работы нет. Если бы нам некуда было девать излишки внимания, кто знает, до чего бы мы домечтались?

Звезды – словно магнит для излишнего внимания, они его поглощают. И ими становятся, а не рождаются. Это очевидно еще с XIX века, когда, по словам историка Дэниела Бурстина, мы узнали о «процессах, которые ведут к появлению славы». В светскую, демократическую эпоху слава была лишена своей мистической силы, ее механизм разоблачили. Сегодня звезды – «псевдо-события», удовлетворяющие рыночный спрос на величие, в которое никто не верит. Знаменитость, оторванная от любого контекста помимо себя, стала, по словам Лео Броди, «практически беспрецедентной славой без города».

Современная экономика знаменитостей, выстроенная на этом признании, превращается во все более и более сложное производство. К уже имеющемуся набору успешных и не очень звезд, очевидцев событий, случайных людей, попавших на экраны телевизоров, героев, королев красоты и тех, кто регулярно пишет «письма редактору», интернет добавил девушек из видеочатов, микрознаменитостей и «мажоров Инстаграма», некоторые из которых превзошли своих традиционных коллег и по доходам, и по популярности. На социальных платформах родились такие звезды, как Джастин Бибер, Chance the Rapper и Шарлотта Д’Алессио. И каждому может достаться лакомый кусочек. Не все жаждут популярности, но в процесс вовлечен каждый пользователь. Просто зарегистрировав аккаунт, человек уже приобретает некий публичный имидж. А публикуя статус или отвечая на комментарий, мы выстраиваем стратегию по связям с общественностью.

Пользователи Instagram, помимо сбора лайков и подписчиков, могут участвовать в инста-конкурсах красоты. Сотни тысяч детей, в основном девочки, размещают свои видео на YouTube с просьбой оценить их внешность. Пользователи Snapchat могут отслеживать баллы, набранные друзьями, и тем самым узнавать, у кого больше просмотров. Но лишь немногим удается добиться успеха и монетизировать свою активность, привлечь спонсоров и завоевать авторитет. По оценке Guardian, например, чтобы стать «микроинфлюенсером» и зарабатывать по 5000 долларов за рекламный пост, необходимо иметь сто тысяч подписчиков в одной из социальных сетей. У большинства людей не наберется и тысячи читателей. Для них лайки – это уже большая награда.

Одни лучше ладят с системой, другие хуже, но никто не знает, откуда именно берутся звезды. Слишком большую роль играет удача. Поскольку суть всех онлайн-платформ – превращать обыденную жизнь в товар, «вирусным» может стать абсолютно любой контент. Даже несчастье может принести популярность. Как, например, в 2016 году стала звездой интернета Мишель Добайн из Оклахомы, которой вместе с детьми удалось спастись из горящего здания. Местные журналисты записали ее реакцию на произошедшее: «Я сгребла в охапку троих своих детей, и мы дали деру… Ну, не-е-е-т, мы в огне гореть не будем. Не сегодня». Остроумная, харизматичная, невозмутимая Мишель моментально стала мемом. В YouTube тут же появились ремиксы на это интервью. Онлайн-компании начали использовать ее образ для продажи своих товаров. Новостные и развлекательные каналы захлестнула волна просмотров. Добайн, однако же, легче не стало, она продолжала жить в машине, пока кто-то из ее поклонников не открыл для нее сбор на Go Fund Me. Появился даже некоторый намек на расизм в изображении Мишель как причудливой карикатуры на человека, оказавшегося в смешном затруднительном положении. С открытым восхищением ею тоже не все было так просто: СМИ явно пользовались славой Мишель, иногда, со всеобщего молчаливого согласия, унижая ее человеческое достоинство.

Случайность, несчастье и запутанность культурных запросов, которые привели Добайн к популярности, типичны для становления звезд. Антрополог Гортензия Паудермейкер в своем классическом исследовании Голливуда заметила, что непредсказуемость успеха привела к появлению магического мышления в киноиндустрии. Голливудские догматы – словно заклинания, исследование рынка как ворожба, ответственные решения оправдываются псевдо-телепатическими «чутьем». Все эти магические ритуалы призваны помогать госпоже Удаче. В новой области микрознаменитостей и инста-славы все эти рецепты пишутся в домашних условиях, на коленке. Новостные статьи, ролики на YouTube и коучи в Instagram раздают советы потенциальным звездам интернета, составляют списки и предлагают волшебные средства для достижения успеха. Книги обещают прославить даже младенцев и котов. Во всех этих руководствах даются общие, вполне очевидные рекомендации: используйте подписи и хештеги, размещайте посты в часы пик, повторяйте то, что набирает больше всего «лайков», и так далее. При этом важен не контент, а то, как действуют знаменитости. Обобщая опыт успешных блогеров, коучи представляют все в таком свете, будто бы популярность достигается за счет ума и тактических навыков. Паудермейкер, однако, считает, что люди, стремящиеся к славе, скорее напоминают заядлых игроков, нежели талантливых стратегов.

3

Даже если вам повезет, чаще всего это тяжкое бремя. В 2015 году модель Instagram Эссена О’Нил сама же разоблачила свой виртуальный образ. Она отказалась от публичной жизни, объяснив свой поступок тем, что десятки тщательно поставленных, с хорошим светом, гламурных снимков улыбающейся блондинки, которые она публиковала в своем аккаунте, оплачивались различными компаниями. Всё обман. Под каждым фото она рассказала, каких неимоверных усилий и эмоциональных переживаний стоили ей эти кадры: начиная с подъема в пять утра и заканчивая тревожностью и депрессией. Образ, за которым скрывалась удручающая, чуждая реальность, превратился в деспота, выматывающего настолько, что жить с ним дальше стало невозможно. Получилось, что ненависть к себе затмила прежнюю самовлюбленность. Она совершила цифровой суицид. Эссена позволила ненависти хоть раз победить – и это стало для нее освобождением.

Такое разделение между личным и публичным «я», которое характерно для знаменитостей, все чаще и чаще становится частью жизни обычных пользователей социальных сетей. Сегодняшнее поколение уже растет на глазах у всех – и это не какая-то далекая мечта, а вынужденная норма. Донна Фрейтас провела исследование среди молодых пользователей социальной индустрии и обнаружила, что они живут в страхе перед своим же навязчивым стремлением получить «лайки» и сравнить себя с другими. Находясь под постоянным наблюдением, им приходится создавать видимость шикарной жизни, «счастья, экстаза и даже воодушевления». Это нелегкий труд, часто в убыток себе. Появляется ощущение, что ты один, кругом только обман – наступает отчаяние. Как говорит Крис Роджек, если знаменитости часто скатываются к выставлению на всеобщее обозрение деградации собственного «я», то только для того, чтобы «предупредить общественность об ужасах, стыде и накатывающей беспомощности» личного «я», которое столкнулось со своим публичным соперником, распространяющимся, словно метастазы.

То, на что мы «подсаживаемся», в итоге нас и убивает. Увеличивается «экранное время» – растет число самоубийств и депрессий, особенно среди женщин. Расцветают социальные платформы и смартфоны – учащаются случаи самовредительства: на одну пятую в США и две третьих в Англии увеличилось число обращений в больницы с соответствующими травмами. Эффект усиливается, когда «экранное время» тратится на сравнивание себя с остальными – эта сторона соцсетей затягивает больше всего. В каждой игре, которая предлагает социальное сравнение, самое большое внимание мы уделяем тем, кто выше нас. И каждый раз проигрываем, каждый раз не дотягиваем. Как говорит Ален Эренберг, «человек в состоянии депрессии не способен соответствовать, он устал от необходимости становиться самим собой».

Корреляция, как говорится, не тождественна причинности. И в самом деле, системы, в которых мы живем, постоянно усложняются, поэтому определить прямые причинно-следственные связи становится тяжело. Нелегко, например, доказать, что именно реклама в общественном транспорте заставила вас купить новую пару обуви. Можно лишь предположить, что именно реклама обусловила ваш выбор. Навряд ли платформы социальной индустрии за те десять лет, которые они находятся на передовой, привели к появлению всех социальных невзгод, нестабильности и жизненных конфликтов. На самом деле они вполне могут выступать в качестве решения каких-то из этих проблем. Примечательно, например, что социальные сети повсеместно распространились сразу же после мирового финансового кризиса, ставшего настоящей катастрофой для миллиардов людей. Когда возможностей стало меньше, когда перестала повышаться заработная плата, смартфон, открывающий перед своими хозяевами целые онлайн-миры, смог в какой-то степени компенсировать происходящее. Доходность социальной индустрии начала расти в период 2010–2011 годов, когда была подорвана легитимность политических институтов и массмедиа: революция в Египте, беспорядки в Англии, «Возмущенные» в Европе и протесты «Оккупай» в других точках мира. Facebook, Twitter и YouTube – все выиграли от этих событий: обычные люди почти бесплатно могли делиться последними новостями и общаться между собой. Делая из социальной индустрии козла отпущения, мы упускаем из виду главный вопрос: почему миллиарды людей так тянет в сеть? Какие проблемы она, как им кажется, может решить?

И все же факт, непоколебимый и тревожный, остается фактом: чем больше люди контактируют с социальными платформами, тем больше в мире страданий, самовредительства и суицидов. Отсюда вопрос, требующий неотложного решения: как этим платформам удается нас обрабатывать?

4

К чему нас точно приучают, так это к повсеместной публичности как таковой. Комик Стюарт Ли сравнивает Twitter с «государственной службой слежения, во главе которой стоят наивные добровольцы. Штази для поколения Angry Birds». Как это ни странно, но этот госаппарат тотальной слежки вместе с социальной индустрией, приковавшей к себе больше трех миллиардов пар глаз, получил распространение как раз во время кризиса традиционных средств массовой информации в связи с их посягательствами на неприкосновенность личной жизни.

В Великобритании медиакомпания Руперта Мёрдока оказалась в центре громкого скандала после того, как журналисты газеты News of the World попались на прослушке голосовой почты пропавшей школьницы Милли Доулер. В ходе расследования вскрылась целая система слежения, в которой частные детективы незаконно получали информацию о звездах и политиках. В самый разгар скандала ветеран газеты News of the World Пол Макмаллен оправдал свои методы ошеломляющим заявлением: «личная жизнь может быть только у педофилов». За годы «вторжения в личную жизнь людей», сказал он, «я не встретил ни одного, кто бы занимался благими делами».

Жить хорошо, когда нечего скрывать – неслучайно это злополучное, циничное кредо распространено среди журналистов, капающихся в чужом грязном белье, и государственных секьюритариев. В годы холодной войны газета News of the World обладала монополией среди печатной прессы и приобрела влияние за счет связей с правительством Маргарет Тэтчер и полицией. Эти рычаги помогли начальству газеты распустить профсоюзы печатной прессы и дали им доступ к закрытой информации. И все же девиз авторитарных сыщиков – всегда лицемерие. News of the World, ее подкупленные осведомители и продажные бывшие полицейский, переквалифицировавшиеся в частных детективов, по уши увязли в преступных деяниях, которые держали в тайне от всех. Джонатан Рис, глава детективного агентства Southern Investigations, получавший от газеты по 150 000 фунтов в год в обмен на незаконно добытые сведения, был арестован за то, что подбрасывал улики. Сид Филлери, бывший офицер полиции и помощник Риса, получил срок за детскую порнографию. Том Кингстон, еще один бывший коп, превратившийся в детектива, был приговорен к заключению за кражу амфетаминов. Гленн Малкейр, частный детектив, работавший на газету, а также редактор, отвечавший за новости о королевской семье, попали за решетку за прослушку голосовых сообщений. Его также подозревали в прослушке телефона офицера полиции, который расследовал убийство Дэниэла Моргана. Морган был партнером Риса и расследовал коррупцию в полиции, в 1987 году его якобы убили подкупленные офицеры с ведома Риса.

Продолжая вести криминальную деятельность, газета лицемерно пользовалась своей властью и ставила людей перед личным моральным выбором, что нередко заканчивалось трагедией. Даже такой искушенный журналист, как Макмаллен, признает, что его статьи о Дженифер Эллиот, дочери актера Денхолма Эллиота, могли довести девушку до самоубийства. Но на мушке оказываются не только знаменитости. Бен Стронге, шеф-повар, умолял газету не рассказывать о его сексуальных предпочтениях, в частности о свинге, в противном случае он больше никогда не увидит детей. Газета опубликовала разоблачающий материал, и Стронге покончил собой. Арнольд Льюис, учитель, оказался в таком же переплете и заклинал журналистку сохранить все в тайне. Иначе поклялся убить себя. Его не послушали, самоубийство не заставило себя ждать. В ходе досудебного разбирательства автору статьи прочли предсмертную записку Льюиса и спросили, расстроена ли она, но та ответила: «Нет, нисколько».

Экономика слежения, превращающая личную жизнь в ценную информацию, предвосхитила Щебечущую машину. Таблоид – вот самая гнусная ее интерпретация, но в том же ряду стоят и публичные исповеди, среди которых реалити-шоу, закулисные съемки, шоу Опры Уинфри и Джерри Спрингера, разговоры знаменитостей с «психотерапевтами» в формате интервью. Газета News of the World оказалась не у дел, но социальная индустрия вновь вернула нас к небывалым слежкам. Благодаря им формат исповеди стал повсеместным явлением. Современные детективы могут не просто прослушивать голосовую почту, но и прочесывать огромные архивы, добровольно и публично выложенные в сеть. Журналистам все достается на блюдечке с голубой каемочкой. Предприимчивые пользователи от злости часто выдергивают проблему из контекста и выставляют ее на всеобщее обозрение. В США во время предвыборных дебатов в 2016 году Кен Боун задал всего один вопрос и за одну минуту сумел вызвать всеобщее восхищение. Но интернет-завистники быстро отыскали несколько брошенных им оскорбительных слов в Reddit, чем тут же подорвали его популярность. Комментарии были пустяковые, но заголовки статей, обзоры, высказывания, а соответственно – и всеобщее внимание, стали развиваться по уже знакомому сценарию.

Если погоня за славой представляет опасность для потенциальных звезд, то растущее внимание общественности к звездам сказывается на благополучии их «фолловеров». Набирающий обороты «синдром поклонения знаменитостям» предполагает, что постоянное наблюдение за чужими жизнями не просто поглощает воздыхателей, но и выводит их из равновесия. Тревога, стресс, физические заболевания и все чаще встречающаяся дисморфофобия – результат одержимости звездами. Этим можно объяснить, почему поклонники могут внезапно отвернуться от своих героев, если те вдруг окажутся в центре скандала, и получать странное удовольствие от их поражения. Обобщение отношений типа «звезда-поклонник», основанных на интимном саморазоблачении, грозит выйти за пределы своих самых опасных симптомов. Другими словами, Щебечущая машина, как представляется, открывает перед нами лучший из обоих миров, если говорить о славе, но этот мир может превратиться в настоящий ад.

5

Утешение приходит в виде «подрывной деятельности». В последнее время в Instagram все чаще прослеживается тенденция постов «без фильтров» и хештегов типа #uglyselfie (уродливое селфи), #fatacceptance (принятие полноты), #bodypositivity (бодипозитив), #epicfail (полный провал) и #nomakeup (без макияжа), которая, по всей видимости, показывает ироничное отношение пользователей и их вызов принципам условной эстетики, навязываемым СМИ.

Газеты, которые зарабатывают на идеализме людей, держат читателей в курсе онлайн-тенденций «радикальной любви к своему телу» и призывают «подписываться на удивительных сторонников бодипозитива». Да, это вызов дискриминирующим культурным кодексам, но стратегия не такая уж и подрывная, как кажется. Интернет может восприниматься как поток образов, но за его внешним видом скрываются истинные принципы работы: за всем стоит написанная система протоколов и директив. Чтобы информация превратилась в контент, она должна соответствовать этим директивам. Чтобы стать контентом для социальных платформ, она должна быть частью механизма аддикции, то есть быть полезной и привязывать пользователя к машине. Это все равно что пытаться подорвать смартфон сменой фона на главном экране.

Такое отрицание традиционных стандартов красоты сливается с растущей «аутентичностью» в экономике внимания. С XIX века, когда была демократизирована популярность, в знаменитостях стали ценить «простоту», «естественность» и «аутентичность». Сегодняшнее восхищение звездами в их настоящей жизни «без фильтров», где есть неудачные пластические операции, «поплывший» на жаре макияж, приступы плохого настроения, ссоры и дурные поступки, начинается с желания разрушить иллюзию счастья и выставить скрывающийся за ней ужас.

В социальной индустрии стремление к аутентичности приобрело намного более злободневные черты. Язык интернета строится вокруг боязни обмана: логины, пароли и тестирование пользователей программируют нас на то, что за каждым аккаунтом должен стоять человек, который может взять на себя договорные обязательства. «Фейковые аккаунты нам не друзья», – заявляет Facebook в своей рекламной кампании. В условиях, когда люди отчетливо понимают, что ими постоянно манипулируют, самое плохое, что может случиться – это «фейк». Один вебсайт даже позволяет пользователям определять, когда пост с тегом #nofilter (без фильтра) втайне использует фильтр, чтобы вылавливать «мошенников».

Более того, платформы социальных сетей отлично подходят для того, чтобы удовлетворить стремление к аутентичности, позволяя фанатам якобы связываться со звездами напрямую. Прямое общение с поклонниками заменяет управляемое, централизованное взаимодействие посредством агентств по связям с общественностью. Традиционные звезды, которым лучше всего удается адаптироваться к новым условиям, как будто предоставляют доступ «за кулисы», хоть и несколько наигранным способом, но он оправдывает надежды поклонников, соблюдая при этом различие в стастусе. Как правило, они не подписываются в ответ и не вступают в продолжительные дискуссии, а ожидают некоторой степени почтительности со стороны своих подписчиков. Микрознаменитости подражают этой практике искусственной близости. Инстаграммеры и ютуберы, например, раскрывают для зрителей некоторые стороны своей личной жизни, отношений и чувств.

Подобный показ аутентичности становится неотъемлемой частью маркетинга. К 2015 году более одной десятой всех расходов на продвижение в сетях составила реклама, основанная на «искренних», личностных отношениях с потребителями. В интернете мы можем менять тактику, использовать его для продвижения образов и идей, которые будут конкурировать с теми, что одобрены традиционными СМИ. Но при этом каждый раз мы будем подтверждать и признавать власть машины над нами.

6

Аокигахара, «море деревьев» – незабываемой красоты лес, выросший на застывшей лаве северо-западного склона горы Фудзи. Согласно японской мифологии, Аокигахара населяют юрэй, духи умерших здесь людей. В необъятном густом лесу полная тишина – все звуки поглощают вулканические породы и деревья. Ежегодно десятки людей выбирают Аокигахару, чтобы покончить с жизнью. Тела свисают с веток деревьев и лежат на земле меж запутанных корней.

В декабре 2017 года один голливудский серфингист с обесцвеченными волосами зашел в самую гущу леса и наткнулся на давно болтающийся на веревке труп. Серфер в ядовито-зеленой шапке в виде «мозгового слизняка» из «Футурамы» выглядел слегка обескураженно и напуганно. Глядя в лицо смерти, он продолжал отпускать нервные шуточки. Логан Пол, чрезвычайно успешный влогер YouTube, отправился с друзьями в лес с намерением снять ролик для своего канала, но вдруг наткнулся на неожиданную находку. На этом прогулка закончилась. Блогер позвонил в полицию. Но видео все-таки разместил в YouTube.

А почему бы и нет? Это подлинный, цепляющий контент. Пол держал своих подписчиков на крючке, показывая им частички своей стильной жизни. Дело оказалось невероятно прибыльным: доходы от рекламы через Google Preferred, съемки в нескольких сериалах на YouTube и собственная линейка одежды приносили ему более миллиона долларов в месяц. И вот настоящая, захватывающая история из жизни, история, которая наверняка вызовет волну внимания и комментариев. Гиганты социальный индустрии не судят мораль и нравственность. Они с безразличием относятся к тому, что размещают пользователи, ведь они зарабатывают на внимании, абстрактном товаре, а не на контенте. Два миллиарда человек без устали штампуют контент, и платформа автоматически превращает обыденность в экономически значимую информатику. Контент побуждает пользователей производить все больше и больше контента, завлекая их в добродетельный или порочный круг.

Но на этот раз Пол перешел едва различимую грань приличия и хорошего тона. Прояви он хоть чуточку сострадания, нашел бы свою золотую жилу. Вместо этого он получил резкий и жесткий отпор. Политики и знаменитости выстроились в очередь, чтобы осудить его равнодушную и бестактную демонстрацию трупа. Петицию, призывающую закрыть канал, подписали десятки тысяч человек. YouTube заблокировал его действия, отстранил от участия в программе Google Preferred и разорвал контракт на съемки в сериалах. Другой ютубер японо-американского происхождения, звезда интернета Рейна Скалли бросила: «Убирайся прочь с моей прекрасной родины». Полу напомнили, что успех влечет за собой и социальную ответственность. Он проявил неуважение к семье умершего и своими действиями мог спровоцировать другие самоубийства. Ведь суицид – символический акт, и он может оказаться заразительным.

Будучи толковым предпринимателем, Пол отреагировал моментально. Потерпев неудачу, он тут же удалил ролик, принес хорошо отрежиссированные, эмоциональные извинения, а следом разместил свои интервью с экспертами по суицидам. Он оказался «под влиянием момента». Он хотел лишь «привлечь внимание к проблеме самоубийств и предотвращению суицидов». Теперь он понял, что «чем больше власть, тем выше ответственность». Это был ловкий ход, превращающий скандал в дань уважения его собственной неизменной важности. Это показало, что он знает, как работает сеть. Пол рискнул и проиграл сам, но не проиграла социальная индустрия: она продолжила генерировать потоки нового контента и внимания. Если бы он сыграл хорошо, то до сих пор бы зарабатывал на созданных им потоках внимания.

В таком контексте весьма наглядно будет отметить, как разогнал машину рост показов самоубийств в прямом эфире. Джаред Маклемор из Мемфиса, штат Теннесси, совершил акт самосожжения. Джеймс Джеффри из Алабамы выстрелил себе в голову. Эрдоган Серен, проживавший на юге Турции, покончил с собой выстрелом в живот. Нэйка Венант, четырнадцатилетняя школьница из Майами, повесилась, после чего интернет-пользователи в ужасе забросали ее мать сообщениями и скриншотами. Двенадцатилетняя Кейтлин Николь Дэвис из Джорджии повесилась в прямом эфире, признавшись перед этим, что подверглась сексуальному насилию. Каждый из этих суицидов вызвал целую лавину монетизируемого внимания. Последовавшие за этими трансляциями ролики, скриншоты, лайки, статусы и комментарии легко и быстро влились в поток экономики внимания. Фотографии людей за секунду до смерти придали еще больше драматизма заголовкам газетных и интернет-статей. На отчаянных лицах на пороге отчаянного поступка отпечатан, как сказал венгерский поэт Бела Балаж о лице актера, «немой монолог одинокой человеческой души». Захватывающий материал для новостного цикла, испробованный и надежный, притягивающий ценное внимание как к традиционным СМИ, так и к самой платформе.

По культурным соображениям, вопреки логике платформы, подобный контент может представлять собой угрозу: навлечь государственную проверку или спровоцировать пользователей отключиться. И даже тогда платформы кое-что что могут сделать, не разрушив при этом экологию внимания и создания данных. Например, Facebook пытается показать свое добросовестное отношение к вопросу, меняя содержимое ленты, если автоматический анализ эмоциональной окраски высказываний пользователя говорит о склонности к самоубийству. В случае выявления суицидальных наклонностей в ленте может появиться страница, предлагающая соответствующую помощь. А друзьям будет предложено «Пожаловаться на публикацию». Но что, если существуют порочные стимулы, вытекающие из тех характеристик, что свойственны модели получения прибыли? Что, если конрадовский «демон извращенного вдохновения» теперь использует алгоритм?

Так, например, в 2017 году молодая женщина из Огайо отсидела в тюрьме девять месяцев за то, что снимала и в прямом эфире транслировала в сеть изнасилование своей подруги. Марине Лониной было 18 лет, подруге 17, а насильнику, Реймонду Гейтсу, 29. С Гейтсом они познакомились накануне в торговом центре, на следующий день встретились еще раз и вместе распивали алкогольные напитки. Мужчина решил лишить свою жертву девственности. Он принес бутылку водки, они напились, и когда девушка была уже достаточно пьяна, преступник повалил ее на кровать и, удерживая, изнасиловал. Лонина схватила телефон и начала трансляцию. Слышно, как во время изнасилования Лонина смеется и хихикает на заднем плане в то время, как ее подруга кричит: «Нет, мне больно».

В действиях Гейтса нет ничего удивительного: он злодей, и, по собственному же признанию, польстился на несговорчивость «девственниц». Поведение же Лониной вызывает недоумение. По словам обвинителя, Лонина заявила полиции, что начала трансляцию в надежде таким образом остановить злоумышленника, но, на удивление, эфир «засыпали лайками». Позже в документальном фильме Netflix «Разыскиваются горячие девушки» она призналась, что сначала не понимала, что происходит, а потом «в Periscope все стали писать: “Снимай еще! Снимай еще! Я хочу посмотреть!” И так говорили не один, не два и даже не три человека. За нами наблюдали десятки людей. Я была в возбужденном состоянии».

Такое признание поражает само по себе, но и наличие всех этих лайков также ошеломляет. Большинство зрителей вряд ли ожидали увидеть в эфире изнасилование, тем более у них не было причин подзуживать и подначивать. Как известно, в случае сексуального насилия «эффект постороннего» проявляется чаще, чем при других преступлениях, но эти люди были не просто очевидцами. Такое впечатление, что кнопка «Нравится» способствует появлению новой формы отстраненного участия в зрелищной жестокости. И обратная связь, весьма вероятно, сыграла свою роль. По словам Лониной, решающим фактором стало одобрение со стороны зрителей: внезапно она стала знаменитостью, запись имела большой успех, и это ощущение было настолько захватывающим, что тревога за жизнь подруги ушла на второй план. Лонина уже пожалела об этих коротких мгновениях славы, но теперь она навсегда осталась на просторах интернета. Если забить в Google ее имя, то поисковая машина выдаст порнографические сайты с такими заголовками, как «Порно Марины Лониной в Periscope» и «Видео изнасилования Марины Лониной».

Эта темная сторона славы сама по себе не нова. Йозеф Фритцль, Тед Банди, Тимоти Маквей и Джеффри Дамер – убийцы и насильники, прославившиеся за один день и получающие в тюрьме десятки и даже сотни любовных писем. Изменилось лишь то, что теперь слава определяется алгоритмом, и, укрывшись в темноте, участвовать может каждый.

7.

Популярность всегда была эффективным средством для привлечения внимания, лучшим средством, какое можно купить за деньги. Если машина зависимости направляет внимание в нужное русло с учетом наших желаний, то звезды являют собой отличное вместилище для наших одержимостей.

Дэниел Бурстин называл славу состоянием известности ради известности. Иными словами, люди привлекают внимание, потому что они привлекают внимание. В том, на что обращают внимание другие, есть что-то зачаровывающее: в этом и заключается «вирусная» сторона славы. «Сделав сеть более социальной», чем гордится Марк Цукерберг, платформы превратили обычные человеческие взаимодействия в потенциальные псевдо-события знаменитостей: измеримые количественно и легко воспроизводимые куски информации, или мемы. В машине зависимости слава сводится к простейшему механизму управления вниманием.

Однако, отсюда следует, что теперь слова «слава», «популярность» или «нравиться» означают совсем не то, что означали раньше. В нашем языке нет средств для описания происходящего с нами, возможно, нам следует придумать новый язык. Самое простое решение – рассказать банальную историю о том, что происходит, и тем самым вызвать некую форму культурного надзора. В центре моральной паники относительно интернета – молодые люди и сексуальность, еще в 1995 году журнал Time предупреждал: «На экране рядом с вами: киберпорно». Все платформы, начиная с MySpace и заканчивая Snapchat, обвинялись в создании удобной среды для злодеев. Но сильнее, правда, не так явно, беспокоит то, что платформы способствуют появлению новой формы нарциссизма. С этой точки зрения, социальные сети представляют собой замысловатый зал с зеркалами, в которые мы глядим и никак не можем налюбоваться собой.

Жалобы на нарциссизм – это почти всегда, как пишет Кристин Домбек, жалобы на «эгоизм других». Нарциссизмом всегда страдает кто-то другой, тот, кто делает слишком сексуальные селфи, слишком гламурно ужинает, выкладывает слишком счастливые фотографии своих отношений и слишком весело проводит выходные. В этом смысле нарциссизм, как сказал Уайлд – это миф, придуманный хорошими людьми, чтобы объяснить необычную привлекательность других.

Окрашенные моралью высказывания против инста-знаменитостей на самом деле свидетельствуют о своего рода несостоявшейся привлекательности. Молодые люди «одержимы внешним шиком», жалуется New York Post. По мнению психологов Джин Твенге и Кита Кэмпбелла, молодежь зашла «слишком далеко в своем стремлении к самолюбованию». Им вторит огромная библиотека научных публикаций, статей и опросов с подробными объяснениями того, как мир постепенно скатывается к онлайн-нарциссизму. Из статьи в статью повторяется, насколько фальшивым стало современное поколение.

Популярные культурные стенания относительно нарциссизма вполне имеют право на существование. Социальная индустрия в принципе заточена на то, чтобы постоянно совершенствовать свой автопортрет, которым можно восхищаться. Она сливает воедино нарциссизм и цифровое зеркало, образ самого себя, состоящий из количественных «реакций» других пользователей. И каждый из нас притворяется: использует фильтры, фотографирует под нужным углом или тщательно выверяет высказываемое мнение и наблюдения, за счет которых и выстраивает свое цифровое «я». Все это позволяют сделать современные смартфоны. Но насколько далеко можно зайти в самолюбовании? В какой момент любовь к себе становится токсичной? И какой реакции мы ждем от тех, кого называем самовлюбленными?

Исторически так сложилось, что мы обвиняем в нарциссизме тех, кто, как нам кажется, радуется и получает удовольствие от жизни. Необычная идея скрывается в отрицающей литературе: молодые люди действительно наслаждаются собой и своим телом. Кэмпбелл и Твенге сетуют на то, что среди молодежи полно эксгибиционистов, мелочных материалистов, которые «агрессивно реагируют на оскорбления и не заинтересованы в эмоциональной близости». Они отрицают утешительную мысль, будто за самовлюбленностью скрывается неуверенность в себе: современные нарциссы подсознательно считают себя «клевыми». Широко распространена идея о поколенческом буме самолюбования. По мнению Зои Уильямс, селфи, косметические операции и излишняя цифровая открытость говорят о наступлении «эпидемии нарциссизма».

Проблема таких заявлений в том, что данные всевозможных изысканий противоречат друг другу. На каждое исследование, подтверждающее рост нарциссизма, найдется другое, утверждающее полностью противоположное. Джефри Арнетт из университета Кларка уверяет даже, что миллениалы – «исключительно щедрое поколение». Возможно, самая большая сложность здесь заключается в том, что нет единого мнения, что же такое нарциссизм. Психиатры открыто спорят, можно ли назвать самовлюбленным Трампа, являющего собой самую что ни на есть сущность популярности в Twitter. Многие исследователи пытаются зайти с другой стороны и сравнивают долгосрочные изменения в поддающихся количественной оценке установках с критериями нарциссизма, перечисленными в Диагностическом и статистическом руководстве по психическим расстройствам или в Нарциссическом опроснике личности. Но все эти работы допускают столько исключений, что становятся бессмысленными. А рост числа тех, кто делает заявления типа «Я очень важный человек» или «Я имею право жить так, как хочу», может означать что угодно. Если, к примеру, я говорю, что буду жить так, как считаю нужным, то, возможно, я просто не хочу подчиняться ни религиозным, ни мирским сторонникам авторитарной власти, а может, отдаю предпочтение конституционному либерализму или свободным рынкам. Или у меня могут быть на то свои глубоко личные мотивы. Все это невозможно определить без всесторонних опросов, на основе которых можно было бы выделить материал, не поддающийся количественному анализу.

Дело не в игнорировании проблемы. Если со временем люди будут с большей готовностью поддерживать те жизненные позиции, которые, по-видимому, популярны среди индивидуалистов, или конкурентные ценности, то, возможно, мы узнаем нечто важное о культуре. Важно ли, например, чтобы больше людей стали чувствовать свою значимость? Исследуя «поколение Z», Твенге обнаружила, что крупнейшие изменения произошли примерно в 2011 году, когда у подростков повсеместно появились свои собственные смартфоны. Те, кто давно пользуется социальными сетями, вряд ли пропустили обязательную «улетность» всего. Статус, с которым я согласен, «улетный», человек, который мне нравится, «убивает», а высказывание, совпадающее с моими мыслями, обязательно надо процитировать в Twitter и при этом дополнить его оргазмическими воплями типа «ЭТО. ВСЕ ЭТО». И если мне удастся вызывать такие же очаровательно нелепые возгласы среди своих подписчиков, то я сорву куш. Платформы, построенные по принципу игры, конкурентной охоты за лайками и вниманием, идеально подходят для того, чтобы направлять имеющийся культурный дрейф в сторону принудительной улетности.

Но нарциссизм всегда двойственен. Образ, который нам нравится, может с таким же успехом разочаровать нас. Мы можем любить этот образ, но, как и в истории Нарцисса, не находить взаимности. И он крепнет за наш счет, собирая все одобрение и любовь, которые мы искали для себя. В нашей преданности, в нашем пристрастии к нему, мы принижаем себя.

8

Селфи – образчик современного нарциссизма. Но в основе селфи кроется парадокс. Казалось бы, селфи изображает уникальную личность, проживающую лучшую жизнь, под лучшим углом, под лучшим освещением. Но это возможно лишь благодаря технологии, которая, как выражается Адам Гринфилд, размазывает личность по «глобальной сетке узлов и связей». Эта физическая инфраструктура – от сенсоров в смартфонах до сотовых базовых станций, подводных кабелей, микроволновых релейных линий и сетей пользователей – целиком и полностью формирует у человека восприятие мира, его личность. Помимо того, что технологии селфи разбивают «я» на оцифрованные компоненты, они еще и имеют тревожные последствия: все начинают выглядеть одинаково.

Отчасти повторение банальных селфи можно списать на общепринятые подходы к созданию подобных фотографий. Отчасти на погоню за лайками, которые побуждают повторять популярные образы. Но абсолютно все платформы, включая Snapchat и Instagram, а также приложения типа Meitu, позволяют имитировать обаяние. Фотографии проходят через ограниченный набор усилителей реальности, или фильтров. Фильтры Snapchat превращают нас в мультяшных героев с милыми щенячьими ушками и носиками, тогда как инстаграмные фильтры поначалу, как известно, придавали фотографиям ностальгический характер, накладывая заклятие mal du pays (фр. «тоска по дому»). Фильтры смягчают черты и изъяны лица, мы выглядим «отполированными», идеальными, почти сказочными. По мнению фотографа Брук Уэндт, таким образом нас «словно зачаровывают, и мы живем ради камеры».

Современные потребители, как сказал Уильям Берроуз, – имиджевые наркоманы. И наши многочисленные селфи символизируют это пристрастие. На протяжении почти всей истории человечества автопортреты были привилегией сильных мира сего: королевских особ или талантливых художников. Демократическая и промышленная революции XVIII–XIX веков спровоцировали взрыв новых визуальных возможностей: печатные технологии стали доступны бедным слоям населения, были изобретены фотография и пленка, появились новые формы автопортретов. Новые персонажи портретов – от «Автопортрета перед зеркалом» Тулуз-Лотрек до «Автопортрета перед пятью зеркалами» Дюшана – нередко были инвалидами, оскорбленными, страдающими, сломленными людьми. Своими работами они пытались показать недостатки и уязвимость людей.

Селфи, кажется, вернули нас к идеалу величия, пусть даже и в масштабе одной личности. Они скрывают обиды, тревоги, слабости. Они создают образ безупречной привлекательности, героического самоутверждения. Но образ этот не просто лжет, а лжет очень красноречиво, что говорит о том, что современный нарциссизм весьма хрупок. Когда в 1970-х годах Кристофер Лэш заговорил о зарождающейся культуре нарциссизма, он настаивал на его непрочности. В то время, когда исчезала индивидуальность, начали переоценивать индивида. «Независимая личность» рынка оказалась простым эфемерным потребителем в невменяемом состоянии, которого зачаровал поток легких, но мимолетных наслаждений. Шаблоном всех удовольствий стал образ товара, который появлялся на экранах телевизоров, кинотеатров или на рекламных щитах. Теперь же товаром стала самость. И это вдвойне верно, потому что мы производим не только товарный образ себя, но и создаем о себе контент, который позволяет социальным сетям продавать нас рекламодателям. Мы превратились в самый настоящий продукт.

Но продукт не может быть живым. А смотреть на селфи – все равно, что разглядывать завершенный объект, рассматривать то, чего больше нет в живых. На селфи, говорит Уэндт, мы выглядим так, будто уже мертвы. Мы скорее не живем шикарной жизнью, а умираем шикарной смертью. Труп, который не только хорошо выглядит, но и на который глядят. Истинная задача селфи в том, чтобы произвести эффект. Образ представляет собой техносоциальный осадок, окаменелость, продукт того, как технология формирует наше восприятие себя.

Ленту, заполненную полуобнаженными отражениями в зеркалах, фотографиями из спортзалов, новыми прическами и так далее, можно рассматривать как особую форму идолопоклонства. Но это скорее дань уважения не пользователю, а власти, которую машина имеет над пользователем. Власть, которая, ничего не предписывая, сводит понятия личности и жизни к очень узкому пониманию. Она создает парадоксально отвлеченную, отчужденную форму внимания. Отвлечься – значит оказаться вне себя, даже когда «я» разрекламировано и превратилось во всеобщий центр внимания. Получается, что вопрос не в том, насколько приемлема для общества любовь к себе, а в том, можем ли мы обратить свое внимание на что-то другое, доставляющее большее удовлетворение.

9

Парадоксально то, что популярность в онлайне получила настолько широкое распространение. В конце концов, это всего лишь виртуальное пространство. И славы добивается виртуальное «я», аватар. Жизнь в сети подобна жизни в хитроумном паноптикуме, где наблюдение за собой усиливается многократно. Но что же мы видим на самом деле?

В санскрите словом «аватар» называли снисхождение на землю божества, облаченного в плоть. На языке программистов термин стал означать конкретизацию чего-то абстрактного. Казалось бы, при чем тут это, когда речь о присутствии в сети. Но ведь наши конкретные «я» действительно предстают в виде абстрактной информации.

Однако это только кажется, потому что нам нравится думать, будто мы находимся в центре процесса, будто мы божки и интернет нам подчиняется. «Будто я пишу интернет, – говорит Сэнди Болдуин, – на своем iPhone, написал его весь, напечатал, по 140 символов за раз». Взаимодействие с пользователем построено именно таким образом, но, как и в камере оперантного обусловливания, правит всем протокол. Власть принадлежит алгоритму. Онлайн-образ – это наглядное представление, но не нас, а абстрактных алгоритмических процессов. Да, алгоритмы дают нам некоторое право голоса: позволяют выбирать имя, устанавливать аватар и фоновое изображение, вставлять биографические данные и писать посты. Но тем самым мы работаем на эти алгоритмы на условиях, которые не в состоянии контролировать. Мы заботимся о своем образе, в буквальном смысле тянемся за ним, но каждый раз ему удается ускользать за пределы досягаемости.

Статус виртуальной звезды заведомо недолговечен. Сама по себе слава уже виртуальна, потому что звезды – это идеализированные образы, глядя на них, мы фантазируем и эмоционально отождествляем себя с ними. Но в одно мгновение любовь может смениться отвращением. Отношение к звездам всегда амбивалентно – они могут как вызывать влечение, так и убивать его. Мы одновременно чувствуем притяжение и отторжение, постоянно ищем, но никак не можем найти «оптимальное расстояние» от движущегося объекта, с которым себя отождествляем. Онлайн-версией такого явления можно назвать феномен «утки с молочным коктейлем» (англ. Milkshake duck), вирусной знаменитости, которая внезапно теряет свою популярность. Если звездой может стать кто угодно, значит, кто угодно может не оправдать нереалистичные идеалы, которые приписывают звездам. Даже если вы никогда не писали расистских комментариев на Reddit и не публиковали предвзятых мнений в Twitter, в сети всегда найдется, за что вас можно покритиковать. То же самое касается горячих споров в интернет-сообществах, где токсичное стремление к отождествлению и растождествлению порождает пылкую солидарность и внезапные проявления враждебности. В каждом таком сообществе есть свои звезды, и эти звезды всегда в одном шаге от гибели.

Появление разговоров о хрупкости свидетельствует о некотором беспокойстве, царящем вокруг данного вопроса. Ультраправые с расистскими и сексистскими взглядами осуждают хрупкость «нытиков» («вы не понимаете шуток»), тогда как левые с идентарной логикой распекают хрупкость белых мужчин («вы не принимаете критику»). Словно все вдруг стали такими ранимыми, в любой момент могут развалиться на части, но замечают это только в других. И если о хрупкости говорят, главным образом, в отношении политики идентичности, правых или левых, то в этом может крыться ответ на вопрос о том, как слава в интернете влияет на личность.

Казалось бы, в личности заложена простая мысль. «Я та, кто я есть», – пела Ширли Бэсси. Но почему тогда в интернете так яростно обсуждают идентичность? Потому что все не так уж и однозначно. Критик и культуролог Мэри Моран приводит три возможных употребления этого термина. В юридическом смысле личность – это то, что необходимо подтверждать паспортом, удостоверяющими документами или логином и паролем. Таким образом мы доказываем, что являемся субъектами права и можем вступить в договор. С точки зрения жизни личность – это уникальный человек, как правило, имеющий индивидуальное начало, несмотря на то что современные рынки продают нас, личностей, как потребительский товар. В социальном и политическом контексте личность – это то, как вас классифицировал мир на основе тех характеристик, которыми вы, как предполагается, должны обладать. Во всех трех смыслах личность – это в некотором роде некролог, публикация о смерти. О вас составляется краткая биография. Вот что такое пользователь: данные аккаунта, приоритеты, предпочтения, история поиска, пол, раса, класс, страна.

Парадокс интернета в том, что он якобы должен освобождать нас от идентитарных ограничений, чтобы мы могли жить вне диктата социального происхождения и принадлежности. Но вместо этого, в нем, кажется, слились все три значения личности воедино. Обсуждение вопросов безопасности в сети показывает, насколько люди боятся кражи персональных данных. Слава в интернете подразумевает одержимость своим собственным «я», когда помимо прочего человек пытается реализовать в себе приписываемые ему черты. Зачастую в рамках онлайновой политики ведется борьба за границы «культурной апроприации» и идентитарной принадлежности. Запрет борцов против социальной справедливости, #stayinyourlane (англ. «не лезь не в свое дело»), предполагает, что мы никогда не выберемся из идентитарных ограничений. Эпоха платформ стала свидетелем взрыва разговоров об индивидуальности.

И на то есть свои причины. Политика идентичности строится главным образом вокруг исторически сложившейся несправедливости в отношении групп в зависимости от того, как их идентифицируют, сюда относятся такие движения, как Black Lives Matter («Жизни черных имеют значение») и #MeToo («Я тоже»). В то же время внутренняя политика средств массовой информации и есть политика идентичности, ведь нас заставляют все больше и больше времени уделять выражению своей личности. В том смысле, как говорит о ней Лэш, самость, которой спекулирует социальная индустрия, эфемерна: она в западне непрерывной, рассеянной реакции на раздражители. Компенсация и стимул заключаются в том, что мы сами можем быть этими раздражителями. Мы аккуратно создаем свой брэнд, производим личность как предмет потребления, магнит, притягивающий внимание, образ для зависимых.

И в этом смерть. В какой-то степени Твенге и Кэмпбелл правы, призывая людей меньше думать о своей идентичности и больше – о жизни. Жизнь или самость – выбор есть. Его косвенно подразумевает идея экономики внимания. Чем маниакальнее мы контролируем самость, тем меньше мы живем. Иногда может оказаться полезным на время забывать о себе. Другим словами, нам, возможно, нужна некая политика «антиидентичности», которая поможет противостоять тем тенденциям, что заставляют нас уделять излишне много времени своей личности или весьма ограниченной, гнетущей и в конечном счете навязанной идее того, каким может быть человек. Такая политика, в рамках которой весь тот труд, что мы вкладываем в себя, считался бы попусту растраченным потенциалом. Политика, которая бы культивировала пренебрежение собой и отсоединение от сети.

10

Да, я забылся! Разве не король я?

Уильям Шекспир. Ричард II[23],

Помнить, что ты король, значит признать, что живешь в условиях тирании. Ценить себя слишком высоко – значит страдать от диктатуры одного человека, когда часть тебя сопротивляется и жаждет свержения монарха.

С самого рождения образ в зеркале – не просто любовник, а соперник. Как только ребенок оказывается в плену зеркального отражения, он подпадает под его власть – «Его Величество бэби», как описывал первичный нарциссизм Фрейд[24]. В отличие от опыта образ получается слишком совершенным. Сенсомоторная система ребенка еще не развита, и он едва может говорить. И все же ребенок видит вполне гармоничный образ, подтверждаемый взглядом родителей, и начинает себя идентифицировать с ним. При этом, отождествляя себя с образом, он также отождествляет себя со смотрящим на него взглядом. Ребенок не просто смотрит, а смотрит на себя. Именно этим и объясняется тирания образа. Восхищение телесной дезинтеграцией, диссоциацией, кастрацией и убийством, которые Фрейд связывал с влечением к смерти, можно рассматривать в этом смысле как борьбу со своим образом, иконой. Влечение к смерти – это замысел цареубийства.

Жизнь в Щебечущей машине совсем не похожа на то, как мы смотримся в зеркало вместе с мамой. Зеркала, как и нуклеарная семья – это старая и практически вытесненная технология. Подчеркивая роль небольшого числа взрослых в эмоциональной вселенной ребенка, фрейдистская теория, лежащая в основе анализа нарциссизма Лэша, несет на себе отпечаток его генезиса. Тело младенца, согласно классической теории Фрейда, было либидинизировано через отождествление себя с родителями. Но структура нуклеарной семьи ослабла, и защищенный семейный очаг сегодня пронизан новыми технологиями связи.

Теперь в экране, а не в зеркале ребенок находит не только образ, но и взгляд. Как считает психоаналитик Алессандра Лемма, и любовь и ненависть к себе порождаются новой связью между телом и технологиями. Будь то влечение к смерти или к чему-то иному, оно проникает в этот виртуальный мир. Но что это значит? В той или иной степени влечения уже виртуальны. Термином «виртуальный» Фрейд описывал пространство психической жизни, фантазий, снов и желаний. Он определял влечения не как физические инстинкты, а как ментальные образы телесных импульсов, то есть они виртуализируют физические реальности. Реальный мир уже был виртуальной реальностью. Все, что добавили мы – придумав сначала письменность, потом печать, и наконец цифровое письмо – это новые слои виртуализации.

Именно поэтому Лакан определял любые влечения как потенциальные влечения к смерти. Если влечение виртуально, значит, в отличие от инстинкта, его нельзя удовлетворить. Оно вращается вечно, бессмертно, безразлично к порядочности, удовольствию или органическому выживанию. И ведет асимметричную войну против любых барьеров, включая смертоносные ограничения идентификации. Так что в каком-то смысле влечение к смерти стоит на стороне жизни. Будь у него возможность, оно бы уничтожило того идола, которого мы называем собой (англ. self), или селфи. Оно совершило бы цифровой суицид. Бесспорно, не поддающиеся никаким объяснениям публичные истерики и скандалы, которым подвержены онлайн-знаменитости, так же как голливудские звезды, которые гибнут из-за выпивки и наркотиков, могут быть неудачной попыткой борьбы против собственной иконы.

Платформы социальной индустрии куда больше беспокоит перспектива цифрового суицида, отключения от интернета, чем какое-то мнимое «диверсионное» использование их средств. В якобы счастливые дни социальных сетей, сразу после мирового финансового кризиса, идея массового виртуального суицида вполне могла стать вирусной, как всегда бывает с самоубийствами. «Манифест о суициде в Facebook» художника Шона Докрея призывал пользователей совершить онлайн-харакири. Вебсайты предлагали быстрый и элегантный выход из аккаунтов. Сайт Seppukoo.com позволял написать «последнее слово», чтобы потом автоматически разослать всем друзьям, а перед окончательным удалением аккаунта создавал мемориальную страницу на имя пользователя. Сайт Suicidemachine.org удалял всех друзей и информацию, а в качестве аватара ставил иконку с петлей и добавлял пользователя в группу «Самоубийцы в социальных сетях».

Поскольку платформам выгоден «сетевой эффект» – чем больше людей, тем лучше – массовое удаление аккаунтов повлекло бы за собой катастрофические для сетей последствия. На оба сайта обрушилась лавина писем от юристов Facebook с требованием остановить свою деятельность, и их своевременно вынудили прекратить предлагать услуги пользователям Facebook. Протоколы социальных платформ продуманы таким образом, чтобы люди не переставали ими пользоваться, в противном случае под угрозой оказывается само их существование. Опция полного удаления аккаунта в Facebook спрятана очень надежно, ее нет ни в меню, ни в настройках. Пользователю придется заполнить специальную форму на странице Справочного центра Facebook, после чего ему будет дано некоторое «время, чтобы обдумать свое решение». Между тем Facebook начнет давить на чувства, показывая фотографии друзей, которые «будут скучать», и использовать уже загруженный контент в коммерческих целях.

С достоверностью можно сказать, что существующие платформы почти достигли своего пика. Facebook, Twitter и Snapchat уже испытывают снижение числа пользователей, особенно заметный спад наблюдался в 2018 году. По иронии судьбы, зависимость от звезды стала причиной падения Snapchat. Из-за одного-единственного твита Кайли Дженнер, в котором она сообщила своим 25 миллионам подписчиков, что «больше не откроет Snapchat», стоимость компании моментально упала на 1,3 миллиарда долларов. И это всеобщая тенденция. Объявление Facebook о потере в течение года миллиона европейских пользователей стоило компании 120 миллиардов долларов, потому что из сети ушли подростки. Охваченная фейковыми постами и интернет-травлей, сеть Twitter также потеряла миллион пользователей, а акции компании резко упали в цене.

И все же как минимум 40 % всего населения земли продолжает пользоваться социальными сетями. Более шести миллиардов глаз продолжают пристально смотреть в экраны, поэтому массовая синхронизация внимания остается. Платформы могут ослабеть или мутировать, но навряд ли исчезнут. Они стали монополиями, гигантами с огромной политической и идеологической властью. Их система никогда не примет законченный вид, а всегда будет находиться в процессе работы, реагируя на последние тенденции, дабы удерживать пользователей на крючке. Чтобы производить новые технологии для создания приемов отвлечения внимания, платформы, вероятнее всего, ввиду отсутствия альтернатив, начнут работать с существующими объединениями венчурного капитала, развлекательными комплексами и новостными медиа.

Как бы то ни было, платформы работают только за счет сырья социальных тенденций. Они работают, потому что уже были созданы благоприятные культурные и политические условия для конкурентного индивидуализма и наблюдался массовый рост числа знаменитостей. И отчасти они работают потому, что обращаются к законным стремлениям: они предлагают возможности, благодаря которым тебя будут узнавать, ты сможешь творчески подойти к изменению своего облика, внесешь в жизнь разнообразие, сможешь мечтать или размышлять в свое удовольствие. Но все это только при условии, что твоя активность экономически продуктивна. До переутомления им еще далеко, они взялись за нас усерднее, чем прежде.

Платформы показали, что для них ценно наше внимание. Что случится, если мы примем предложение писателя Мэттью Кроуфорда и начнем относиться к своему вниманию, как к чему-то слишком важному, чтобы тратить его впустую? Что если мы откажемся от беспрерывного внимания к себе и постоянного обслуживания образа, чья судьба так же нестабильна, как и акции платформы? Сети показали, что наша повседневная жизнь может быть товаром при условии, что мы позволим осветить самые темные ее уголки. Что если, как предлагает психоаналитик Джош Коэн, мы посчитаем это вторжение, это уничтожение нашей молчаливой натуры, «чьи естественные элементы – темнота и тишина», «самым грубейшим нарушением, какое только может испытывать человек»? Что если нас ждут великие дела, путешествия и приключения, если нам удастся понять, для чего нужна наша невнимательность, и мы найдем нечто другое, на что можно обратить свое внимание?

Глава четвертая

Все мы тролли

Лулзы придумывают интернет-пользователи, которые стали свидетелями слишком многих крупных экономических / экологических / политических бедствий и поэтому рассматривают состояние сознательной, радостной социопатии по отношению к сегодняшней апокалиптической обстановке в мире как состояние, превосходящее беспрерывную эмоциональность.

Encyclopedia Dramatica

Жизнь несправедлива,

Убейся или смирись.

Black Box Recorder, ‘Child Psychology’

1

Тролли – это антизнаменитости. Они пропагандисты человеческих неудач. Тролли не превозносят феноменальность, они беспощадно эксплуатируют и изобличают слабые стороны: смеха ради, ради лулзов[25]. Они напоминают, что с чьей-то точки зрения ты всегда будешь никем и боль твоя будет смешна.

В феврале 2011 года школьница Наташа Макбрайд вышла из дома, чтобы покончить с собой. Она ничем не отличалась от большинства подростков: доведенная до невыносимого отчаяния школой, друзьями и учителями, затравленная другими детьми, страдающая от неразделенной любви к мальчику и измученная чередой оскорбительных анонимных сообщений в социальной сети. Дойдя до последней черты, Макбрайд приняла решение. Найдя в интернете подходящий способ свести счеты с жизнью, как только стемнело, она выскользнула из дома, перебралась через крутую насыпь, встала на железнодорожные пути и принялась ждать. На следующий день, в День святого Валентина, ее тело нашли всего в 150 метрах от дома. Судмедэкспертиза показала, что девушка покончила с собой, бросившись под поезд. Убитый горем старший брат создал в Facebook страницу памяти о своей сестре.

Воспользовавшись возможностью, двадцатипятилетний RIP-тролль из Рединга Шон Даффи запустил троллинговую кампанию. Он забросал страницу комментариями и мемами с лицом Макбрайд и подписями: «Я уснула на рельсах, лолз», «Я успела на поезд в рай, лол», «Я покончила собой смеха ради», «Наташу никто не травил, просто она была шлюхой» и «Поезд задержался и весь в крови? Моя вина». Даффи разместил картинку из «Симпсонов», валентинку, которую Лиза Симпсон подарила Ральфу Виггаму, где из трубы паровозика вырывается надпись «Я выбираю тебя» (англ. I Choo-Choo-Choose You). На YouTube он залил ролик под названием «Паровозик Таша». Это была не первая подобная кампания Даффи. Ему как будто доставляло особое удовольствие издеваться над горюющими родителями умерших подростков. По иронии судьбы, которая бы порадовала его онлайн-единомышленников, его кампания привела к тому, что другой подросток, ошибочно обвиненный в создании этих постов, попытался свести счеты с жизнью.

В суде, пытаясь хоть как-то оправдать действия обвиняемого, адвокат Даффи заявил, что тот страдает синдромом Аспергера и не понимал последствий своих деяний. И все же его выходки показали чрезвычайную чувствительность к болевым порогам. Он, например, выбрал День матери, чтобы отправить убитой горем маме Лорен Дрю открытку с гробом и поздравлением «С Днем матери!» А на странице памяти написал: «Мамочка, помоги мне, в аду так жарко». Нельзя сказать, что он не осознавал своих действий, его, кажется, зачаровывала та боль, которую он причинял. Тролли знают, что причиняют людям страдания, и именно поэтому находят это занятие забавным.

Примечательно, что его сообщения очень напоминают кампанию, запущенную Баптистской церковью Вестборо против Мэттью Шепарда, убитого студента из Вайоминга. В октябре 1998 года Шепард избили и оставили умирать. Адвокат настаивал, что убийцы хотели лишь ограбить, но подверглись сексуальным домогательствам со стороны Шепарда, что довело их до состояния аффекта: защита строилась на так называемой «гей-панике». На фоне происходящего Баптистская церковь Вестборо пикетировала похороны Мэттью и открыла вебсайт, где заявляла, что Шепард «горит в аду». Они продолжают поддерживать онлайн-мемориал, посвященный Шепарду, где разместили гифку с головой Мэттью, окруженной языками пламени и якобы кричащей «из ада». Из того, что их смех и садистское наслаждение адским огнем были открыто связаны с моралью сексуальных репрессий, можно сделать некоторые выводы относительно происхождения сальных шуточек Даффи в адрес погибших девочек-подростков.

Очевидно, что Даффи не уникален. Один из первых крупных случаев RIP-троллинга, который невозможно объяснить с моральной точки зрения, произошел в 2006 году. Тролли из месседжборда 4chan набросились на страницу в MySpace, созданную в память о двенадцатилетнем Митчелле Хендерсоне, которой покончил с собой. Стало известно, что за несколько дней до смерти мальчик потерял iPod, и тролли начали постить сообщения, намекающие на то, что причин для самоубийства не было, а ребенком двигала потребительская фрустрация: «проблемы первого мира». В одном из постов было изображение надгробия мальчика с прислоненным к нему плеером. Через год после того, как Даффи предстал перед судом, страницу Мэттью Кохера, пятнадцатилетнего подростка, утонувшего в озере Мичиган, тролли осквернили сообщениями типа «Лол, ты утонул, рыбка из тебя не получилась».

Когда в 2010 году в южной части Чикаго изнасиловали и убили семнадцатилетнюю Челси Кинг, ее отца потрясли нападки троллей: «Я никогда в жизни не пойму, почему одному человеку хочется обидеть другого человека, который и так сокрушен и убит горем». Тролли как раз-таки цепляются и наказывают за эту самую сокрушенность. «Мы – это множество уязвимостей, – пишет в своей книге о публичном порицании Джон Ронсон, – и кто знает, что именно послужит для них запалом». Тролли знают. Они настоящие эксперты по уязвимым местам.

И все же в массе своей тролли как часть субкультуры не представляют собой ничего необычного. Исследователи, изучающие троллинг как форму «девиантного поведения онлайн», изучают изощренную форму моральной паники, которая охватила прессу. Тролли – это чудовища, условно определяемые «темной четверкой» таких личностных черт, как макиавеллизм, нарциссизм, психопатия и садизм. Эти истории, прозаические и требующие логического выражения, просто заново описывают поведение троллей призывающим к морали языком, ничего при этом не объясняя. Уитни Филипс, автор книги «Вот почему у нас не может быть ничего хорошего», пришла к выводу, что поведение троллей совсем не девиантно, они вполне обычные молодые люди; ключевые слова – «молодые люди». Их «радостная социопатия», как называет ее библия троллей, Encyclopedia Dramatica, возможна за счет форм эмоциональной отстраненности, которая присутствует только в онлайновой анонимности. Надев «маску тролля», к любой сложной жизненной ситуации, какой бы трагичной она ни была, они могут относиться как к материалу для лулза.

И только им понятный юмор воплотился целой бурей шуток и мемов на тему 11 сентября: начиная с рестлеров, обрушивающих Всемирный торговый центр, и заканчивая Канье Уэстом, обращающимся к башням с ремиксом своего эксцентричного выпада в адрес Тейлор Свифт в 2009 году: «Йо, “Аль-Каида”, я очень за тебя рад, я позволю тебе закончить…, но война 1812 года – лучшее нападение на земли США на все времена!» Но для Филлипс этот отстраненный цинизм был частью медийного и политического ландшафта. «Посмотрите-ка теперь на этот удар», – сказал Буш, возвращаясь к своей игре в гольф после того, как выступил с сообщением о борьбе с терроризмом. «Всякое бывает», – произнес Рамсфелд с социопатическим восклицанием, стоя среди разрушений в оккупированном Ираке. На телевидении пятнадцатисекундные видеофрагменты с ужасами и зверствами вставляли между продолжительными бессодержательными речами, чтобы вызвать ироническое безразличие. Тролли не изобретали это аффективное расхождение. И так же, как их появление было продиктовано существующими культурными тенденциями, их раздувание сенсации хорошо развивается в «веб-экономике, основанной на кликах».

Пока платформы проводили количественную оценку внимания, троллинг вырвался из своих субкультурных границ. То, что начиналось как тактика в, казалось бы, бессмысленной, бесцельной войне, чисто ради лулзов, стало мировым феноменом. Большинство троллей – это не RIP-тролли, не тролли, производящие лулзы, не правительственные сокпаппеты или мизогинисты, которых Карла Мантилла называет «гендерными троллями». В массе своей тролли – это обычные, среднестатистические пользователи. Ученые выяснили, что внутри каждого из нас живет тролль. Разница лишь в среде, в которой находится человек. У тех, кто часто наблюдает троллинг в своей ленте, больше шансов самому стать троллем. Троллинг разрастается в рекурсивной камере «стимул-реакция» социальной индустрии: чем больше троллинга сейчас, тем больше его будет потом. Троллинг стал мейнстримом. Все мы опытные эксперты в «инициировании» уязвимостей.

2

Все мы тролли. Вполне вероятно, что интернет ускорил развитие культурных тенденций, которые и так уже были на подходе. Начиная с первых троллей в системе Arpanet ‘TALK’, которой пользовались сотрудники университетов в 1980-х годах, и заканчивая месседжбордами, запущенными в коммерческой сети конца 1990-х, интернет, возможно, способствовал появлению новых субкультур и усилил их последствия. Но все мы троллили еще до того, как появилось понятие «троллинг».

Известная забава – подтрунивать над другими, контролируя степень жестокости. Вспомните Барта Симпсона, разыгрывающего бармена Мо по телефону, Тома Грина или Эштона Кутчера, которые дурачили несчастных сограждан. И если тролли – это «радостные социопаты», получающие удовольствие от того, что обманывают, подкалывают, натравливают друг на друга людей, значит, они не так уж отличаются от многих героев поп-культуры: начиная с Эрика Картмана и заканчивая доктором Хаусом. Видеопранки в YouTube, зачастую безжалостные или граничащие с социопатией, монетизировали троллинг. Например, ролик ютубера Сэма Пеппера, в котором он похищает молодого человека и заставляет смотреть, как мужчина в маске собирается «убить» его друга. Во время съемок никто не пострадал. Майкл и Хизер Мартин систематически троллили своих детей – кричали на них или ломали игрушки до тех пор, пока те не начинали краснеть от слез и задыхаться от всхлипываний – и собирали миллионы просмотров. Как позже сокрушенно призналась Хизер Мартин, они «были в восторге», если получали «много просмотров».

Троллинг – популярное развлечение, несмотря на то что порой он переходит едва различимые культурные границы. Забавно видеть недоумение на лицах жертв и их неконтролируемые вспышки гнева, и в подобном юморе всегда присутствует садистское равнодушие. Реакция пользователей, которых рикроллят[26], бывает очень смешной. Когда тролли с 4chan попросили магазины видеоигр узнать о несуществующем сиквеле потерявшей на то время актуальность игры, вспышки неистовой ярости доставили им немало веселья. Не менее забавно было наблюдать за возмущениями Шона Хэннити после того, как ни в чем неповинный тролль пришел на передачу Fox News, представляя липовую группу под названием Forsake the Troops («Отречемся от войск»). Большинство из нас в тот или иной момент были троллями.

Но широкое распространение троллинга вызывает вопросыо: что в этом такого смешного? «Каждая острота, – писал Фрейд, – требует, таким образом, своей собственной аудитории, и если одна и та же острота вызывает смех у нескольких человек, то это является доказательством большой психической согласованности»[27]. Для Анри Бергсона комедия – «мечтательная, но … вызывающая в грезах образы, которые тотчас же воспринимаются всем обществом»[28]. Понять шутку, «врубиться», значит быть частью культуры, участвовать в грезах. А поскольку шутки, как правило, предвзяты и кто-то от них страдает, то наслаждаться ими – значит встать на сторону шутника. И если источник шутки – тролль, то, смеясь над ней, чью сторону мы принимаем? На чьей мы стороне, когда высмеивают чьи-то слабые стороны, вызывающие жалость и достойные наказания? Как писал Адам Котско, в основе всеобщего восхищения социопатом лежит фантазия о социальном господстве. Если бы я был социопатом, я бы не был таким неуклюжим, таким доверчивым, таким нравственным – короче говоря, таким уязвимым.

Кроме того, в троллинге есть что-то приятно нигилистическое. Тролли, представляющие культуру настолько же нелогичную, насколько жестокую, наслаждаются абсурдом и отбросами: умышленная бессмысленность, намеренные орфографические ошибки, ироничное перемалывание культурной ностальгии и сливание знаменитостей, оседающие слои никому не понятных ссылок и шуточек, id-потоки расизма, женоненавистничество, «чернуха» и бредовое порно. Троллинг, говоря словами Филлипс – это «латриналии» популярной культуры: надписи на стенах общественных туалетов. Это словесный понос конца света.

Андре Бретон, придумавший термин «черный юмор», определял «самый простой сюрреалистический акт» как «взяв в руки револьвер, выйти на улицу и наудачу, насколько это возможно, стрелять по толпе»[29]. Тролли, современные сюрреалисты, кайфуют от полнейшей беспорядочной нелогичности своих нападок, той чуши, которую они вбрасывают ради лулзов, и бессмысленности причиняемой ими боли. Но стреляют они не так уж вслепую, как им хотелось бы думать.

3

Тролли жаждут внимания даже больше, чем их знаменитые противники. Одно из первых руководств по разжиганию дискуссии (практика высказываний, которые возмущают других пользователей) на электронной доске объявлений (англ. Bulletin Board System, BBS) в Arpanet настаивало, что только так «люди прочтут ваше мнение», поскольку игнорировать перепалку в сети невозможно. Однако спустя годы, в частности после того, как интернет превратился в источник прибыли, тролли стали избегать внимания. Они образуют сообщество садистов, но только при условии, что оно состоит из людей без каких-либо идентифицирующих признаков: от «анонов» до виртуалов.

Анонимность в троллинге берет начало в том, как появился месседжборд 4chan, где, собственно, и зародилась данная субкультура. Основатель сайта, Кристофер Пул, гарантировал, что по умолчанию каждый пользователь будет получать статус «анон», тогда, как он признался Rolling Stone, «люди смогут говорить то, чего бы в противном случае не сказали». И тролли стали собираться на имиджборде, известном как /b/. Сайт удалял детское порно и запрещенные законом материалы, включая фотографии убитых, размещенные самим убийцей. Остальное, конечно же, оставалось на месте, а это настоящий рог изобилия всевозможных нелепостей: от растянутых анусов до антисемитских анекдотов. Тролли вывели анонимность на новый уровень. Они не просто уклонялись от слежки со стороны. Тролль, выдавший свои персональные данные или случайно обронивший личное мнение, рисковал быть затролленым сообществом. Для тролля единственный способ выжить – проявлять полнейшую солидарность с себе подобными и принять важность безучастного отношения. Смех одного тролля был вторичен по отношению к смеху коллективного разума. «Ни один из нас, – гласил их девиз, – не жесток так, как жестоки все мы вместе взятые».

В этом смысле тролли, вероятно, единственные участники социальной индустрии, кто действительно свободен от оков идентичности и выполняет каким-то своим извращенным образом утопическое обещание интернета. Маска, которую они на себя примеряют, – скорее, не идентичность, а антиидентичность. Идея маски, освобождающей своего хозяина от запретов, имеет большой резонанс в культуре. В фильме «Маска» с Джимом Керри в главной роли мы видим одну из версий этой истории, когда герой из нелюдима-неврастеника превращается в харизматичного трикстера и получает силу, позволяющую в любое время подменять реальность мультфильмом. Таким образом он нарушает планы своих врагов, которые, как один, относятся к себе слишком серьезно. «Маска троллинга» действует похоже. Когда смотришь на мир из-за маски, отмечает Филлипс, реальные жизни и внутренняя борьба, скрывающиеся за каждой историей, затуманиваются, и видятся лишь «абсурдные, пригодные для троллинга детали». Реальность оборачивается мультфильмом.

На первый взгляд, троллинг отличается от повседневных подколов, потому как для троллей не существует ограничений, не существует критериев, кроме лулзов. Как гласят «Правила интернета», размещенные на пресловутом имиджборде /b/ площадки 4chan, «ничто не должно восприниматься всерьез», «не существует никаких реальных границ» и «ничто не свято». Поэтому тролли абсолютно антисоциальны. Чтобы общество продолжало существовать, в какой-то момент шутку необходимо прекратить, а жертве позволить посмеяться со всеми. В противном случае, боясь насмешек, люди начнут замыкаться в себе. Троллям плевать. Их единственное сообщество – это анонимная, объединенная в сеть толпа. Свою идентичность, а вместе с ней и нормы морали, они оставляют за порогом, когда залогиниваются. И только отстраненность остается им нечуждой.

Дело Джейсона Фортуни, одного из самых известных интернет-троллей 2000-х годов, доказывает, что эта отстраненность не такая простая, как кажется. Сначала он сделал себе имя, подвергая сексуальным унижениям случайных мужчин. Фортуни завлекал незнакомцев с помощью фейкового объявления на Craigslist, выдавая себя за женщину, которая ищет «брутального натурала с атлетическим телосложением, альфа-самца». Его завалили запросами, откровенными сообщениями, контактами, даже фотографиями – и все это он постил в своем блоге, создавая хаос, а некоторые из его жертв даже потеряли работу.

По его мнению, они поплатились за свою глупость: троллинг стал для них жестким уроком. В интервью New York Times в 2008 году Фортуни рассказал, что троллить – это «все равно, что быть питчером, который говорит отбивающему надеть шлем, оттаскивая его с подачи». Так же, считает Фортуни, и люди должны уже перестать обижаться на слова. Решив обидеться, ты становишься соучастником. На вопрос о своем троллинге он воскликнул: «Разве я плохой парень?.. Нет! Это жизнь. Добро пожаловать в жизнь. Все через нее проходят». В ответ журналист поинтересовался, через что именно прошел он? Сексуальное насилие. Пятилетнего Фортуни насиловали его собственный дедушка и еще несколько родственников, после чего он отдалился от семьи. Он прекрасно понимал, что такое сексуальное унижение.

Отстраненность – это способ выжить в мире, где любой может подвергнуться насилию. Тролли, якобы избавившиеся от связей, выражают неприязнь к привязанностям своих жертв. RIP-троллей больше всего возбуждают и возмущают самоубийства, казалось бы, состоятельных белых людей, поэтому они их высмеивают и считают, что те просто потакают своим прихотям. За публичной демонстрацией горя скрываются, как сказал один тролль, «скука и патологическая жажда внимания». Но если бы они были такими отстраненными, как говорят, то их повторяемость было бы сложно объяснить. Кампании Даффи, например, несмотря на всю их злобность и дикость, странным образом стремились доказать, что погибшие подростки были идиотами, бесполезными членами общества, горящими в аду, а девушки при этом – непременно шлюхами. Как будто он снова и снова рассказывал один и тот же анекдот. А многократно повторенная шутка начинает выглядеть как одержимость, бессмысленный ритуал психически больного человека и навязчивое повторение. Отдает хождением по кругу.

Мнимая отстраненность RIP-троллей подозрительно похожа на эмоциональную зависимость. Они смеются в лицо смерти, будто обуздали ее. Их веселье напоминает, как говорил Гоббс, «внезапный триумф» смеющегося зверя, удовольствие, которое получаешь от неожиданного и непредвиденного превосходства. И все же, чтобы знать, как лучше причинить боль, ты должен испытать ее на себе. Если RIP-троллей так притягивает горе, то, может быть, потому что они знают, что это такое – потерять близкого человека. И если их сравнивают с «темными туристами», то только потому что они не могут держаться подальше от кладбища. Жестокая агрессия, направленная на людей в трауре, косвенно, упреждающе направлена на самого тролля. Война против горюющих родственников – это своеобразный бунт против собственной впечатлительности.

4

В августе 2012 года ведущая австралийского канала Шарлотта Доусон опубликовала в Twitter свои, как она думала, последние слова: «Ваша взяла x».

Тролли в один голос призывали: «повесься» и «убей себя, грязная шлюха». Среди хештегов троллинговой кампании были такие, как #diecharlotte («умри, Шарлотта») и #9gagarmy («армия 9GAG») со ссылкой на сайт мемов, где собирались тролли. Доусон, судья конкурса «Топ-модель по-австралийски», проглотила горсть таблеток.

За несколько месяцев до этого Доусон стала жертвой онлайн-паранойи, оказалась в центре медийного скандала из-за того, что в шутку призывала «убить» филиппинского фэшн-блогера Брайана Грей Ямбао, а также непристойно высказалась о других его коллегах. Шутка Доусон была сомнительной. Но, надев маску благородного благочестия и мнимой наивности, многие пользователи восприняли ее слова как буквальную угрозу убийством. Доусон не приняла ситуацию всерьез. Но однажды в августе она стала объектом грубых нападок со стороны случайного недовольного ее телевизионным образом пользователя Twitter, который призывал: «пожалуйста, ИДИ УЖЕ, ПОВЕСЬСЯ!!!».

На этот раз Доусон было не смешно. Не сумев вычислить обидчика, она выследила какую-то девушку из другой ветки и написала ее работодателю, в университет Монаша. Женщину, Таню Хети, отстранили от работы. Тролли, истолковав эти действия как посягательство на свободу слова, пришли в ярость. Будь то проект «Чанология», когда целью участников 4chan стала Церковь саентологии, или троллинг Агентства национальной безопасности США, тролли всегда неизменно занимаются издевательствами и подавлением информации. И с их точки зрения Доусон была лицемеркой и обидчицей. Этого было достаточно, чтобы оправдать жестокость и подстрекание к самоубийству, к тому же уже несколько лет Доусон, не скрывая этого, боролась с депрессией.

Доусон выжила, была экстренно доставлена в отделение скорой помощи, а затем проходила психиатрическое лечение. Вместо того, чтобы прислушаться к добрым советам и не подкармливать троллей, она решила провести самосуд. Так же, как и до попытки самоубийства, когда она делала ретвиты сообщений троллей в попытке разоблачить их, Доусон решила вывести троллей «на чистую воду» и начала публичную войну. Она стала активистом движения против травли. Троллинг был единственной токсичной стороной ее славы, с которой Доусон не могла смириться. Через два года, будучи на пике своей карьеры, после интервью ее бывшего мужа в программе 60 Seconds, Доусон не выдержала. Ее нашли мертвой в собственном доме. Она повесилась. До конца не ясно, какую роль в ее депрессии и в конечном счете смерти сыграл троллинг, на самом деле мы этого никогда не узнаем. Ясно одно: тролли либо получали удовольствие от агонии Доусон, либо им было абсолютно плевать.

Прославленная аморальность троллей предстает теперь перед нами в другом ракурсе. В рассмотренном выше примере они действовали не ради лулзов. Наказание имело свою цель. Многие аналитики идентифицируют троллей как «трикстеров»-провокаторов, объявивших тотальную войну социальным нормам. По словам Бенжамина Редфорда, тролль – это «самопровозглашенный культурный критик». Габриэлла Коулман, чей анализ основывается на классическом анализе Льюеса Гайда, который называет трикстеров «нарушителями границ» и духами «зла», рассматривает троллей как воплощение архетипа. Даже провокации Эндрю Ауэрнхаймера, больше известного как weev, тролля-неонациста и сторонника превосходства белой расы, так же трансгрессивны. Уитни Филлипс настроена более критически, но все равно говорит о троллях как о людях, которые разрушают добро и зло как систему онтологических принципов. По ее мнению, миссия тролля заключается в том, чтобы «подорвать существующие моральные устои или как минимум поиграть с ними» – будто разница между обрушением моральных устоев, их подрывом и игрой не такая уж и большая. Троллям нравится такой образ. Он позволяет им заявлять, что хоть они и социопаты, зато, по крайней мере, свободны от лицемерия. Возможно, тролли никогда не говорят правду, но они честнее, чем создавшая их культура.

Однако, если бы это было так, то тролли были причудливыми и непонятными созданиями. Если бы они и в самом деле нападали на своих жертв без какой-либо видимой нормы или ценности, то наказание было бы бессмысленно в своей сути: я наказываю тебя, просто потому что могу. Это был бы верх нелогичности суперэго. Как бы то ни было, если результат троллинга – это крик оскорбленных, то троллям необходимы хоть какие-то моральные устои. Для их дальнейшего существования в мире должно быть достаточно людей, которые «относятся ко всему серьезно». Недоуменное равнодушие – неудача для тролля. Гибель моральных ценностей, предполагаемая цель троллей, несет собой гибель лулзов. Более того, кампании, подобные той, что велась против Доусон, выставят тролля скрытым моралистом или народным бдителем. Иными словами, тролль пытается усидеть на двух стульях, заявляя, что ему абсолютно плевать на правила поведения в обществе, которые он нарушает ради лулзов, но в то же самое время он мстительный каратель: в своих фантазиях тролль одновременно и Джокер, и Бэтмен.

Сходство троллинга и самосуда совсем не случайно. Когда Милли Бобби Браун, снявшаяся в сериале «Очень странные дела», отказалась от Twitter, на нее еще несколько месяцев сыпались оскорбления под хештегом #TakeDownMillieBobbyBrown («Опустим Милли Бобби Браун»). Начало положил твит, в котором некая пользовательница ложно и голословно обвинила Браун в том, что стала ее жертвой. Женщина заявила, что встретила Браун в аэропорту и попросила фотографию. На это, по ее словам, Браун ответила: «Только после того, как снимешь хиджаб», а потом со злостью стянула его, бросила на землю и растоптала. Никаких доказательств произошедшего не было, а на аватаре пользователя – белая женщина без хиджаба. Несмотря на это, под этим хештегом стали появляться скандальные истории с участием Браун, чаще всего связанные с защитой прав ЛГБТ, с гомофобными или расистскими идеями. Ситуация усугубляется еще и тем, что неправильная оценка гомофобных настроений начиналась как насмешка со стороны гей-пользователей, которые пошутили, сказав, что было бы дико неправдоподобно, если бы Браун оказалась гомофобом. Так или иначе, но в Щебечущей машине переход от чистой иронии до ее полного отсутствия проходит быстро и незаметно.

Было бы в буквальном смысле невозможно разбить эту токсичную комбинацию добродушного стеба, карательного ехидства, дезинформированного гнева и полного ликования по поводу того, что кого-то «опустили». В Щебечущей машине границы между этими понятиями быстро стираются. Эта двойственность и сходство с охотой на ведьм превращают троллинг в вирусное явление и смертоносное оружие.

5

Тролли стали главным народным демоном интернета, чудовищной метафорой творящегося в нем зла. Возможно, это случилось где-то в 2010–2011 годах, как раз когда социальные сети достигли стратосферных высот. Отчасти благодаря распространению смартфонов аудитория активных пользователей Twitter достигла ста миллионов в месяц, тогда как у Facebook эта цифра приблизилась к миллиарду.

С тех пор троллей обвиняют во всем: будь то преступление на почве ненависти или утечка в сеть фотографий с обнаженными телами. Термин дал метастазы, и сегодня можно встретить кого угодно: от «гендерных троллей» до «патентных троллей». Политики часто используют этот термин, чтобы высмеять критиков из социальных сетей, чем цинично лишают критику ее политической направленности. Раньше в роли народного интернет-демона выступали спаммеры, которых, несмотря на то что большая часть спама шла из Соединенных Штатов, представляли в виде нигерийца, пытающегося обманным путем выманить у какой-нибудь старушки все ее сбережения. Антиспаммеры зачастую обвиняли нигерийцев в сексуальных унижениях, при этом прибегали к традиционным расистским методам. По понятным причинам, ведь это своего рода военная тактика, троллинг представлен через подогретые стереотипы времен холодной войны о назойливых русских с тем, чтобы поддержать репутацию Вашингтона как защитника свободного и открытого интернета.

Если троллинг распространился на Щебечущую машину, то, скорее всего, это связано с избирательным средством, то есть практика согласуется с социальными паттернами, которые поддерживаются протоколами машины. Троллинг, как и любая манипулятивная коммуникация – от маркетинга до военной пропаганды – сводит язык к его следствиям. Другими словами, использует язык не для того, чтобы убедить вас в своей идее, а чтобы изменить ваше поведение. Платформы социальной индустрии изобрели такую обучающую машину, которая с помощью подкреплений заставляет пользователей правильно реагировать на маркетинговые сигналы. Таким образом, они создали механизм, в котором тролли чувствуют себя как рыба в воде – просто использует его по прямому назначению.

Это одна из причин, почему боссы социальной индустрии, несмотря торжественные заверения о благих намерениях, похоже, не в состоянии хоть как-то влиять на троллинг. Машина идеально гармонирует с тенденцией, описанной Реймондом Уильямсом, согласно которой Новое право преисполнено решимости восстановить общество, чтобы оно напоминало жесткую борьбу государств за выживание. Это нигилистические общества, говорил он, у них «намеренная и умышленно неизвестная» цель, «единственный определяющий фактор которой – это превосходство». Платформы превратили идею о превосходстве в совершенно абстрактную метрику внимания и всеобщего одобрения. Внимание, которым можно эффективно манипулировать с помощью всевозможных «заманух»[30] или «фейковых новостей».

В некотором смысле платформы социальной индустрии взяли игру Джона Форбса Нэша «Да пошел ты, приятель» (англ. Fuck you buddy) за принцип взаимодействия. Цель игры Нэша – выиграть все фишки. Однако, чтобы победить, игрок должен заключить временные соглашения с другими игроками, которые в конечном счете не соблюдаются. Игроки должны обманывать друг друга. Социальные сети поощряют краткосрочное сотрудничество, «усиление сигнала»; цель – собрать больше «фишек» (лайков и подписчиков). Но эта же премиальная система привела к тому, что пользователи относятся к друг другу как к средству для достижения успеха и с поразительной легкостью ополчаются друг на друга. Кроме того, ими завладевает сверхбдительность, или «параноидальное прочтение», как называет ее Ив Кософски Седжвик. Один из побочных эффектов анонимности троллей заключается в том, что порой сложно понять, троллят тебя или нет. Дружеская критика выливается в флейм[31], – в троллинг, а безобидная шутка – в нападки. Тролли всегда получают удовольствие от того, что могут запустить цепную реакцию, и поскольку троллинг становится вирусным, то он незаметно перетекает в онлайновый самосуд, от которого зачастую неотличим. Популярность троллинга объясняется тем, что машина как раз и создана для бесцельной войны всех против всех.

И хотя война против уязвимости – по определению война против любого человека, не все одинаково уязвимы. Логика онлайнового социального дарвинизма отдает предпочтение доминированию тех, кто уязвим меньше других. Когда нацист иронии (англ. irony-Nazi) и знаменитый тролль Эндрю Ауэрнхаймер, известный как weev, торжественно заявил, что «троллинг – это, по сути, интернет-евгеника», способ изгнать «мразей» и «идиотов» из интернета в «печь», он давал программное выражение тенденциям, уже присутствующим в троллинге. Не существует четкой взаимосвязи между троллингом и поддержкой политики правых. Скорее наоборот, многие правые, кажется, адаптировали культурный стиль троллей под свои нужды. Но даже среди большинства троллей, которые считают себя «обидчиками всех и каждого, независимо от расы», их выбор жертвы выдает негласную мораль.

Тролли, в смысле субкультуры, в большинстве своем белые мужчины из англоговорящих и скандинавских стран, которые набрасываются на женщин, гомосексуалистов и трансгендеров, черных и бедняков. Своей хваленной отстраненностью они воплощают фантазии белых мужчин о неоспоримом превосходстве. Надев маски в стиле «“V” значит вендетта» во время кампании против сайентологов, тролли, называющие себя Anonymous, вряд ли бы смогли лучше продемонстрировать эту фантазию. На имиджбордах троллей не стоит признаваться, что вы женщина, если вы не готовы выложить свои обнаженные фотографии или раздеться перед камерой. Джейми Бартлетт рассказывает, как одна девушка согласилась-таки раздеться для участников /b/, при этом непреднамеренно предоставила достаточно данных, чтобы тролли могли ее выследить. Пока девушка беспомощно наблюдала за происходящим, те отыскали, где она живет, ее точный адрес, аккаунты в Facebook и Twitter и университет. Вся личная информация оказалась в сети, а обнаженные снимки были отправлены родственникам. Один из троллей позвонил ей, а потом доложил, что жертва разрыдалась «словно грустный-грустный кит», но участникам /b/ было плевать: она сама во всем виновата и заслуживает того, что с ней происходит.

Таким образом, троллинг ради лулзов плавно перетекает в «гендерный троллинг», цель которого – через всеобщие издевательства, угрозы изнасилованием, слова типа «дрянь» и «шлюха», а также обещания «доксить»[32], заставить женщин молчать. Столкнувшись с истинным, преданным своей идее «гендерным троллем», большинство троллей увидят в этом возможность некоего контртроллинга. Любой, кто подходит к проблеме слишком серьезно, нарвется на неприятности. И все же спонтанная идеология троллинга строится на мускулизме, и часто невозможно отличить «настоящие» сексистские нападки от простой провокации ради лулза. По данным исследовательского центра Пью, четверть молодых женщин подвергались сексуальным домогательствам, еще четверть становились объектами преследования в интернете. Согласно анализу онлайн-преступлений на почве ненависти, проведенному Даниэль Ситрон, притеснения испытывали 53 % небелых и 45 % белых женщин. Ежедневный сексизм – это ежедневная психологическая война.

6

Талмуд гласит: «прилюдно позорить других» – грех «сродни убийству». Как если бы стыд был чем-то вроде смертного приговора. Джон Ронсон приводит пугающие цифры: 91 % мужчин и 84 % женщин хотя бы раз мечтали кого-то убить. Почти все эти фантазии были вызваны пережитым унижением, как будто нет ничего хуже, чем разрушить представления человека о самом себе. Большинство находят способ преодолеть свое желание. Некоторые убивают себя.

В 2006 году в возрасте тридцати одного года повесилась Тициана Кантоне, жительница Неаполя. Причиной самоубийства, которому предшествовали еще несколько неудачных попыток, стали годы публичного унижения после утечки в сеть видео сексуального характера. Ролик стал вирусным и лег в основу глумливых мемов, которые даже печатали на футболках и чехлах для телефонов. Это была порноместь, негативная форма интернет-славы. Кантоне отправила через WhatsApp своему бывшему парню и нескольким друзьям видео, на котором занималась сексом. А ее бывший решил потроллить ее, разместив ролик в сети. Невыносимый позор, который испытала девушка, заставил ее уйти с работы, сменить имя, переехать в Тоскану и пройти не один суд в борьбе за то, чтобы видео было удалено из интернета. Ее узнавали повсюду, ее высмеивали итальянские футболисты, на всю страну шутили радиоведущие, и даже политик, представитель демократической партии, отозвался о ней нелестными словами. Кантоне делала все, чтобы стереть следы своего существования, не прибегая к самоубийству. До тех пор, пока все-таки не покончила с собой.

Неизвестно, было ли размещение видео в сети попыткой троллинга, но последствия в виде поучающей неприязни, насмешек фетишистского, отстраненного характера и мемов, моментально превращенных в товар, быстро стали напоминать троллинг. Ронсон обращает внимание на то, что такое общественное порицание с летальным исходом – едва ли заслуга платформ. Новостные СМИ и раньше стыдили и выносили скандалы на публику, доводя людей до отчаяния или смерти. Из недавних историй: СМИ оклеветали так называемого «мистификатора бедности», блогера Линду Тирадо; публичному унижению подвергся австралиец Дункан Сторрар за то, что задал неудобный вопрос правительству, а журналист Ричард Литтлджон преследовал транссексуалку Люси Медоуз до тех пор, пока та не решилась на самоубийство. Жизни многих людей были испорчены с веселой аморальностью, конечно, не с таким размахом и остроумием, на которые способные лучшие тролли. Но социальная индустрия значительно расширила потенциальные ряды ранее анонимных индивидов, склонных к такому хищному образу жизни, а также ряды потенциальных хищников. Не только это, но и то, как собираются участники социальных сетей, чтобы пристыдить человека, может обеспечить традиционные медийные корпорации уже готовой для монетизации историей.

Травля Жюстин Сакко из-за бестактной шутки – один из самых показательных случаев в исследовании Ронсона. Перед вылетом в Южную Африку девушка опубликовала твит, по ее словам, это была умышленная ирония: «Еду в Африку. Надеюсь, не подхвачу СПИД. Шутка, я ведь белая!» У нее было всего 170 подписчиков, поэтому такого всеобщего внимания она никак не могла ожидать. Но за время полета Twitter задымился от негодования: сообщение было воспринято как намеренная и буквальная расистская провокация, а не как комментарий относительно невежества белых людей. Победило параноидальное прочтение. Как только Сакко приземлилась, на нее посыпались злобные твиты и обеспокоенные сообщения от друзей. Весь этот переполох тут же подхватили газеты и телеканалы. Газета Руперта Мёрдока New York Post отправила вслед за девушкой своих журналистов. Ее старые твиты, в большинстве своем такие же бестактные, попали в BuzzFeed. Из-за одной неправильно сформулированной шутки – или, наоборот, сформулированной слишком хорошо, так, что она попала в цель – Сакко потеряла работу и несколько лет провела в муках – больше всего страданий ей, пожалуй, доставляла мысль о том, что ее провал осчастливил стольких людей вокруг.

Злорадство тех, кто предвкушал трагедию Сакко после приземления, узнаваемо. В нем Ронсон видит свою собственную примитивную радость от того, что «Ого, кто-то встрял». Но также он обращает внимание на неизбежную отстраненность этого карательного ликования: «Чем бы ни был вызван этот приятный кайф, накрывающий нас с головой – групповым безумием или чем-то еще – никто не хочет портить момент, столкнувшись с фактом, что у истории есть и обратная сторона». Что бы ни заставляло пользователей социальных сетей и журналистов игнорировать цену всех этих шумных показательных судов, отрицать контекст с некоторым намеренным ликованием и сознательным филистерством, отказываться от малейшего намека на щедрость, это такой же фетиш, как и «маска троллинга». С одной стороны, это напоминает лицемерие: человек может либо возмущаться, либо радостно злорадствовать, и то и другое вместе невозможно. С другой стороны, так же, как смех анонов обусловлен смехом коллективным, так и гнев отдельных пользователей Twitter обусловленный и опосредованный. Основная задача участников – подогревать негодование коллективного анонимуса. В таком случае главное отличие троллей от шеймеров – это расстановка акцентов. Первые ошибочно полагают, что свободны от моральных обязательств, тогда как вторые прямо противоположного мнения о себе.

В некотором смысле Сакко сама была мелким троллем и своим сообщением случайно спровоцировала волну массового троллинга. Гонения на нее, слияние троллинга и самосуда, оказались чрезвычайно прибыльным делом для медийных компаний. По оценкам Ронсона, один только Google смог заработать на этом 120 000 долларов. Возможно, этот сговор троллей и охотников на ведьм оказался таким недолговечным, потому что обернулся тем, что мы уже сами с собой делаем. Словно оговорка по Фрейду или оплошность – это просто троллинг самого себя, возбуждение и наслаждение гневом нашего внутреннего генерала охотников на ведьм. Или будто бы тролли оперируют существующим в нас бессознательным несогласием относительно идентичностей и идей, которые мы воспринимаем слишком серьезно, в то время как онлайновые охотники на ведьм увеличивают до невероятных размеров наше самонаказание за отрицание.

Известная интернет-мудрость гласит: «Не кормите троллей». Логичным следствием может быть просьба: «Не кормите моралистов». И те и другие – часть одной спирали.

7

Троллинг и негативная реакция на троллинг в большинстве случае приносят хорошие деньги. Но даже когда от троллей начинает зависеть бизнес, гиганты социальной индустрии все равно не могут найти с ними общий язык. «Мы не справляемся с абьюзерами и троллями на платформе, – посетовал в 2015 году тогдашний президент Twitter Дик Костоло, – и такая ситуация продолжается уже много лет».

Это, конечно, мягко сказано: справиться тяжело, особенно если даже не пытаться. Совет по правам и безопасности Twitter, ответственный за защиту пользователей, заявил, что компании не следует заниматься делением сообщений на хорошие и плохие. Twitter «выступает за свободу слова в партии свободы слова», – воскликнул бывший вице-президент компании Тони Ван. Разбираться с проблемой должен «рынок идей», считает глава отдела безопасности пользователей, Дель Харви. Дурные высказывания, настаивает она, лучше всего противопоставляются более любезным речам. Естественно, если Twitter не в состоянии отделить хорошее от плохого, значит, он не может знать, что «рынок идей» будет поощрять хорошие высказывания. Но какой бы ни была проблема, решением будет монетизируемый контент.

И все же к 2015 году стоимость акций Twitter начала снижаться, так как рост числа пользователей прекратился из-за бестактности, царящей в социальной сети. Под руководством преемника Костоло, Джека Дорси, компания справилась с проблемой, переняв опыт Facebook. Вместо того, чтобы терять прибыльный контент, они внедрили алгоритмы, меняющие восприятие пользователей. Теперь твиты в ленте располагались не в хронологическом порядке, а в соответствии с предпочтениями. Впоследствии с домогательствами справились, изменив алгоритмы. Это было оптимальным решением. Хоть травля и не прекратилась, но наметилась положительная тенденция, и давняя проблема Twitter с вовлечением пользователей была частично решена.

Весьма любопытен тот факт, что данное решение полностью игнорировало пользовательский спрос. По мнению боссов социальной индустрии, пользователи не знают, чего хотят. Как объяснил бывший технический директор Facebook, Бен Тейлор, «люди всегда говорили, что им не нужна алгоритмическая лента, но все имеющиеся метрики показывают обратное». Речь идет о метриках, измеряющих степень вовлечения пользователей, от которой зависит развитие мобильной рекламы. Даже если пользователи будут изо всех сил жаловаться на троллинг и абьюз, но при этом продолжат пользоваться сетями, метрики будут говорить, что все хорошо. И если из-за троллинга мы будем еще активнее взаимодействовать с машиной, с утра пораньше набирая гневные сообщения, то метрики все равно будут расценивать наши действия как приятное времяпрепровождение.

Доктрина «свободы слова» в социальных сетях – это одновременно и бизнес, и подтверждение своего рода суверенной власти. Когда в Reddit выкладывались просочившиеся в сеть фотографии обнаженных звезд, президент компании Ишан Вонг яро поддерживал «идеал свободы слова». Reddit – не просто очередная корпорация, настаивал он, а скорее «правительство нового вида сообщества». А правительство должно уметь «сдерживать» свою власть. Но Reddit – это не конституционная республика, а Вонг неправильно интерпретировал понятие «свободы слова». В Reddit, как почти на всех платформах, слово контролируется. Оно подпадает под действие протоколов вовлечения пользователей, которые определяются коммерческими целями владельцев. Защищая «свободу слова» пользователей, Вонг, подобно государству, утверждал монополию на слово в рамках своей платформы. Он защищал суверенитет компании от угроз правительства, конкурирующих фирм и граждан. Оспорить эту монополию можно было только через имущественное право. Когда Reddit наконец удалил все ветки с фотографиями обнаженных звезд, на него посыпались авторские иски. Но такая стратегия возможна только для тех, у кого есть ресурсы. Для большинства же из нас подобная тактика совершенно не годится.

В тех случаях, когда платформы социальной индустрии признаются, что контролируют слова пользователей, они стараются спрятаться за «общественными нормами». Само это словосочетание – уже пропаганда: «общество» не принимает никакого участия в создании этих норм. Ставшие основанием для странных решений, эти нормы давно потерпели фиаско. По иронии судьбы, Facebook однажды подверг цензуре пост о цензуре на странице АСЗГС (Американский союз защиты гражданских свобод) и за нарушение своих стандартов удалил культовую фотографию, посвященную войне во Вьетнаме и получившую Пулитцеровскую премию. Отношение Facebook к «ненавистническим высказываниям» часто кажется каким-то извращенным. Несмотря на рьяную публичную поддержку Black Lives Matter, они заблокировали аккаунт Шона Кинга, активиста движения, за публикацию поста об оскорблениях на расовой почве, которые ему довелось пережить. В то же самое время очевидные расистские нападки остаются вне поля зрения модераторов. Нередко случается, что социальные сети ошибочно блокируют пользователя, когда тролли намеренно «сообщают о троллинге» со стороны своей жертвы и побуждают других делать то же самое. Кроме того, под давлением правительства им приходится ограничивать публикации оппозиционеров. Facebook, например, в сотрудничестве с правительствами Турции и Израиля удалял страницы курдов и палестинцев. В довершение всего «свобода слова» не помешала Facebook передавать данные полиции для отслеживания протестующих в Фергюсоне и Балтиморе.

В ответ на критику Facebook разработал сложную систему правил модерации. Но она, конечно же, не помогла решить проблему. В каждом случае блокировки должны быть и есть свои исключения. Сообщения сексуального содержания, например, запрещены, если только не используются в сатирических целях. Это значит, как сказала Сара Чон, что изображения анусов недопустимы, если только их не сфотошопили на лицо какого-нибудь политика. Расистские высказывания также под запретом, кроме самореферентных, вдохновляющих и юмористических. Иными словами, если расистский контент покажется модератору смешным, его оставят, тогда как комментарии рассерженных будут расценены как оскорбительные и удалены. Все зависит от того, как истолкуют то или иное сообщение проверяющие, нанятые случайным образом в странах с низким уровнем зарплат.

Проблема не в правилах модерации. У каждой платформы есть своя система контроля, которая чаще всего применяется неоправданно. Проблема в тех, кто придумывает эту систему, и в том, хотим ли мы, чтобы эти высокодоходные гиганты были монополистами права на свободу слова. Проблема в том, способны ли они, учитывая их главную задачу – привязать к себе пользователей, а также связь с правительствами разных стран, обеспечить справедливый и вменяемый контроль за словом.

8

В последние годы тролли якобы захватили власть в политике, поскольку традиционные правые превратились в темных правых. Трамп, совершенно невосприимчивый к троллингу в правом Twitter – яркий пример такой тенденции. По мнению Аманды Маркотт, темные правые появились в тот момент, когда журналист Майло Яннопулос, скандальный молодой реакционер, назвал троллей потенциальной основой для ультраправого молодежного движения, которому нужен только лидер, чтобы довести его до ума.

Более того, троллинг теперь не просто удел простолюдинов, в игру вступили и правительства разных стран. Американская разведка донесла, что Россия якобы заплатила троллям за подрыв президентских выборов в США. И действительно существуют доказательства, что Российская Федерация использует троллей для распространения фейковых и провокационных историй, хотя оснований полагать, что их действия сыграли решающую роль в выборах 2016 года, недостаточно. Но Россия здесь не уникальна. Известно, что 28 государств содержат армии троллей. С 2011 года американские военные проводят онлайн-операцию с использованием фейковых профилей, которая получила название «Операция “Честный голос”», чтобы вести проамериканскую пропаганду в других странах. В 2016 году была санкционирована и профинансирована так называемая «контрпропаганда», направленная на граждан США. Британская Объединенная группа по исследованию угроз запустила масштабную программу троллинга и отвлекающих событий, чтобы подавить отдельных людей и компании, которые доставляют проблемы правительству.

Не совсем ясно, какие отношения с троллингом у ультраправых политиков. Сваливая все на троллинг, проблему можно деполитизировать, как в случае реакции норвежских СМИ на дело Андерса Беринга Брейвика, убившего членов Рабочей партии в Осло и на острове Утёйа: журналисты подчеркивали необходимость привлечения в СМИ правых активистов, ссылаясь на норвежскую пословицу «Тролли лопнули на солнце». Более того, есть риск подыграть образу ультраправых как смелых трикстеров и подрывников. Ультраправым явно по душе такое сравнение. Как сказал один из активистов в интервью британской газете Guardian: «Мы – армия троллей! Мы здесь, чтобы победить. Мы варвары!»

Что действительно верно, так это то, что ультраправые политики нашли уютный приют в субкультуре троллинга и в своих кампаниях по обману и притеснению часто применяют троллинговые тактики. Альтернативные правые присвоили себе символ троллей, лягушонка Пепе. Долгое время Пепе был мемом на имиджбордах 4chan, но, когда он распространился на другие сайты, тролли попытались «вернуть» его, умышленно приравняв лягушонка к идеологии господства белой расы, чтобы никому не хотелось иметь с ним дела. В результате успешной операции символ был легко присвоен неонацистами и другими правыми. В целом троллинг как военная тактика подходит под программу альтернативных правых – «чтобы абсолютный идеализм воспринимался серьезно, о нем надо говорить с иронией», считает наци-блогер Эндрю Энглин – а его идеализированный образ – это боевой бунт.

Это доставило платформам немало неприятностей. Вспышки вирусного безумия приносят платформам социальной индустрии не только прибыль. По мнению Брюса Стерлинга, они дестабилизировали политику так же, как финансовые спекуляции выбивают из колеи промышленность. Альтернативные правые не преминули воспользоваться ситуацией. В этом смысле интересы только зарождающихся ультраправых и платформ сходятся. По данным одного из исследований, в 2017 году один только Трамп принес Twitter около 2,5 миллиардов долларов, что на то время составляло пятую часть стоимости сети. Компании социальной индустрии не могут позволить себе потерять альтернативных правых, хоть от этого и страдает их репутация. Со времен Зеленого движения в Иране и Арабской весны они поддерживают в глазах общественности расплывчатый образ своей воукнесс[33]. А будучи «ответственными» корпорациями, они, конечно же, не хотят ассоциироваться с «плохим поведением».

В июле 2016 года Twitter сделал символичный шаг: забанил Майло Яннопулоса. В тот момент Яннопулос все еще был на пике своей популярности. Его постоянно приглашали в новостные программы и на ток-шоу, его противоречивость все еще пользовалась большим спросом. Он провозгласил себя «легендарным суперзлодеем интернета». Из Twitter его выкинули за инициирование троллинговой кампании против звезды «Охотников за приведениями» Лесли Джонс. Сразу после выхода фильма на Джонс обрушился целый шквал оскорблений с расистской направленностью. Благодаря резонансному имени Яннопулоса и известности женщины, ставшей жертвой троллей, провести показательную порку было несложно. Однако бан только сильнее подогрел интерес к фигуре Яннопулоса. Причем заинтересовались им не какие-то там ультраправые студенты, а американские либералы, очарованные его противоречивой скрытностью и подкупающей социопатией. Комик Билл Мар даже пригласил Яннопулоса на ночное ток-шоу, чтобы тот рассказал о своем фанатизме по отношению к транслюдям, и намеревался встретиться с ним еще раз. И только когда Яннопулос начал оправдывать секс между взрослыми мужчинами и школьниками, его карьера рухнула: один из тех ярких моментов, когда мы понимаем, что даже у свободы слова есть свои границы.

Яннопулос был в некотором отношении типичным продуктом и образцом альтернативных правых, вполне осознанно ставшим троллем и идейным линчевателем. Он одновременно и шутил, и был предельно серьезен. Его реакция на бан в Twitter вылилась в плохо скрываемую радость от того, что «обиженные детишки левых» не смогли стерпеть неугодных им высказываний. «Моя вина лишь в том, – заявил он новостному порталу Business Insider, – что я немного пошутил». А когда ведущая канала Channel 4 News Кэти Ньюман задала ему вопрос о сексистских высказываниях, он усмехнулся и ответил: «Разве вы не находите их смешными?» Ультраправый тролль weev использует схожий подход. По его словам, когда он говорил репортерам, что является «белым шовинистом и неонацистом», то просто хотел посмеяться над ними, ведь нелепость такого заявления «очевидна» – если не брать в расчет огромную татуировку на теле в виде свастики. Вслед за этим он стал настаивать на том, чтобы левые прекратили свою «тираническую цензуру», угрожая им неизбежным кровопролитием: «у моей команды есть все необходимое оружие и боевая подготовка». Такая нарочитая неопределенность, подмена серьезных политических задач заявлениями, явно брошенными ради лулзов, указывает на то, как троллинг вписывается в психическую и политическую экономику альтернативных правых.

Breitbart, ультраправый веб-сайт, где впоследствии нашел свое последние прибежище Яннопулос, также стал частью кампании Трампа. Стив Бэннон, занимавший тогда пост председателя Breibart News, присоединился к кампании после того, как бывший гендиректор телеканала Fox, Роджер Айлз, стал советником Трампа. Пожалуй, это был первый троллинг в реальной жизни, использованный в целях противодействия. Два случая запомнились особенно: тролли спровоцировали либеральную общественную организацию ACORN и подставили Ширли Шеррод, темнокожую сотрудницу Министерства сельского хозяйства США. В первом случае ультраправые активисты приехали в офис ACORN с просьбой помочь им с жильем и оформлением субсидий. Чтобы вызвать сочувствие у низшего звена компании, активисты жаловались на тяжелую жизнь, а затем втянули некоторых сотрудников в разговор о защите проституции среди несовершеннолетних и преступной деятельности. Впоследствии был смонтирован ролик и преподнесен как «разоблачение». В истории с Ширли Шеррод тролли распространили сфабрикованную видеозапись, где женщина выступала перед либеральной антирасистской организацией NAACP[34]. Все было сделано так, будто бы Шеррод с восхищением рассказывала о том, как некогда отказала в помощи белокожему мужчине, тогда как смысл ее слов был прямо противоположным. В обоих случаях, чтобы выставить черных врагами белого общества, Breitbart прибегала к фальсификации данных и монтажу. В обоих случаях были спровоцированы паника и острая реакция в либеральных кругах в виде увольнений, отставок, а в случае ACORN – полного прекращения деятельности компании – только для того, чтобы понять, что возможно все.

В своей идеологической концепции относительно провокации ACORN консервативные активисты, принимавшие участие в деле, заявили, что компания ACORN жила в «революционном, социалистическом, атеистическом мире, где все средства хороши», поэтому все направленные против них методы правых оправданы. Сделав яркий и показательный ход, они призвали консервативных активистов «создать хаос во имя славы». Эндрю Брейтбарт, говоря об истории Шеррод, утверждал, будто ее «расистская» речь доказывает, что NAACP не имеет права называть участников Движения чаепития расистами, более того, является «вполне рациональным объяснением, почему Движение чаепития должно существовать». При этом «рациональное объяснение» стало ключевой фразой.

Примечательно, что, в то время как троллинг ультраправых в основном подогревает антикоммунистическую паранойю и навязывают традиционные фашистские идеи, троллинговые кампании Трампа зачастую направлены на консерваторов, настроенных критически по отношению к альтернативным правым. Когда интернет-издание The Daily Beast сообщило о том, что Брейтбарт собрал «полные ненависти толпы», чтобы угрожать критикам правых и доксить их, редактор Стив Бэннон начал отрицать свою ответственность за происходящее. Троллинг – эффективное оружие именно потому, что ответственность за его использование расплывчата и неопределенна. Как бы то ни было, Бэннон гордился бандитской репутацией своего сайта. Бэннон был в восторге, когда один из сотрудников описал Эндрю Брейтбарта как «человека, готового сжечь твой дом, если ты вдруг ненароком заденешь его тележку в магазине». Он объяснил это так: «Если кто-то начнет домогаться наших читателей… мы этого просто так не оставим. И мы совершенного этого не стыдимся. У нас есть ребята, которые с радостью схлестнутся врукопашную».

Наслаждаться и одновременно осуждать хаос, играть роль тролля и тут же – охотника на ведьм, быть «своим» и «чужим» – часть аффективной базы для трампизма. Платформы социальной индустрии дорожат своей репутацией как технологией свободы. И нередко они используются для решения либеральных задач, помогают маргинализированным группам привлечь к себе внимание или позволяют одержимым перехитрить традиционные СМИ. Но, распространяя диалектику троллей-мстителей, они также предоставляют идеальный инструмент для сбора новых реакционных масс.

9

Что случается, когда троллинг проявляется в реальной жизни? На заре субкультуры троллинг устанавливал строгую дифференциацию между поведением онлайн и офлайн. В интернете ничто не имело значения, ничего не воспринималось всерьез. Все это якобы было перформансом.

Но по мере распространения троллинга последняя грань между реальностью и игрой начала стираться. Тролли всегда искусно манипулировали частью культуры. Из лягушонка Пепе они сделали омерзительный символ фашизма. С их подачи клип на песню Рика Эстли Never Gonna Give You Up превратился в жестокую шутку. А маска «“V” – значит вендетта» стала олицетворять протест. Неоднократно они оправдывали свои расистские, сексистские и гомофобные высказывания трикстерской попыткой опровергнуть выводы и посмеяться над ними. Но «ирония» не всегда имеет подрывающий характер, как хотелось бы троллям. Записи Рика Эстли, например, снова стали продаваться. Популярная картинка перешла в руки альтернативных правых. Ирония превращает неаппетитные идеологии в удобоваримые. И хотя троллинг позволяет легко оправдывать сексистские или расистские нападки – «Я сделал это ради лулза» – эффект этих нападок такой же, как если бы они были искренними.

И вот все стало выливаться в «реальный мир», с летальными исходами. Возьмем, например, скандал «Геймергейт». Все началось после того, как разработчица видеоигр Зои Куинн узнала, что ее бывший парень Эрон Гжони разместил в интернете длинную статью о их отношениях. Он обвинял ее в измене и утверждал, что профессионального успеха девушка добилась, оказывая сексуальные услуги в обмен на хорошие отзывы. Обвинение, получившее название «Геймергейт», было абсурдным. Порноместь. Но оно вызвало волну мужского возмущения в связи с ростом феминистской идеологии в геймерской индустрии. Мужчины поддержали «Геймергейт», считая, что женщины не только добиваются успеха через постель, но и тем самым принижают мужчин. Такая «типичная» несправедливость, с которой приходится мириться сильной половине человечества, несправедливость, о которой свидетельствует рост числа женщин в геймерской индустрии. Гжони хотел, чтобы его пост повлек за собой настоящую травлю, и открыто привлек внимание к Куинн ее хейтеров на 4chan и Reddit. Ему это удалось. На Куинн налетели стаи троллей-анонов, которые угрожали расправой, доксили и оскорбляли. Все оскорбления она сохранила на своем компьютере. К тому времени, как Куинн перестала вести записи, архив хейтерских сообщений занимал на компьютере целых шестнадцать гигабайт. Это был троллинг по делу, хоть и непонятно, по какому: ни один из сторонников «Геймергейта» так и не пояснил, на что конкретно была направлена их коллективная ярость.

Однако, как отмечает Сара Чон, преследование Куинн было лишь одним из немногочисленных однозначных, «задокументированных» примеров онлайн-харассмента. И в контексте «Геймергейта», когда разыгралась буря вирусной лихорадки, увлекая в водоворот журналистов, разработчиков и зевак, обвинения в преследованиях были менее очевидны. Балом правила паранойя, что вполне объяснимо в сложившихся обстоятельствах. Любое мнение оказывалось угрозой или домогательством, или манипуляцией, или троллингом, влекущим за собой воинственную активность. Это была классическая травля в интернете. И было невозможно изменить чье-то мнение, не спровоцировав при этом нападение. Самая горькая желчь, естественно, изливалась на женщин, особенно тех, кто переходил на строну противника. Когда Грэйс Линн, поддерживающая «Геймергейт», вдруг изменила свою позицию, на нее посыпались оскорбления, закончившиеся спецназовским рейдом – на адрес Линн поступил ложный вызов в полицию. Женщина спустила ситуацию на тормозах, но нередко подобные вызовы полиции заканчивались убийством ни в чем не виновных жертв.

Последствия масштабного культурного сдвига самым ужасным образом прошли через фильтр Щебечущей машины. Вместо того, чтобы повысить требования к равноправию женщин или хотя бы внести ясность в этот вопрос, «Геймергейт» придал сил садистам и провокаторам сексизма. Это был определяющий момент в появлении нового субкультурного стиля правого активизма, основанного на возмущениях мужчин, смешавшихся с культурой троллей. Присоединяясь к другим субкультурным течениям – от «мастеров пикапа» до «инцелов» – и приняв на себя в новом виде антифеминистский активизм 1970-х годов, многие геймергейтеры вступили в ряды Движения за права мужчин (MRA). Именно активисты MRA больше, чем другие, перенесли в реальный мир троллинг с кровавыми последствиями. Пропущенный через фильтры машины, троллинг с удвоенной силой начал процветать в обычной жизни.

В апреле 2018 года на оживленном перекрестке в Торонто мужчина на арендованном грузовике въехал в толпу пешеходов, убив десять человек и ранив шестнадцать. Выбранный водителем способ очень напоминал методы так называемого Исламского государства. Но подозреваемый, Алек Минасян, не принадлежал ни к одной из известных группировок и ни разу не попадал в поле зрения полиции. Он даже недолгое время служил в Канадских вооруженных силах. Молодой человек разделял взгляды инцелов. Инцелы, субкультура в субкультуре, немногочисленная группа внутри Движения за права мужчин, как и их союзники, придерживаются идеологии «Планеты обезьян» по отношению к женской сексуальности, согласно которой женщины в результате эволюции предпочитают более физически развитых мужчин. Инцелы считают, что их вынужденный целибат, который никак нельзя назвать нормой – это особое наказание, наложенное судьбой. А сексуальная неудовлетворенность – результат генетического дефекта. Незадолго до теракта Минасян написал в Facebook: «Восстание инцелов уже началось! Мы уничтожим всех Чедов и Стейси! Поприветствуйте величайшего джентльмена Эллиота Роджера!»

Чеды, которых упомянул Минасян – это стереотипные альфа-самцы, а стейси – их стереотипные привлекательные партнерши. Чед и Стейси, накачанный регбист и чирлидерша – история американского успеха. А успешный человек, в понимании инцелов – это идеал суперэго, который насмехается над инцелом. Даже хуже, для инцелов это форма сексуальной тирании, где они – угнетенная каста. Это их вариант «деспотичных тагутов», пропагандируемых Исламским государством. Фантазийный образ, намотанный на мучительную ненависть к себе, к миру и к женщинам, садизм, мазохизм и тягу к смерти.

Минасян был далеко не первым, и это понятно из его отсылки к Эллиоту Роджеру. И многие инцелы надеются, что таких людей станет больше. Во время беспредела, который учинил бывший школьник Николас Круз в одной из флоридских средних школ в сентябре 2017 года, сообщества инцелов отчаянно болели за убийцу, выражаясь тем же ироничным языком: призирая «нормалов, стейси и чадов» и молясь, чтобы «ГЕРОЙ» с ружьем тоже оказался «уродом». За несколько лет до этого активисты MRA поддержали убийцу Скотта Декраай, который, добиваясь опеки над сыном, застрелил бывшую жену и еще восемь человек.

И все же, возможно, самым леденящим кровь обстоятельством убийства, совершенного Минасяном, было то, как он решил объявить о своем «восстании». Его сообщение, написанное на стилизованном, ироничном жаргоне троллинга, пропитано пугающей отстраненностью. Если не знать, что автор вот-вот совершит массовое убийство, оно покажется шуткой. Как будто раздвинулись ироничные створки, а за ними уроборос, в котором сосуществуют «буквальное» и «ироничное». Он был не только троллем в реальном мире, но еще и мстительным убийцей. Серьезность своих намерений он изложил иронично, словно в книжке комиксов, подобно Роджеру, который для большей зрелищности снабдил свои страшные видеоролики и манифест дерзкими репликами, свойственными героям комиксов.

Ирония троллей никогда не была тем, чем представлялась. В ней никогда не было отстраненности, она была просто вместилищем для амбивалентности. В основе иронии почти всегда лежит страстная приверженность, которую невозможно выразить по-другому. Иронизировать, шутить – значит, самовыражаться и одновременно корить себя. В случае инцелов ирония перерастает в страсть, но при этом сохраняются самобичевание и ненависть к себе. Троллинг как тактика во всеобщей войне посредством интернета приобрел женоненавистнические черты. Такой же бесполезный, невозможный и потенциально опасный, как его двойник ДАИШ.

Глава пятая

Все мы лжецы

Повсюду социализация измеряется степенью предания огласке в медиатических сообщениях. Десоциализирован, или виртуально асоциален, тот, кто недостаточно экспонирован в медиа.

Жан Бодрийяр. Симулякры и симуляция[35]

Человеческое существо вбирает в себя намного больше информации, чем способно отдать. «Глупость» – это процесс или стратегия, которая помогает человеку… не поглощать информации больше, чем он может выдать.

Сэмюэль Дилэни. Звезды в моем кармане, как песчинки

Не врать о будущем невозможно, а врать о нем можно сколько угодно.

Наум Габо. Реалистический манифест

1

Эдгар Мэддисон Уэлч вооружился револьвером и внушительных размеров штурмовой автоматической винтовкой. Это AR-15, любимое смертоносное оружие Национальной стрелковой ассоциации США, которое не раз участвовало в массовых расстрелах. В машине Уэлча на всякий случай припасено и другое оружие.

У молодого человека грязные светлые волосы и неопрятная борода. Он подрабатывает тем, что пишет незатейливые сценарии и снимается в низкобюджетных ужастиках. Одетый в голубые джинсы и футболку, он пришел, чтобы «самостоятельно расследовать» слухи о сети педофилов в элитных кругах. Интернет пестрит историями о том, что якобы Хилари Клинтон и высокопоставленные демократы держат в вашингтонском ресторане Comet Ping Pong детей в качестве сексуальных рабов – скандально известная теория заговора «Пиццагейт».

Перед персоналом и посетителями пиццерии возник возбужденный вооруженный мужчина, который мог в любой момент открыть огонь. Жуткая паника, все побежали. Он делает несколько выстрелов в пол и начинает обследовать помещение в поисках туннелей, где, по его мнению, прячут детей. Один из сотрудников ресторана, который как раз уходил, чтобы принести из холодильника, расположенного на улице, тесто для пиццы, вернулся и увидел нацеленное на себя дуло винтовки. Парень развернулся и бросился бежать, спасая свою жизнь. Примерно через двадцать минут, убедившись, что в ресторане нет малолетних детей, Уэлч добровольно сдался полиции, которая к тому времени уже оцепила все здание.

Это получасовое представление было разыграно в декабре 2016 года, по своей нелепости и накалу оно, пожалуй, превзошло все сценарии, которые когда-либо писал сам Уэлч. Он был не первым, кто приходил в этот ресторан с проверкой. Когда по сети поползли слухи о педофилах, на владельцев заведения обрушилась волна угроз и оскорблений, народные бдители один за другим осматривали помещение, вещая о результатах расследования в прямом эфире. Но Уэлч, явно возомнив себя Вин Дизелем, пришел с оружием, готовый убить. Его приговорили к четырем годам тюрьмы.

Все это умопомешательство стало следствием «фейковых новостей», впервые появившихся на конспиративных веб-сайтах ультраправых, а потом попавших на страницы Facebook. Авторы большинства историй обвиняли Хилари Клинтон в торговле детьми с целью сексуальной эксплуатации. Даже генерал-лейтенант Майкл Флинн, на то время советник Трампа по национальной безопасности, затаив дыхание, написал в своем Twitter: «Отмывание денег, сексуальные преступления с участием детей и т. д. ЧИТАТЬ ОБЯЗАТЕЛЬНО!»

Неизвестно, и теперь уже это навсегда останется тайной, была ли история умышленным троллингом или же искренним помешательством. Возможно, это был обыкновенный вброс, а может быть, и честное признание того, кто, как выразился Алекс Джонс, конспиролог крайне правого толка, унюхал под ковром труп. На этом уровне разница между фейком и признанием становится чисто теоретической. Невозможно также сказать, действительно ли люди поверили, и если да, то почему, или просто развлекались, и почему вообще история привлекла к себе столько внимания. И в «фейках» ли проблема или это очередной пример параноидального самосуда, ставшего причиной роста массовых расстрелов в Америке в то время, как уровень других насильственных преступлений резко упал?

В том же декабре, когда Эдгар Мэддисон Уэлч решил учинить расправу в Вашингтоне, министра обороны Пакистана обманным путем вынудили угрожать Израилю. Он где-то вычитал, будто Израиль планирует нанести ядерный удар в тот момент, когда пакистанские войска войдут в Сирию, и напомнил Израилю, что Пакистан «тоже ядерное государство». История оказалась фейком, но она открыла нечто настоящее. Перспектива ядерного геноцида перешла в информационно-развлекательный сегмент только для того, чтобы выявить вполне реальную возможность, уже таящуюся в мировом порядке.

В культовом романе ужасов Джорджио де Марии «Двадцать дней Турина» благородные градоначальники пытаются совладать со свихнувшимися мигрантами, прибывшими в город. Группа обаятельных молодых людей, по всей видимости, идеалистов, которым невозможно не поверить, предлагают создать «Библиотеку». Но в Библиотеке не будет высокого искусства, лишь «популярная» литература – исповеди. В Библиотеке любой желающий может почитать чужой дневник, признание, сетование, крик души. Одна женщина хочет, чтобы молодой человек помог ей справиться с запором, и «готова давать, давать и давать». Другая до боли жаждет удовлетворить «некое поэтическое желание». Благодаря созданию нового вида читателей восстанавливаются и обретают новую жизнь старые альбомы, блокноты и дневники.

Библиотека – это своего рода психофармакопея, антидепрессант, помогающий буквами и словами лечить души страждущих. Само собой, Библиотека располагается в санатории. Горожане, в поисках внимания читателей к своим болям и страданиям, добровольно несут в Библиотеку исповеди о своей личной, интимной жизни. Их признания становятся жуткими, мрачными, злобными. Сотни и сотни страниц пишутся лишь для того, чтобы кого-нибудь травмировать или увлечь «в бездну бесконечного безумия». Пишут все: от знаменитостей до троллей. И постепенно приходит понимание, что они породили зло, «коллективный психоз» – каждую ночь стали происходить массовые убийства.

История ужасов Щебечущей машины ведется в виде небольших зарисовок о «фейковых новостях», в виде постоянных предзнаменований рождения общества «постправды» и многозначительных разоблачений «эхо-камер» и «хранилищ контента». Но что, если мы, как и главный герой романа де Марии, не знаем, с чем имеем дело? Проводится некий коллективный писательский эксперимент, погружение в безумие и насилие. Та сила, что связывает их, для нас так и останется оккультным знанием.

2

Традиционные СМИ живы. Существующие за счет рекламы печатная пресса, радио и телевидение будут жить, пусть и не в таких масштабах, как раньше. Они вполне вписываются в новую иерархию письма, на верху которой стоит «палец». И характеристики этой новой иерархии определяются тем, в какую коммерческую модель будет вложен венчурный капитал Кремниевой долины.

Социальная индустрия – это одно мощное сосредоточение внутри более широкой платформенной экономики или, как говорит Ник Срничек, капитализма платформ. Этот сектор начал расти после того, как лопнул пузырь доткомов, когда излишек свободного финансового капитала вкладывался в технологические стартапы, экспериментирующие с новыми способами заработка. «Платформенная» модель, позволяющая компаниям установить цифровую связь со своими клиентами и другими компаниями, обладала явно выигрышными преимуществами. Как подтверждает Срничек, логика такой платформенной связи в том, чтобы сделать процессы потребления и производства более наглядными. Spotify дает доступ к музыкальным продуктам через облачный стриминговый сервис и собирает цифровую информацию о своих клиентах, чтобы проводить более прицельный маркетинг. С помощью облачной платформы, которая позволяет промышленным предприятиям посредством датчиков и чипов согласовывать производственные процессы по всему миру, General Electric переводит системы производства в понятный формат в виде электронных записей. Кроме того, платформа позволяет создать новую форму рентоориентированной активности. Вместо того, чтобы продавать продукцию, все больше и больше фирм, внедривших «платформенную» структуру, просто сдают ее в аренду в качестве услуги. В Rolls-Royse, например, решили больше не продавать реактивные двигатели, а сдавать их в аренду на почасовой основе.

Гиганты социальной индустрии создали новую форму рекламной платформы. Маркетинговый доход массово переходит из газет в Facebook и Google. В период с 2013 по 2017 год мировая прибыль от продажи рекламы в газетах упала более чем на 15 миллиардов долларов. В США читательская аудитория газет упала до рекордно низкого уровня с 1940-х годов. Печатные тиражи в Великобритании стремительно сокращаются. Сдавая позиции интернету, короли британской прессы заговорили о создании картеля, чтобы согласовать доходы от рекламы. Такой же упадок переживают радио и телевидение. По прогнозам, к 2020 году расходы на рекламу в социальных сетях превысят мировой рынок телевизионной рекламы. Facebook, Google, включая соответственно Instagram и YouTube – новые гиганты. В 2017 году на эти компании пришлось 90 % всех доходов от цифровой рекламы. Главным источником прибыли стали пользователи смартфонов. Если бы в 2011 году смартфон не получил такое широкое распространение, все сложилось бы иначе.

Facebook с легкостью обходит газеты именно потому, что не имеет ничего общего с журналистикой. Газеты продают информацию группе населения, которая приобретает определенный набор продуктов. Их продукт обусловлен внешними по отношению к рекламе факторами, включая идеологическую задачу владельцев, профессиональную идеологию журналистов и определенные культурные представления о том, что такое газета и в чем «интерес публики». Facebook на все это плевать. Организация и распределение контента в этой социальной сети не подлежат редакционному контролю. Текст, изначально предназначенный для воскресной газеты, или получасовой выпуск новостей стали частью потока усредненных постов, организованных алгоритмом. Facebook автоматически отбирает яркую и привлекательную информацию, а не точную или содержательную. Он ослабляет информационную экологию и одновременно раздувает ее, вносит в нее дополнительную непредсказуемость. И такой подход радикально ускоряет имеющееся стремление наполнить прессу императивами увеселений и развлечений.

Рекламодателям такая ситуация только на руку. К их товарам привлекается внимание конкретной аудитории, которая формируется на основании кликов, истории поиска, репостов, сообщений, просмотров, реакций, прокручиваний, пауз, в общем полного цифрового набора. Инструментарий Google еще более развит. Понять, что люди ищут онлайн, Google может не только с помощью поисковика. У него еще есть свой браузер Google Chrome, почтовый сервис Gmail, DNS-сервер, YouTube, аналитика вебсайтов, переводчик Google Translate, RSS-агрегатор Google Reader, карты Google Maps и проект «Планета Земля» Google Earth. Они могут анализировать сообщения, контакты, транспортные маршруты и магазины, которые посещают пользователи. У них договор с Twitter, который дает им доступ ко всем твитам. Каждый раз, заходя в приложение, пользователи передают платформам колоссальное количество данных.

Эта новая система получения дохода кардинально меняет и потребление, и производство информации, вырвав ее из-под контроля вещательных и печатных гигантов эпохи холодной войны, увязших в союзе с либеральным государством. Уже в 2016 году 62 % американцев частично узнавали новости из социальных сетей, а 44 % регулярно читали Facebook. Ни одной компании даже близко не удалось подойти к таким результатам. Тем, кто в силах составить хоть небольшую конкуренцию, самим приходится рекламировать свои платформы. На втором месте YouTube – 10 % взрослого населения США постоянно смотрят новостные выпуски через этот видеосервис. Далее идет Twitter с 9 %.

Если старые новостные гиганты не признавали рекламные платформы, то Facebook не признает средства массовой информации. Ни Facebook, ни Google не вкладывают средства в журналистику. По сути, они вообще не вкладывают ни в какое производство. Их прибыли настолько высоки, а затраты так малы, что львиная доля благосостояния инвестируется в ликвидные акции финансовых институтов и банков или переводится в оффшоры. Сообщалось, что в 2016 году Google вывел за рубеж 43 миллиарда долларов. Facebook использует такую же схему уклонения от налогов. Это лидеры среди 50 крупнейших американских корпораций, которые все вмести уже вывели 14 триллионов долларов. В попытке примириться со старыми монополистами в сфере СМИ, не отдавая им при этом ни цента, Facebook запустил журналистский проект Facebook Journalism Project. В рамках проекта издателям – от Bild и El País до Fox News и Washington Post – предлагается с помощью платформы расширить свою аудиторию и заполучить новых подписчиков. Такая система максимально повышает шансы на привлечение сокращающегося капитала лишь небольшому числу изданий, которым удалось выжить. Google повторил этот еле заметный жест и также создал журналистское сообщество.

Вместе с тем благодаря тому, что платформы социальной индустрии не несут никакой ответственности за журналистику, они в каком-то смысле гораздо более свободные медиакомпании. Когда Марк Цукерберг пишет, что «люди по большей своей части приходят в Facebook не за новостями и массовой информацией» – то же самое он повторил в Конгрессе в 2018 году – он явно что-то умалчивает. Facebook, Google, Twitter, YouTube – ни что иное, как массовая информация. Будучи частью кибернетической системы наблюдения, контроля и извлечения данных, они существуют для того, чтобы генерировать информацию без предвзятости. Предвзятость проявляется в смысловом содержании, тогда как платформы социальных сетей по сути своей нигилистичны.

Этот агностицизм в отношении контента выделяет существующую тенденцию в старых СМИ. Несмотря на то, что газеты, принадлежащие Акселю Шпрингеру или Руперту Мердоку, или союзникам правящих партий, подобно испанской El País, преследовали идеологические цели, они также выступали в качестве рекламных площадок. И такая бизнес-модель уже имела агностические тенденции относительно контента, ведь им было гарантировано внимание, подкрепляемое покупательской способностью. На самом деле это касается всех товаров, производимых в условиях капитализма: в теории (хотя на практике – не совсем) инвесторам плевать на содержание, главное, чтобы был доход. Крайняя степень агностицизма Марка Цукерберга – он даже не видит проблемы в том, что кто-то из пользователей Facebook отрицает холокост, и открыто об этом заявляет – чистое проявления такой тенденции. Тот факт, что большая часть редакторской работы в Facebook лежит на алгоритмах собственной разработки – автоматический агностицизм, цифровой нигилизм – не делает сеть мене информационной.

Традиционные СМИ, конкурирующие с Facebook, идут ошибочным путем, когда настаивают, как например Guardian в 2016 году, что Facebook в тайне руководствуется устаревшими «интересами публики». Газета ссылалась на получившие огласку документы, которые свидетельствовали о вмешательстве на разных стадиях человека в ее «актуальные новости», «вбросе» определенных историй и «внесении в черный список» некоторых тем. Согласно документам, Facebook определял топовую тему «актуальных новостей» по одному критерию – появление новости на радио, телевидении и в газетах. Но суть любой системы «актуальности новостей» заключается в том, что это, как и «актуальные темы», эхо-камера. Внимание к той или иной истории обусловлено лишь тем, что на нее уже обратили внимание. Редакторский контроль Facebook – это цифровое безразличие к «интересам публики», и именно поэтому платформе намного эффективнее удается управлять вниманием.

Всеобщее признание того, что гиганты социальной индустрии – это те же средства массовой информации, основной источник новостей для сотен миллионов людей, способный формировать общественные интересы, ведет к новым проблемам и для Facebook, и для Google. В 2014 году в Испании был принят закон об интеллектуальной собственности, и Google заставили платить за ссылки и отрывки контента, которые отображаются в новостной ленте. Google поступил так, как поступил бы любой нормальный монополист – заблокировал в этой стране все свои сервисы. Это было своего рода послание все тем странам, которые рассматривали аналогичные меры, как, например, Великобритания, оказавшаяся под давлением печатных СМИ.

Произошел колоссальный климатический сдвиг. Прежняя индустрия новостей десятилетиями твердила, что журналистика эффективна только тогда, когда ей управляет частное предприятие, когда она находится в условиях свободной рыночной конкуренции, а вмешательство государства сведено к минимуму. Теперь они хотят финансовой поддержки от государства, но пока без каких-либо серьезных разговоров о том, как должна выглядеть финансируемая за счет бюджета журналистика, действующая во благо общества, и кому и как она должна подчиняться.

Вместо того чтобы публично обсудить то, что творится с нашей деградировавшей информационной экологией, государства все чаще и чаще призывают гигантов социальной индустрии тиражировать «фейковые новости».

3

Во все колокола надо было бить уже тогда, когда Дональд Трамп радостно присвоил себе термин «фейк ньюс». Нас должны были насторожить авторитарные интонации этого языка и тот факт, что на самом деле речь совсем не о том, что мы думаем.

В Соединенных Штатах данный термин приобрел популярность тогда, когда народу пытались объяснить, как получилось, что идеал вашингтонского правящего класса Хилари Клинтон уступила ультраправому аутсайдеру Дональду Трампу. Ведь кандидатура Трампа должна была обеспечить победу Клинтон. Согласно просочившимся в прессу стратегическим документам Демократической партии, они хотели увести Республиканцев как можно правее, надеясь выстроить широкий центр, чтобы соперничать с ними. Газета New York Times, открыто поддерживающая демократический истэблишмент, тщательно расследовала все эти истории с «фейковыми новостями», которые, по ее мнению, повлияли на исход выборов. В качестве наглядного примера был приведен твит, ставший вирусным, в котором заявлялось, будто бы протестующих против Трампа в Остине нанимали и свозили в автобусах. В качестве подтверждения к твиту прилагалась фотография с рядами автобусов, на которых, как выяснилось позже, привезли участников конференции, не имеющей никакого отношениях к описанным событиям. Это ложное обвинение 16 000 раз появилось в Twitter и 350 000 раз – в Facebook, более того, сам Трамп подтвердил этот слух.

Другие примеры, приведенные Times, оказались еще более нездоровыми. Клинтон, чтобы исказить результаты опросов общественного мнения, подкупала интервьюеров. В попытке помешать проведению голосования, она планировала «радиологическую атаку». Джон Подеста, консультант Клинтон по стратегиям, принимал участие в оккультных обрядах. Ее оппоненты умирали при подозрительных обстоятельствах. «Фейковые новости», как утверждала газета, нарушали единодушие, необходимое для эффективного правительства. Как посетовал Мартин Бэрон, ответственный редактор Washington Post: «Если в обществе нет согласия по основным фактам, то как построить в нем действенную демократию?»

Проблема в том, что дело не просто в разногласии по «основным фактам». Разногласие по «основным фактам» – это условие для существования действенной демократии. Факт – всего лишь измерение, и правомочность этого измерения, инструменты для его проведения, полномочия людей, проводящих эти измерения, всегда будут предметами разногласий. Фактов без ценностей не бывает, поэтому консенсус по фактам может быть достигнут только в полицейском государстве. Мнимые судьи «основных фактов» однажды уверяли читателей, что у Ирака есть оружие массового поражения, способное уничтожить сотни тысяч жизней. Нет, проблема была глубже. Все эти убеждения в разной степени указывали на заговорщическую паранойю. Те люди, которые готовы были верить в подобные истории, не только не входили в избирательный контингент Клинтон, но даже и не углублялись в эпистемологические предпосылки, которые не прошли «проверку на достоверность», проведенную либеральной прессой.

Кроме того, практически нет свидетельств тому, что «фейковые новости» существенно повлияли на выборы 2016 года, и попытки обвинить веру в «фейковые» истории рискуют спутать причины и следствия. Ученые Университета штата Огайо проанализировали связь между верой в «фейки» и провалом предвыборной кампании демократической партии в 2016 году. Они достаточно хитроумно учитывали альтернативные факторы, такие как возраст, образование, пол, раса и идеологическая ориентация. Примечательно, однако, что исследователи полностью проигнорировали влияние политики, заявлений и предвыборных стратегий Клинтон. И хотя слабая связь между верой в фейковые новости и вероятностью провала была установлена, все равно невозможно сказать наверняка, что именно послужило причиной неудачи: фейки или что-то другое. Среди других возможных причин можно назвать кредитный кризис, репутацию демократов среди избирателей Ржавого пояса США, а также кризис политической легитимности партийной верхушки.

Еще одна сложность заключается в том, что среди заявлений Трампа, направленных против Клинтон, были не только фейки, но и вполне реальные истории. В одном из обнародованных писем Клинтон, например, обсуждается ее выступление на Уолл-Стрит, где она якобы сказала, что «необходимо иметь как публичную, так и частную позицию». В другом письме Донна Бразил, председатель Национального комитета демократической партии, признается, что телекомпания CNN заранее сообщила вопросы, которые будут задаваться демократам в ходе дебатов. Еще одна история, предположительно распространенная троллями из России с целью снизить явку черного населения, гласила, что однажды Клинтон назвала молодых чернокожих мужчин «хищниками». И это правда. Слова Трампа о том, что она многократно и патологически лгала о своих мнимых подвигах в Боснии, также оказались истиной.

Если термин «фейковые новости» широко используется правыми, включая таких конспирологов как Алекс Джонс, значит, он имеет семантическую нагрузку. И действительно, введение Трампом данного термина в обиход моментально вызвало споры о тонких различиях в его применении. По мнению телекомпании BBC, «неподтвержденный» не значит «фейковый»: фейковые новости – это ложь, тогда как неподтвержденная информация не может считаться ни истиной, ни ложью до тех пор, пока достоверность не будет доказана либо опровергнута. Проблема такого коварного определения в том, что любой «фейк» – это «неподтвержденная» информации до тех пор, пока кто-нибудь не докажет, что это «фейк». Впервые этим термином Трамп назвал медийные организации, опубликовавшие документ, якобы доказывающий его отношения с Россией, но которые, по их же собственному признанию, они ничем не могли подтвердить. Более того, такое определение «фейковых новостей» оправдывает многие истории, критикующие Трампа. Газета Washington Post, например, утверждала, что во время выборов российские хакеры «проникли» в энергосеть США, а ряд левоклинтоновских вебсайтов были частью российской кампании по дезинформации. И ту и другую историю, которые газета сначала агрессивно продвигала, позже отредактировали, а основные претензии удалили.

Те, кто сокрушается по поводу «фейковых новостей», а это в большинстве своем журналисты из традиционных СМИ, упускают самое главное. «Фейковые новости» стары как мир. Когда, в конце концов, у нас говорили правду и только правду? Даже ребенок знает о таких великих «утках», как немецкая фабрика трупов, инцидент в Тонкинском заливе, кувейтские дети, вытащенные из инкубаторов, и оружие массового поражения, которое можно привести в боевую готовность за 45 минут. Всем известно, что традиционные СМИ подконтрольны государству. Взять хотя бы операцию ЦРУ «Пересмешник» и зачистку американских новостных редакций или проверку журналистов BBC представителями британской службы безопасности MI5 (и сокрытие этого факта самой BBC). Доказано также и то, что СМИ не брезгуют «чурналистикой», как называет ее Ник Дэвис, то есть пишут новости на основе пресс-релизов. Речь идет не только об обычных историях из жизни знаменитостей или коммерческой пропаганде, но и о ложных сообщениях ультраправых организаций типа анти-иммигрантского центра Migration Watch в Великобритании или антимусульманского института Гейтстоун в США.

В этом смысле «фейковые новости» – это кульминация и слияние имеющихся в СМИ тенденций: пропаганды, чурналистики и инфотейнмента (информационно-развлекательных программ, от англ. information + entertainment). Жанр фейковых смертей знаменитостей строится по принципу «мягких новостей», которые появились в результате слияния развлекательного контента и круглосуточных новостей. Ультраправый конспирологический вебсайт Алекса Джонса Infowars – это смесь разговорного радио с правым уклоном, информационно-развлекательных программ о теориях заговора и «магазина на диване». Большинство историй, классифицированные как «фейковые новости» – обыкновенная сатира, которую воспринимают буквально. Например, сатирическое заявление о том, что США готовы приютить в индейской резервации Стэндинг-Рок двести пятьдесят тысяч сирийских беженцев, со всей серьезностью повторил Шон Хэннити из Fox News и Дональд Трамп. В других случаях СМИ лепят фальшивые новости из случайного мусора, найденного на просторах интернета. Одна из таких надуманных историй, напечатанных в Toronto Sun, была основана на ничем не подтвержденных отзывах, оставленных на сайте TripAdvisor, и рассказывала, что беженцы, временно размещенные в отеле Radisson Hotel Toronto East, прямо в ванной «забивают коз».

Как бы то ни было, «фейковые новости» побудили правительства разных стран ополчиться против Facebook в попытке оградить либеральные государства от популистской угрозы. Скрытность же Facebook черной меткой легла на его корпоративный имидж. В июле 2018 года, например, канал CNN попросил главу отдела новостей Facebook Джона Хегемана объяснить, почему Facebook позволил Алексу Джонсу создать страницу своего сайта Infowars. Если Facebook всеми силами избавляется от фейковых новостей, почему тогда приютил у себя ресурс, распространяющий нелепые слухи о том, что жертвами массового убийства в школе Сэнди-Хук были «кризисные актеры»? Хегеман парировал, что Facebook – это всего лишь место, «где разные люди могут высказывать свое мнение». Правда же в том, что Facebook зарабатывал на адресной рекламе для тех, кто лайкал страницу Infowars. В конце концов Facebook уступил, правда, после того, как в следующем месяце Infowars заблокировали Spotify и iTunes. В результате аудитория сайта тут же сократилась вдвое, что говорит о том, насколько платформы способствовали росту ресурса.

В 2017 году Facebook объявил «войну фейковым новостям». Поначалу сопротивляясь попыткам возложить на нее ответственность за политические события 2016 года, компания пошла на сотрудничество с сайтом Snopes, специализирующемся на проверке слухов, FactCheck.org, ABC News и PolitiFact. Цукерберг признал, что проблема была неотъемлемой частью экономики онлайн-внимания: «сайты с фейковыми новостями укрепляют свои позиции за счет прибыли, которую дает интернет-реклама». После выступления Цукерберга перед Конгрессом компания выпустила короткометражный документальный фильм, где обещала присоединиться к «борьбе с дезинформацией». Чтобы обесценивать «фейковые новости», лишать их силы, делать так, чтобы как можно меньше пользователей видели их в своих лентах, Facebook намеревался использовать ИИ и систему машинного обучения. Как и следовало ожидать, правые сторонники Трампа заявили, что партнеры Facebook некогда все были с «левым» уклоном.

Twitter, который всегда был более устойчив к подобного рода полицейским операциям, сразу же отказался вступать в «войну против фейковых новостей», придерживаясь своей концепции «свободы слова». Основатель сети, Джек Дорси, объявил, что Джонсу по-прежнему рады на платформе. Если Джонс «распускает необоснованные слухи», то лучше всего с ним справятся журналисты, проверяющие факты (совершенно бесплатно для Twitter). Достоверная информация должна перекрывать фейковую. Наивное ожидание или же хитроумный ход. Едва ли кто-то будет «проверять факты», особенно когда они властно и с силой проталкиваются самоявленным авторитетным источником. Проверять факты – не настолько захватывающее занятие, как иметь уже проверенные «факты». Кроме того, эффект может оказаться обратным и некоторые истории взлетят вверх по лестнице экономики внимания. Дорси в итоге тоже сдался, но компании социальной индустрии все равно пытаются минимизировать потери контента. Управляя лентами с помощью алгоритмов и машинного обучения, они надеются снизить политическое давление и не банить пользователей по принуждению. В попытке обойти ограничения, направленные на сообщения, разжигающие ненависть, некоторые ультраправые активисты перекинулись на правого двойника Twitter, Gab, который за два года сумел набрать почти полмиллиона пользователей. Но большинство активистов просто приспособились к новым условиям и никуда не уходят.

Избавляясь от существующих тенденций к информационному нигилизму в СМИ, Щебечущая машина дала понять, что ценность истинности информации не тождественна ее экономической ценности. Но проблема, собственно говоря, не в «фейковых новостях». Присутствие откровенной лжи легко объяснимо. Люди врут о своих политических оппонентах или распускают слухи о звездах по вполне очевидным причинам. Но выражение «фейковые новости» напоминает теорию заговора – оно предполагает огромный эпистемологический разрыв между избранными, которым известна правда, и стадом обманутых «овец». Всегда подразумевается, что кто-то где-то сознательно выдумал ложь, на которую ведутся другие. Но если в историю поверили десятки или сотни тысяч людей, в нее может поверить и сам автор.

И вот встает непростой вопрос. Почему так много людей читают Infowars? Несомненно, в мире существуют и теории заговоров, и политические убийства, и оккультные ритуалы, и подстроенные террористические акты, и секс-рабы. Это часть нашей жизни. Но такое ощущение, что все больше и больше людей хотят, чтобы работу политической социологии взяли на себя некие подпольные организации и начали объяснять, почему жить стало хуже и как так вышло, что официальная политика стала такой далекой и деспотичной. Они, кажется, хотят верить в то, что сегодняшние центристские руководители страны больше не ведут дела как обычно, а являют собой шайку злостных неудачников, узурпировавших легитимную систему. Чем объяснить эту необыкновенную страсть к параноидальным историям о разрушительном зле?

4

Мы столкнулись с кризисом осведомленности. Как объясняют теоретики общества «постправды», это наследие постмодернистской философии, которая просачивается в умы сегодняшних мятежных сторонников правой идеологии.

Феномен «фейковых новостей» объясняется еще и народной историей снижения интеллектуального развития. Согласно этой точке зрения, если ложные убеждения получили распространение, то только потому, что низвергнуты каноны западного разума.

Такое мнение возникает отчасти из-за того, что до власти добрались необразованные и неквалифицированные люди. Философ Стив Фуллер считает, что одним из первых тревожных признаков, сигнализирующих о триумфе постправды, стало поражение Хилари Клинтон, «возможно, самого компетентного человека, который когда-либо выдвигался на пост президента», и победа чудовищно некомпетентного Дональда Трампа. Митико Какутани, уважаемая всеми журналистка, также критикует администрацию Трампа за назначение «неквалифицированных судей и глав спецслужб»[36], словно проблема ультраправых заключалась в их (часто весьма реальной) некомпетентности. Будто бы компетентная ультраправая администрация не была бы куда более верной погибелью. Это отражает стихийную идеологию профессионалов, для которых образование, квалификация и «дипломы» – обязательное условие для эффективного управления государством.

Отношение к политической борьбе как к собеседованию при приеме на работу подразумевает консенсус: мы уже знаем, что за работа, остается только определить, кто с ней справится лучше всех. И если выборы – это не борьба за конкурирующие интересы и представления, а меритократический процесс отбора, то поражение Клинтон можно объяснить только несправедливостью: последовательному карьерному росту мешают всем известный сексизм и иррациональность действий. В таком контексте демократическое правление выглядит, словно мерзкий контроль качества. Более того, по данным опроса, проведенного газетой New York Times, именно центристы склонны открыто осуждать демократизм, особенно в Соединенных Штатах. Неудивительно, что и Брексит, и победа Трампа вызвали шквал «скандальных» либеральных статей, задающихся вопросом: а так ли уж хороша демократия? Как будто проблема с ультраправыми заключалась в излишке демократии.

Тем не менее, группа журналистов и академиков, возглавляемая Митико Какутани, утверждает, что кризис осведомленности – это наследие «постмодернистского» посягательства на знание и просвещение. Эта идея прослеживается везде. Философ Дэниел Деннет сетует на то, что «постмодернисты совершили сущее зло». В своем документальном мини-фильме для BBC Newsnight журналист Питер Померанцев обвиняет постмодернизм в том, что в последнее время появилось так много политиков, подобных Трампу. Широкое распространение получила теория о том, что именно постмодернизм способствовал появлению губительного субъективизма, который сводит истину к такой относительности, что обеспечивает прикрытие для правых отрицателей науки.

Однако «постмодернизм» оказывается неуловимым, увертливым оппонентом. Складывается впечатление, будто никто не знает, что это такое. Какутани, например, без малейшей иронии цитирует самодовольные слова американского альт-райта Майка Черновича, сказанные им в интервью New Yorker. «Послушайте, – объяснил Чернович, – я познакомился в университете с теориями постмодернистов. Если все – нарратив, то нам нужны альтернативы на замену господствующего нарратива. А по мне и не скажешь, что я читал Лакана, верно?» Может быть, в университете Чернович и читал немного Лакана, но вероятность того, что он что-то понял, такая же, как вероятность того, что «Поминки по Финнегану» на самом деле написал Трамп. Лакан, клинический психоаналитик, фрейдист, был классическим модернистом до мозга костей и никогда не придерживался мнения, что «все – нарратив». В таком контексте «постмодернист» предстает в виде «высокомерного французского интеллектуала». И все же Какутани приводит невежество Черновича в качестве примера того, как «правые популисты присваивают аргументацию постмодернизма».

Отрицание «объективной реальности» – мнимое ядро этого присвоения. Если верить краткому экскурсу в постмодерн, предложенному Какутани и ее единомышленниками, в этой скандальной подмене реальности виноваты Фуко и Деррида. Для британского журналиста Мэтью Д’Анкона они были типичными представителями постмодернистской интеллигенции, которая относились ко «всему», как к «социальному конструкту», порождая тем самым крайний релятивизм. По мнению философа Ли Макинтайр, Деррида толковал «все» как текст. Для Какутани посягательство на реальность независимо от человеческого восприятия влечет за собой коварные последствия в виде уничтожения «рациональных и автономных существ» и приводит к омерзительному выводу, что «каждый из нас, сознает он это или нет, сформирован конкретной эпохой и культурой». Такой аргумент заинтересовал бы тех, для кого Фуко и Деррида были всего лишь скучными обязательными к прочтению текстами в университете. Среди всеобщего нытья по поводу излишней мудрености их прозы, приятно обнаружить, что, по мнению некоторых, все сводится к утверждению, что «все есть, например, нарратив или социальный конструкт, или еще что-то».

И все же при более детальном рассмотрении аргумент этот рассыпается на части. Ни Фуко, ни Деррида ничего особенно не говорили о социальном конструкционизме или статусе объективной реальности, да даже о постмодернизме у них нет ни слова. Идея о том, что люди сформированы «конкретной эпохой и культурой» – это Просвещение, материалистическая гипотеза. На самом деле, это еще и просто здравый смысл. Следуя этой логике, идею «конструкта», как утверждает Ян Хакинг, можно проследить и у Иммануила Канта. Когда мы говорим «сконструировано обществом», то имеем в виду, что это не ниспослано нам Богом, а построено людьми – еще одна идея Просвещения. Частое использование этого термина сегодня для обозначения того, как мы частично «конструируем» объекты в мире, называя их и говоря о них, обязано структурной лингвистике Фердинанда де Соссюра, который был примерно таким же постмодернистом, как граммофон. Вера в «объективную реальность» независимо от человеческого восприятия – даже не столько просвещение, сколько Предпросвещение, идеи которого прослеживаются как у Блаженного Августина, так и у Канта. Скептическое отношение к реальности независимо от восприятия – это на самом деле скептицизм относительно существования ненаблюдаемых сущностей, что в другом контексте называется атеизмом. Атеистическая критика религиозной веры часто сводится к заявлению, что теория недоопределена данными, поэтому с таким же успехом можно верить в летающего макаронного монстра. Кроме того, вся эта путаница с Просвещением и «постмодернизмом» вызвана еще и ошибочной категоризацией: эти авторы пытаются жонглировать совершенно разными понятиями – языком, объективной реальностью и правдой – так, будто бы они эквивалентны.

К сожалению, за этим пугалом-«постмодернизмом», которым машут у нас перед носом, скрывается принципиальное заблуждение правых. Последние, как ни странно, играют ключевую роль в своем подходе к фактам. Они с настороженностью относятся к перформативным аспектам речи, к тому, как слова помогают добиваться своего. От Болсонару до сторонников выхода Великобритании из ЕС, все они прекрасно понимают, что информация может работать на них. Как сказал Карл Роув, «мы создаем собственную реальность». Но, если не считать нескольких разумных изгоев, Трамп и его приверженцы не утверждают, будто правды не существует и все есть нарратив. Они могут с пренебрежением относиться к словам авторитетных экспертов об истине, но не заявляют, что истины нет. Отнюдь. Альтернативные правые часто высказываются в поддержку здравого смысла, логики и фактов, в отличие от левых «нытиков», у которых, как говорят, все чувства закостенели. Мем «Не аргумент», распространенный ультраправым активистом Стефаном Молинье, передает популярную реакцию правых на такие, например, заявления, как «Трамп расист».

К тому же, подобно «Движению за правду об 11 сентября», их часто отличает трогательная вера в существование поддающейся обнаружению и сногсшибательной правды. Мы настолько далеки от эпистемологического релятивизма, насколько это вообще возможно – начиная с того, что «реактивное топливо не может расплавить стальные балки», и заканчивая тем, что «Хилари торгует секс-рабами». Теорией заговора объясняется большинство рассуждений правых под названием «фейковые новости». И это, если уж на то пошло, своего рода эпистемологический абсолютизм, допускающий только один вид истины: кликбейт, истина, которая звучит как «Всемирный торговый центр: вы будете в шоке, когда узнаете». Это своего рода и теодицея, попытка разоблачить «скрытую правду», которая объясняет все зло и страдания. Но это также и попытка отделаться объяснением, избавиться от сложной проблемы, придав ей материальную форму: будь то Антихрист, масоны, «желтая угроза», коммунисты или евреи, на которых можно свалить вину, всегда найдется некий иноземец, вносящий раздор в общество, которое в противном случае жило бы дружно и мирно. Цель экономики кликбейтов – не постмодернизм, а фашистский китч.

Согласно одной из главных теорий заговоров, распространенных сегодня среди правых, левые интеллектуалы ведут медленную успешную войну против канонов западного здравомыслия, логики и науки, и этот процесс правые называют «культурным марксизмом». Впервые эта теория стала известна после того, как ее озвучил в своем манифесте неонацист, убийца Андерс Беринг Брейвик. Затем укрепилась среди альтернативных правых, когда ее повторил их гуру Джордан Питерсон, больше известный благодаря теории о тождественности гендерных отношений людей и сексуальных привычек лобстеров, а также своей брюзгливой антологией в жанре «помоги себе сам» и юнговскому мистицизму. Бывший офицер Совета национальной безопасности США Рич Хиггинс обвинил «культурный марксизм» в появлении оппозиции Трампу. Идея появлялась и в более широких кругах. Консерватор, выступающий против Трампа, ведущий программы новостей на австралийском телевидении Крис Ульман, открыто осудил работу «неомарксистов», использующих «критическую теорию в качестве инструмента для… деконструкции Запада».

Сходство этой теории с «постправдой», которую мы только что проанализировали, вызывает тревогу. Теоретики «постправды» поделились со своими правыми оппонентами лексикой, контрдиверсионным рвением, стремлением признать объективное существование серьезной проблемы, отсутствием интеллектуальной любознательности и огромной авторитарной жилой. Их «постмодернизм» – это соломенное чучело, пугало, козел отпущения англоговорящих центристов, проигрывающих спор. Их «Просвещение» – это, как однажды написал о подобном безумии ревностного стремления к здравому смыслу Дэн Хинд, своего рода «народное Просвещение», «выхолощенное и уже давно бездушное Просвещение», в современных битвах которого философы XVIII века – лишь ничтожные пешки. Врожденная помофобия (от «постмодернизм» + «фобия») Джона Булльшиттера[37]. была некогда использована для морального шантажа левых антивоенных течений, обвиняемых в появлении крайнего культурного релятивизма, который якобы оставил Запад без защиты. Теперь такой же риторический прием ставит в один ряд распадающийся политический консенсус и, по выражению Какутани, «власть разума». С достойной восхищения экономией он образует поразительно простую полярность между разумными сторонниками текущего положения дел и неразумными народными массами. Но, апеллируя к «эпохе разума», которой никогда не существовало, интерес к моральному шантажу, кажется, меньше, чем к восстановлению утраченного: твердой почвы под ногами либерального государства и его прочной основы в здравом смысле.

Хотя теории заговора – это, как правило, результат потери власти, сегодня причиной их появления становятся более радикальные по своей сути кризисы. Теории заговора – это болезнь, опухоль слабеющего влияния. Когда разваливаются давно доминирующие идеологии, когда социальные взаимодействия оказываются под контролем дезориентирующей войны всех против всех, естественной реакцией на происходящие становится паранойя. И расцвет социальных платформ придает этому феномену новые черты. В созданной ими машине героем признается антисоциальный неудачник, одинокий хакер, тролль, спаммер. Они построили режим конкурентного индивидуализма, в котором непонимание и паранойя стали обыденностью. В этом смысле использование платформ для формирования онлайн-сообществ, возбуждаемых дилетантскими расследованиями – это попытка возродить смысл.

Все это было очевидно уже в первых сообществах, требующих правды об 11 сентября. Самым главным доводом, который приводили в своих неожиданных бестселлерах Дэвид Рэй Гриффин и Нафиз Моссадек Ахмед, как и множество провокационных вебсайтов, заключался в том, что в официальных версиях – сплошная бессмыслица. Эти авторы, словно одержимые, выискивали в каждой новости, посвященной трагическим событиям, противоречия, ошибки, несуразности. Естественно, в новостях всегда есть какие-то расхождения, не говоря уже об официальных редакциях. И часто сообщества активистов «Движения за правду об 11 сентября» пытались провести какой-то критический анализ, который в принципе был невозможен. Но они находили дыры там, где их не было, и тенденциозно их интерпретировали. Они были уверены, что где-то там есть скрытые, запретные знания, докопаться до которых способны только гражданские журналисты. Все эти движения за «Правду» объединяло одно общее убеждение в том, что «они» от нас что-то скрывают. Конкретные теории – например, такие, что Пентагон подвергся ракетному удару – уже были вторичными спекуляциями на тему.

Некоторым из тех, кто находился тогда у власти, теперь кажется, что их критикуют, и они начинают съезжать в ту же логику. Это обычное явление. Проанализировав теории заговоров, Эмма Джейн и Крис Флеминг пришли к выводу, что разоблачители склонны разделять «эпистемологические взгляды и риторический арсенал» объектов своей критики. Показные противоречия становятся абсурдными, как если бы поведенческие экономисты Касс Санстейн и Адриан Вермель посоветовали Белому дому принять строгие меры против теорий заговоров, например, начать скрытую «когнитивную инфильтрацию» в онлайн-сообщества с тем, чтобы посеять сомнения и подорвать эти группы изнутри.

Вместо того, чтобы имитировать параноидальный стиль, смещенному центру следует копнуть глубже, потому что крах в том смысле, с которым они только что столкнулись, уходит корнями в далекое прошлое.

5

Нам уже осточертели все эти экспертные заключения, напоминает Майкл Гоув, неутомимый сторонник выхода Великобритании из ЕС. В каком-то смысле кризис знания – это хронический кризис политической власти: кризис доверия, следующий вслед за кредитным кризисом.

Сокращение числа газетных гигантов, связанных с правящими партиями и идеологиями, а также рост социальных сетей только усугубили кризис. Большую роль, конечно же, сыграли тенденции, которые присутствовали еще в традиционных СМИ, но теперь обострились. Сетования на «фейковые новости» говорят о том, что стоящая у руля политическая элита еще не подчинила себе новые медиа. Но проблема еще глубже, и, как это ни странно, миф об обществе «постправды» – лишь неуклюжая попытка диагностировать гниение.

В медицине, экономике, психологии и эволюционной биологии уже давно наблюдается «кризис воспроизводимости». Кризис этот заключается в том, что последующие испытания не могут воспроизвести результаты многих научных исследований. Журнал Nature опросил 1500 ученых, 70 % респондентов не удалось воспроизвести результаты экспериментов, проведенных другими учеными. Половина из них не смогли повторить даже свои исследования.

По мнению историка идей Филипа Мировски, одна из главных причин этой проблемы заключается в том, что наука превращается в товар. Корпорации используют науку как сторонний двигатель для исследовательских целей, в результате чего полностью теряется контроль качества. За стенами академий возникает «параллельная вселенная мозговых центров и подпольных “экспертов”», тогда как внутри государство приказывает проводить исследования с максимальным учетом требований политики, но при этом все более безучастно относится к регулированию качества. Корпорации, особенно техмагнаты, мало заинтересованы в исследованиях, которые не дают быстрой отдачи в виде монетизируемых инноваций и гаджетов. Google поддержал предложение создать для ученых некую мотивацию, заставляющую их задумываться о конечном результате. В качестве стимула может выступить что-то типа научной биржи, где венчурные капиталисты смогут выбрать самые перспективные идеи.

Мировая фармацевтическая индустрия и ее влияние на медицину – один из печальнейших примеров того, как бизнес может привести в упадок научно-исследовательскую сферу. Индустрия пестрит фиктивными научными работами, написанными по заказу корпораций, клиническими испытаниями, проведенными с применением нерепрезентативной выборки, и тенденциозно подобранными данными – «катастрофа» для пациентов, как метко выразился Бен Голдакр[38]. По данным опроса среди ученых, проведенного и рецензированного в 2009 году, 14 % респондентов признались, что лично знали о фальсификации результатов со стороны коллег, самыми злостными нарушителями оказались медики.

Эта проблема выходит далеко за пределы научного мира, ведь в наше время лаборатория являет собой эталон легитимного знания. Это историческая модель аутентичной истины – каждый человек заведомо доверяет ученому в белом халате. Научной лжи, производимой в промышленных масштабах, вероятно, было бы достаточно для того, чтобы нас тошнило от экспертов, даже если бы нам не довелось пережить мировой финансовый кризис с его губительными последствиями для экономической профессии, большинства политиков и международных институтов, поддерживающих экономическую систему. Если, к примеру, люди готовы были поверить в то, что вакцина MMR (комбинированная вакцина против кори, эпидемического паротита и краснухи) приводит к развитию у детей аутизма, а СПИД стал результатом правительственного заговора США, значит, авторитет науки давно подорван. Иногда подорван заслужено, как в случае с экспериментом Таскиги в США, когда больных сифилисом чернокожих мужчин вводили в заблуждение и, словно они морские свинки, проводили над ними медицинские опыты вместо того, чтобы лечить. Возможно, это одна из причин, почему проверка фактов и наезды на «науку» так неэффективны.

На какое-то время ответом на проблему знания стали «большие данные». Данные провозглашали «новой нефтью» и сырьем для «революции в области управления». Превратив бизнес-процессы в читабельный электронный текст, ненаучные методы руководства, догадки и интуицию можно было бы заменить грубой силой фактов. Данные, по словам главного исполнительного директора Google, отмечающего их революционный потенциал, «настолько мощная сила, что государства будут драться за право обладать ими». Бывший редактор Wired с энтузиазмом отметил, что такой масштаб сбора данных полностью изживет теорию и даже научный метод: «при наличии достаточного объема данных цифры говорят сами за себя».

Бонусом «больших данных» становятся бесконечные знания – «полная цифровая копия нашей материальной вселенной», как выразились Карло Ратти и Дирк Хельбинг. Все существование предстанет перед нами в виде потока электронных записей. И на какое-то время в это даже можно было поверить, если забыть о том, как многого мы не знаем и, вероятнее всего, никогда не узнаем о нашем материальном мире. Как ни крути, а данные производятся в огромных масштабах. Даже в эпоху аналоговых телефонов обмен сообщениями происходил в немыслимых объемах. В 1948 году в США ежедневно фиксировалось 125 миллионов телефонных разговоров. Но эта информация не сохранялась и не превращалась в товар. Интернет же, словно пишущая машинка регистрирует каждое движение.

Только за первые два года нового тысячелетия было произведено больше данных, чем за всю историю человечества. К 2016 году 90 % мировой массы данных было создано за предыдущие два года со скоростью 2,5 квинтиллиона байтов в день. Большая часть данных приходится на интернет, а не на телевидение или газеты. К 2017 году ежедневно каждую минуту пользователи размещали более полумиллиона фотографий в Snapchat, писали почти полмиллиона твитов, оставляли больше полумиллиона комментариев в Facebook и смотрели больше четырех миллионов роликов в YouTube. В том же году Google обрабатывал 3,5 миллиарда поисковых запросов в день.

При наличии такого объема данных все, по идее, должно работать без всякой прикладной теории. Прекрасным примером эффективности «больших данных» долгое время считался сервис Google Flu Trends. Начиная с середины 2000-х годов, компания Google приступила к разработке инструмента, который сравнивал историю запросов в их поисковой системе с вероятным началом эпидемии гриппа. Какое-то время результаты анализа были пугающе точными. Google предсказывал следующую вспышку на десять дней раньше Центров по контролю и профилактике заболеваний. К 2013 году система начала давать сбой. Коэффициент распространения заболеваний завышался почти в два раза. Тогда-то и стало очевидно, что потенциал Google слишком преувеличен.

Цифры никогда не говорят сами за себя. Каждый набор данных требует обработки, переработки и интерпретации. Объем данных – недостаточный критерий, чтобы судить, насколько они полезны. А их обработка всегда подразумевает теорию, независимо от того, признают ее или нет. Компания Google, не желая допускать, что ее собственная работа подразумевает теорию, просто разработала модель, которая экстраполировала данные из корреляций, установленных чисто массивом данных. Они никогда не пытались выяснить причинно-следственную связь между критериями поиска и эпидемией гриппа, потому что это теоретическая проблема. По иронии судьбы, их метод перестал работать, потому что интересовались они только тем, что работает.

Большие данные – не замена научному методу. Пионерам в сфере извлечения и анализа данных так и не удалось найти волшебную таблетку, а вот деградации информационной и исследовательской экологий они поспособствовали.

6

Если бы средствами нашего языка можно было исчерпывающе объяснить быструю деградацию информации, возможно, мы знали бы и решение. Но, убивая гонца, теоретики «постправды» лишают себя возможности разобраться в ситуации.

Поскольку «постмодернизм» означает все что угодно, то многие теоретики пытаются обозвать этим термином то, что, как им кажется, изменилось. «Постмодернистский» демарш, некогда с пафосом объявленный во всех областях знаний и культуры, был скорее диагнозом, а не манифестом. Некоторые постмодернистские споры пронизаны эмансипационной стилистикой, как будто провал тотализирующих заявлений и великих нарративов заведомо бы давал свободу. Очевидно, что бывшие марксисты из нынешних постмодернистов стремились идеализировать свое историческое поражение. Как бы то ни было, идентификация эпохи постмодернизма была попыткой описать то нечто, что случилось с капитализмом. И в этом нечто – как ты его ни назови, хоть «постиндустриальное общество», хоть «экономика знания», хоть «информационный капитализм» – все большее значение приобретали образы и символы повседневной жизни.

Расцвет информационных технологий и целых отраслей, построенных вокруг коммуникаций, знаков и образов, изменили не только экономику, но и структуру смысла. Развитие информационной экономики неплохо сочетается с неудержимой стремительностью, присущей капитализму. Время и пространство для капитализма – это преграды на пути зарабатывания денег. В идеале они бы хотели обеспечить свои инвестиции здесь и сейчас. Развитие информационных технологий, позволяющих мгновенно передавать символы и образы в любую точку мира, влечет за собой, как предсказывает «Манифест футуризма» Маринетти, смерть времени и пространства. Больше всего эти технологии пригодились в финансовом секторе. Но сегодня большие данные в виде «облака» дают такие же преимущества обычным компаниям-производителям, позволяя им координировать производственные процессы по всему миру.

По иронии судьбы рост информационной экономики чреват катастрофическими последствиями для смысла. Нет никаких сомнений в том, что в наше время человек воспринимает небывалые объемы информации. В 1986 году средний американец ежедневно обрабатывал объем информации, равный 40 газетам. Через 20 лет – уже 174 газетам. К 2008 году, среднестатистический житель Соединенных Штатов Америки потреблял около 36 гигабайт информации каждый день. И большая часть информации, то есть та, что приходит к нам из социальных сетей, создается таким образом, чтобы мы непрестанно печатали и прокручивали страницы, производя тем самым еще больше информации. Заголовок сообщает нам, что мужчину зарезали в поезде на глазах у собственного сына. Чей-то статус призывает кастрировать бедняков и дураков. Вирусный ролик показывает, как танцует некий политик. Твит убеждает нас в том, что иммиграция ведет к бедности. Все эти фрагменты информации, появляющиеся с микросекундными интервалами, объединяет одно – они заставляют крутиться шестеренки, стимулируя умственную и эмоциональную деятельность, которая зачастую не прекращается в течение всего дня.

Но вы глубоко заблуждаетесь, если вдруг думаете, что больше информации означает больше знаний. Когда инженер Клод Шеннон провозгласил, что информация есть энтропия, он затронул злободневную для эпохи социальных сетей тему[39]. Будучи инженером, Шеннон интересовался информацией с точки зрения ее хранения. Можно сказать, что подбрасывание монеты содержит 2 «бита» информации, тогда как случайный выбор карты – 52 «бита». Чем выше фактор неопределенности, тем больше информации. Тот же принцип применительно к предложениям означает, что чем бессмысленнее заявление, тем большей информационной емкостью оно обладает. То есть увеличение количества информации может быть пропорционально снижению смысла.

Стимулом социальной индустрии служит постоянное производство информации: вечный двигатель, работающий на увлечениях, о которых машина не имеет ни малейшего представления. Цель этого производства – не создание контента со смыслом, а удержание на крючке пользователей. Цель в том, чтобы сделать пользователей источником силы для машины, чтобы ее эффект никогда не заканчивался. Фейковые сообщения о смертях знаменитостей, троллинг, порно-кликбейт, реклама, шквал изображений с едой и животными, соблазнительные фотографии и высказывания, бесконечная лента сообщений не несут в себе никакой смысловой нагрузки. Больше информации – меньше смысла.

Более того, это производство происходит в симулякре, очень похожем на тот, что описывал теоретик постмодернизма Жан Бодрийяр. Симулякр – это не изображение реальности. Это реальность, пусть даже и реальность, получаемая из цифрового письма и имитационных моделей. Это симуляция, вплетенная в наши жизни, и ее эффекты настолько же реальны, насколько реальны ценные бумаги или вера в Бога. Это реальность как кибернетическое производство. Подобно образам видеоигр или виртуальной реальности симулякр до странности идеален, реален, даже гиперреален. Мы стали частью системы образов и символов: от игр до новостных лент. Но этот симулякр берет свое начало в приукрашенной рекламе, чарующих голливудских грезах, изощренной индустрии игр и развлечений капиталистической культуры.

С появлением виртуальной и дополненной реальностей Щебечущая машина, возможно, стала одним из этапов в распространении симулякра, этапом с мрачным антиутопическим потенциалом. Джарон Ланье, официальный изобретатель виртуальной реальности, утверждает, что для ее работы машине нужно куда больше данных о вас, чем вы оставляете на платформах. В результате мог бы получиться самый изощренный ящик Скиннера в истории. То, что сейчас воспринимается как мир приключений и свободы, может превратиться в «страшнейший прибор по изменению поведения» из изобретенных на сегодняшний день.

7

Мы уже давно живем в эпоху политики «постправды», только в разных ее проявлениях – технократия, одним словом. С приходом к власти «больших данных», самого богатого сырьевого материала за истории мира, ничего не изменилось – началось не что иное, как царствование грубых фактов. Правит техника, а не истина, которой последнее время всем так не хватает. Или «чудовищное преклонение перед фактами», как сказал Уайлд в «Упадке искусства лжи».

Но если симулякр – это действительно воплощение технократической нормы, исчезающий смысл за принудительным правлением информации, значит, он также представляет проблему и для власти. Мир симулякра, мир без смысла, лишает власть ее, казалось бы, очевидной легитимности. Авторитетные заявления политиков, генеральных прокуроров, ведущих журналистов и ученых теряют свою силу. Попытка заново наполнить систему смыслом, возрождая идеологии времен холодной войны и возбуждая общественное мнение против «постмодернизма», ставшего козлом отпущения, обречена на провал. Поскольку все эти стремления – сами лишь часть симулякра, они снова быстро возвращаются в круг бессмысленной информации. Более искушенные пропагандисты все понимают и работают над причинами кризиса смысла. BBC, например, утверждает, что российские кампании по дезинформации уже стоятся на только одном нарративе, вместо этого они наводняют интернет многочисленными версиями одной истории, так что никто уже и не знает, что думать. Разумно было бы предположить, что этой техникой теперь пользуются все стороны, занимающиеся дезинформацией.

Проблема не в том, что интернет – это паутина лжи. В этом никто и не сомневается. В 2016 году группа ученых опубликовала исследование, посвященное поведению в сети. По данным опроса, менее трети всех пользователей оставляют о себе правдивую информацию в интернете. Но машина и изобретена таким образом, чтобы помогать нам лгать. С самого ее появления, еще во времена французской информационной сети Minitel, пользователи первым делом начали скрывать свою личность. Анонимность позволила надеть на себя новую текстовую оболочку. На заре идеализма Кремниевой долины все были без ума от анонимности и шифрования. Считалось, что возможность лгать о себе дает свободу и творческую автономию, позволяет ускользнуть от наблюдения. Ложь стала великим уравнителем. Со времен своего появления в 1980–1990-х годах Кремниевая долина формировалась под влиянием случайного слияния идеологий хиппи и новых правых. Питающая отвращение к общественному достоянию и регулированию, эта «Калифорнийская идеология», как назвали ее Ричард Барбрук и Энди Камерон, была либертарианской, основанной на понятии имущества и индивидуалистической[40]. Интернет должен был стать новой агорой, свободным рынком идей.

Эта связь между ложью и творческой свободой не такая уж и странная, как может показаться. Размышляя о сталинской тирании, Милан Кундера доказывал, что невозможно запретить лгать равному себе, потому что мы не имеем права требовать ответов от равных себе. И в самом деле, свобода мысли открывается для нас только тогда, когда мы получаем возможность лгать: ведь только тогда мы уверены, что власти не прочтут наши мысли. Только когда мы сможем лгать о будущем, предупреждали конструктивисты в «Реалистическом манифесте», мы сможем начать выходить за пределы правления грубых фактов. В этом смысле в Калифорнийской идеологии прослеживается настоящая утопия, даже если ее воплощение в социальных сетях представляется утопией только для троллей и других социопатов.

Проблема не во лжи. Проблема в информации, сведенной к грубым фактам, к технологиям с небывалыми и ранее невиданными возможностями физической манипуляции посредством информационной бомбардировки. Мы наивно полагаем, будто владеем «большим» или «малым» объемом информации. А что, если это работает совсем не так? Что если информация похожа на сахар, а высокоинформационная диета – признак культурной нищеты? Что если после определенной точки информация становится токсичной?

С учетом вышесказанного поражает осязаемая неуверенность обычных диагнозов «фейковых новостей», информационных пузырей и общества «постправды». Согласно коммуникационной теории «зеленого винограда», это сенсуализм. Но всякий сенсуализм – это форма недосказанности, всякая моральная паника – форма тривиализации, а в случае нашей паники вокруг «фейковых новостей» это тем более так. Проблема в том, во что поверят оставшиеся в живых, когда на обломках и развалинах интернета будут искать ответы.

Кризис знания уходит корнями глубоко в институты, где до сих пор производят авторитетные знания. Не Щебечущая машина привела к этому кризису, но она стала его кульминацией. В Щебечущей машине сжигается смысл.

Глава шестая

Все мы смертны

Действительно ли, что через добровольное общение и выражение собственного мнения, через социальные сети, через ведение блогов и просмотр сайтов люди содействуют репрессивным властям вместо того, чтобы им противодействовать?[41].

Майкл Хардт и Антонио Негри. Декларация

Кремниевая долина всегда действует из расчета на Апокалипсис. Их негласный лозунг гласит: «Будь что будет».

Герт Ловинк. Идеология социальных медиа

Человечество лучшее!

Илон Маск Сэму Харрису в Twitter.com

1

«Я убью всех мусульман», – крикнул он, ранив около десятка верующих и прохожих, одного – смертельно. Потом так же неожиданно сделал уже более мрачное и прагматичное заявление: «Свой долг я выполнил».

Даррен Осборн убил одного мусульманина, 51-летнего Макрама Али. Но намеревался убить их всех. Психологически он был настроен на массовое убийство. Осборн арендовал фургон и направился к мечети, расположенной в рабочем районе Финсбери-Парк на севере Лондона. 19 июня 2017 года в начале первого ночи он ехал по Севен-Систерс-роуд с единственной мыслью в голове: убить. Предыдущей ночью в одном из пабов города он называл себя «солдатом» и бахвалился, что будет «убивать мусульман». Непонятно, как бы он поступил, не встреться ему по пути группа мусульман, которые только что завершили вечернюю молитву и оказывали помощь мужчине, потерявшему сознание на автобусной остановке.

В отличие от терактов, совершенных «одиночками» в предыдущие два года, этот проходил хаотично, примитивно и неорганизованно. Осборн просто направил фургон в толпу людей. При столкновении его скорость составляла всего 26 км/ч. Многие слышали, как в момент предполагаемого триумфа Осборн говорил: «Убейте меня».

Мечеть в Финсбери-Парк – символ ненависти для британских ультраправых. На следующий день после нападения британский фашист Томми Робинсон назвал его «актом возмездия», обвинив мечеть в подготовке террористов. На самом деле после отстранения имама Абу Хамза в мечеть уже почти пятнадцать лет не допускаются сторонники джихада. Даже если Осборн был «мстителем», которым он так отчаянно хотел казаться, мстить тем, кто оказался в ту ночь в мечети или на автобусной остановке, было не за что. Тем не менее заявление Робинсона совпало со сбивчивым оправданием самого Осборна, будто бы нападение было возмездием за бойню, устроенную джихадистами на Лондонском мосту.

Всего неделя понадобилась безработному жителю Уэльса, чтобы превратиться в идеологически одержимого убийцу. По словам родственников и бывшей сожительницы, Осборн никогда не считал себя расистом. Да, у него были проблемы, он страдал алкоголизмом, был вспыльчив, склонен к насилию, впадал в депрессии – даже пытался покончить с собой, но безуспешно. По выражению соседа, Осборн был «полным мудаком», но не расистом. Он вообще мало разбирался в политике и, по словам сестры, даже не знал, кто был премьер-министром.

Но тут Осборн нашел свой антидепрессант в виде информации, выкладываемой фашистской группировкой «Британия прежде всего» (англ. Britain First) и ультраправым активистом Томми Робинсоном. От алкоголизма и наркотической зависимости он сразу перешел к «красной таблетке»[42]. И вот тогда все его невзгоды превратились в политическое оружие.

За несколько недель до случившегося Осборн посмотрел художественно-документальный фильм BBC, рассказывающий о насилии над детьми в английском городе Рочдейл. Как и в большинстве подобных скандалов, в истории были замешаны мужчины среднего возраста, некоторые – вполне уважаемые, которые воспользовались девочками-подростками. В таких фильмах девочки, как правило, особенно уязвимы: они либо из бедной семьи, либо сироты, живущие в приемной семье или в интернате. В данном случае мужчины были мусульманами, а девочки – белыми. Злонамеренное поведение мужчин, по мнению Осборна, объяснялось их национальной принадлежностью. Складывается такое ощущение, что все зло на земле Осборн приписал исламу: вселенская теодицея.

Но к такому выводу Осборн пришел не в одиночку. В 2018 году ислам долго играл роль груши для британских политиков и прессы, своего рода универсального козла отпущения, сравнимого разве только с другими антинационалами, иммигрантами. Как-то раз психоаналитик Октав Маннони обратил внимание, что неожиданно много европейцев, которые никогда не жили в колониях и даже никогда не видели колониальных субъектов, мечтают о них. То же самое можно сказать и о большинстве британцев, которые сталкивались с исламом только в виде проявления их собственного бессознательного. Пропаганда нацистов в Twitter и фашистов в YouTube настроилась на волну фантазий и на несколько порядков добавила громкость. Что характерно, на следующий день после убийства возле мечети в Финсбери-Парк Томми Робинсон воспользовался платформой ITV, чтобы сказать, что Коран – это подстрекательство к насилию. Для Робинсона, который никогда не разбирался в Коране, это тоже было фантазией.

Несложно представить, какое компенсирующее и антидепрессивное действие оказывает потребление подобной расистской пропаганды. Она дает имя безымянным до этого мукам и гневу. Конкретизирует зло, подсказывает, как с ним бороться, и показывает человеку, что он не один, а является частью целого сообщества. Она убеждает свою аудиторию, зачастую белых мужчин моложе Осборна, в том, что кипящая в них неприязнь резонна и оправдана. И это захватывает, и даже ненадолго окрыляет. Если смотреть с этой точки зрения, то легко понять, почему люди так охотно глотают эту самую «красную таблетку» и почему возводят в культ фашистов типа Томми Робинсона, так умело манипулирующих другими. Для многих «красная таблетка» – это лучшее лекарство, намного эффективнее любой когнитивно-поведенческой психотерапии в сочетании с рецептурными препаратами.

В этом смысле Щебечущая машина, которая, помимо всего прочего, – еще и медикаментозное устройство – идеальное место для фашистской пропаганды. Ее экономическая модель заранее допускает профицит горя и страданий и, словно карлик Румпельштильцхен, превращает его в золото. Как утверждают бесконечные, казалось бы, верные, но упускающие суть критические статьи, социальная индустрия не имеет ничего общего с правдой. Конечно, не имеет. Она торгует веществами, вызывающими зависимость, и навязывает их тем, кто пребывает в депрессии.

2

Какова политика симулякра? В киберпространстве, великой «консенсуальной галлюцинации», как называл его Уильям Гибсон, то, что мы переживаем как социальную и политическую реальность, все чаще является графической репрезентацией цифровой записи. Кто бы ни подчинял себе стремительно развивающиеся идиомы этой системы письма, он наверняка принимает участие в создании виртуальной реальности.

Фашисты всегда в первых рядах берут на вооружение новые технологии. Они одними из первых начали пользоваться электронной почтой, уклоняясь таким образом от вмешательства властей. Марш 1993 года, организованный немецкими неонацистами в память о Рудольфе Гессе, избежал официального запрета как раз благодаря тому, что все общение проходило по электронной почте. В начале 1990-х годов ультраправые группировки, отрицающие холокост, использовали электронные доски объявлений BBS, а позже – формирующуюся экологию alt-категорий в Usenet.

Такая колонизация новых технологий была не просто насущной задачей для этих слабо укоренившихся групп, их сторонники разошлись по всему миру, и, не прикрывайся они своей политикой, их деятельность вряд ли бы принималась благосклонно. С их стороны было весьма дальновидно создать среду для идеологий нацизма и превосходства белой расы в новой медийной системе, пока никто не спохватился. Например, Stormfront, центр деятельности ультраправых, был запущен неонацистом и бывшим великим магистром ку-клус-клана в Алабаме Доном Блэком. Отбывая наказание за попытку госпереворота в Доминиканской Республике, он обучился компьютерной грамотности. В начале 1990-х годов появилась небольшая электронная доска объявлений, которая уже в 1996 году превратилась в полноценный вебсайт, а затем переросла в форум с примерно 300 000 участников. В рейтинге Alexa, который собирает статистику о посещаемости сайтов, ресурс конкурировал с коммерческими СМИ. И это несмотря на его устаревшие интерфейс и функциональность, которые практически не менялись с 2001 года.

С появлением социальных платформ ультраправые остановили свой выбор в основном на YouTube. Каналы ультраправого толка «зарабатывали» не меньше микрозвезд и «пользовались авторитетом», сравнимым с авторитетом бьюти-блогеров. Фашисты типа Ричарда Б. Спенсера, Стефан Молинье и Томми Робинсона – звезды «интеллектуальной закрытой сети», которых поддерживают такие лица, как либертарианец Джо Роган и консерватор Дейв Рубин, а зачастую – даже вещательные СМИ.

Но они не просто применяют методы микрознаменитостей и «авторитетности». Они используют конкретные функции бизнес-модели YouTube. Журналист Пол Льюис и ученая Зейнеп Тюфекчи спустились в кроличью нору алгоритма YouTube, рекомендующего к просмотру следующий ролик. Алгоритм находит аддиктивный контент и приклеивает пользователей к экрану. Как и на других социальных платформах, приоритет отдается времени, проведенному с устройством, или, в случае YouTube, «времени просмотра». Люьис и Тюфекчи обнаружили, что, независимо от истории просмотров созданных ими липовых аккаунтов, алгоритмы постепенно приводили их ко все более и более «экстремальному» контенту: от Трампа к неонацистам, от Хилари Клинтон – к «Движению за правду об 11 сентября».

Но почему «экстремальный» контент вызывает зависимость? Частично это объясняется тем, что в данном контексте в большинстве случаев «экстремальный» значит конспирологический информационно-развлекательный контент: к примеру, в преддверии президентских выборов 2016 года алгоритмы предлагали антиклинтоновские истории о заговорах. Когда люди перестают верить новостям, когда новости начинают раздражать и сбивать с толку, на смену приходит развлекательная информация, понять которую куда проще. Она преподносится в очень удобоваримом и приятном для просмотра формате, более того, создается видимость критического мышления. На фоне официальной агнотологии – практики намеренного распространения заблуждений по основным вопросам – такая информация даже повышает самооценку. Но бывает и так, что алгоритмы улавливают темные желания, которые медленно варятся под якобы консенсуальной поверхностью политики.

Так что ультраправые ютуберы не только объединяются в сеть, сотрудничают и продвигают друг друга, выводя свой коллективный контент в топ просмотров. Они не только стараются избегать слов-триггеров, чтобы не попадать в поле зрения алгоритмов, регистрирующих ксенофобские высказывания. Они уверены, что платформа сама будет продвигать их захватывающий, по мнению этих же самых алгоритмов, контент. Зейнеп Тюфекчи утверждает, что «YouTube, пожалуй, один из самых мощных радикализирующих инструментов XXI века».

«В былые времена, – писал ирландский профессор Джон Нотон, – если ты решил устроить переворот, то первым делом надо было захватить телевизионную станцию. Сегодня же достаточно лишь “вооружиться” YouTube». Переворот – это, конечно же, технология XX века. Одна из тех, что пока еще недоступна объединившимся в сеть ультраправым. И все же было бы глупо сбрасывать со счетов совокупное влияние пропаганды. Как и реклама, она обязательно должна на кого-то действовать, иначе уже давно бы умерла. Либеральные критики YouTube в чем-то правы, когда говорят, что такой симулякр искажает реальность. Как сказал бывший инженер Google Гийом Шасло, YouTube «похож на реальность, но он создан таким образом, чтобы вы еще больше времени проводили онлайн».

Технологический детерминизм, будь то Twitter-революции или перевороты в YouTube, очень заманчив, потому что упрощает любую проблему. Но, поддаваясь этому соблазну, мы упускаем из виду реальную историю. Возникает очевидный вопрос: почему материалы неонацистов или информационно-развлекательные конспирологические теории настолько увлекательны? Когда ученые мужи жалуются на «радикализацию», возникает ощущение, что достаточно наткнуться на ультраправые материалы, как эскалатор уже понесет тебя прямиком к «экстремизму». При этом, естественно, сами ученые мужи не переходят на сторону радикальных движений только лишь от того, что ознакомились с соответствующими материалами. YouTube не формирует повестку дня намеренно. Скорее, платформы по своей природе тянутся к драмам, неважно – политическим или личным. Пользователь становится, по выражению Чайны Мьевиля, «драмафагом», поглотителем драм.

Агностицизм в отношении контента в условиях компьютерного капитализма имеет политический подтекст, но действие алгоритма выходит далеко за рамки политического содержания. Художник Джеймс Бридл написал о неожиданно мрачном и эксцентричном детском контенте на YouTube, который содержит сцены эротики или насилия: например, свинка Пеппа съедает своего папу или пьет отбеливатель. Такой материал был создан, чтобы удовлетворить спрос, определяемый алгоритмами, иными словами, отражал данные, исходящие от пользователей: поисковые запросы, лайки, клики и время просмотра. В этом отношении система ничем не отличается от товаров предыдущих лет, созданных алгоритмами, типа футболок с надписями Keep Calm and Rape a Lot («сохраняйте спокойствие и побольше насилуйте»), Kiss Me I’m Abusive («поцелуй меня, я абьюзер») и I Heart Boiling Girls («я люблю жарких девушек»). Поведение платформы подчиняется, как называет ее Джеффри Юрис, «логике агрегации». На основе этих данных алгоритм объединяет пользователей во временные группы. Исходя из всех совокупностей данных он устанавливает взаимосвязи между определенными типами контента и конкретными моделями поведения: стимулы и реакция. Система работает только благодаря реакции. В самих зрителях должно быть нечто, что заставляет их стремиться к зависимости. Алгоритмы реагируют на поведение и отбирают контент в соответствии с желаниями пользователей, о которых сами пользователи могут и не догадываться. Происходит оцифровка бессознательного.

Получается, что пока мы исповедуемся платформам, предоставляем им цифровые значения, они внимательно прислушиваются к нашим желаниям. Если говорить математическим языком информатики, коллективными потребностями можно манипулировать, проектировать их и соединять с решением. Новые технологии имеют такой успех лишь потому, что позиционируют себя как волшебное средство. Средство для решения не только личных проблем, но и более существенных кризисов и дисфункций позднего капитализма. Если средства массовой информации – это односторонняя информационная монополия, идите в ленту, блоги, подкасты. Если не устраивают новости, обратитесь к гражданской журналистике с ее «нефильтрованными» сенсациями. Если хотите подзаработать, отправляйтесь на TaskRabbit. Если у вас не хватает денег, но есть машина, можете немного подхалтурить. Если страдаете из-за низкой самооценки, подайтесь в микрозвезды. Если политики обманывают ваши ожидания, подпишитесь на них в Twitter. Если вам чего-то не хватает, продолжайте крутить страницу. Бизнес-модель платформ предполагает не только невзгоды отдельных людей, но и целое общество, надежно застрявшее в кризисе.

3

Почему на YouTube так много ультраправых? Почему Дональд Трамп завоевал Twitter? Отчего ни один из его эрудированных онлайн-собеседников, часто более компетентных, чем он, так и не смог его превзойти? Почему Щебечущая машина стала идеальной площадкой для перформанса Трампа? Разве победа над врагом – не повод быть частью машины? Нам давно пора принять тот факт, что все, что есть в социальной индустрии – либо зарождающийся фашизм, либо непосредственно ведет к зарождению фашизма.

«Сетевой индивидуализм» интернета одновременно и социальный, и машинный. Он привязывает социальные взаимодействия к протоколу. Информация отнюдь не стремится к свободе, как гласит калифорнийская народная мудрость, а жаждет контроля. Ей нужны иерархия и безотказная инструкция: твердая рука. Структура протоколов отражает социальные и культурные ценности, она непонятна обычным пользователям. И эти ценности обладают явной антисоциальной направленностью. Элис Марвик, профессор и бывший научный сотрудник Microsoft, продемонстрировала, что культура технологического рынка Северной Калифорнии, где базируются платформы, придерживается принципов конкуренции, иерархии и социального статуса. Самыми уважаемыми, чуть ли не культовыми фигурами среди огромного количества влиятельных белых мужчин, которые преобладают в этой сфере, являются успешные бизнесмены.

В 1990-х годах, когда сеть еще только формировалась, вся деятельность Кремниевой долины, по сути, принадлежала правому республиканцу Ньюту Гингричу. Гингрич активно выступал за идею создания интернета по принципу «свободного рынка». Идея заключалась в том, чтобы стартапы, технические гении и смелые венчурные капиталисты предлагали инновации, а техно-идеалисты за них хватались. Именно так и поступил при Клинтоне Белый дом, первый пропагандист глобализации сети. На деле, как и следовало ожидать, это привело к тому, что интернетом завладели технические гиганты и Уолл-стрит. Когда Марвик говорит, что инструменты социальных медиа «материализуют» неолиберальную идеологию, она имеет в виду то, что технологии учат пользователей думать о себе как о «предпринимателях», которых идеализируют технические гении и Кремниевая долина. Щебечущая машина, в сердце которой – охота за лайками, одержимость статусами и звездами, машина, которая идеально подошла для целей маркетинга и коммерции – это техническая версия предшествующего ей социального механизма, биржи статуса. Как раз на это и намекает культурный критик Джонатан Беллер, когда называет механизм компьютерного капитала «месторождением насилия». Это абстрактное техническое выражение неравноправных отношений, появившихся в результате сложной истории политического насилия: расизм и бунты, классовая борьба и контркультуры, гангстеры и маккартизм. Это насилие закодировано в машину, предполагается в ней по умолчанию.

Механизм в промышленных масштабах производит социальную жизнь, которая вращается вокруг государственных и рыночных требований. Будучи технологией, он фактически создан для постдемократической эпохи, для правления идеологии технократии и бессердечия. В этом смысле он строится на существующих паттернах. Сама по себе логика алгоритмов «если…, то…» не нова. Такой механизм всегда был частью определения политического курса, зачастую без участия компьютерных технологий: если пассажир побывал в стране X, то будет проведен дальнейший поиск; если у заявителя есть сбережения, то пособие по безработице будет урезано. Многие формы алгоритмического контроля, такие, например, как пограничный контроль или иммиграционное законодательство, пока что еще слишком сложны, чтобы полностью передать их под управление машины. Однако большие данные позволяют расширить и углубить контроль по протоколу, чего раньше никогда не было. Корпоративные клиенты платформ могут алгоритмически просчитывать свои цели и индивидуально настраивать опыт взаимодействия с каждым пользователем. Правительства, использующие данные, могут сократить бюрократические действия до минимального анализа и тем самым повысить свою эффективность во всем, начиная с регулирования дорожного движения и заканчивая воздушными бомбардировками.

В большинстве стран Европы и Северной Америки постдемократия распространилась задолго до появления цифровых платформ. Согласно определению политолога Колина Крауча, постдемократическое общество – это общество, в котором сохраняются институты массовой демократии, но они практически не влияют на политические решения. Выборы сводятся к зрелищным отрежиссированным дебатам и имитации «воли избирателей» посредством голосования. Тогда как массовая демократия предполагает серьезное отношение к желаниям и интересам народа, постдемократия управляет населением. Подобно кибернетическим системам, постдемократия скорее заинтересована в сдерживании поведения элементов системы, нежели в совпадении волеизъявлений. Как и алгоритмические протоколы цифровых платформ, они бьют по интеллекту, используя силу убеждения и встраивая реальность в нашу повседневную жизнь. Постдемократия не учитывает наших желаний, она говорит нам, чего можно желать. И, как однажды сказал итальянский анархист Эррико Малатеста, «все зависит от того, что люди способны желать».

Навязывание негласных убеждений в формировании реальности – в этом технологические гиганты настоящие профессионалы. И это совсем не то, что раньше называли гегемонией. Гегемония – это стратегия по принятию руководства над широкой коалицией гражданского общества для достижения политических целей. Это значит создавать альянсы с другими группами не путем принуждения, а с учетом их интересов и желаний. Это значит предлагать моральное руководство, а не просто материальные стимулы. В самых удачных случаях правящие группы способны объяснить свои собственные интересы сквозь призму «исторической миссии» для всего общества. В эпоху холодной войны такой миссией была борьба против коммунизма. Пока отслеживали и подавляли коммунистов, левых членов профсоюзов, радикальных правозащитников и общественных деятелей, миссию стали поддерживать широкие народные массы.

То, что сделали платформы, гораздо глубже. Щебечущая машина ничего не предлагает, не говорит, что хорошо, а что плохо, но влияет на инфраструктуры повседневной жизни. Такую практику можно назвать суб-гегемонистической.

4

Очевидно, что это новая форма техно-политического режима. И это не та коллективная онлайн-демократия, или агора, которую так превозносили. Но пока неясно, как будет выглядеть этот режим через десять-двадцать лет.

Как написал Джон Нотон, сравнивая интернет с печатной прессой, которая столкнулась с технологиями, изменившими мир, мы склонны преувеличивать краткосрочные и недооценивать долгосрочные последствия. Откуда, например, могли знать читатели первых книг, что технологии, которыми они владели, вдохновят на Реформацию, не говоря уже о создании столь необходимой базы для современного промышленного государства? Вместо этого они вполне могли думать, что власть перейдет католической церкви. Первый массовый рынок, созданный печатной прессой, состоял в универсальных индульгенциях.

Ценности, которыми были продиктованы форма и содержание Щебечущей машины, не обязательно определяют ее участь. Придуманная Скиннером утопия без конфликтов и власти потерпела неудачу. Первые надежды кибернетики на разработку системы контроля посредством организации коммуникации обернулись крахом. Она помогла создать, как выразился Джастин Джок, «глобальную коммуникационную сеть, настолько сложную, что ни одна из известных моделей не могла ее описать, не говоря уже о том, чтобы управлять ею». Следуя той же логике, неолиберальные ценности, которые сблизили воротил Кремниевой долины и Белый дом Обамы, необязательно совпадают с реальной идеологической силой машины. Мы можем сказать, что если у машины есть сознательное применение, то должно быть и бессознательное. На свой страх и риск мы притворяемся, что знаем все на свете. Одно из удовольствий, получаемых от так называемой «обратной реакции» – быть Кассандрой, которая все видит, но не может помочь. «Я же тебе говорил» – сомнительное утешение. Более того, делая поспешные выводы, мы рискуем неправильно истолковать ситуацию, при этом внести в разговор ненужную бестактность, снисходительный тон и паранойю. Это был костер цифрового тщеславия, банальность на банальности, «цифровая демократия», «сетевой гражданин», «Twitter-революционеры» – все развеялось как дым. Мы, стоящие в свете этого костра, должны скептически относиться к тому, что предварительные исследования преподносятся нам как несомненный факт.

Как бы то ни было, нам следует ответственно подойти к фашистским задаткам социальной индустрии или ее возможности усилить и ускорить уже существующие протофашистские тенденции. Формы фашизма, которые мы видим в XXI веке, возможно, отличаются от тех, что были раньше. Фашистские движения межвоенного периода основывались на империалистических идеологиях, общественном милитаризме, полувоенных организациях и мировой системе, которой управляли колониальные империи и угрожала социалистическая революция. Все это в прошлом и уже не вернется. Колоний больше нет, большинство армий стали профессиональными, и нет такого обилия народных организаций, не говоря уже о полувоенных. Тем не менее либеральный капитализм демонстрирует свою уязвимость, он в кризисе и готов к нападкам со стороны ультраправых расистов и националистов. И в чем же тогда культурная значимость социальной индустрии, которая сегодня составляет такую огромную часть нашего общения? Какие тенденции она выберет, а какие заглушит?

Есть что-то такое в том, как мы взаимодействуем на платформах, что, помимо всего прочего, преувеличивает нашу грубость, нашу потребность в конформизме, наш садизм, нашу неисправимую уверенность в том, что мы во всем и всегда правы. По иронии судьбы, эта деспотическая правота идет рука об руку как раз с теми стремлениями «толпы», которые некогда идеализировались как основа для новой власти простого народа. Раньше «толпой» называли сознательных граждан, призывающих к ответу власти, сегодня же это слово вполне подойдет для описания уличных фашистов XXI века.

Ошибочно было бы полагать, что это чья-то чужая проблема, затрагивающая лишь очевидных негодяев типа троллей, хакеров и ультраправых хулиганов. Возьмите вместо этого что-нибудь простое и повседневное, например, критику цитат в Twitter. Подняв над головой образец маразматического мнения, мы высмеиваем его за сам факт существования, за его неправильность. Приглашая присоединиться других, мы воспринимаем несовпадение мнений не как неотъемлемую часть любого общества, а как враждебность, идиотизм или глас неудачника. Тут же начинается групповое унижение, толпа, словно по указке, внезапно впадает в ярость, и, будто ножом, бьют садисты. Именно в таком контексте, считает Дебора Баум, внезапно появляется ощущение, будто быть неправым – это самое невыносимое, что может быть в мире, а быть правым – почти что право человека. Тролль, охотник на ведьм, звезда, «нытик», не терпящий критики – все это про нас, нашу повседневную жизнь. Не все мы в равной степени такие, но, поскольку все мы присутствуем на платформах, значит, тоже принимаем во всем этом участие.

Мы не живем, мы обитаем в машине, которая держит нас в зависимости среди бесконечного, монотонного скроллинга, внезапных вспышек ярости, эмоциональных всплесков и адреналиновых приступов ненависти, подмененных таким приятным понятием, как «переменные награды». В машине, где все мы хотим быть знаменитыми, где нам приказывают поклоняться тем, кто выше нас по статусу, и управляют нашими садизмом и гневом, с прицельной точностью направляя их на неудачников. В машине, которая сводит всю информацию к бессмысленным стимулам и распыляет на нас так же, как Трамп бросается восклицательными знаками и заглавными буквами. В машине, которая превратила нас в манипулируемые каналы информационной силы. Вот они, задатки фашизма.

5

Все задумывалось совсем не так. Новые платформенные технологии должны были быть свободными, современными, коллективными. Вторая волна киберутопизма очень напоминала первую, случившуюся в зените мировой мощи демократической администрации в Вашингтоне, которая ратовала за технологии и глобализацию «свободной и открытой» сети, созданной в Кремниевой долине, а также за «новую экономику» как модернизирующий апгрейд.

Если администрация Клинтона пыталась подключить в качестве универсальной основы для социального взаимодействия в сети весьма ограниченную и эксцентричную калифорнийскую культуру белых богачей, то администрация Обамы хотела внедрить технологии в Белый дом. И для Обамы, и для Госдепартамента Хилари Клинтон цифровые гиганты были важны для модернизации правительства и экономики, а также достижения внешнеполитических целей США. Во времена Обамы Белый дом встречался с представителями Google по несколько раз в неделю, Обама был первым президентом, который провел «общее» собрание с Twitter. Эрик Шмидт из Google, Джек Дорси из Twitter и Марк Цукерберг из Facebook – все они поддерживали Обаму и были тесно связаны с Белым домом.

В 2010 году, провозглашая «свободу» интернета, Клинтон выступила с разгромной речью в адрес обычных врагов: хакеров и репрессивных режимов. Она выгодно воспользовалась печальными остатками калифорнийской идеологии хиппи, процитировав уже избитую фразу «информация хочет быть свободной», правда, Стюарт Бранд, хиппи-предприниматель и легенда Кремниевой долины, имел в виду немного другое. Клинтон также призвала к ответу как врагов свободы те страны, которые не доверяли глобальному регулирующему надзору, осуществляемому некоммерческой организацией ICANN[43]. Отстаивание свободы в сети, помимо того, что соответствовало либеральному образу Вашингтона, было одновременно проецированием американской мощи и логичным политическим альянсом. Демократы всегда были близки к телекоммуникационному капиталу. Волне монополизации, которая захлестнула СМИ и привела к тому, что 90 % всего потока информации оказались под контролем шести корпораций, во многом способствовал «Закон о телекоммуникациях» 1996 года, принятый Клинтоном. Более того, в отличие от старых гигантов экономики, типа Halliburton, связанных с администрацией Буша, эти новые корпорации были опрятны, подтянуты и без угля под ногтями. Судя по всему, они торговали какой-то мистической субстанцией – коммуникацией, облаком – им все благоприятствовали, репутация их была не запятнана, а статус высок.

Однако все это тоже было непросто. Белому дому было достаточно легко злорадствовать на тему свободной информации, если это причиняло неудобства Ирану. Госдепартаменту было легко заставить Twitter не проводить технические работы, пока в Иране развивается Зеленое движение, уверяя руководство сети в том, что вершится «Twitter-революция». Но когда WikiLeaks опубликовал виртуальную библиотеку конфиденциальных документов, Госдепартамент оказался в щекотливом положении. Невозможно было поверить, что американские дипломаты заискивали перед такими диктаторами, как Хосни Мубарак. Но эти разоблачения произошли тогда, когда режимы в Тунисе и Египте вот-вот должны были вылиться в народные революции. Затем такие же движения появятся в Бахрейне, Алжире, Йемене, Ливии, Сирии и даже в Саудовской Аравии.

И внезапно информация перехотела быть свободной. США вдруг понадобилось провести серию внешнеполитических операций. Сначала они попробовали встать на защиту египетской диктатуры: протестующим, собравшимся на площади Тахрир, вице-президент Джо Байден объявил, что Мубарак был вовсе не диктатором, а «нашим союзником». Все напрасно. В свете требований по установлению выборной демократии курс ненадолго изменился, прежде чем сделать новый кровавый виток в виде переворота под командованием генерала Ас-Сиси. США поддержали вход саудовской армии в Бахрейн и авиаудары по Йемену, подавив оба эти восстания. С ограниченным применением военной силы они вмешались в ливийские протесты и привели к власти проамериканское руководство, что в итоге имело катастрофические последствия.

На фоне своего позора и смущения администрация постаралась отдать под суд каждого, кто имел хоть какое-то отношение к разоблачениям WikiLeaks. Сложившаяся ситуация обнажила для старого вашингтонского истэблишмента темную, ненадежную сторону интернета. Такой представляли себе сеть Ассанж и активисты пиратской партии: анархия без гражданства и никаких прав на интеллектуальную собственность. Они повысили ставки и подали столь долгожданный пример, сумев так «сексуально», как выразились эксперты по вопросам безопасности, преподнести утечку данных и привлечь к войне с секретностью весьма модную троллинговую группу Anonymous. Рядовой Челси Мэннинг, обвиняемая в раскрытии секретных данных, содержалась в одиночной камере в тюрьме для особо опасных преступников и, по мнению докладчика ООН по вопросу о пытках, в жестоких, нечеловеческих и унизительных условиях. Министерство юстиции США запросило доступ к аккаунтам добровольцев WikiLeaks в Twitter, отклонив все обвинения в нарушении неприкосновенности частной жизни и свободы слова как «абсурдные».

На время показалось, будто Белый дом не совсем понимает реальный потенциал социальной индустрии, который они сами же раскрыли, хайпнув на теме «Twitter-революций» и превосходства технологий. Несомненно, в этом было и есть противоречие, и все крутилось вокруг политики информационного менеджмента. Полицейское государство издревле мечтало монополизировать управление данными. На передовой развития шифрования, хранения и контроля должно стоять Агентство национальной безопасности. У этого левиафана XXI века был бы уникальный доступ с черного хода к любой информационной системе. Но технологические гиганты считают по-другому. Для них монополия на контент и управление пользовательской информацией – это часть системы частной собственности, с которой они получают прибыль. Пользовательская информация и данные – уже ценная собственность, ценность которой снижается, если ее не защищать.

И вот Вашингтон вступил в открытый бой с технологическими корпорациями. Twitter, объединившись с Американским союзом защиты гражданских свобод, судился с Министерством юстиции, требующим доступа к аккаунтам волонтеров WikiLeaks, и в итоге проиграл. Yahoo в закрытом Суде по негласному наблюдению в целях внешней разведки боролся против Агентства национальной безопасности, приказывающего предоставить им данные аккаунтов пользователей в рамках программы PRISM. Когда выяснилось, что и АНБ, и Центр правительственной связи Великобритании перехватывали переговоры Google, компании пришлось прибегнуть к внутреннему шифрованию, чтобы избежать наблюдения. Apple противостояла ФБР, заставляющему компанию разблокировать iPhone Ризвана Фарука, одного из участников массового убийства в Сан-Бернардино в декабре 2015 года. Apple прошла через много судов, пока ФБР не отступило, взломав телефон с помощью стороннего ПО и не обнаружив ничего важного. Директор ФБР Джеймс Коми посетовал на то, что Apple «позволяет людям преступать закон». То есть, по его мнению, не существует таких сфер жизни, к которым у закона нет доступа. Если интернет – это не что иное, как изощренный надзорный механизм, значит, закон – бенефициар. Американское государство было истовым борцом за технологии, режим собственности и свой глобальный коммерческий успех. Однако их имущественные претензии разбили фантазии полицейского государства о всеведении.

Вашингтон тем не менее продолжил поддерживать технологических гигантов. Более того, правительство решило, что с помощью функционала социальных платформ сможет расширить свой надзор и создать крупнейшую в истории США программу внутреннего шпионажа. Через Facebook правительство начало кибервойну против врагов, внедряя вредоносный код и похищая файлы с персональных жестких дисков. Именно это посягательство на безопасность платформы заставило разгневанного Марка Цукерберга позвонить в Белый дом и пожаловаться на непрозрачность программ АНБ. Он заявил, что секретные меры, направленные против безопасности, не только подвергают пользователей риску, но и заставляют их «верить в худшее» и, как он намекнул, отключаться. Полицейское государство замахнулось на информационную собственность платформ. Но несмотря на все эти конфликты, платформы остались близки Вашингтону. Они вели борьбу не за ценности, а за право контролировать информацию. Если уж на то пошло, то именно Google, Facebook и Twitter создали беспрецедентную систему слежения и предоставили правительственным службам такое обилие законных и незаконных способов использовать полученные данные.

Монополии социальной индустрии своевременно придумали, как сотрудничать с полицейским государством, предложив им сценарии возможного слияния. Это ставит под сомнение киберфутуристическую концепцию «облачной» логики, которая вытесняет верховную власть, разбивает суверенность на политику пактов данных и рассеивает ее в сетях, пересекающих границы и территории. Вместо того, чтобы направить сетевые потоки информации в обход централизованного бюрократического аппарата, потоки регламентированы и организованы бюрократической структурой таким образом, чтобы преумножить историческую власть правительств и корпораций хотя бы на короткое время. Это говорит также и о том, что освободительные мечты эпохи движения «Оккупай», «Анонимус» и пиратских партий, связанных с подобными заявлениями, были в лучшем случае сильно преждевременными. Сети, которые должны были обойти старых правителей, тоже расширили свои полномочия.

И все же, как отметил философ Жильбер Симондон, мы учимся у технологий больше тогда, когда они ломаются. Именно сбой толкает на проведение научных исследований и получение новых знаний. Платформы спровоцировали кризис в старом механизме управления и контроля. В своем стремлении к глобализации и технологической модернизации вашингтонская элита не до конца осознавала, на что идет. Будь то пресловутый девиз Facebook «Двигайся быстро и круши» или привычка Google никогда не спрашивать разрешения, это была сила, которая могла и может разрушать старые, установившиеся союзы государства и СМИ. А значит, могла и может подорвать власть Вашингтона.

6

Кто кого определил: Twitter – революции или революции – Twitter? Социальную индустрию называли движущей силой и иранского Зеленого движения 2009 года, и волнений в турецком парке Таксим-Гези в 2013 году. Twitter, Facebook и YouTube были не просто цифровыми медиа истории. Они сами были историей, технологическим авангардом драматических событий, изменивших мир. Они ассоциировались с прогрессом, молодостью, новизной, следующим большим прорывом.

Невозможно было бы измерить коммерческую ценность «Twitter-революций» для социальной индустрии. Средствам массовой информации свойственно усложнять причинно-следственные связи. Все данные говорят о том, что с начала Зеленого движения до конца протестов в парке Таксим-Гези пользовательская база Twitter выросла в семь раз, с 30 миллионов до 220 миллионов. А аудитория Facebook, и без того немаленькая, увеличилась с почти 250 тысяч до 1,2 миллиарда пользователей. Неизвестно, что повлияло больше: потрясшие весь мир события или другие коммерческие стратегии и «сетевые эффекты». Но рост был обусловлен, и, возможно, очень сильно, участием платформ в захватывающей истории всемирных молодежных восстаний.

Понятное дело, термин «Twitter-революции» всегда приукрашивал яркие события. Будь то в Иране или Тунисе, социальной сетью пользовалась лишь небольшая доля населения, преимущественно представители среднего класса. Всего двести активных пользователей Twitter в Тунисе. Больше, но все равно очень мало, сидели в Facebook. В Египте, где социальные сети куда более популярны и где ими пользуются 60 % населения младше тридцати лет, участники Молодежного движения 6 апреля смогли превратить Facebook в узел связи. Однако другие активисты пришли к выводу, что для организации куда важнее были мобильные текстовые сообщения. Как бы то ни было, но история отчаявшегося тунисского торговца, Мохаммеда Буазизи, который поджег себя после притеснений со стороны полиции, стала известна лишь благодаря фотографиям, размещенным в Facebook, и совпала с гневными настроениями, царящими в стране. Когда протестующие с площади Тахрир наводнили ленты захватывающими подробностями о своих смелых действиях, они не только увеличили расходы, связанные с подавлением режима, и ослабили позиции его заокеанских сторонников, но также придали уверенности тем, кто не решался вступить в их ряды.

Какими бы политическими целями ни руководствовались пользователи, наиболее успешные из них – те, кто понимает информационную политику платформы. Печально известный эксперимент c «эмоциональным заражением», который провела Facebook в 2014 году, основывался на хорошо известном факте, что эмоции можно навязывать. Манипулируя настроением пользователей, компания выяснила, что заражать можно массово, посредством сети. Виральность и стремительность информационной экономики – результат этой тенденции, они накапливают и собирают эмоции, выстраивают импровизированные союзы вокруг настроений, направляют их к эйфорическому моменту и затем рассеивают. Эксперимент доказал, что СМИ способны подделывать настроение пользователей и манипулировать им, чем Facebook, собственно говоря, занимается на молекулярном уровне, управляя нашими лентами. Но нет никакой нужды создавать массовую эмоциональную шумиху: все необходимые настроения возникнут сами собой.

В 2011 году вирусной стала модель протеста. На площади Тахрир союз исламистов, либералов и насеристов построил город в городе, мини-метрополию, в которой были свое электричество, жилье, утилизация отходов, медицина, еда, вода, контрольно-пропускные пункты, защищающие от частых нападений правительственных войск, а также межобщинная защита христиан и мусульман во время молитвы. Очень хотелось бы сказать, что во главе города встали компетентные управленцы, появилась атмосфера сотрудничества и взаимодействия. Но организаторы волнений на площади Тахрир уже были ветеранами, которые принимали участие в самых разных стычках: от антивоенных протестов до всеобщей забастовки в 2008 году. Уже десять лет они собирали людей, устраивали протесты и выступали в социальных сетях. Кроме того, символичная центральная революция на площади Тахрир должна была распространиться по всей стране, включая вооруженное население, с тем чтобы свергнуть действующую диктатуру. Оглядываясь назад, можно сказать, что даже тогда революция обошла стороной огромные слои населения, которые позже составили народный фронт вооруженного переворота генерала Ас-Сиси.

Несмотря ни на что, египетские революционеры подали людям идею. Предложенный ими формат протеста могли организовать противники жестких мер и борцы за демократию в любом городе мира: от Нью-Йорка до Непала. И это был не просто протест. Площадь Тахрир стала организационным центром, где обсуждались другие акции и различные элементы движения. Но еще важнее то, что он рисовал в умах протестующих то самоуправление, которого они хотели добиться. Пусть и в зачаточном состоянии, но это был альтернативный способ организации легитимной власти. Эта революция привела к появлению не столько движения, сколько бренда #Occupy («Оккупай»), франшизы с хештегом, системы символов и тактик для испанских Indignados (движение «Возмущенные»), нигерийских профсоюзных активистов, борцов за демократию в Малайзии.

Цифровые толпы переместились с мадридской площади Пуэрта-дель-Соль в Окленд. Мировым эпицентром этого движения стал протест «Захвати Уолл-стрит» (англ. Occupy Wall Street). Объединившись в необычные союзы, анархисты, тролли Anonymous, коммунисты и борцы за свободу личности выпустили в тот самый «Один процент» предупредительную стрелу. Они добивались создания общества нового образца, рисуя в своем воображении более демократический и эгалитарный социальный порядок – правда, не все из них представляли, что это на самом деле такое. Более того, отсутствие единого мнения даже приветствовалось. Упор делался на общую идеологию, поддерживался дух антикапитализма 1990-х годов и сапатистов: «Много “да”, одно “нет”».

В организационном плане эти протесты мало походили на события на площади Тахрир. Иногда, как, например, в Испании и Греции, бренд #Occupy и соответствующая программа внедрялись в уже действующие движения со своими методами и традициями. Но чаще всего к #Occupy прибегали небольшие группы опытных активистов, которые устраивали лагерь и, пользуясь цифровой сетью, привлекали в свои ряды одиноких, не связанных с другими движениями участников. В Нью-Йорке, например, организаторами «Захвати Уолл-стрит» были ветераны другого недавнего союза «Ньюйоркцы против сокращений бюджета» (англ. New Yorkers Against Budget Cuts). В Лондоне это были активисты «зеленого» движения Climate Camp. Всего несколько человек, обладающие необходимыми навыками, источниками и свободным временем, чтобы все организовать. Они были технически подкованы, в их распоряжении были смартфоны и платформы. В 2010–2011 годах уже было достаточно просто создать событие на Facebook, разослать его по разным социальным сетям, придумать хештег, сделать мем и ждать: организуй, и они придут. Успех активистам был обеспечен – они скользили по гребню вирусной волны.

Участники #Occupy переняли абстрактную модель беспорядков на площади Тахрир. Не имея возможности создать настолько же надежную организационную базу, они приспособили эту схему к идеологиям киберлибертарианизма, провозглашающего свободу «сети» и горизонтальное управление. Смелости придавал шквал научных и журналистских высказываний, превозносящих сетевую личность, толпу и снижение затрат на организацию группировок в условиях цифровой демократии. Такой бустеризм признавал реальные тенденции, но недооценивал хрупкость союзов, которые обходились так дешево.

Сокращение расходов на организацию снижало и расходы на прекращение мятежей, а также расходы на внедрение и дестабилизацию. Более того, собственные алгоритмы помогали развивать индивидуальные сети, а не коллективные. В лучшем случае, стремясь к хайпу, они могли бы быстро создавать удобные для себя индивидуальные настроения. И, как показал анализ Паоло Гербаудо, проведенный им в книге «Цифровая партия», цифровые сети не способствуют горизонтальной организации, а продвигают харизматичных лидеров и поверхностные формы «участия» и «обратной связи» от по большей части пассивного слоя сторонников. Поскольку эти структуры действительно приводят к появлению более стабильной организации, как, пожалуй, в случае итальянского популистского Движения пяти звезд, они все же больше подходят для бизнес-модели, нежели для укрепления демократического потенциала. В целом цифровая эйфория прошла, сменившись деморализацией. Реальное движение «Оккупай», которое возникло из политических настроений, вызванных недоверием к партиям, в организационном плане очень напоминает обычную перепалку в интернете. Движение вызвало бурю чувств, энергии и уверенности, вернуло моменты единства и убежденности и привело к впечатляющим решениям, большинство из которых тут же обернулись пассивным отчаянием.

Государство не выдохлось, чего не скажешь об «Оккупай». Не считая отдельных мест, где #Occupy было тесно связано с сильными общественными движениями, продолжать поддерживать протесты оказалось невозможно – дым без огня, да и дыма-то не особо много. Энтузиазм к сети угас, словно трендовая тема. «Движения площадей» либо сжались до размера партий, добивающихся избирательной власти, как в Греции и Испании, либо сошли на нет и придали сил авторитарным государствам, как в Турции после протестов в парке Гези. Участь Арабской весны вскоре покажет, насколько непросто добиться продолжительных социальных и политических изменений, даже если за спиной стоит куда более надежная организация.

И вот к 2014 году на горизонте наметился зловещий поворот к политической мобилизации продвинутой молодежи, цифрового поколения. Воспользовавшись гражданской войной в Ираке и откровенной резней, переросшей в управляемую государством «Гибель богов» в Сирии, каждое здравое сетевое утопическое клише он наполнял грязной иронией.

7

«Отложи куриные крылышки, брат, и вступай в джихад». Так звучал иронический, ушлый призыв вербовщика ИГИЛ в Twitter. Другой вербовщик отвечал на Ask.fm на вопросы о своей любимой пустыне, о бороде, жизни в бою. По сети ходили фотографии джихадистов, на которых они ласкали котят, ели «Сникерс», играли в видеоигры, отрубали головы врагам.

Через пять лет после иранского Зеленого движения и через три года после того, как Арабская весна на какое-то время возродила киберутопизм, произошла «Twitter-революция», которая на самом деле уже была на пути к захвату власти. Это было импровизированное теократическое государство, организованное, подумать только, по принципу толпы, которое оккупировало и удерживало общественную зону. Это было сетевое общественное движение правого толка, реакционная партизанская кампания, группа наемников, бренд, хештег, они в совершенстве овладели языком платформ.

Исламское государство возникло из джихадистских группировок, примкнувших к подразделению «Аль-Каиды» в период захвата Ирака и последующей гражданской войны. В первое время костяк составляли «иностранные боевики», но с 2006 года к ним начали присоединяться иракские сунниты. Организация превратилась в вооруженное ультраправое общественное движение, которое, следуя по стопам оккупации, посягало на территориальную власть государства. К 2012 году, когда Сирия скатилась в гражданскую войну и джихадисты, освобожденные Ассадом из тюрьмы, чтобы посеять хаос среди оппозиции, открыли новый фронт в гражданской войне, организация впервые взяла территорию под контроль и назвала себя «Исламское государство Ирака и Леванта» (ИГИЛ)[44]. К 2014 году, когда батальоны смерти иракского правительства подавили протесты выступающих против политической изоляции, ИГИЛ заручилось поддержкой даже консервативных и далеких от религии баасистов. На самом деле многие члены ИГИЛ в прошлом были баасистскими солдатами. Более того, иракская армия не сдалась бы так быстро перед ИГИЛ, если бы его не провозгласили гражданским восстанием против военных, которых считали посредниками диссидентского режима.

Летом 2014 года, входя в Мосул, ИГИЛ применило хитроумную стратегию с привлечением социальных сетей. Они отказались от тактики внезапного нападения, решив вместо этого навести страх, возвещая в сети, в том числе через Twitter, о своем приходе с помощью хештега #AllEyesOnISIS («все взгляды на ИГИЛ»). Через приложение, связанное с Twitter, Dawn of Glad Tidings, и смартфоны своих сподвижников террористы рассылали сообщения, составленные таким образом, чтобы не попадать в спам. Приложение было скачано десять тысяч раз, что позволяло проводить сложные операции по штурму Twitter. Когда силы Исламского государства наступали на Багдад, поиск Twitter по запросу «Багдад» в первой строке выдавал фотографию джихадиста, созерцающего развевающийся над городом флаг ИГИЛ. Им удалось присвоить себе хештеги Чемпионата мира по футболу и с их помощью распространить ссылки на свои пропагандистские ролики. По оценкам, к февралю 2015 года в Twitter ежедневно появлялось от 90 000 до 200 000 проигиловских сообщений. К середине того же года правительство США потребовало от Twitter удалять аккаунты, связанные с ИГИЛ, в результате чего было заблокировано около 125 000 пользователей. Они постили развлекательные ролики, рассчитанные на поколение нулевых, проживающее на Западе. Большинство роликов, скорее всего, снял бывший немецкий рэпер Денис Кусперт, перекинувшийся на сторону джихадистов. Джихад преподносили, причем очень успешно, как эталон мужской силы.

В это море саморекламы влился поток снафф-видео – террористы хвастливо показывали, как отрубают головы и участвуют в военных зверствах. Хотя поначалу все это настораживало лидеров ИГИЛ, которые не хотели лишиться поддержки мусульманского сообщества и боялись критики со стороны руководства «Аль-Каиды», вербовка не прекращалась ни на минуту. Как бы то ни было, ИГИЛ прославилось излишним проявлением жестокости и резким отказом признавать ограничения. Возможно даже, что некоторые приверженцы восприняли такой цинизм как подлинную приверженность этих «львов» своему делу: их реальность #nofilter (без фильтров) противостояла повсеместному лицемерию онлайн-знаменитостей.

За первые полгода американских бомбардировок ИГИЛ Пентагон сообщил о 19 000 новых членах организации, в основном с Ближнего Востока, 3000 из Европы, Северной Америки и Австралии. Удивительно, но многие из них прежде не были верующими – кроме того, как минимум для одного новобранца единственным учебником по религии стала книга «Ислам для чайников». Комбат-туристы из разных стран проникали в учебные лагеря якобы для того, чтобы отомстить за унижения империи – они порабощали езидских женщин и обезглавливали язычников, видимо, надеясь таким образом попасть в нирвану. С одобрения жутких новостей, освещающих «образ жизни» ИГИЛ, нездоровое увлечение этой группировкой напоминало навязчивые нацистские или сатанинские идеи американских подростков, оказавшихся изгоями общества и начинавших стрелять по одноклассникам. Оно вполне осознанно олицетворяло собой антитезу всему, за что выступала либеральная современность.

Не Twitter развел нищету в маленьких уэльских городках, где работали вербовщики, не Twitter толкал шведских подростков вступать в ИГИЛ, и не Twitter притеснял мусульманские меньшинства в пригородах Иль-де-Франс. И не Twitter допустил несправедливость, которая привела к появлению «Оккупай». И тем более не он создал ту атмосферу, в которой пассивная поддержка организации стала такой неожиданно широкой. На пике своей славы в Европе ИГИЛ было популярнее, чем на Ближнем Востоке. Согласно проведенным опросам, 7 % британцев и 16 % французов положительно относились к ИГИЛ, при том, что доля мусульманского населения в этих странах значительно ниже. И не Twitter создал модели государственного распада, позволившие ИГИЛ получить территориальное преимущество, не он заставил иракское правительство отправить в бой батальоны смерти, чтобы уничтожить упрямых суннитов, из-за чего те готовы были ненадолго принять правила ИГИЛ. Twitter не строил камеры пыток во время антиоккупационных протестов в Ираке, не устраивал по телевизору шоу, подобных показательным судам XX века, где допрашивали запуганных и забитых «гостей», подозреваемых в терроризме. Вот что привело к появлению этих хладнокровных джихадистов.

И все же сложно представить, чтобы ИГИЛ настолько эффективно удавалось сеять страх среди оппонентов и вызывать восхищение среди сторонников без социальной индустрии. Десятки тысяч деморализованных иракских военных, которые сдали Мосул без боя, отчасти поступили так, будучи уверенными в наступлении превосходящей их по численности вооруженной армии. На самом же деле силы противника составляли всего две тысячи джихадистов против тридцатитысячного правительственного войска. У ИГИЛ появились новые возможности идеологической пропаганды, которая несколько отличалась от иерархической, авангардной модели информационного взаимодействия «Аль-Каиды». ИГИЛ снимало короткие пропагандистские клипы наподобие голливудского развлекательного контента, разработало свою версию игры Grand Theft Auto – они пользовались непредсказуемостью Twitter, Instagram и Facebook, прибегали к краудсорсингу, запускали приложения и ботов и воровали хештеги. Чтобы внедрить свои небольшие, легкоусвояемые порции пропаганды в массовую культуру, они освоили логику Twitterstorm.

Исламское государство не продвигало глобальную тысячелетнюю политическую философию, как «Аль-Каида», оно распространяло готовую байку об освобождении от «деспотичного тагута» – системы режимов, оставшихся после колониального разделения Ближнего Востока. Для эффективной координации Twitter-штормов ИГИЛ применяло труд пользователей своего приложения, собирая данные со смартфонов. Пользователей призывали принять участие в пропаганде – делиться хештегами, статьями и видеороликами. На одном из этапов их даже просили размещать в сетях видео с флагом ИГИЛ в общественном месте. Организация создавала ощущение идентичности и сопричастности. Она обещала – как показал твит о куриных крылышках – что, переехав в солнечный виллайет Ракка и построив Исламское государство, пользователи обретут истинный смысл и ценность жизни. Поэтому они вербовали людей не только в военных целях, но и как потенциальных граждан, как они говорили, процветающего земного утопического государства, живущего по воле Божьей.

ИГИЛ представляло собой не автономное сообщество, а филиал с центральной иерархической структурой. Его утопические фантазии не были киберутопическими. Поэтому оно использовало социальные медиа куда эффективнее, чем протестные движения 2011 года, без подсознательного подражания и зависимости от модели ассоциации, имеющейся на платформах. ИГ переняло у сетей вирусные возможности и способность собирать толпы. Используя цифровые технологии, они устраивали террористические акты за пределами своего территориального охвата, как в Бейруте и «Батаклане». Но не полагались на сети в борьбе с централизованной властью. Централизованная власть уже разваливалась, и на ее месте ИГИЛ строило новый режим, собирая налоги с 7–8 миллионов граждан и контролируя доходные месторождения нефти. Террористы были вооружены и дисциплинированы, принуждены изнутри и стремились к идеологической однородности. Они быстро поняли, что формы ассоциации на платформе не «горизонтальные», а строятся вокруг сложных информационных иерархий, которыми можно манипулировать.

Использование США социальных медиа в борьба с повстанцами и ИГИЛ было случайным. Пока основной акцент ставился на координированную воздушную бомбежку, в результате которой, по данным американских военных, гибли десятки тысяч боевиков, администрация Обамы заговорила о кибервойне. Тема давно была на слуху. Америка уже устраивала кибердиверсии против ядерной программы Северной Кореи. Совместно с израильской разведкой они писали код для червя Stuxnet – вирусной атаки, остановившей ядерные объекты Ирана в Нетензе. В 2015 году Альберто Фернандес, чиновник Госдепартамента, занимающийся вопросами контртерроризма, заявил, что США необходимо отложить на время споры о «рынке идей» и создать собственную «армию троллей» для борьбы с ИГИЛ. Позже в этом же году ВВС США разбомбили здание «командования и управления», обнаруженное благодаря прочесыванию аккаунтов ИГИЛ в социальных сетях и связанных с ними метаданных. К 2016 году они уже хвастались тем, что с помощью «кибербомб» могут взломать и разрушить компьютерные сети ИГИЛ. ИГ, в свою очередь, якобы ответило, собрав в социальных сетях информацию по ста военнослужащим США и разместив «черный» список для своих сподвижников. Но, как пример рекурсивного онлайн-троллинга, где не знаешь наверняка, кто твой враг и в какую игру он играет, агентство Associated Press предположило, что угроза, на самом деле, была делом рук российских троллей. Получается, что логика онлайн сети наложилась на более традиционную логику асимметричной войны.

ИГИЛ лишилась своего территориального контроля по причинам, не связанным с использованием сетей. Жестокость подорвала его социальные основы и испортила отношения с высокопоставленными людьми Ирака, Сирии и Ливии. Первый успех пришел легко, молниеносно, представив ИГ в образе божественного всемогущества. Первые же серьезные военные неудачи развеяли этот ореол, и темпы вербовки заметно замедлились. И, конечно же, его фантастический план по строительству теократического государства одновременно с ведением асимметричной войны с державами, уже опустошившими Ирак, сам по себе был огромным перевесом. У него появилось столько заклятых врагов, что десятки тысяч завербованных солдат были не в силах с ними справиться. Невозможно представить, чтобы их проект хоть когда-то был чем-то большим, чем грандиозная иллюзия.

И все же технологическая основа международной вербовки оставалась самой слабой стороной ИГИЛ. По данным ООН за 2017 год, после того как ИГИЛ уступило Ракку, большинство их солдат были либо совсем нерелигиозными, либо ничего не знали об основах ислама. Еще хуже они разбирались в сложных политических идеологиях, исповедуемых такими исламистскими мыслителями, как Сейид Кутб, египетский теолог и член ассоциации «Братья-мусульмане», который так сильно повлиял на эту форму джихада. В большинстве своем это были молодые мужчины, социально маргинализованные, не имеющие образования и оказавшиеся в сложном экономическом положении, они ехали в Сирию или Ирак, совершенно не понимая, во что ввязываются. Многие, говорится в исследовании, вели преступный образ жизни и искали искупления вины. По данным другого исследования, проведенного Университетом Джорджа Вашингтона, мужчина из Техаса переехал в Исламское государство, чтобы преподавать английский язык. Идеологическая несостоятельность методов привлечения в ИГИЛ посредством Twitter-штормов и украденных хештегов отчасти стала причиной быстрого оттока людей после ужесточения военных действий.

Исламское государство пало, под его контролем осталось всего 4 % прежних территорий, но организация, известная как ИГИЛ, продолжает жить. Помимо прочего, это еще и разновидность фашизма XXI века. Их тактика использования социальных сетей говорит о том, как будет работать новый фашизм с учетом их культуры, систем связи и идеологии. Говоря языком Джонатана Беллера, это форма «фрактального фашизма». Если спектакль – это социальное взаимодействие посредством образов, то, по Ги Дебору, концентрированный спектакль поклонения фюреру в сетях сменился распыленным спектаклем товарных образов. В социальной индустрии один, два, три, много фюреров.

От ИГИЛ до альтернативных правых, новые формы фашизма возникают в среде микрознаменитостей, мини-патриархов и в потоке обезличенных сообщений. Если классический фашизм переносил нарциссическое либидо на образ вождя, олицетворяющего народ и его историческое предназначение, то неофашизм собирает алгоритмическое накопление настроений в виде идентификации по Twitter-шторму. Если однажды образ фашистской массы хорошо запечатлела аэросъемка с высоты птичьего полета, то сегодня этот образ доступен в более высоком разрешении в виде метрик. И если классический фашизм строился на вербовке из социальных организаций типа ветеранских клубов, то неофашизм, находящийся пока в зачаточном состоянии, набирает новых членов на платформах, практикующих свободные ассоциативные связи. Сетевое общественное движение обзавелось грубой силой.

8

Дональд Трамп – это будущее или переходный этап? Больше всего тревог социальная индустрия вызывает в связи с ее влиянием на избирательные системы: темные силы алгоритма продвигают к власти «популистов» (или «сторонников авторитаризма», кому как нравится).

Первый в мире «президент, полюбивший Twitter» – настоящая звезда социальной индустрии. Как и подобает Twitter-знаменитости, его политическая карьера началась с первого твита в 2011 году, когда он объявил об участии в онлайн-кампании, утверждающей, что рожденный не в США Обама не имеет права быть президентом. В отличие от оппонентов, у него здорово получалось улавливать массовые настроения. В ходе своей президентской кампании Трамп управлял вниманием СМИ посредством цифровых медиа. По словам специалиста по вопросам цифровых стратегий, работавшего в команде Трампа, его тактика заключалась в том, чтобы «экспромтом» выдавать явно безумные идеи, которые бы заставили СМИ говорить о нем. И Трампу удалась эта затея: несмотря на враждебное отношение со стороны средств массовой информации, он на 15 % чаще появлялся на экранах телевизоров и страницах газет, чем Клинтон.

Кроме того, Twitter позволил ему представить свою кампанию как захватывающую дуэль с врагами. Анализ твитов Трампа, опубликованных во время выборов, показал, что они стали удачной заменой программных заявлений. Большинство этих твитов обвиняли вашингтонский истеблишмент в неконтролируемой миграции, терроре и сокращении рабочих мест, а не обозначали политическую позицию. Он ограничил общий доступ к своей управленческой повестке дня. Онлайн-кампания Клинтон, напротив, всячески старалась воодушевлять хештегом #ImWithHer («я с ней») и мемами типа #pantsuit («брючный костюм»), навязывая энтузиазм карьеристки, которая движется вверх по социальной лестнице и борется против сексизма. Некоторые из выбранных ею тактик откровенно провалились, включая статью, где она назвала себя «твоя abuela», что в переводе с испанского означает «бабушка». Произвести впечатление на испаноговорящих избирателей не удалось, ее начали критиковать за поддержку военизированного пограничного контроля, а хештег #NotMyAbuela («не моя abuela») моментально стал вирусным.

Как президент, окруженный враждебными СМИ и Конгрессом, подвергшийся расследованию и пострадавший из-за утечки секретных данных, Трамп использовал Twitter в качестве прибежища бескомпромиссного суверенитета. Только там он мог провозглашать политику, разоблачать врагов, хвалиться своими достижениями и нападать на традиционные СМИ (за исключением веселого ультраправого утреннего шоу Fox and Friends) с хештегами #fakenews и #fraudnews. Очевидно, что с помощью платформ Трампу удалось укрепить свою политическую базу, что было бы невозможно, не изменись отношения между СМИ и либеральным государством.

Трамп, подобно премьер-министру Индии Нарендра Моди, филиппинскому президенту Родриго Дутерте и президенту Бразилии Жаиру Болсонару, успешно воспользовался политическими слабостями своих оппонентов. Моди, Дутерте, Болсонару и Трамп не только обошли традиционные СМИ, прибегнув к социальным сетям и мессенджерам, но и обернули в свою пользу (мнимую и реальную) коррупцию и патовое положение политической элиты.

Заняв президентский пост, Трамп пока что демонстрировал лишь несостоятельность правых националистов. Что касается торговли, то, подписав указ о выходе из потенциально выгодного Транстихоокеанского партнерства, он так и не смог предложить какой-то серьезной альтернативы институтам либеральной глобализации. Если взять внешнюю политику, то, несмотря на публичное уважение к Путину, он согласился с установками Пентагона по Сирии и Северной Корее, хоть и позволил им подойти к выполнению программы более радикально, чем это было возможно при микроменеджменте Обамы. Крупные структурные инвестиции так и остались обещанием. Трамп повысил тарифы в торговой войне с Китаем, но общий уровень так и остался на историческом минимуме. Все, чего он достиг, происходило с молчаливого согласия республиканцев, сидящих в Конгрессе, например, свойственное республиканцам снижение налогов для богатых или продвижение крайне правого судьи Общества федералистов в Верховный суд. Ничего удивительного в том, что уже летом 2017 года ушедший в отставку советник Трампа Стив Бэннон посетовал, что президентству, которого ультраправые «добивались и добились, пришел конец».

Трудность, с которой столкнулись ультраправые, заключается в том, что политический успех опередил социальную и политическую организацию. Ультраправые всегда добивались победы, пуская корни в мощные сети гражданских ассоциаций: начиная с братств на юге США и закачивая ветеранскими и военными клубами в Германии. Они развили, так сказать, «массовое» полувоенное присутствие, чтобы контролировать улицы. Сегодня подобная гражданская организация была бы гораздо более разношерстной и слабой. Учитывая кризис истеблишмента, технологическая подборка сантиментов может ненадолго собрать необходимые для проведения выборов толпы. Но это не заменит организованную и вооруженную силу, которая могла бы осуществить YouTube-переворот, описываемый Нотоном. И если бы в будущем это было единственным основанием для фашизма, то более чем вероятно, что традиционный правящий центр вновь заявил бы о своем господстве. На смену праведного крика протеста последнего перед лицом неудачи – ярости Калибана, не находящего в зеркале своего отражения, как говорил Уайльд – пришла бы (и придет) расчетливая и хитроумная кампания по стабилизации отношений между СМИ и политической властью.

Фашистский потенциал социальной индустрии кроется не только лишь в краткосрочных электоральных последствиях, какими бы зловещими и разрушительными они ни были. Скорее, что гораздо более смертоносно, сюда подойдет феномен, как сейчас модно говорить, «стохастического терроризма». Термин, придуманный анонимным автором в 2011 году, обозначает использование массовых средств коммуникаций для побуждения к проведению случайных насильственных или террористических актов. Насилие, хоть и статистически предсказуемо в группе, совершенно непредсказуемо у отдельно взятых людей. Щебечущая машина как раз и создана для подобного стохастического воздействия. Использование алгоритмов для настройки поведенческих особенностей пользователя обусловлено идеей, которая заключается в том, что статистически контент X генерирует число Y действий Z в той или иной категории населения. Несмотря на то, что кто-то все равно должен каким-то образом решить действовать в соответствии со стимулами, машина обходит вопрос индивидуальной ответственности, управляя набором данных.

Частично сегодняшняя стратегия оставшейся группы ИГИЛ заключается в проведении в социальных сетях кампаний – они продолжают свое дело и приводят в движение существующие источники настроений, имеющиеся для убийств мощности. Так же, как однажды террористы убеждали своих сторонников размахивать флагами ИГИЛ, теперь они просят их расширить физическую досягаемость и распространить насилие в недоступные пока районы. Нападения в основном приходятся на Ирак и Афганистан, где у джихадистов еще сохранились свои силы. Ножевые нападения в Марселе, Вестминстере и Эдмонтоне (Канада), автомобильные наезды в Нью-Йорке, Ницце, Барселоне, Огайо, Стокгольме и Лондоне, стрельба в Торонто, Париже и Орландо – так ИГИЛ заявляет о жертвах по всему миру. Действуя все по той же франчайзинговой схеме с хештегами, они мотивируют на совершение хаотичных, случайных нападений, создавая видимость глобальной сплоченности, направленности и общности.

Взаимодействующие по сети ультраправые – от гендерных троллей из активистов движения за права мужчин до сторонников господства белых – породили свою долю отчаянных «одиночек»: и в Соединенных Штатах их гораздо больше, чем джихадистов. По данным Антидиффамационной лиги, в период с 2008 по 2017 год, 71 % смертных случаев в результате индивидуальных терактов произошли по вине ультраправых. Нападения бывают как неорганизованными и примитивными в технологическом плане, такими как, например, наезд неонациста Джеймса Филдса на протестующих антифашистов в Шарлотсвилле, в результате которого погибла Хизер Хейер, так и тщательно спланированными и вооруженными, как, например, массовые расстрелы в мечети Квебека и синагоге «Древо жизни». В средствах массовой информации начали появляться заявления о том, что отчасти во всем виноват интернет. Квебекский стрелок Александр Биссоннетт, например, зачитывался расистскими статьями правого активиста Бена Шапиро и неофашиста Ричарда Спенсера. Роберт Бауэрс, открывший стрельбу в синагоге «Древо жизни» во время субботней службы, был активным участником обсуждений в социальной сети Gab, устроенной по принципу Twitter. Так называемый «почтовый террорист», который пытался взорвать Джорджа Сороса, Хилари Клинтон и Барака Обаму, ранее угрожал смертью пользователю Twitter. Модератор сети отказался предпринимать в отношении него какие-либо действия, объяснив свое решение тем, что твит не нарушал правил ресурса.

Напрямую или в индивидуальном порядке обвинять соцсети в деяниях этих убийц – значит уклоняться от сложной темы причин и следствий. Насколько повлияли тексты Бена Шапиро на действия Александра Биссоннетта, если он и так уже встал на путь убийцы и расиста? Оттого ли, что Роберт Бауэрс увидел что-то в Gab, он вдруг решил, что, расселяя беженцев, Общество помощи еврейским иммигрантам ввозит в страну «захватчиков», которые «убивают наш народ»? Каким образом это заставило его преступить черту и заявить: «Я не могу сидеть и смотреть, как убивают мой народ. Мне плевать, что вы думаете, я начинаю действовать»? На эти вопросы невозможно ответить. Контент, размещенный в социальных сетях, как и реклама, оказывает коллективное влияние: их задача – воздействовать на все население.

В какой-то степени мы работаем в темноте. Пока нет ни одного доминирующего ультраправого бренда или группировки, способной объединить и оформить эти нападения как часть глобального нарратива. Не существует правого центра притяжения, который мог бы привлечь толпу борцов-единомышленников: нет фашистского ответа движению «Оккупай». В большинстве случаев фашизм не смеет произносить свое имя. Фашистский террор «стохастичен», потому что фашизм до сих пор фрактален: вооруженный конфликт, потенциал СМИ, равно как и потенциал троллей из реальной жизни, еще не реализован. Сетевой фашизм XXI века только начинает набирать обороты.

Заключение

Все мы хотим писать

Письмо – преимущественно технология киборгов.

Донна Харауэй

Если бы кто знал, с каким нетерпением и занудством я записываю свои Мысли, то ни на секунду не сомневался бы в том, что я не просто болен, а неспособен излечиться от всеобщего недуга этой писательской эпохи.

Генри Мор. Объяснение великой тайны Божественного

1

Хронофаг – пожиратель времени. На корпусных часах Кембриджа восседает насекомообразное чудище, которое механически вращает колесо и щелкает челюстям, пожирая секунды. Каждый час цепь падает в небольшой деревянный гроб, находящийся позади часов.

Индустрия, которая монетизирует «время, проведенное с устройством» – это хронофаг иного порядка, где тиканье часов сменили щелчки клавиш или касания пальцами экрана. Социальная машина, которая организует и измеряет наше скудное внимание, присваивая числовое значение каждому прокручиванию, паузе, удару по клавише и клику. Клиническая смерть, секундами отмеряющая свое приближение.

Само время превращается в товар, хоть и распределяется очень неравномерно. Каждый раз, упоминая среднюю продолжительность жизни, мы берем в скобки миры, где царят разбои и грабежи, столетия колониальной и классовой истории, которая говорит о том, что не у всех жителей планеты равные жизненные возможности. Общее у нас только одно – время, которое так скоротечно. Есть лишь столько-то часов в сутках, столько-то дней в году и столько-то лет в жизни. Мифический «средний» человек на планете живет семьдесят лет, или около шестисот тысяч часов. Четыреста тысяч из них он бодрствует.

Если жизнь – это то, чем мы занимаемся, то экранное время, время просмотров и время, проведенное с устройством – это способ количественной оценки жизни, которую социальная индустрия и родственные ей сферы развлечения и новостей потребляют как сырьевой материал. Распространение смартфонов ускорило процесс колонизации жизней этими отраслями, которые живут за счет нашего внимания. Они заполняют временные пустоты, когда мы работаем, едим, ходим в туалет, общаемся и находимся в дороге, и постепенно увеличивают свою долю.

Год от года Щебечущая машина отнимает как у отдельных людей, так и в совокупности, все больше и больше времени. Среднестатистический интернет-пользователь проводит 135 минут в день в социальных сетях. За жизнь, если распределить это время равномерно, на это занятие уйдет 50 000 часов. По самым скромным подсчетам портала Statista, в период с 2010 по 2020 год количество пользователи соцсетей утроится – с примерно одного миллиарда до трех миллиардов. Все это происходит в условиях, когда человек все больше времени проводит у экрана, еще больше ситуацию усугубляют компьютеризированные рабочие места. Американцы, например, взаимодействуют с экранами по 11 часов в день, то есть большая часть их осознанной реальности есть симулякр. Такие цифры, хотя и с большой оговоркой, говорят о масштабах явления, о количестве принимаемых решений.

Зависимость – выбор каждого, но иногда она настигает нас незаметно. Никто сознательно не стремится посвятить свою жизнь машине, стать аддиктом. Ее право вето на все другие возможные интересы в своей совокупности осуществляется через каждый, казалось бы, свободный выбор пользователя. Мы все больше и больше погружаемся в мертвую зону, лента, словно маятник, вводит нас в транс. Тем, как машина-хронофаг бьется за наше внимание, она напоминает демона акедии, как называли его в восточном христианстве. Акедия – предшественница современного понятия меланхолии, этот термин употребляли в монастырях (этих древних пишущих машинах) для описания состояния печали и уныния верующих. В переводе с греческого «акедия» значит «безразличие». В западном христианстве это понятие, распространенное Евагрием Понтийским, описывало пренебрежительное отношение к собственной жизни, апатию, духовную летаргию. Такое состояние заставляло человека жаждать отвлечения и ежеминутной новизны, вытаскивало из него мелкие ненависти и желания. Оно уничтожало в человеке интерес к осмысленной жизни, превращая его в надоедливый зуд. В конце концов происходило обесчеловечивание, терялся смысл жизни, наступала духовная смерть.

Подобное описание жизненных трудностей, свойственное христианскому учению о духах, чревато паранойей. Здесь не столько «все они что-то замышляют против меня», сколько «зло – это то, что происходит со мной, а не то, чем я занимаюсь». Как и в случае с теориями заговора, такой подход – это перенос зла на нечто внешнее. В конечном счете, платформы не только не демоны, они делают из этого настоящее шоу. «Не причиняй зла» (англ. Don’t be Evil), – гласит девиз Google. Они не вызывают акедию, генерализированную депрессию и усталость, они лишь монетизируют это состояние. По крайней мере, не больше, чем фармацевтическая индустрия. Они предлагают нам решение, зависимость, которая усиливает и усугубляет акедию. Но, как и со всеми видами аддикции, мы уступаем по собственной воле и желанию. Мы ведь всего лишь остаемся на связи, всего лишь следим за происходящим, за новостями, за друзьями, за развлечениями. Влияет на человека не что иное, как то самое психотропное вещество, так называемые «переменные награды».

Учитывая, сколько времени отнимает у нас эта аддикция, мы вправе спросить, чем еще мы могли бы заниматься, от чего зависеть. Клиническая смерть часто заставляет нас поменять взгляды, посмотреть на свои микрорешения в контексте абсолютной ограниченности жизни. Она вызывает строгую принципиальность, противоположную акедии. Если бы нам оставалось жить всего год, и мы бы хотели действительно прожить этот год, то сколько времени мы бы уделили Щебечущей машине? Если бы у нас вдруг появилась «тяга к писательству», если бы мы чувствовали себя обязанными писать друг другу, смогли бы мы найти для этого лучшую площадку? И если бы рухнул киберутопизм, на что бы стала похожа утопия письма?

2

Тяжело переоценить масштабы тех перемен, через которые нам приходится проходить. Письмо консервативно в своей основе. Это обычная система знаков, которые необходимо сохранить таким образом, чтобы они оставались понятны. Как утверждает историк письма Барри Пуэлл, этот консерватизм поддерживается политической властью. Использование письма придает устойчивость языку, сдерживает его локальные изменения, создает впечатление однородности. Даже революционеры, как поведал нам Мао, ведут борьбу за преобразование систем письма.

Любопытно, что от этого сложнее разглядеть культурное и политическое влияние каждой конкретной технологии письма. Письмо – это технология, будь то папирус и тростниковая палочка, бумага и ручка, наборный шрифт или компьютер, материальность которой никогда не бывает нейтральной в отношении ее возможного использования. Но чем дольше она остается неизменной, тем меньше остается того, чему ее можно противопоставить. Вот уже 2500 лет на большей части земли преобладает алфавитное письмо. 600 лет господствует печать. Такая долговечность не позволяет заметить серьезное культурное влияние письменности на повседневную жизнь: понять, как материальные качества наших систем письма благоприятствуют одним оборотам речи и ставят под сомнение другие. Задача археологов и историков как раз и заключается в том, чтобы все это выяснить.

Цифровая революция последних десятилетий внезапно вызвала целую волну контрастов. Легкость ассоциативной связи с гипертекстом подчеркивает, насколько глубоко в печатную культуру проникло линейное письмо, а значит, и линейное мышление. Интернет позволяет в любой момент смонтировать или изменить контент, что в печатную эпоху было прерогативой культурных окраин: например, скрапбукинга или модернистской поэзии. Возможность общаться посредством письма в реальном времени возродила использование логографических и пиктографических элементов, таких, как смайлики, необходимых для эффективной передачи оттенков разговорной речи, включая регистр и экспрессию. Все это говорит о том, насколько надуманным было доминирование исключительно алфавитного письма, и о степени формальности и протокольности в оборотах речи, которых оно от нас требовало.

Формирующаяся экономика цифрового письма, которая заметно снизила затраты на воспроизводство, в корне изменила эффект масштаба, в соответствии с которым письменность представляла собой заметку, письмо, статью, эссе, роман, энциклопедию. Пара обычных предложений могут обладать огромной экономической отдачей, и это доказала история Snapchat, когда из-за единственного твита Кайли Дженнер стоимость компании упала на 1,3 миллиарда долларов. Это показывает нам, что принятые сегодня нормы пунктуации, рубрикации и графической формы букв – это наследие Нового времени, когда к книге, по словам Маршалла Маклюэна, стали относиться как к «первому однотипному и воспроизводимому товара, первому конвейеру и первой отрасли массового производства»[45]. Это также нарушает центрированные иерархии письма, где все тексты в конечном счете имеют связаны и узаконены единственным, священным текстом, таким, как Библия и конституция. В такой распределенной сети, как письмо, единого центра не существует.

Прежде всего, цифровая революция размывает социальные различия между читателем и писателем. Щебечущая машина соблазняет тем, что наделяет письмо дополнительными преимуществами. История грамотности – это также история репрессий и изоляции. Например, женщин в литературе, которые горят «как маяки» в литературе мужчин, как сказала Вирджиния Вулф в эссе «Своя комната», в то время как в жизни женщин «запирали, били и таскали за волосы»[46]. Рабов, которым запрещалось писать и которые втайне собирали средства, чтобы отправлять частные письма, или учились читать лишь для того, чтобы гореть в огне своей неволи. «Чем больше я читал, – писал в 1845 году Фредерик Дуглас, – тем больше росли во мне отвращение и ненависть к моим поработителям».

В феминистском рассказе Шарлотты Перкинс Гилман 1892 года «Желтые обои» мужчины отчаянно пытаются контролировать письмо. Главную героиню убеждают в том, что она больна от того, что пишет. Письмо разлагает ее мозг. Все эти болезненные фантазии. Это так не по-матерински. Это не подобает жене. Письмо – причина ее истерических припадков. На самом деле история рассказывает нам, что письмо для нее и болезнь, и единственная надежда на излечение. Это возвращение вытесненного. «То, что субъект не может сказать, – восклицает Лакан, – он буквально выкрикивает всем своим существом»[47]. Все, что она пишет, преисполнено смысла. Есть вещи, которые писательница сказать не может. И они выливаются из нее.

Поскольку мужчины, присутствующие в ее жизни, напуганные ее сексуальностью и возможным насилием, ее не слышат, главной героине Гилман приходится писать. Она нервно пишет и пишет, а когда писать ей не дают, ее одолевают скука, отчаяние и тревожные видения. Письмо и его отсутствие имеют деспотическую власть над ее жизнью, не меньшую, чем патриархи.

Мы вдруг стали писать больше, чем когда-либо. Наша «писательская» болезнь, письменный недуг отчасти показывает, как долго томилось в нас это страстное желание, пока цифровой переворот не произвел новую революцию во всеобщей грамотности. Умение писать от руки было привилегией избранных до тех пор, пока в конце XIX века не случился первый прорыв к всеобщей грамотности. Везде, где преподавали чистописание, его привязывали к социальному классу, полу и профессии: торговцы, юристы, женщины и мужчины высшего сословия учились писать в разных стилях. По внешнему виду, форме букв и расстоянию между ними читатель моментально понимал социальную значимость написанного. Даже в печатном слове возникла ассоциация буквенных форм с социальным статусом, и даже сегодня «популярные» газеты и листовки используют свои, отличные друг от друга шрифты. Письмо всегда отягощалось иерархиями значения и значимости.

Новая всеобщая грамотность отличается от своей предшественницы XIX века тем, что письмо стало повсеместным, а шрифты, предлагаемые компьютером, смартфоном, Щебечущей машиной, усредненными. Характерным показателем грамотности до появления интернета было чтение, теперь – письмо. На фоне падения доверия к старым СМИ, чьи коммерческие стратегии и политические пристрастия все больше и больше отдаляют их от приоритетов читателей, те, кто раньше был аудиторией, превратились в производителей. Мы продолжаем читать, но уже по-другому. Теперь мы читаем не в образовательных целях, а чтобы быть продуктивными: просматриваем и отсеиваем информацию из потока сообщений и уведомлений. И пока мы этим занимаемся, мы, так сказать, за своей же спиной заполняем цифровой протокол. Практика компьютеризированного рабочего места перетекает в практику Щебечущей машины.

Таким образом, наши проблемы не похожи на проблемы XIX века, когда распространение письма зачастую имело оттенок социального бунта, потому что женщины, рабы и рабочие писали против воли и желания своих хозяев и начальства. И хотя до сих пор существуют режимы, институты и люди, которые хотят нас заткнуть, власть пока все же старается заставить нас говорить, пытаясь вытянуть из нас признания, показания и крики души. Если бы героиня Гилман жила в наше время, она бы столкнулась не с самоуверенным авторитетом докторов и мужей, а оказалась бы в окружении толпы жаждущих онлайн-патриархов, гендерных троллей, не столь уверенных в себе, но столь же напуганных тем, что она может рассказать. А еще она столкнулась бы с даже более анонимной, полуоккультной силой, которая бы извлекала ее письмо – с Щебечущей машиной.

Старая история, когда сдерживают жизненно важную истину, а она всеми силами требует, чтобы ее рассказали, – не совсем история Щебечущей машины. Если нам нечего написать или мы не знаем, что написать, машина подскажет. Всегда найдется повод, по которому можно высказать свое мнение. Агностицизм машины по отношению к контенту означает, что иногда мы можем нарушить несправедливое молчание: от #MeToo до Black Lives Matter. Но даже в этом случае мы пишем по принуждению и участвуем в бесконечном производстве. В некотором смысле гиперпродуктивность машины может привести к появлению нового вида молчания. Очистительное воздействие письма, реагирующего на стимулы, может оказаться способом заполнить пустоту нескончаемой монетизируемой болтовней. Новая форма подавления, которая не оставляет места для важного. Как сказала Колетт Солер: «Кляп никто не вытаскивал, просто изменились условия».

Если сегодня мы хотим «свободы выражения», то больше недостаточно требовать снятия политических ограничений. Мы должны освободить выражение от бесконечного производства избыточной информации, а себя – от принуждения к труду. Мы должны прекратить работать и вновь научиться получать удовольствие от письма.

3

Все могло бы быть по-другому. До наступления киберутопизма на калифорнийской технологической арене киберутопизм царил на левом берегу Парижа. Еще до появления интернета французские хипстеры экспериментировали с онлайн-анонимностью, называя свой эксперимент «фейдингом», или «замиранием». Щебечущей машине предшествовала государственная, открытая для всех платформа, которая, на зависть Кремниевой долине, стояла на передовой коммуникационных технологий.

Ее называли Minitel, Médium Interactif par Numérisation d’Information Téléphonique: французский интернет avant la lettre[48], Но Minitel во многом отличался от интернета. В качестве терминала выступал небольшой, гладкий ящик с деревянной поверхностью, за откидывающейся клавиатурой скрывался экран. В основе лежал «Видеотекс», сервис, открывающий пользователям доступ к текстам и изображениям в формате, напоминающем компьютерный. Minitel работал по несколько иным технологическим принципам, нежели интернет, поэтому система имела некоторые ограничения. Arpanet, например, использовал распределенную сеть, а не централизованную информационную систему. Он применял пакетную коммутацию, когда сообщение разбивается на биты данных, распределяется по оптимальным маршрутам обработки запросов и повторно собирается в пункте назначения. Коммутация пакетов до сих пор используется в базовых протоколах интернета.

Выбор пал на эти системы в том числе и потому, что они зарекомендовали себя в военной сфере. Если верить красивому мифу о происхождении интернета, то фактически изобрел его Пол Бэран из корпорации RAND как средство связи для выживания в условиях ядерной войны. На самом же деле система Arpanet разрабатывалась отдельно, без непосредственного участия Бэрана. Однако в ней использовались поразительно похожие идеи, и Бэран был одним из главных изобретателей распределенной сети и метода коммутации пакетов. Идея, лежащая в основе «распределенной сети» письма, была озвучена в статье 1964 года и заключалась в том, что в случае ядерного удара система связи сохранится с большей вероятностью, если не будет централизованной. Для этого в сети необходимо было создать избыточный код. Как сказал Сэнди Болдуин, «чтобы распределенная сеть могла работать и после конца света, ее надо заполнить бесполезной информацией». Даже если на Земле не останется ни одного живого человека, боты продолжат посылать друг другу сообщения, майкрософтовский Тэй будет весело болтать на новых языках с Бобом и Алисой из Facebook.

Правительство Франции уделила этому вопросу пристальное внимание. Всего за несколько лет до запуска Arpanet в 1969 году страна вышла из НАТО и пыталась построить конкурентоспособную экономику. Она отчаянно старалась превзойти Британию и Германию, в первую очередь занявшись модернизацией своей экономики. Чтобы усовершенствовать систему телекоммуникаций, государство де Голля тратило немало средств на передовые научные исследования. В 1973 году инженеры Государственного института исследований в информатике и автоматике разработали сеть, способную конкурировать с Arpanet: CYCLADES. Она была основана на тех же принципах децентрализованной системы связи, а также применяла собственный вариант коммутации пакетов с использованием «датаграммы», которую изобрел Луи Пузен и которая серьезно повлияла на Arpanet. Первый терминал CYCLADES с телевизором и клавиатурой был представлен широкой общественности в 1974 году. Такая комбинация телефона и компьютера стала прототипом того, что позже, со всей официальной напыщенностью, назовут «телематикой».

Разработку этой системы поддержал государственный сектор. Жерар Тьери, генеральный директор управления связи Франции, подготовил проект по разработке системы «Телефон для всех», которая станет инфраструктурной основой для системы «Компьютеры для всех». Правительственный доклад 1978 года предусматривал «компьютеризацию общества» и государственные инвестиции, которые помогут приблизить будущее. В конечном счете внутренняя политика государства привела к краху CYCLADES. Департамент телекоммуникаций Франции, Postes, télégraphes et téléphones (PTT), разработал свою систему, Transpac. Вместо коммутации пакетов Transpac использовал коммутацию каналов. Метод коммутации каналов изобрели еще в 1878 году для обработки телефонных звонков с использованием непосредственной двухточечной связи на протяжении всего звонка. По настоянию PTT государство перестало финансировать CYCLADES, а система Transpac легла в основу нового сервиса на основе «Видеотекс», Minitel.

Впервые Mintel запустили в 1981 году в Велизи, соединив 2500 домов, с предоставлением экспериментального набора услуг. Чтобы мотивировать людей пользоваться устройством, для них была создана электронная телефонная картотека, позволяющая быстро и легко дозвониться до любого абонента. Сервис оказался достаточно успешным и к 1983 году начал работать на всей территории Франции. Терминалы выдавались бесплатно при содействии местных властей. Компания France Télécom проницательно предположила, что люди вряд ли будут что-то покупать, не зная наперед, что за услуги им предлагаются. Абонентской платы не было, счета выставлялись по принципу «играй сейчас, плати потом». К 1984 году в эксплуатацию вошли уже 531 000 терминалов. В середине 1990-х годов, когда только начинал появляться интернет, в стране было уже более шести с половиной миллионов аппаратов.

Minitel был открытой платформой, гарантом которой выступало государство, и в этом было преимущество данной сети. Любой мог предложить свои услуги или продвинуть идею. Для этого надо было лишь зарегистрироваться и вносить плату. Изначально враждебно настроенная пресса сменила гнев на милость, когда поняла, что может продавать свою продукцию через Minitel. Сеть предлагала следующие услуги: онлайн-шопинг, чаты, бронирование билетов, интерактивные игры, проверка банковских счетов и даже зачатки того, что сегодня мы называем «умным домом», а именно дистанционное управление регуляторами температурного режима и бытовой техникой.

Сформировалось новое изобразительное искусство онлайн. Зародился и неизбежный космополитический киберутопизм. «Я мечтаю о таком Минителе, – писал художник Бен Вотье, – который позволил бы отправить сообщение на французском, а в Томбукту его бы получили на банту, а в Байонне – на баскском». На левом берегу и среди общественных движений технологии завораживали и вызывали бурный энтузиазм. И для того была веская причина: общественные организации с самого начала доказали, что смогут обернуть технологии в свою пользу.

В конце 1986 года, например, организации общественных движений создали новый сервис Minitel: 36–15 Alter. В него вошли двадцать пять ассоциаций, представляющих интересы пациентов психиатрических больных, студентов-антирасистов, фермеров и других групп населения. Они вносили общую плату и получали коллективный доступ к общей информации. Вместе с движением «свободного радио» стало понятно, что старой односторонней системе связи приходит конец. Старые средства массовой информации владели силой гипнотического массового внушения, они свели свою аудиторию к пассивными получателям опосредованных сообщений. Философ Феликс Гваттари, участник 36–15 Alter, предвкушал исчезновение «элемента внушения» и наступление «постмедийной эры». «Машины информации, связи, интеллекта, искусства и культуры» можно было использовать повторно, как совместно, так и индивидуально.

В том же году, когда был запущен 36–15 Alter, для организации массовых протестов против реформирования университетской системы, предлагаемого министром образования Аленом Деваке, студенты использовали систему сообщений ежедневного левого издания Minitel «Либерасьон». Правительство планировало ужесточить условия отбора в университеты и сделать высшее образование платным. За несколько дней массовых протестов, в ходе которых полицейские убили одного из протестующих студентов, Малика Усекина, закон был отменен, а Деваке ушел в отставку. В 1988 году медсестры через сеть координировали забастовочные действия, направленные против сокращения расходов на здравоохранение, нехватки кадров и низких заработных плат. Во время забастовки они создали новый союз, La Coordination Nationale Infirmière, и, по словам социолога Даниэль Кергоат, использовали Minitel как «инструмент для преобразования социальной реальности». В Minitel они могли обсуждать ситуацию все вместе, делиться своими недовольствами, поддерживать в актуальном состоянии статус. Гваттари восторгало то, что медсестры «знали, как использовать Minitel для трансверсальной связи», чтобы обойти старые линии подразделения. Они могли «вести диалог» между разными врачами и разными областями. Они могли объединить «индивидуальные точки зрения и коллективное движение» и сделать так, чтобы «позиция меньшинства» была услышана.

Однако Minitel не был утопией левоцентристов. На самом деле он больше походил на агору, которую позже будут прославлять энтузиасты интернета. Помимо всего прочего это был еще и бесплатный рынок, поддерживаемый государством. Ввиду его открытости любой мог запросто воспользоваться им как для продажи сексуальных услуг, так и чтобы подстрекать к революции. Более того, активно развивающаяся онлайн-индустрия секса привлекала к себе самое большое внимание. Предприниматель в сфере телекоммуникаций Ксавье Ньель заработал на секс-услугах в Minitel целое состояние. По словам бывшего секс-работника Minitel, это была индустрия, которая требовала промышленных масштабов. Он, например, вынужден был работать с четырьмя терминалами, одновременно используя четыре разных (как правило, женских) образа, и как можно быстрее «обрабатывать» клиентов. Но сама инфраструктура не приносила никакой прибыли. Зарабатывать на кликах и просмотрах было невозможно, а значит, и не было технических причин для зависимости, появления знаменитостей, троллинга, а также регулярных вспышек, связанных с накопленными настроениями, что свойственно Щебечущей машине.

Кроме того, свою роль сыграла и территориальная ограниченность. Хотя у французских технологий была возможность выйти на мировой рынок. На мгновение Minitel удалось привлечь внимание калифорнийской технологической отрасли, ее культурных лидеров, энтузиастов, технических гениев и других заинтересованных лиц. В начале 1990-х, еще до запуска интернета, France Télécom обратилась к влиятельному на Западном побережье гуру Джону Коут, который популяризировал электронную доску объявлений The WELL. Коут удалось добиться внимания технологической отрасли, на руководство которой Minitel произвел хорошее впечатление. Система была введена и получила название 101 Online. Проблема заключалась в том, что из открытой платформы, «электронного места встречи», каким Minitel был во Франции, он превратился в сервис по предоставлению фирменных услуг, которыми богатые люди и так могли пользоваться благодаря CompuServe и AOL.

Но это не единственная причина краха Minitel. Его техническая база не совершенствовалась, он очень сильно зависел от телекоммуникационной инфраструктуры страны, так как использовал метод коммутации каналов. Minitel устарел и не мог конкурировать с World Wide Web. Допотопный сервис передачи видеосигнала не мог тягаться с силой гипертекста. Кроме того, France Télécom перестала бесплатно раздавать терминалы, и впервые за все время рост числа пользователей замедлился. Увидев глобальный потенциал интернета, Европейская комиссия рекомендовала ЕС взять калифорнийскую модель «свободного рынка» за основу для распространения интернета. France Télécom начала подключать сеть Minitel к глобальному интернету, но с появлением персональных компьютеров терминалы оказались не нужны, к тому же слишком ограничивали возможности. Распространение компьютерных технологий, а в скором времени – и мобильных телефонов, свело достижения Minitel практически на нет.

И все же, несмотря на все ограничения, привязанность к Minitel была настолько продолжительной, что он не мог просто взять и исчезнуть. Миллионы пользователей продолжали работать с этой устаревшей моделью télématique, и окончательно платформа закрылась лишь в 2012 году.

4

Легенда Кремниевой долины утверждает, что неудача Minitel крылась в дирижизме, излишнем вмешательстве государства. Однако, как говорит Жюльен Майлланд, и Minitel, и интернет – результат государственных инвестиций, частного капитала, процветающей культуры энтузиастов-любителей и экспертов, совершенствующих и проповедующих технологии.

И Minitel, и интернет доказывают, что существование «свободного рынка» без вмешательства и поддержки государства невозможно. А история интернета свидетельствует о том, что, когда мы полагаемся на частный сектор и его священный стереотип относительно «инноваций», это зачастую приводит к таким техническим новшествам, которые позволяют манипулировать, наблюдать и эксплуатировать.

Кремниевые гиганты, которые уклоняются от налогов, открывают оффшорные счета, монополизируют данные и вмешиваются в личную жизнь, пользуются мифом «свободного рынка» интернета, но скоротечный успех Minitel показывает, что возможны и другие пути, другие миры, другие платформы. Вопрос в том, что, учитывая, что нельзя повернуть историю вспять, каким образом мы можем реализовать эти возможности? Какой властью мы обладаем? Будучи пользователями, как оказалось, ничтожной. Мы лишены права голоса на платформах. Мы даже не клиенты. Мы бесплатные производители сырьевого материала. Если организоваться, мы могли бы отказаться от такой работы, совершить социально-медийный суицид. Но есть ли в нашем доступе другие платформы с аналогичным охватом?

Судьба минималистских альтернатив Facebook, типа Ello, доказывает, что пользователи оказываются перед дилеммой. Сервис Ello был запущен в 2014 году с венчурным фондом в полмиллиона долларов. Уникальность идеи была в том, что к пользователям не относились как к товару. «Вы не продукты», – провозглашала сеть. Большинство пользователей с сожалением возражали: «О, да, мы продукт». На ресурсе зарегистрировались более миллиона человека – не сказать, что мало, но громадина Facebook даже не пошатнулась. Любому конкуренту Facebook придется предложить нечто особенное, чтобы противостоять «аффекту пользователей», которые отдают предпочтение монополисту, не говоря уже об аддиктивной составляющей. Правда в том, что в сети Ello скучно – она не вызывает зависимость, не выглядит привлекательно, не провоцирует пользователей объединяться в группы и не подстрекает на бурную деятельность. Сложно представить, чтобы во время разговора или поездки в метро человек постоянно доставал смартфон и с воодушевлением запускал приложение Ello, чтобы проверить уведомления. В этом-то и вся проблема.

Интернет обладает демократическим потенциалом. Даже несмотря на то, что, по сути своей, это коммерциализированная система надзора и контроля, в ней все равно можно плыть против течения. Радикальные движения, начиная с Берни Сандерса в Соединенных Штатах и заканчивая Лейбористской партией Джереми Корбина, прибегают к проведению профессиональных кампаний в социальных сетях, чтобы обойти и свергнуть монополистов традиционных СМИ. Даже в Китайской народной республике распространение технологий онлайн-коммуникаций послужило толчком для создания новых сообществ, не поддающихся контролю государства и компаний. В то время как режим приспосабливает компьютеризацию и большие данные под нужды государственного надзора и дисциплинарной системы «социального доверия», рабочие через популярные в Китае социальные платформы QQ и Sina Weibo, аналоги Facebook и Twitter, организуют забастовки, обсуждают стратегии и сверяют требования.

Могут быть и другие способы борьбы с социальной индустрией за контроль над платформами социальных сетей. Лейбористская оппозиция Великобритании экспериментирует с идеей платформы общего пользования на базе BBC, одного из немногих брендов, чье мировое влияние, возможно, превышает влияние Facebook. Платформа, которой в некоторой степени управляют пользователи, которая не собирает данные и не лезет в личную жизнь в отличие от существующих социальных сетей, предлагает в рамках более широкой программы демократизировать средства массовой информации. Учитывая, что 40 миллионов самых влиятельных и активных пользователей Facebook проживают в Великобритании, успешный государственный конкурент Facebook и Google доставил бы немало неприятностей этим гигантам, как и рекламодателям, которые на них рассчитывают. Однако несмотря на все свои преимущества, сеть может столкнуться с теми же проблемами, что и ее коммерческие конкуренты: коллективная, усиленная культурными особенностями зависимость и вырабатываемое сетью самоусиляющееся поле внимания и удовлетворения.

Именно здесь становится понятно, что это история вовсе не о корпорациях и технологиях. Щебечущая машина, может быть, и ужастик, но в нем участвуем все мы, пользователи. Мы – часть машины, и мы находим в ней свое удовольствие, каким бы разрушительным оно ни было. Но такой ужастик возможен лишь в том обществе, которое беспрестанно производит эти самые ужасы. Мы подвержены зависимости от психотропных устройств только потому, что сами хотим, чтобы нашими эмоциями управляли, чтобы их вытягивали из нас посредством неумолимых стимулов. Мы только рады погрузиться в транс, попасть в мертвую зону, уйти от всего, что разочаровывает нас в мире живых. Токсичность Twitter только потому лишь приемлема, что кажется меньшим из зол. «Ни одну зависимость, – писал Фрэнсис Спаффорд, – не объяснить изучением наркотика. Наркотик не вызывал такой потребности. Экскурсия по пивоварне не объяснит, почему человек становится алкоголиком».

Избавление от зависимости, как утверждает нейробиолог Марк Льюис, – это уникальный процесс преобразования. Он требует творческого прыжка. Аддикт не просто резко завязывает или принимает какое-нибудь вещество-заменитель, а справляется с непреодолимой силой привычки. Речь идет не о единственном решении, как, например, в случае голосования или покупки, когда результат появляется незамедлительно. Это длительный процесс превращения в другого человека. Одному придется пройти курс интенсивной психотерапии, другому – научиться чему-то новому, а третьему поможет только религия. Вся прелесть нейропластичности, говорит Льюис, в том, что несмотря на отмирание мозговой ткани, когда поле внимания сокращает и урезает синапсы, как только человек справляется со своей зависимостью, отмершие ткани не только восстанавливаются, но еще и нарастают. Бывшие наркоманы не просто возвращают потерянное – как правило, они открывают в себе абсолютно новые и более выдающиеся способности. Учатся жить по-другому.

Вопрос в том, на что похоже это преображение? Как пробрести новые, хорошие привычки, как найти лучший способ писать друг другу? Если мы смогли вписаться в эту ситуацию, то как нам из нее выписаться?

5

Как могла бы выглядеть утопия письма? На этот вопрос нет и не может быть ответа. Если бы хоть кто-то знал, на что похожа утопия, она бы перестала быть утопией, а превратилась бы в нашу жизнь.

В буквальном смысле утопия значит – несуществующее место, то есть в лучшем случае утопии – это не установки, а воображаемые заглушки для человеческих желаний. В худшем, киберутопизм – это неолиберальная сублимация коммунализма 1960-х годов, которая отражает путешествие от хиппи Стюарта Бранда и его «Каталога всей земли» до журнала Wired. По словам Кевина Келли, ответственного редактора Wired, вся земля – это «глобальная, взаимосвязанная система технологий, которая вибрирует вокруг нас». В этой системе, которую он называет «техниумом», Келли, Бранду и их сподвижникам поют серенады венчурные капиталы, их превозносят в Давосе. Но для Келли все это имело более мистическое значение. Техниум – «на самом деле божественное явление, отражение Бога», – величественно сообщил он в интервью журналу Christianity Today. В своей книге Келли был более сдержан и отважился сказать лишь, что «если Бог существует, то изгиб свода техниума направлен прямо на него». Это в буквальном смысле придавало мировому триумфу Кремниевой долины священное значение.

В своем лучшем проявлении киберутопизм наслаждался несказанной возможностью. От прославления Мануэлем Кастельсом «креативной автономии» в интернете до эгалитарных «сообществ практиков» Клэя Ширки, киберутопизм приветствовал не столько желанное состояние завершения, сколько расширение новых горизонтов. Открытость и неопределенность сети, кажется, обеспечили возможность создания «образов жизни»[49]. как назвал их Джон Стюарт Милль. Это утопическая сторона либерализма. С этой точки зрения достоинство платформенной модели в том, что она позволит каждому писать настолько уникально, насколько он должен, и настолько причудливо, насколько он хочет.

Крах безосновательного киберутопизма, проявляющего недостаточно внимания по отношению к политической экономике платформенного капитализма и его патологий, вызвал контрутопическую реакцию. Она проявляется в изобилии статей под такими заголовками, как «Я ушел из соцсетей, и моя жизнь изменилась». Таких выступлений на конференциях TED, как выступление Кэла Ньюпорта на тему «Почему надо уходить из социальных сетей». Таких книг, как книга Джарона Ланье «Десять аргументов в пользу того, чтобы удалить свои аккаунты в соцсетях прямо сейчас». В этом же ряду стоят бесчисленные аналитические статьи о том, как бороться с «фейковыми новостями» и не дать российским троллям разрушить демократию. В последнее время богатые люди все чаще отказываются от социальных сетей, делегируя ведение своих аккаунтов профессионалам. И конечно же, сами создатели платформ никогда не увлекаются своими продуктами: воздержание от социальных сетей – это не недостаток бедных, а культурное отличие богатых.

«Мир без утопий, – пишет историк Энцо Траверсо, – постоянно оглядывается назад». Без утопий наши несбывшиеся желания начинают раздражать и дают обратную реакцию. Движение назад, несмотря на то что оно оспаривает неизбежность нашего уподобления Боргу, имеет обратную реакцию. Почему-то считается, что достаточно просто призвать к выходу остальных. И эта фантазия поддерживается иллюзией о том, что с частым обращением к иррациональности толпы, паранойе, нигилизму и садизму, которые характерны для социальной индустрии, можно справиться, просто «сделав шаг назад». Как будто корни этого феномена не ушли вглубь, а лежат на поверхности.

Эту позицию ошибочно высмеивают как неолуддистсткую. Сегодня достоверно известно, что история представила луддитов в ложном свете, а их борьбу против эксплуатации и увольнений несправедливо описывают как технофобию. Они не были против машин, они умели ими пользоваться. Их утопия, какой бы они ни была, являла собой не доиндустриальную Аркадию, а зарождающуюся социалистическую, где машины подвластны рабочим, а не рабочие – машинам. Они ломали инструменты, чтобы избавиться от появляющейся социальной машины, которая относилась к ним, как к расходному материалу производственного процесса.

Луддиты к тому же были прекрасными троллями. Они, как и уничтоженное несколькими годами позже движение в Патерлоо, были прототипом классового восстания, только провели они его с огромным размахом. Само название «луддиты» происходит от имени вымышленного предводителя, Неда Лудда, который был плодом легенд и фантазий, но британские власти его боялись, а тайные агенты искали доказательства его существования. Мятежники решили, что мистер Лудд живет в Шервудском лесу, где жил не менее легендарный Робин Гуд, и писали письма на адрес «Шервудский лес, офис Неда Лудда». Они наряжались и маршировали как «жены генерала Лудда».

В XXI веке луддизм – это вполне аргументированная позиция, на самом деле, даже востребованная. Но как это будет выглядеть? Вряд ли можно разбить машину. Она слишком рассредоточилась по всему миру. К тому же, многое из того, что мы сегодня называем инструментами, абстрактно: нельзя «разбить» кнопку «Нравится». Более того, наша непосредственная проблема с Щебечущей машиной не в том, что она лишает нас работы, а в том, что бесплатно использует наш труд и продает нас как продукт. Она дает нам игровые задания в стиле казино: стоит в авангарде геймификации капитализма. И если мы совершим лишь массовый цифровой суицид, уничтожив тем самым социальные сети, то СМИ объединятся с развлекательной индустрией и с помощью венчурного капитала возобновят все с новой, еще большей силой. Нет, этого недостаточно. Мы должны освободиться от этих оков, пока не поздно. Мы должны освободить свое время и энергию и использовать их в лучших целях. Нам нужно нечто, чего мы будем жаждать, чтобы придумать более грандиозный план побега. Нам нужна «интеркалярная вспышка» поэта-католика Шарля Пеги, разрушающий момент в наших повседневных привычках, через который мы избавимся не только от Щебечущей машины, но и от ненужной ноши страданий, которую она так успешно монетизирует.

Киберпространство – это пространство творения, место для исследований и грез. Греза – это мечта, а мечта – это воображаемое исполнение желаний, сиюминутное удовольствие от частичного удовлетворения. Это нечто, к чему надо с осторожностью относиться оптимистично. Если желания, в противовес нужде или инстинктам, свойственны человеку, значит, ему свойственна и способность удовлетворять свои желания не напрямую, через фантазию. Действительно, раз большинство желаний невозможно удовлетворить иным способом, то грезы становятся важной составляющей счастливой жизни. Социальная индустрия украла у нас способность грезить, она использует методы игорной индустрии, чтобы вводить нас в управляемый транс и вести по дорогам, освещенным виртуальными наградами. И это не пустяк. Мы могли бы спросить, какие еще технологии позволяют грезить в современном мире, каким сейчас может быть неолуддистский подход.

У нас есть непреодолимое желание участвовать, реагировать, быть в курсе, все знать. Должна быть причина, чтобы отказаться от всего этого. Стихотворение Роберта Фроста 1916 года «Выбери себе звезду» рассказывает нам о сущности, которая одновременно и показывается, и прячется. Она появляется в далекой, туманной тьме, чтобы сказать лишь «Я горю». Даже если она и откроется перед нами, предполагает Фрост, часть ее все равно останется загадкой, иллюзией. Она просит нас не понимать, а оставаться на «определенной высоте». Он говорит, когда «толпа не знает, хвалить или винить, мы можем выбрать себе звезду», чтобы сберечь свой разум. И с этим можем сбежать – от горячих потоков информации, движения, бомбардировки, впечатлений, подверженности сообщениям, большего, чем когда-либо, апокалипсиса данных, откуда невозможно извлечь ничего разумного – в фиксированную точку неведения.

Что будет, если придерживаться стратегии «глупости» Делани, то есть принимать лишь столько информации, сколько можем дать сами? Что если быть не в курсе? Что если наши грезы так и останутся грезами? Что если, намеренно отказавшись от смартфонов, гулять по парку лишь с блокнотиком и красивой ручкой? Что если прийти в церковь и закрыть глаза? Что если разлечься на лужайке и ничего не делать? Вызовет ли кто-нибудь полицию?

Благодарности

Эта книга была написана в почти монашеском уединении. И все же мне вряд ли бы удалось ее окончить без посторонней помощи, и ее значание сложно переоценить.

Прежде всего я бы хотел особо поблагодарить Чайну Мьевиля и Давинию Гамильтон, которые с большим вниманием прочли мои черновики, сделали кучу замечаний и подкинули немало идей. Также спасибо Рози Уоррен за ее глубокомысленные комментарии. Много нового я узнал из разговоров с Сэмом Криссом, который неплохо знаком с Щебечущей машиной.

Хочу также выразить огромную благодарность Сюзи Никлин за то, что разглядела в этой книге потенциал, моему агенту Каролине Саттон за поддержку и редактору Элле Вакатама Олфрей за ее проницательные наставления. И спасибо всем сотрудникам издательства The Indigo Press и литературного агентства Curtis Brown за их терпеливую помощь.

Об авторе

Ричард Сеймур – писатель, телеведущий и автор многочисленных работ о политике, включая книги «Либеральная защита убийства» (The Liberal Defence of Murder (Verso, 2008)), «Против строгих мер» (Against Austerity (Pluto, 2014)) и «Корбин: странное возрождение радикальной политики» (Corbyn: The Strange Rebirth of Radical Politics (Verso, 2016)). Его статьи можно прочитать в Guardian, Jacobin, London Review of Books, New York Times и Prospect. Ричард Сеймур живет в Лондоне.

Библиография

Введение

Технология, как говорил историк Мелвин Кранцберг. . Melvin Kranzberg, ‘Technology and History: “Kranzberg’s Laws”’, Technology and Culture, Vol. 27, No. 3 (Jul., 1986), pp. 544–560.

Глава первая

Музей современного искусства в Нью-Йорке объясняет это так: Paul Klee, Twittering Machine (Die Zwitscher-Maschine) 1922, MoMA: https://www.moma.org/collection/works/37347.

Томас Мор удивлялся. . Цитата приводится в первом томе «Капитала» Карла Маркса, Karl Marx, Capital, Volume I: A Critique of Political Economy, Dover Publications, Inc: Mineola, NY:, 2011, p. 761.

Сначала, как говорит историк Уоррен Чаппелл. . Warren Chappell & Robert Bringhurst, A Short History of the Printed World, Hartley & Marks: Point Roberts, WA, 1999, pp. 9–10.

Без печатного капитализма. . Benedict Anderson, Imagined Communities: Reflections on the Origin and Spread of Nationalism, Verso: London and New York, 2006.

Это своего рода форма пропаганды. . Чтобы описать, как работают подобные фразы, Маркус Гилрой-Вэр проницательно заимствует понятие «мгновенной пропаганды» Тодда Гитлина. Marcus Gilroy-Ware, Filling the Void: Emotion, Capitalism and Social Media, Repeater Books: London, 2017, Kindle loc. 288.

По утверждению Уильяма Дэвиса. . William Davies, ‘Neoliberalism and the revenge of the “social”’, openDemocracy, 16 July 2013.

Наши жизни превратились. . Shoshana Zuboff, ‘Big Other: surveillance capitalism and the prospects of an information civilisation’, Journal of Information Technology, 2015, No 30, pp. 75–89.

. . словно ящик Скиннера. . B. F. Skinner, The Behavior of Organisms: An Experimental Analysis, B. F. Skinner Foundation: Cambridge, MA, 1991.

По словам бывшего главного редактора. . Chris Anderson, ‘The End of Theory: The Data Deluge Makes The Scientific Method Obsolete’, Wired, 23 June 2008.

Нам больше не надо верить. . F. A. Hayek, The American Economic Review, Vol. 35, No. 4. (Sep., 1945), pp. 519–530.

Оценка использования социальных платформ очень разнится, но. . Hayley Tsukayama, ‘Teens spend nearly nine hours every day consuming media’, Washington Post, 9 November 2015.

А сколько из нас берется за телефон. . Deloitte, ‘Global mobile consumer trends’, 2nd edition, 2017 <www2.deloitte.com>.

. . от насилия, эротики, анимированных фантазий, предназначенных для детей. . James Bridle, ‘Something is wrong on the internet’, Medium.com, 6 November 2017.

Это «современная вычислительная машина». . Jacques Lacan, ‘Seminar on “The Purloined Letter” ’, in Écrits: The First Complete Edition in English, W. W. Norton & Company: New York, 2006, p. 45. О кибернетических истоках мышления Лакана см. Lydia H. Liu, The Freudian Robot: Digital Media and the Future of the Unconscious, University of Chicago Press: Chicago, MI, 2011, Chapter Four.

Он обвиняет «кратковременные, дофамин-зависимые петли обратной связи» социальных сетей. . Julie Carrie Wong, ‘Former Facebook executive: social media is ripping society apart’, Guardian, 12 December 2017; Alex Hern, ‘ “Never get high on your own supply” – why social media bosses don’t use social media’, Guardian, 23 January 2018.

Шон Паркер, хакер-миллиардер из Виргинии. . Thuy Ong, ‘Sean Parker on Facebook: “God only knows what it’s doing to our children’s brains” ’, The Verge, 9 November 2017; Olivia Solon, ‘Ex-Facebook president Sean Parker: site made to exploit human “vulnerability” ’, Guardian, 9 November 2017.

Еще один бывший консультант Twitter и руководитель Facebook. . Antonio García-Martínez, ‘I’m an ex-Facebook exec: don’t believe what they tell you about ads’, Guardian, 2 May 2017.

Как выражается гуру Кремниевой долины Джарон Ланье. . Jaron Lanier, You Are Not a Gadget: A Manifesto, Alfred A. Knopf: New York, 2010, p. 11.

Мы бы наслаждались «творческой автономией». . Manuel Castells, Communication Power, Oxford University Press: Oxford, 2009.

Внезапно бы собрались массы. . Michael Hardt & Antonio Negri, Multitude: War and Democracy in the Age of Empire, Penguin Books: New York, 2004.

Исследование, проведенное в 2015 году. . Eric P. S. Baumer, Shion Guha, Emily Quan, David Mimno, and Geri Gay, ‘Missing Photos, Suffering Withdrawal, or Finding Freedom? How Experiences of Social Media Non-Use Influence the Likelihood of Reversion’, Social Media and Society, 2015.

Для тех, кто переживает за свое «я». . Mike Elgan, ‘Social media addiction is a bigger problem than you think’, CIO, 14 December 2015.

. . напоминает «геймификацию капитализма». . Byung-Chul Han, Psychopolitics: Neoliberalism and New Technologies of Power, Verso: London and New York, 2017.

Даже крысы Скиннера не были крысами Скиннера. . Bruce K Alexander, ‘Addiction: The View from Rat Park’, 2010 www.brucekalexander.com.

Исследование социальных медиа, проведенное Маркусом Гилрой‐Вэром. . Marcus Gilroy-Ware, Filling the Void: Emotion, Capitalism and Social Media, Repeater Books: London, 2017.

. . наш аватар – это своего рода «виртуальный зуб». . Hans Bellmer, Little Anatomy of the Physical Unconscious, or The Anatomy of the Image, Dominion: Waterbury Centre, VT, 2004, p. 5.

Глобальное состояние депрессии. . Laura Entis, ‘Depression is Now the World’s Most Widespread Illness’, Fortune, 30 March 2017.

В Facebook на Стивена Раддерхама напала. . Steve White, ‘Steven Rudderham: Dad falsely accused of being paedophile on Facebook found hanged’, Mirror, 24 May 2013; Keith Kendrick, ‘Dad “Driven to Suicide” by Facebook Trolls Over False Paedophile Claims’, Huffington Post, 14 August 2014.

. . Чад Леско из г. Талидо, шт. Огайо. . Camille Dodero, ‘Viral Facebook Post Alleges Man Is a Wanted Rapist, But He’s Not’, Gawker, 24 May 2013.

На Гарнета Форда из Ванкувера и Триз Джеффриза из Филадельфии. . Doug Ward, ‘Man wrongly accused through social media of Surrey homicide’, Vancouver Sun, 12 October 2011; Jessica Hopper, ‘Wrong Man Shown in Wanted Photo for Philadelphia “Kensington Strangler’’ ’, ABC News, 21 December 2010; Stephanie Farr, ‘Wrong Man Shown in Wanted Photo for Philadelphia “Kensington Strangler’’’, Philadelphia Inquirer, 21 December 2010.

В 2006 году покончил с собой тринадцатилетний мальчик Митчелл Хендерсон. Mattathias Schwartz, ‘The Trolls Among Us’, New York Times, 3 August 2008; Whitney Phillips, ‘This Is Why We Can’t Have Nice Things: Mapping the Relationship between Online Trolling and Mainstream Culture’, MIT Press: Cambridge, MA, 2015, pp. 28–30.

. . одиннадцатилетний мальчик из Теннеси, Китон Джонс. . ‘How is a bullied child like “Milkshake Duck”?’, BBC Trending, 17 December 2017; Joanna Williams, ‘Poor bullied Keaton Jones has become a Milkshake Duck, the latest viral victim of fake celebrity compassion’, Daily Telegraph, 12 December 2017.

Ашанти Дэвис, над которой, по словам родителей. . Doug Criss & Laura Diaz-Zuniga, ‘Parents say 10-year-old daughter killed herself because of bullying’, CNN, 2 December 2017.

. . приручить их с помощью «нормы права». . См. Martha Nussbaum, Anger and Forgiveness: Resentment, Generosity, and Justice, Oxford University Press: New York, 2016.

. . деятельность либерального государства. . См. Corey Robin, Fear: The History of a Political Idea, Oxford University Press: New York, 2006.

Спектакль. . Guy Debord, Society of the Spectacle, Rebel Press: London, 2014.

Обо одном из таких рассказывает. . Nick Cohen, ‘ “Twitter joke” case only went ahead at insistence of DPP’, Observer, 28 July 2012; Owen Bowcott, ‘Twitter joke trial became confrontation with judicial establishment’, Guardian, 27 July 2012.

Не такой известный. . ‘Azhar Ahmed sentenced over Facebook soldier deaths slur’, BBC News, 9 October 2012.

Именно это случилось. . Taylor McGraa, ‘Exclusive: Bahar Mustafa Speaks to VICE After the Police Drop “#KillAllWhiteMen’ Charges”, Vice, 3 November 2015; Charlie Brinkhurst-Cuff, ‘I’m glad the CPS saw Bahar Mustafa’s #killallwhitemen tweet in context’, Guardian, 5 November 2015.

Планомерно тролли ищут то. . См. Whitney Phillips, This is Why We Can’t Have Nice Things: Mapping the Relationship between Online Trolling and Mainstream Culture, MIT Press: Cambridge, MA: 2015.

Покончивший с собой писатель Марк Фишер. . Mark Fisher, ‘Exiting the Vampire Castle’, Open Democracy, 24 November 2013.

«Язык есть тайна. . Karen Armstrong, The Bible: A Biography, Atlantic Books: London, 2007, p. 1.

И будущий читатель сможет вдохнуть. . Seamus Heaney, ‘A Kite for Aibhin’, Human Chain, Faber & Faber: London, 2010.

Историк-религиовед. . David Frankfurter, ‘The Magic of Writing and the Writing of Magic: The Power of the Word in Egyptian and Greek Traditions’, Helios, Vol. 21, No. 2, 1994.

Американский лингвист польского происхождения. . I. J. Gelb, A Study of Writing, University of Chicago Press: Chicago & London, 1952.

По словам разработчика программного обеспечения. . Joel Spolsky, ‘The Law of Leaky Abstractions’, Joel on Software, 11 December 2002.

Но также это значит замкнуть. . Louis R Ormont, ‘Cultivating the Observing Ego in the Group Setting’, International Journal of Group Psychotherapy, Vol. 45, No. 4, 1995.

Джонатан Беллер, теоретик кино, утверждает. . Jonathan Beller, The Cinematic Mode of Production: Attention Economy and the Society of the Spectacle, Dartmouth College Press: Hanover, NH, 2006.

Глава вторая

. . «ярких звоночков псевдоудовольствия». . Paul Lewis, ‘ “Our minds can be hijacked”: the tech insiders who fear a smartphone dystopia’, Guardian, 6 October 2017.

Леа Перлман была пользователем. Victor Luckerson, ‘The Rise of the Like Economy’, The Ringer, 15 February 2017; Julian Morgans, ‘The Inventor of the “Like” Button Wants You to Stop Worrying About Likes’, Vice, 6 July 2017.

Джони Айв, главный дизайнер Apple. . Mark Sullivan, ‘Jony Ive says “constant use” of iPhone is “misuse’’’, Fast Company, 6 October 2017.

Однако, если верить истории платформы, написанной Дэвидом Киркпатриком. . David Kirkpatrick, The Facebook Effect: The Inside Story of the Company That Is Connecting the World, Simon & Schuster: New York, 2011, p. 118.

Одна из первых пользовательниц. . Julia Carrie Wong, ‘I was one of Facebook’s first users. I shouldn’t have trusted Mark Zuckerberg’, Guardian, 17 April 2018.

В беседе со своим другом. . Josh Halliday, ‘Facebook: Mark Zuckerberg college messages reveal steely ambition’, Guardian, 18 May 2012.

Но один из первых основателей Twitter. . Nick Bilton, Hatching Twitter: A True Story of Money, Power, Friendship, and Betrayal, Penguin: New York, 2013, p. 152.

. . заявил он в интервью университетской газете. . Alan J. Tabak, ‘Hundreds Register for New Facebook Website’, The Harvard Crimson, 9 February 2004; см. также Tom Huddleston Jr., ‘Here’s how 19-year-old Mark Zuckerberg described “The Facebook” in his first TV interview’, CNBC, 17 April 2018.

В 2005 году. . David Kirkpatrick, The Facebook Effect: The Inside Story of the Company That is Connecting the World, Simon & Schuster: New York, 2011, p. 319.

Профессор социологии из Гарварда Николас Христакис. . Stephanie Rosenbloom, ‘On Facebook, Scholars Link Up With Data’, New York Times, 17 December 2007.

Однако Уильям Дейвис напоминает. . William Davies, The Happiness Industry, Verso: London and New York, 2015, pp. 241–243 and 253.

Вот вам пример. . Declan McCullagh, ‘Knifing the Baby’, Wired, 5 November 1998; Bruce Sterling, The Epic Struggle of the Internet of Things, Strelka Press: Moscow, 2014, Kindle Loc. 200.

Однако употребление наркотиков. . Bruce Alexander & Anton Schweighofer, ‘Defining “addiction”, Canadian Psychology Vol. 29, No. 2:151–162 April 1988.

Моделью для исследования. . Kimberly S Young, Caught in the Net: How to Recognise the Signs of Internet Addiction – and a Winning Strategy for Recovery, John Wiley & Sons: New York, 1998; посетите также сайт Центра поддержки интернет-зависимых, созданный Янг, <www.netaddiction.com>.

Президент-основатель Facebook. . Olivia Solon, ‘Ex-Facebook president Sean Parker: site made to exploit human “vulnerability’’’, Guardian, 9 November 2017.

По словам антрополога Наташи Дау Шулль. . Mattha Busby, ‘Social media copies gambling methods “to create psychological cravings’’’, Guardian, 8 May 2018; см. также Natasha Dow Schüll, Addiction by Design: Machine Gambling in Las Vegas, Princeton University Press: Princeton, NJ, 2014.

Нора Волкова. . Abigail Zuger, ‘A General in the Drug War’, New York Times, 13 June 2011.

Адам Альтер. . Adam Alter, Irresistible: The Rise of Addictive Technology and the Business of Keeping Us Hooked, Penguin: New York, 2017.

. . согласно исследованию, проведенному в 2013 году. . Joanna Stern, ‘Cellphone Users Check Phones 150x/Day and Other Internet Fun Facts’, ABC News, 29 May 2013.

Один из недавних опросов. . ‘1 in 10 of us check our smartphones during sex – seriously’, Daily Telegraph, 13 May 2016.

В своей книге. . Marc Lewis, The Biology of Desire: Why Addiction is Not a Disease, Scribe: London, 2015.

Знаменитая «Исповедь англичанина, употреблявшего опиум» Томаса Де Квинси. . Thomas De Quincey, Confessions of an English Opium-Eater and Other Writings, Oxford University Press: Oxford, 2013.

Когда католик, мистик. . Francis Thomson, ‘The Poppy’, Selected Poems of Francis Thomson, Amazon Edition.

Технология никогда. . Всесторонне этот вопрос рассмотрела психоаналитик Шерри Теркл. См. Alone Together: Why We Expect More From Technology and Less From Each Other, Basic Books: New York, 2011.

Именно так телекоммуникационная компания. . Эта реклама, известная как «Гимн» (англ. Anthem), широко цитируется. В изучении вопроса вам поможет статья Лизы Накамура – Lisa Nakamura, ‘ “Where Do You Want To Go Today?”: Cybernetic tourism, the Internet, and transnationality,’ in Nicolas Mirzoeff, The Visual Culture Reader, Routledge: London and New York, 2002.

Первая видеореклама Facebook. . К сожалению, этого рекламного ролика больше не существует. Но его хорошо описал Тим Надд: Tim Nudd, ‘Ad of the Day: Facebook’, Adweek, 4 October 2012.

Но, как замечает Брюс Стерлинг. . Брюса Стерлинга цитирует Вирджиния Хефферман в своей книге: Virginia Heffernan, Magic and Loss: The Internet as Art, Simon & Schuster: New York, 2017, p. 25.

То, что Брюс Александер называет. . Bruce Alexander, The Globalization of Addiction: A Study in Poverty of the Spirit, Oxford University Press: Oxford, 2011.

. . «равномерную бездистанционность». . Christopher Bollas, Meaning and Melancholia: Life in the Age of Bewilderment, Routledge: London and New York, 2018, p. 49.

. . мы выбираем машину. Исследование Шерри Теркл показало, что удивительно много людей предпочитают в качестве романтического или сексуального партнера робота, так как им сложно смириться с особенностями других людей. Sherry Turkle, Alone Together: Why We Expect More From Technology and Less From Each Other, Basic Books: New York, 2011.

. . резкий спад всех форм насилия. . Низкий уровень насилия связан со снижением преступности в целом, начиная с середины 1990-х годов. Некоторые доказательства можно найти в статье A. Tseloni, J. Mailley, G. Farrell, & N. Tilley, ‘Exploring the international decline in crime rates’, European Journal of Criminology, 7(5), 2010, pp. 375–394; а также в книге Jan van Dijk, A. Tseloni and G. Farrell, The International Crime Drop: New Directions in Research, Palgrave Macmillan, 2012. Несмотря на попытки увязать снижение уровня преступности с усовершенствованием систем охраны имущества или изменениями полицейских тактик, все это настолько устоялось и генерализировалось, что мы уклоняемся от подобного рода объяснений. Это свидетельствует о достижении более критической социальной черты.

. . сократились расходы населения на алкоголь и никотин. . Статьи на тему: ‘Under-25s turning their backs on alcohol, study suggests’, BBC News, 10 October 2018; Linda Ng Fat, Nicola Shelton and Noriko Cable, ‘Investigating the growing trend of non-drinking among young people; analysis of repeated cross-sectional surveys in England 2005–2015’, BMC Public Health, 18 (1), 2018; Sara Miller Llana, ‘Culture shift: What’s behind a decline in drinking worldwide’, Christian Science Monitor, 3 October 2018; Denis Campbell, ‘Number of smokers in England drops to all-time low’, Guardian, 20 September 2016; ‘Adult smoking habits in the UK: 2017’, Office for National Statistics, 3 July 2018; ‘Why young people are now less likely to smoke’, BBC News, 7 March 2017; Frank Newport, ‘Young People Adopt Vaping as Their Smoking Rate Plummets’, Gallup, 26 July 2018.

Психолог Джин Твенге проанализировала поведение американцев. . Jean Twenge, iGen – Why Today’s Super-Connected Kids Are Growing Up Less Rebellious, More Tolerant, Less Happy – And Completely Unprepared For Adulthood, Atria Books: New York, 2017.

И совсем не случайно. . Darian Leader, Hands: What We Do With Them – And Why, Penguin Random House: London, 2016, Kindle Loc. 686.

. . ‘«постдефицит». . одну из версий этой модной теории читайте в статье Jeremy Rifkin, ‘The Rise of Anti-Capitalism’, New York Times, 15 March 2014.

Однажды литературный критик Реймонд Уильямс. . Raymond Williams, Television: Technology and Cultural Form, Routledge: London and New York, 2003, pp. 19–21.

Психоаналитик Коллет Солер. . Colette Soler, Lacan: The Unconscious Revisited, Karnac Books: London, 2014, Kindle Loc. 3239.

Маркус Гилрой-Вэр сравнивает. . Marcus Gilroy-Ware, Filling the Void: Emotion, Capitalism and Social Media, Repeater Books: London, 2017, Kindle Loc. 610.

… правил, которые английский философ Томас Гоббс сравнил с «законами игры». Thomas Hobbes, Leviathan, Oxford University Press: Oxford and New York, 1998, p. 230.

Б.Ф. Скиннер был не только. . Daniel W. Bjork, ‘B. F. Skinner and the American Tradition: The Scientist as Social Inventor’, in Daniel W. Bjork, Laurence D. Smith and William R. Woodward, eds., B. F. Skinner and Behaviorism in American Culture, Lehigh University Press: London, 1996; Daniel N. Wiener, B. F. Skinner: Benign Anarchist, Allyn & Bacon: Boston, MA, 1996.

Гарвардские бихевиористы. . Kaya Tolon, ‘Future Studies: A New Social Science Rooted in Cold War Strategic Thinking’, in Mark Solovey and Hamilton Cravens, Cold War Social Science: Knowledge Production, Liberal Democracy, and Human Nature, Palgrave Macmillan: New York, 2012; см. также Robert L. Solso, Mind and Brain Sciences in the 21st Century, MIT Press: Cambridge, MA, 1999.

На удивление, программа оказалась успешной. . О проекте «Голубь» читайте C.V. Glines, ‘Top Secret WWII Bat and Bird Bomber Program’, Aviation History, May 2005; и James H. Capshew, ‘Engineering Behaviour: Project Pigeon, World War II, and the Conditioning of B. F. Skinner’, in Laurence D. Smith and William R. Woodward, eds., B. F. Skinner and Behaviorism in American Culture, Lehigh University Press: London, 1996.

В своей книге «Наука и человеческое поведение». . B. F. Skinner, Science and Human Behavior, The Free Press: New York, 2012.

Когда можно напрямую наблюдать за поведением. . Но в этом и загвоздка. Как утверждаем Уильям Дэвис, такой агностицизм может быть оправдан только тогда, когда агностик «стремится к безграничным возможностям контроля»[50]. William Davies, The Happiness Industry, Verso: London and New York, 2015, p. 254.

Впервые эта идеология была изложена. . B. F. Skinner, Walden Two, Hackett Publishing Company Inc.: Indianapolis, IN, 2005.

Им приходится отказываться и разочаровываться. . Подтверждение этим строкам можно найти в следующих книгах: Marshall Wise Alcorn Jr., Resistance to Learning: Overcoming the Desire Not to Know in Classroom Teaching, Palgrave Macmillan, 2013; K Daniel Cho, Psychopedagogy: Freud, Lacan, and the Psychoanalytic Theory of Education, Palgrave Macmillan, 2009; Stephen Appel, ed., Psychoanalysis and Pedagogy, Bergin & Garvey: Westport, CT, 1999.

Возможно, не случайно. . Byung-Chul Han, Saving Beauty, Polity Press: Cambridge, 2018.

В мире не так уже много реальных общин. . Richard Feallock and L. Keith Miller, ‘The Design and Evaluation of a Worksharing System for Experimental Group Living’, Journal of Applied Behavior Analysis, Vol. 9, No. 3, 1976, pp. 277–288; Kathleen Kinkade, A Walden Two Experiment: The first five years of Twin Oaks Community, William Morrow, 1973; Hilke Kuhlmann, Living Walden Two: B. F. Skinner’s Behaviorist Utopia and Experimental Communities, University of Illinois Press: Champaign, IL, 2010.

Такое убеждение. . Henry L. Roediger, ‘What Happened to Behaviorism’, Association for Psychological Science, 1 March 2004; Richard F. Thompson, ‘Behaviorism and Neuroscience’, Psychological Review, Vol. 101, No. 2, April 1994, pp. 259–65. Едва ли можно переоценить важность бихевиористских подходов в нейронауке и психологии. Особенно ощутимым стало влияние нейробиологии, так как именно в этой области в 1990-х годах ученые достигли небывалых успехов. Предпринимались интересные попытки объединять различные сферы науки, например, нейробиологию и психоанализ. Eric R. Kandel, Psychiatry, Psychoanalysis, and the New Biology of Mind, American Psychiatric Publishing, Inc.: Arlington, VA, 2005. Но более частым явлением оставался вводящий в заблуждение и идеологически заряженный редукционизм, в рамках которого социальные стереотипы получали мнимую научную обоснованность. См. Cordelia Fine, Delusions of Gender: The Real Science Behind Sex Differences, Icon Books, London: 2005. Более того, он, как правило, поддерживал стратегии власти, сводя поведение человека к поведению мозга, делая его тем самым более управляемым. См. Suparna Choudhury and Jan Slaby, eds., Critical Neuroscience: A Handbook of the Social and Cultural Contexts of Neuroscience, Wiley-Blackwell, Oxford: 2016; а также Nikolas Rose, Neuro: The New Brain Sciences and the Management of the Mind, Princeton University Press: Princeton, NJ, 2013.

Нир Эяль. . Nir Eyal, Hooked: How to Build Habit-Forming Products, Penguin: New York, 2004.

Поразительно, но. . Laura Entis, ‘How the “Hook Model” Can Turn Customers Into Addicts’, Fortune, 11 June 2017.

Мы – цифровые «рабы». . Jaron Lanier, You Are Not A Gadget: A Manifesto, Alfred A. Knopf: New York, 2010, p. 117; Bruce Sterling, The Epic Struggle of the Internet of Things, Strelka Press: Moscow, 2014, Kindle Loc. 32.

Каждый раз, вводя капчу. . Moshe Z. Marvit, ‘How Crowdworkers Became the Ghosts in the Digital Machine’, The Nation, 5 February 2014.

По словам Шошаны Зубофф, с точки зрения свободы. . Shoshana Zuboff, ‘Big Other: surveillance capitalism and the prospects of an information civilisation’, Journal of Information Technology, 2015, No. 30, pp. 75–89; Shoshana Zuboff, The Age of Surveillance Capitalism: The Fight for a Human Future at the New Frontier of Power, Profile Books, 2019.

Людвиг Бёрне. . Цитата приводится в книге Walter Benjamin, The Arcades Project, Harvard University Press: Cambridge, MA: 1999, p. 514.

Тристан Харрис. . Tristan Harris, ‘The Slot Machine in Your Pocket’, Der Spiegel, 27 July 2016.

Адам Альтер добавляет. . «Размещая фотографию, ссылку или обновление статуса, пользователи включаются в азартную игру»[51]. Adam Alter, Irresistible: The Rise of Addictive Technology and the Business of Keeping Us Hooked, Penguin: New York, 2017, p. 118; на Шулль ссылается Mattha Busby в статье ‘Social media copies gambling methods “to create psychological cravings”’, Guardian, 8 May 2018.

По словам Наташи Шулль, садясь за автомат. . Natasha Dow Schüll, Addiction by Design: Machine Gambling in Las Vegas, Princeton University Press: Princeton, NJ, 2014, pp. 18–32.

Некоторые заядлые игроки. . Natasha Dow Schüll, Addiction by Design: Machine Gambling in Las Vegas, Princeton University Press: Princeton, NJ, 2014, p. 33.

Как вспоминает бывший игрок. . Цитата из Jim Orford, An Unsafe Bet?: The Dangerous Rise of Gambling and the Debate We Should Be Having, Wiley-Blackwell: London, 2010, p. 58.

Шулль называет это «зоной». . Natasha Dow Schüll, Addiction by Design: Machine Gambling in Las Vegas, Princeton University Press: Princeton, NJ, 2014, p. 34.

Марк Льюис рассказывает. . Marc Lewis, Memoirs of An Addicted Brain: A Neuroscientist Examines His Former Life on Drugs, Public Affairs: New York, 2011, p. 295.

Единственный темпоральный ритм. . «Подобное опьянение зависит от специфической особенности игры, позволяющей соблюдать хладнокровие за счет того, что на первый план в быстрой последовательности выходят констелляции, которые… в каждом отдельном случае вызывают у игрока совершенно новую реакцию. Этот факт отражается в склонности игроков делать ставки в самый последний момент – в тот момент, когда возможен только рефлексивный ход». Walter Benjamin, The Arcades Project, Harvard University Press: Cambridge, MA, 1999, pp. 512–513.

. . подобное состояние транса весьма напоминает. . David Berry, Critical Theory and the Digital, Bloomsbury: New York, 2014, p. 80.

Несмотря на то, что в послевоенное время. . Jim Orford, An Unsafe Bet?: The Dangerous Rise of Gambling and the Debate We Should Be Having, Wiley-Blackwell: London, 2010, pp. 3–44.

Литературовед Беттина Кнапп. . Bettina L. Knapp, Gambling, Game and Psyche, SUNY Press: Abany, NY, 2000. Такое же отношение к азартной игре как к божественной или пророческой практике отражено в «Золотой ветви» Джеймса Джорджа Фрэзера. James George Frazer, The Golden Bough, Heritage Illustrated Publishing: New York, 2014.

Затем повторение. . Примеры этого весьма распространённого довода вы найдете у G F Koob, ‘Negative reinforcement in drug addiction: the darkness within’, Current Opinion in Neurobiology, 23(4), August 2013, pp. 559–63; Marc J Lewis, ‘Alcohol: mechanisms of addiction and reinforcement’, Advances in Alcohol and Substance Abuse, 9(1–2), 1990, pp. 47–66.

Исследование «интернет-зависимости». . Phil Reed, Michela Romano, Federica Re, Alessandra Roaro, Lisa A. Osborne, Caterina Viganò & Roberto Truzoli, ‘Differential physiological changes following internet exposure in higher and lower problematic internet users’, PLOS ONE, 25 May 2017.

По словам нейробиолога. . Robert Sapolsky, ‘Dopamine Jackpot! Sapolsky on the Science of Pleasure’, 2 March 2011, лекция доступна на <www.youtube.com>.

Дофамин, как говорит антрополог Хелен Фишер. . Helen Fisher, Anatomy of Love: A Natural History of Mating, Marriage, and Why We Stray, W. W. Norton & Company: New York and London, 2016, p. 95.

Психолог Стентон Пил. . Stanton Peele and Archie Brodsky, Love and Addiction, Broadrow Publications, New York, 2014.

Те, кому удалось отказаться. . Marc Lewis, The Biology of Desire: Why Addiction is Not a Disease, Scribe: London, 2015, p. 59.

И это позволяет предположить. . Jeffrey A Schaler, Addiction is a Choice, Open Court: Chicago & Lasalle, 2009, pp. xiii – xiv.

Он дробит наш день. . Adam Greenfield, Radical Technologies, Verso: London and New York, 2017, p. 36.

Такое абстрактное явление. . Идеология «облака» превосходно рассмотрена в книге Tung-hui Hu, A Prehistory of the Cloud, MIT Press: Cambridge, MA, 2015.

. . everyware. . Гринфилд писал о данной тенденции задолго до повсеместного распространения смартфонов и подобных устройств. Adam Greenfield, Everyware: The Dawning Age of Ubiquitous Computing, New Riders: Berkeley, CA, 2006.

. . «умный город» Кисайд. . Ava Kaufman, ‘Google’s “Smart City Of Surveillance” Faces New Resistance In Toronto’, The Intercept, 13 November 2018; Nancy Scola, ‘Google Is Building a City of the Future in Toronto. Would Anyone Want to Live There?’, Politico, July/August 2018.

Все это очень напоминает. . Gilles Deleuze, ‘Postscript on the Societies of Control’, October, Vol. 59 (Winter, 1992), pp. 3–7.

Как однажды написала Донна Харауэй. . «Почему наши тела должны заканчиваться кожей или включать в лучшем случае других существ, обтянутых кожей?» [52]Donna Haraway, A Cyborg Manifesto: Science, Technology and Socialist-Feminism in the Late Twentieth Century, University of Minnesota Press: Minneapolis, MN, 2016, p. 61.

Так что же будет, если. . Brian Rotman, Becoming Beside Ourselves: The Alphabet, Ghosts, and Distributed Human Being, Duke University Press: Raleigh, NC, 2008.

. . утверждает Лидия Лю. . Lydia H. Liu, The Freudian Robot: Digital Media and the Future of the Unconscious, University of Chicago Press: Chicago, MI, 2011, Kindle Loc. 227.

Наркоманы с улицы Хастингс. . Bruce Alexander, The Globalization of Addiction: A Study in Poverty of the Spirit, Oxford University Press: Oxford: 2011, Kindle Loc. 281.

И если ставка задает вопрос. . Rik Loose, The Subject of Addiction: Psychoanalysis and the Administration of Enjoyment, Karnac Books: London, 2002, p. 157.

Патрик Гаррат рассказал. . Patrick Garratt, ‘My Life as a Twitter Addict, and Why it’s More Difficult to Quit Than Drugs’, Huffington Post, 29 April 2012.

Зависимость от социальных сетей часто. . Джарон Ланье дал краткий анализ этого исследования в седьмой главе книги «Десять аргументов в пользу того, чтобы удалить свои аккаунты в соцсетях прямо сейчас», Jaron Lanier, Ten Arguments for Deleting Your Social Media Accounts Right Now, Penguin Random House: London, 2018. О связи с самоубийствами среди подростков см.: ‘Social media may play a role in the rise in teen suicides, study suggests’, CBS News, 14 November 2017; и J. M. Twenge, T. E. Joiner, M. L. Rogers & G. N. Martin, ‘Increases in Depressive Symptoms, Suicide-Related Outcomes, and Suicide Rates Among U.S. Adolescents After 2010 and Links to Increased New Media Screen Time’, Clinical Psychological Science, 6(1), 2018, pp. 3–17. О реакции Facebook см.: Sam Levin, ‘Facebook admits it poses mental health risk – but says using site more can help’, Guardian, 15 December 2017.

Подобные склонности к саморазрушению. . Allen Carr, The Easy Way to Stop Gambling: Take Control of Your Life, Arcturus, 2013. Увы, Аллен Карр не предлагает нам «легкого способа» избавления от зависимости от социальных сетей.

. . Мэри Бирд. . Mary Beard, ‘Of course one can’t condone. . ’, Twitter.com, 16 February 2018. Критику позиции Бирд читайте в статье Sita Balani, ‘Virtue and Violence’, Verso.com, 23 March 2018.

К концу дня, защищаясь, она. . Roisin O’Connor, ‘Mary Beard posts tearful picture of herself after defence of Oxfam aid workers provokes backlash’, Independent, 18 February 2018.

. . «кнутом и пряником». . Jaron Lanier, Ten Arguments for Deleting Your Social Media Accounts Right Now, Penguin Random House: London, 2018, p. 9.

. . Парацельсу. . См.: двенадцатая глава в книге Hugh Crone, Paracelsus: The Man Who Defied Medicine, The Albarello Press: Melbourne, 2004.

Как подчеркивает Рик Луз. . Rik Loose, The Subject of Addiction: Psychoanalysis and the Administration of Enjoyment, Karnac Books: London, 2002, p. 117.

На протяжении нашего пребывания. . На эту тему красиво говорит Вирджиния Хеффернан в первой главе своей книги: Virginia Heffernan, Magic and Loss: The Internet as Art, Simon & Schuster: New York, 2017.

По словам социолога Бенджамина Браттона. . Benjamin H. Bratton, The Stack: On Software and Sovereignty, Massachusetts Institute of Technology: Cambridge, MA, 2015, p. 47.

Чтобы обнаружить ее. . Sigmund Freud, ‘Beyond the Pleasure Principle’, in Complete Psychological Works Of Sigmund Freud, Vol. 18, Vintage Classics: London, 2001.

Глава третья

Осеан сказала им потерпеть еще чуть-чуть, и тогда они увидят, тогда всё поймут. Lilia Blaise and Benoît Morenne, ‘Suicide on Periscope Prompts French Officials to Open Inquiry’, New York Times, 11 May 2016; ‘Suicide sur Periscope: Océane “avait fait part de ses intentions suicidaires”’, L’Express, 13 May 2016; Jérémie Pham-Lê and Claire Hache, ‘Suicide d’Océane sur Periscope: “Elle m’avait dit que son ex avait abusé d’elle”’, L’Express, 12 May 2016. Rana Dasgupta, ‘Notes on a Sucide’, Granta 140: State of Mind, August 2017.

Естественно, он врежется в стену. . Lucy Williamson, ‘French Periscope death stirs social media safety fears’, BBC News, 13 May 2016.

В своей работе «Печаль и меланхолия» Фрейд. . Или как сказала Жаклин Роуз: ‘Все самоубийства убивают других людей’. Sigmund Freud, ‘Mourning and Melancholia’, in On Murder, Mourning and Melancholia, Penguin: London, 2005.

Когда человек лишает жизни себя, считает Лакан. . Jacques Lacan, Formations of the Unconscious: Book 5, The Seminar of Jacques Lacan, Polity Press: Cambridge, 2017, p. 228.

Рана Дасгупта, в своем ярком эссе на тему. . Dasgupta, ‘Notes on a Suicide’, Granta 140.

Теперь, отчасти благодаря классическим рассказам Кеннета Энгера о Голливуде. . Kenneth Anger, Hollywood Babylon: The Legendary Underground Classic of Hollywood’s Darkest and Best Kept Secrets, Bantam Doubleday Dell Publishing Group, 1983.

Исследования показали, что по сравнению с обычными людьми. . Dianna T. Kenny and Anthony Asher, ‘Life expectancy and cause of death in popular musicians’, Medical Problems of Performing Artists, 3(1), March 2016, pp. 37–44; David Lester, ‘Suicide in Eminent Persons’, Perceptual and Motor Skills, 87(1), 1998, pp. 90–90. Результаты исследований Кенни в основном касаются популярных музыкантов, но предполагают, что они в 3–7 раз чаще кончают жизнь самоубийством, чем обычные люди. Согласно исследованию Лестера, 3 % «выдающихся личностей» решаются на суицид, что значительно превышает уровень самоубийств серди общего населения – смертность от самоубийств во всем мире составляет 16 % на сто тысяч.

. . как называет нас медиа-критик Джей Розен. . Jay Rosen, ‘The People Formerly Known as the Audience’, PressThink (www.pressthink.org), 27 June 2006.

Еще до появления социальной индустрии Джонатан Крэри. . Jonathan Crary, Suspensions of Perception: Attention, Spectacle, and Modern Culture, MIT Press: Cambridge, MA, 2001.

Автовоспроизведение автоматически запускает. . Georges Abi-Heila, ‘Attention hacking is the epidemic of our generation’, UX Collective (www.uxdesign.cc), 1 March 2018.

Идеологическая сила наших взаимодействий. . Alfie Bown, The Playstation Dreamworld (Theory Redux), Polity Press: Cambridge, 2017.

Нейробиологи говорят, что мозг физически. . John Medina, Brain Rules: 12 Principles for Surviving and Thriving at Work, Home, and School, Pear Press: Seattle, WA, 2014; Eyal Ophir, Clifford Nass and Anthony D. Wagner, ‘Cognitive Control in Media Multitaskers’, Proceedings of the National Academy of Sciences, Vol. 106, No. 37, 2009, pp. 15583–15587.

И, однажды отвлекшись, можно потратить больше получаса. . Rachel Emma Silverman, ‘Workplace Distractions: Here’s Why You Won’t Finish This Article’, Wall Street Journal, 11 December 2012; Bob Sullivan and Hugh Thompson, ‘Brain, Interrupted’, New York Times, 5 May 2013; Существуют исследования, предполагающие, что отвлечения заставляют человека работать быстрее, но ценой нарастающего стресса. Gloria Mark, Daniel Gudith and Ulrich Klocke, ‘The Cost of Interrupted Work: More Speed and Stress’, Proceedings of the SIGCHI Conference on Human Factors in Computing Systems, Florence, Italy, 5–10 April 2008, pp. 107–10.

Психоаналитик Адам Филлипс. . См.: Adam Phillips, ‘On Vacancies of Attention’, Provoking Attention conference, Brown University, May 2017 (www.youtube.com); and ‘Forms of Inattention’, in On Balance, Penguin: London and New York, 2010.

. . по словам историка Дэниела Бурстина. . Daniel J. Boorstin, The Image: A Guide to Pseudo-events in America, Vintage Books: New York, 1992, p. 136.

Знаменитость, оторванная от любого контекста помимо себя. . Leo Braudy, The Frenzy of Renown: Fame and its History, Vintage Books, New York: 1986, p. 554.

По оценке Guardian, например, чтобы стать «микроинфлуенсером». . Leah McLaren, ‘What would you do if your teenager became an overnight Instagram sensation?’, Guardian, 22 July 2018; Emma Lunn, ‘Putting you in the picture: yes, you can earn a living on Instagram’, Guardian, 5 May 2017; Richard Godwin, ‘The rise of the nano-influencer: how brands are turning to common people’, Guardian, 14 November 2018.

У большинства людей не наберется. . Среднее число подписчиков/друзей в Facebook, Twitter и Instagram 155, 707 и 150 соответственно. Sarah Knapton, ‘Facebook users have 155 friends – but would trust just four in a crisis’, Daily Telegraph, 20 January 2016; ‘The Average Twitter User Now has 707 Followers’, KickFactory (www.kickfactory.com), 23 June 2016; ‘What Your Follower/Following Ratio Say About Your Instagram Account’, WorkMacro (www.workmacro.com), 12 March 2018.

Как, например, в 2016 году стала звездой интернета Мишель Добайн. . Mark Molloy, ‘Woman gives incredible interview after escaping house fire’, Daily Telegraph, 12 January 2016; Dave Schilling, ‘Viral video news memes bring fame – but still feel almost racist’, Guardian, 14 January 2016; Zeba Blay, ‘Why do we laugh at viral stars like Michelle Dobyne and Antoine Dodson?’, Huffington Post, 16 January 2016. Всесторонне этот случай рассмотрен в книге Crystal Abidin, Internet Celebrity: Understanding Fame Online, Emerald Publishing: Bingley, 2018, pp. 38–41.

Антрополог Гортензия Паудермейкер. . Hortense Powdermaker, Hollywood, the Dream Factory: An Anthropologist Looks at the Movie-Makers, Little Brown & Company: Boston, 2013, pp. 40–41, 93–8.

В 2015 году модель Instagram Эссена О’Нил. . Elle Hunt, ‘Essena O’Neill quits Instagram claiming social media “is not real life”’, Guardian, 3 November 2015; Madison Malone Kircher, ‘Where Are You, Essena O’Neill?’, New York, 4 November 2016.

Донна Фрейтас провела исследование среди молодых пользователей социальной индустрии. Donna Freitas, The Happiness Effect: How Social Media is Driving a Generation to Appear Perfect at Any Cost, Oxford University Press: New York, 2017, pp. 61–4.

Как говорит Крис Роджек. . Chris Rojek, Celebrity, Reaktion Books: London, 2001, p. 11.

То, на что мы «подсаживаемся». . Nadeem Badshah, ‘Hospital admissions for teenage girls who self-harm nearly double’, Guardian, 6 August 2018; Denis Campbell, ‘Stress and social media fuel mental health crisis among girls’, Guardian, 23 September 2017; J. M. Twenge, T. E. Joiner, M. L. Rogers and G. N. Martin, ‘Increases in Depressive Symptoms, Suicide-Related Outcomes, and Suicide Rates Among U.S. Adolescents After 2010 and Links to Increased New Media Screen Time’, Clinical Psychological Science, 6(1), 2018, pp. 3–17; ‘Media Use, Face-to-Face Communication, Media Multitasking, and Social Well-Being Among 8- to 12-Year-Old Girls’, Developmental Psychology, 48(2), March 2012, pp. 327–36; L. E. Sherman, A. A. Payton, L. M. Hernandez, P. M. Greenfield and M. Dapretto, ‘The Power of the Like in Adolescence: Effects of Peer Influence on Neural and Behavioral Responses to Social Media’, Psychological Science, 27(7), 2016, pp. 1027–1035. Бенджамин Фонг утверждает, что эти эффекты – хороший повод «завязать» для прогрессистов. Benjamin Y. Fong, ‘Log Off’, Jacobin, 29 November 2018. Скептический обзор таких анализов приводит в своей статье Tom Chivers, ‘The truth about the suspected link between social media and self-harm’, New Scientist, 6 August 2018. На тему тенденции сравнивать себя с теми, кто стоит выше нас на социальной лестнице, см.: Oliver James, Britain On the Couch: How keeping up with the Joneses has depressed us since 1950, Vermilion: Reading, 2010.

Как говорит Ален Эренберг. . Alain Ehrenberg, The Weariness of the Self: Diagnosing the History of Depression in the Contemporary Age, McGill-Queen’s University Press: Montreal and Kingston, 2010, p. 4.

Доходность социальной индустрии начала расти.. ‘Twitter’s revenue from 1st quarter 2011 to 3rd quarter 2018 (in million U.S. dollars)’, Statista, 2019 (www.statista.com); Первичное размещение акций Facebook состоялось в мае 2012 года, тогда рыночная стоимость компании достигла максимума и составила 104 миллиарда долларов США. См.: Warren Olney, ‘Facebook IPO: A Touchstone Cultural Moment for America?’, To the Point, KCRW.com, 17 May 2012.

Штази для поколения Angry Birds. . Stewart Lee’s Comedy Vehicle, BBC Two, Series 3, Episode One, доступно на www.youtube.com, 24 February 2014.

За годы «вторжения в личную жизнь людей». . Dan Sabbagh, ‘Paul McMullan lays bare newspaper dark arts at Leveson inquiry’, Guardian, 29 November 2011.

Морган был партнером Риса. . См.: Tom Watson and Martin Hickman, Dial M for Murdoch: News Corporation and the Corruption of Britain, Allen Lane: London, 2012; Nick Davies, Hack Attack: How the truth caught up with Rupert Murdoch, Vintage, London, 2015; и Alastair Morgan and Peter Jukes, Who Killed Daniel Morgan?: Britain’s Most Investigated Murder, Blink Publishing: London, 2017; Cahal Milno, Jonathan Brown and Matt Blake, ‘Beyond the law, private eyes who do the dirty work for journalists’, Independent, 13 July 2011.

В ходе досудебного разбирательства. . О делах Стронга и Льюиса читайте Peter Burden, News of the World?: Fake Sheikhs and Royal Trappings, Eye Books Ltd: London, 2009.

Набирающий обороты «синдром поклонения знаменитостям». . Randy A. Sansone and Lori A. Sansone, ‘“I’m Your Number One Fan” – A Clinical Look at Celebrity Worship’, Innovations in Clinical Neuroscience, 11(1–2), January/February 2014, pp. 39–43.

Газеты, которые зарабатывают на идеализме людей. . Примеры: Maya Salam, ‘Why “Radical Body” Live’ is Thriving on Instagram’, New York Times, 9 June 2017; Jess Commons, ‘15 incredible body positive people to follow on Instagram’, Evening Standard, 11 May 2017.

Традиционные звезды, которым лучше всего удается адаптироваться к новым условиям. . Alice Marwick and danah boyd, ‘To See and Be Seen: Celebrity Practice on Twitter’, Convergence: The International Journal of Research into New Media Technologies, 17(2), 2011, pp. 139–58; Alice Marwick, Status Update: Celebrity, Publicity, and Branding in the Social Media Age, Yale University Press: New Haven and London, 2013.

К 2015 году более одной десятой всех расходов. . Chris Horton, ‘Is Social Advertising Subverting Social Media Marketing?’, Business 2 Community (www.business2community.com), 2 May 2015.

Дело оказалось невероятно прибыльным. . Madeleine Berg, ‘Logan Paul May Have Been Dropped By YouTube, But He’ll Still Make Millions’, Forbes, 11 January 2018; Gavin Fernando, ‘How Logan Paul went from one of the world’s most famous YouTube stars to universally hated’, News.com.au, 3 November 2018.

Другой ютубер японо-американского происхождения. . Reina Scully, ‘I have a lot of intense feelings’, Twitter.com, 1 January 2018.

Будучи толковым предпринимателем. . James Vincent, ‘YouTuber Logan Paul apologizes for filming suicide victim, says “I didn’t do it for views”’, The Verge, 2 January 2018.

Двенадцатилетняя Кейтлин Николь Дэвис. . Shehab Khan, ‘Man dies after setting himself on fire during Facebook Live stream’, Independent, 15 May 2017; Travis M. Andrews, ‘Turkish man, 22, fatally shoots himself on Facebook Live’, Washington Post, 13 October 2016; Carol Marbin Miller and Audra D. S. Birch, ‘Before suicide by hanging, girl pleaded in vain for mom’s acceptance’, Miami Herald, 15 March 2017; Kristine Phillips, ‘A 12-year-old girl live-streamed her suicide. It took two weeks for Facebook to take the video down’, Washington Post, 27 January 2017.

На отчаянных лицах на пороге отчаянного поступка. . Béla Bálazs, Theory of the Film: Character and Growth of a New Art, Denis Dobson Ltd: London, 1952, pp. 62–3.

Что если конрадовский «демон извращенного вдохновения». . Joseph Conrad, The Secret Agent, in Joseph Conrad: The Dover Reader, Dover Publications, Inc.: Mineola, NY, 2014, p. 439.

Так например, в 2017 году молодая женщина из Огайо. . Rob Crilly, ‘Teenager accused of live-streaming rape got “caught up in the likes”’, Daily Telegraph, 18 April 2016; Tyler Kingkade, ‘Why Would Anyone Film A Rape And Not Try To Stop It?’, Huffington Post, 21 April 2016.

По словам обвинителя, Лонина заявила полиции. . Jill Bauer and Ronna Gradus, Hot Girls Wanted: Turned On, ‘Don’t Stop Filming’, Season One, Episode Six, Netflix, 2017.

Йозеф Фритцль, Тед Банди, Тимоти Маквей и Джеффри Дамер. . Эротическому интересу к Лониной предшествовало увлечение Амандой Нокс, которую осудили за убийство Мередит Керчер. Рейтинговая дневная передача The Wright Stuff на канале Channel 5 (Великобритания) провела дебаты под названием ‘Foxy Knoxy: Would Ya?’

Дэниел Бурстин называл славу состоянием. . Daniel J. Boorstin, The Image: A Guide to Pseudo-events in America, Vintage Books: New York, 1992, p. 136.

В том, на что обращают внимание другие, есть что-то зачаровывающее. . «Человек склонен обращать внимание на те объекты, чьи формы ему знакомы, словно зачарованный, он поддается влиянию внимания других». Yves Citton, The Ecology of Attention, Polity Press: Cambridge, 2017, p. 64.

. . легко воспроизводимые куски информации, или мемы. . Adam Clarke Estes, ‘A Guide to Facebook’s Announcements’, The Atlantic, 22 September 2011.

Самое простое решение – рассказать избитую историю о том, что происходит. . Philip Elmer-Dewitt, ‘On A Screen Near You’, Time, 24 June 2001.

Все платформы, начиная с My Space и заканчивая Snapchat. . Brad Stone, ‘New Scrutiny for Facebook Over Predators’, New York Times, 30 July 2007; Bobbie Johnson, ‘Wired hacker outs MySpace predators’, Guardian, 17 October 2006; Marion A. Walker, ‘MySpace removes over 90,000 sex offenders’, Associated Press, 23 February 2009.

Жалобы на нарциссизм – это почти всегда. . Kristin Dombek, The Selfishness of Others: An Essay on the Fear of Narcissism, Farrar, Straus & Giroux: New York, 2016.

Окрашенные моралью высказывания. . Elisha Maldonado, ‘“Am I ugly?” YouTube trend is disturbing’, New York Post, 27 October 2013.

Молодые люди «одержимы внешним шиком». . «Можете любить себя, в этом нет ничего плохого, – советуют Твенге и Кэмпбелл подросткам, – но не любите себя чрезмерно». Jean M. Twenge and W. Keith Campbell, The Narcissism Epidemic: Living in the Age of Entitlement, The Free Press: New York, 2009, p. 69.

Им вторят огромная библиотека научных публикаций. . Помимо Твенге и Кэмпбелл на тему общей одержимости также писали: Laura E. Buffardi and W. Keith Campbell, ‘Narcissism and Social Networking Web Sites’, Personality and Social Psychology Bulletin, 34(10), 2008, pp. 1303–1314; Christopher J. Carpenter, ‘Narcissism on Facebook: Self-promotional and anti-social behavior’, Personality and Individual Differences, Vol. 52, No. 4, March 2012, pp. 482–6; Andrew L. Mendelson and Zizi Papacharissi, ‘Look At Us: Collective Narcissism in College Student Facebook Photo Galleries’, in Zizi Papacharissi, ed., A Networked Self: Identity, Community and Culture on Social Network Sites, Routledge: London and New York, 2010; Soraya Mehdizadeh, ‘Self-Presentation 2.0: Narcissism and Self-Esteem on Facebook’, Cyberpsychology, Behavior, and Social Networking, Vol. 13, No. 4, 2010; Adam O’Sullivan and Zaheer Hussain, ‘An Exploratory Study of Facebook Intensity and its Links to Narcissism, Stress, and Self-esteem’, Journal of Addictive Behaviors, Therapy & Rehabilitation, 06 (01), 2017; Agata Blachnioa, Aneta Przepiorkaa and Patrycja Rudnicka, ‘Narcissism and self-esteem as predictors of dimensions of Facebook use’, Personality and Individual Differences, Vol. 90, February 2016, pp. 296–301.

Она сливает воедино нарциссизм. . См.: Кристофер Лэш о «нарциссизме зеркала» Christopher Lasch, The Culture of Narcissism: American Life in an Age of Diminishing Expectations, W. W. Norton & Company: New York, 1991.

И каждый из нас притворяется. . Если, как сказал Оливер Холмс, камера – это «зеркало с памятью», то мы в промышленных масштабах производим ложные воспоминания.

Они отрицают утешительную мысль. . Twenge and Campbell, The Narcissism Epidemic, pp. 65 and 71.

По мнению Зои Уильямс. . Zoe Williams, ‘Me! Me! Me! Are we living through a narcissism epidemic?’, Guardian, 2 March 2016.

Джефри Арнетт из университета Кларка. . Очень модные имплицитные ассоциативные тесты, которые они используют для демонстрации «бессознательного» благоговения со стороны своих испытуемых, были раскритикованы многими учеными. Не понятно, действительно ли эти тесты что-то измеряют, не говоря уже о бессознательном. Christian Jarrett, ‘Millennials are Narcissistic? The evidence is not so simple’, BBC News, 17 November 2017; Jeffrey Jensen Arnett, ‘The Evidence for Generation We and Against Generation Me’, Emerging Adulthood, 1(1), 2013, pp. 5–10; E. Wetzel, A. Brown, P. L. Hill, J. M. Chung, R. W. Robins and B. W. Roberts, ‘The Narcissism Epidemic Is Dead; Long Live the Narcissism Epidemic’, Psychological Science, 28(12), 2017, pp. 1833–1847; Samantha Stronge, Petar Milojev and Chris G. Sibley, ‘Are People Becoming More Entitled Over Time? Not in New Zealand’, Personality and Social Psychology Bulletin, 44(2), 2018, pp. 200–13.

Психиатры открыто спорят. . В 2017 году, при значительных разногласиях, Американская психиатрическая ассоциация отменила запрет на профессиональную деятельность членов, спекулирующих на психическом здоровье официальных лиц. Alessandra Potenza, ‘Commenting on Trump’s mental health is fine, psychiatry group says’, The Verge, 25 July 2017. В бестселлере, написанном тридцатью семью психиатрами, поставлет диагноз «патологический нарциссизм». Bandy X. Lee et al., The Dangerous Case of Donald Trump: 37 Psychiatrists and Mental Health Experts Assess a President, St Martin’s Press: New York, 2017; ведущий автор определения нарциссического расстройства личности, занесенного в DSM (рус. Диагностическое и статистическое руководство по психическим расстройствам) написал в New York Times, распекая своих коллег и отмечая, что они не могут делать подобных заявлений, так как не владеют достаточного информацией. Allen Frances, ‘An Eminent Psychiatrist Demurs on Trump’s Mental State’, New York Times, 14 February 2017.

Исследуя «поколение Z», Твенге обнаружила. . Jean Twenge, iGen: Why Today’s Super-Connected Kids Are Growing Up Less Rebellious, More Tolerant, Less Happy – And Completely Unprepared for Adulthood, Atria Books: New York, 2017.

Но это возможно лишь благодаря технологии. . Adam Greenfield, Radical Technologies, Verso: London and New York, 2017, p. 45.

По мнению фотографа Брук Уэндт. . Brooke Wendt, The Allure of the Selfie: Instagram and the New Self-Portrait, Institute of Network Cultures: Amsterdam, 2014, p. 16.

Новые персонажи портретов – от «Автопортрета перед зеркалом» Тулуз-Лотрек. . Красивую историю популярности и автопортретов читайте у Nicholas Mirzoeff, How to See The World: An Introduction to Images, from Self-Portraits to Selfies, Maps to Movies, and More, Basic Books: New York, 2016.

Когда в 1970-х годах Кристофер Лэш. . Lasch, Culture of Narcissism.

На селфи, говорит Уэндт. . Wendt, The Allure of the Selfie, p. 20.

Она создает парадоксально отвлеченную. . См.: Josh Cohen, The Private Life: Why We Remain in the Dark, Granta: London, 2013, p. 34.

«Будто я пишу интернет. . Sandy Baldwin, The Internet Unconscious: On the Subject of Electronic Literature, Bloomsbury: New York, 2015, p. 5.

Критик-культуролог Мэри Моран. . Marie Moran, Identity and Capitalism, Sage Publications: London, 2014.

Как только ребенок оказывается в плену. . Sigmund Freud, ‘On Narcissism: An Introduction’, in Complete Psychological Works of Sigmund Freud, Vol. 14, Vintage Classics: New York, 2001.

Как считает психоаналитик Алессандра Лемма. . Alessandra Lemma, The Digital Age on the Couch: Psychoanalytic Practice and New Media, Routledge: London and New York, 2017, pp. 136–7.

«Манифест о суициде в Facebook» художника Шона Докрея. . Sean Dockray, ‘The Facebook Suicide Bomb Manifesto’, Wired, 31 May 2010.

Опция полного удаления аккаунта в Facebook. . О судьбе этих сайтов и недюжинных мерах, предпринятых Facebook для предотвращения удаления аккаунтов, см.: Tero Karppi, Disconnect: Facebook’s Affective Bonds, University of Minnesota Press: Minnesota, MN, 2018; а также Tero Karppi, ‘Disconnect.Me: User Engagement and Facebook’, University of Turku: Turku, 2014.

По иронии судьбы, зависимость от звезды. . ‘Kylie Jenner “sooo over” Snapchat – and shares tumble’, BBC News, 23 February 2018; Mark Sweeney, ‘Peak social media? Facebook, Twitter and Snapchat fail to make new friends’, Guardian, 10 August 2018; Rupert Neate, ‘Over $119bn wiped off Facebook’s market cap after growth shock’, Guardian, 26 July 2018.

И все же как минимум 40 % всего населения. . Brett Williams, ‘There are now over 3 billion social media users in the world – about 40 percent of the global population’, Mashable, 7 August 2017.

Что случится, если. . Matthew Crawford, The World Beyond Your Head: How to Flourish in an Age of Distraction, Penguin Random House: New York, 2015, p. 13.

Что если, как предлагает психоаналитик Джош Коэн.. Cohen, The Private Life, Kindle loc. 127.

Глава четвертая

В феврале 2011 года школьница Наташа Макбрайд. . ‘Natasha MacBryde: Rail death teen threatened online’, BBC News, 21 July 2011; Andy Dolan, ‘Coroner slams “vile” school bullies who taunted suicide girl, 15, in death’, Daily Mail, 22 July 2011; ‘Public schoolgirl fell under train after being taunted by bullies’, Daily Telegraph, 15 February 2011.

Воспользовавшись возможностью, двадцатипятилетний RIP-тролль. . Steven Morris, ‘Internet troll jailed after mocking deaths of teenagers’, Guardian, 13 September 2011; Paul Cassell, ‘“I begged for help for my sick troll son”’, Reading Post, 7 June 2013; Rebecca Camber and Simon Neville, ‘Sick internet “troll” who posted vile messages and videos taunting the death of teenagers is jailed for 18 WEEKS’, Daily Mail, 14 December 2011; ‘Sean Duffy case highlights murky world of trolling’, BBC News, 13 September 2011.

Адвокат настаивал, что. . Robert Zepeda and Emily Shapiro, ‘Matthew Shepard: The legacy of a gay college student 20 years after his brutal murder’, ABC News, 26 October 2018.

Очевидно, что Даффи не уникален. . Whitney Phillips, This Is Why We Can’t Have Nice Things: Mapping the Relationship between Online Trolling and Mainstream Culture, MIT Press: Cambridge, MA, 2015, pp. 28–30; Kenny Rose Bradford, ‘Drowned Teenager’s Family Targeted By Vile Web Trolls’, Huffington Post, 14 August 2013; Gregory Pratt, ‘Cruel online posts known as RIP trolling add to Tinley Park family’s grief’, Chicago Tribune, 12 August 2013.

«Мы – это множество уязвимостей. . Jon Ronson, So You’ve Been Publicly Shamed, Pan Macmillan: London, 2015, p. 273.

Уитни Филипс, автор книги «Вот почему у нас не может быть ничего хорошего». . Phillips, This Is Why We Can’t Have Nice Things, pp. 27, 35, 115 and 121.

И только им понятный юмор воплотился. . Phillips, This Is Why We Can’t Have Nice Things, p. 117.

Большинство троллей – это не RIP-тролли. . Karla Mantilla, Gendertrolling: How Misogyny Went Viral, Praeger: Santa Barbara, CA, 2015.

. . внутри каждого из нас живет тролль. Justin Cheng, Michael Bernstein, Cristian Danescu-Niculescu-Mizil and Jure Leskovec, ‘Anyone Can Become a Troll: Causes of Trolling Behavior in Online Discussions’, ACM Conference on Computer Supported Cooperative Work, Feb – Mar; 2017, pp. 1217–1230.

Начиная с первых троллей в системе Arpanet ‘TALK’. . О происхождении троллинга в системе Arpanet до появления всемирной «паутины» см.: Jamie Bartlett, The Dark Net: Inside the Digital Underworld, William Heinemann: London, 2014, pp. 25–68.

Например, ролик ютубера Сэма Пеппера. . Olivia Blair, ‘Sam Pepper heavily criticised for “vile” fake murder prank video’, Independent, 30 November 2015; ‘Parents reveal reason behind shocking prank videos’, ABC News, 28 April 2017; Sam Levin, ‘Couple who screamed at their kids in YouTube “prank” sentenced to probation’, Guardian, 12 September 2017.

«Каждая острота, – писал Фрейд. . Sigmund Freud, The Complete Psychological Works Of Sigmund Freud, Volume VIII: Jokes and their Relation to the Unconscious, Vintage: London, 2001, p 151.

Для Анри Бергсона комедия «мечтательная, но. . Henri Bergson, Laughter: An Essay on the Meaning of Comic, Cosimo Classics: New York, 2005, p. 1.

Как писал Адам Котско. . Adam Kotsko, Why We Love Sociopaths: A Guide to Late Capitalist Television, Zero Books: Winchester, 2012.

Троллинг, говоря словами Филлипс. . Phillips, This is Why We Can’t Have Nice Things, p. 53.

Андре Бретон, придумавший термин «черный юмор». . André Breton, ‘Second Manifesto of Surrealism’ in Manifestoes of Surrealism, University of Michigan Press: Ann Arbor, MI, 1969, p. 125.

Одно из первых руководств по разжиганию дискуссии. . Цитируется у Bartlett, The Dark Net, p. 40.

Основатель сайта, Кристофер Пул. . David Kushner, ‘4chan’s Overlord Christopher Poole Reveals Why He Walked Away’, Rolling Stone, 13 March 2015.

В интервью New York Times в 2008 году. . Robert Munro, ‘Craigslist troll nailed with a $75,000 judgment’, Inquirer, 11 May 2009; Mattathias Schwartz, ‘The Trolls Among Us’, New York Times, 3 August 2008.

За публичной демонстрацией горя. . Цитируется у Phillips, This Is Why We Can’t Have Nice Things, p. 84.

Их веселье напоминает, как говорил Гоббс. . Thomas Hobbes, Leviathan, Routledge: London and New York, 2016, p. 34.

В августе 2012 года ведущая австралийского канала Шарлотта Доусон. . ‘Charlotte Dawson: How the cyber trolls beat me’, News.com.au, 3 September 2012; Sophie Goddard, ‘Charlotte Dawson commits suicide following extreme trolling’, Cosmopolitan, 24 February 2014; Nicky Park, ‘Charlotte Dawson in trouble on Twitter’, New Zealand Herald, 10 May 2012; Anna Leask, ‘Charlotte Dawson’s closest friends reveal her demons’, The Chronicle, 15 March 2014.

Будь то проект «Чанология», когда целью участников 4chan стала Церковь саентологии. . Patrick Barkham, ‘Hackers declare war on Scientologists amid claims of heavy-handed Cruise control’, Guardian, 4 February 2008.

Габриэлла Коулман, чей анализ основывается на классическом анализе Льюеса Гайда. . Benjamin Radford, Bad Clowns, University of New Mexico Press: Albuquerque, NM, 2016; Gabriella Coleman, Hacker, Hoaxer, Whistleblower, Spy: The Many Faces of Anonymous, Verso: London and New York, 2014.

Когда Милли Бобби Браун, снявшаяся в сериале «Очень странные дела» . . Alex Abad-Santos, ‘The “Millie Bobby Brown is homophobic” meme is absurd, but that doesn’t mean it’s harmless’, Vox (www.vox.com), 15 June 2018; Roisin O’Connor, ‘Millie Bobby Brown quits Twitter after being turned into an “anti-gay” meme’, the Independent, 14 June 2018.

Антиспаммеры зачастую обвиняли нигерийцев . . Lisa Nakamura, ‘“I Will Do Everything That Am Asked”: Scambaiting, Digital Show-Space, and the Racial Violence of Social Media’, Journal of Visual Culture, 13(3), 2014, pp. 257–74; см. также: Lisa Nakamura, Cybertypes: Race, Ethnicity, and Identity on the Internet, Routledge: London and New York, 2002; и Lisa Nakamura, Digitizing Race: Visual Cultures of the Internet, University of Minnesota Press: Minneapolis, MN, 2007.

Машина идеально гармонирует с тенденцией . . Raymond Williams, Toward 2000, Penguin: London, 1985.

Кроме того, ими завладевает сверхбдительность . . Eve Kosofsky Sedgewick, ‘Paranoid Reading and Reparative Reading, Or, You’re So Paranoid, You Probably Think This Essay Is About You’, in Touching Feeling: Affect, Pedagogy, Performativity, Duke University Press: Raleigh, NC, 2003.

Когда нацист иронии (англ. irony-Nazi) и знаменитый тролль Эндрю Ауэрнхаймер . . Mattathias Schwartz, ‘The Trolls Among Us’, New York Times, 3 August 2008.

Тролли, в смысле субкультуры . . О демографических условиях субкультуры троллей читайте Whitney Phillips, This is Why We Can’t Have Nice Things, p. 2.

Своей хваленной отстраненностью . . Klaus Theweleit, Male Fantasies, Volume 1: Women, Floods, Bodies, History, University of Minnesota Press: Minnesota, MN, 1987.

Джейми Бартлетт рассказывает . . Bartlett, The Dark Net, pp. 27–33.

По данным исследовательского центра Пью . . Maeve Duggan, ‘Part 1: Experiencing Online Harassment’, Pew Research Center, 22 October 2014; Soraya Chemaly, ‘Why women get attacked by trolls: A new study unpacks the digital gender safety gap’, Salon (www.salon.com), 23 October 2014; Danielle Keats Citron, Hate Crimes in Cyberspace, Harvard University Press: Cambridge, MA, 2014, p. 14.

Джон Ронсон приводит . . Ronson, So You’ve Been Publicly Shamed, p. 243.

В 2006 году повесилась Тициана Кантоне . . Stephanie Kirchgaessner, ‘Tiziana Cantone: seeking justice for woman who killed herself over sex tape’, Guardian, 13 October 2016; ‘Tiziana Cantone: Suicide following years of humiliation online stuns Italy’, BBC News, 16 September 2016; Rossalyn Warren, ‘A Mother Wants the Internet to Forget Italy’s Most Viral Sex Tape’, The Atlantic, 16 May 2018.

Не только это, но и то, как собираются участники социальных сетей . . ‘“Poor people don’t plan long-term. We’ll just get our hearts broken”’, Observer, 21 September 2014; Michelle Goldberg, ‘Linda Tirado Is Not a Hoax’, The Nation, 11 December 2013; ‘Duncan Storrar: The instant hero torn down in days’, BBC News, 13 May 2016; Ruth Smith, ‘Lucy Meadows was a transgender teacher who took her own life. Her story must be remembered’, Independent, 19 November 2017.

Травля Джастин Сакко. . Ronson, So You’ve Been Publicly Shamed, pp. 95–111.

«Мы не справляемся с абьюзерами и троллями на платформе. . Natasha Tiku and Casey Newton, ‘Twitter CEO: “We suck at dealing with abuse”’, The Verge, 4 February 2015.

Разбираться с проблемой должен «рынок идей».. Austin Carr and Harry McCracken, ‘“Did We Create This Monster?” How Twitter Turned Toxic’, Fast Company, May 2018.

Вместо того, чтобы терять прибыльный контент. . Carr and McCracken, ‘“Did We Create This Monster?”’; Will Oremus, ‘Twitter’s New Order’, Slate Magazine (www.slate.com), 5 March 2017; Julia Carrie Wong, ‘Twitter announces global change to algorithm in effort to tackle harassment’, Guardian, 15 May 2018.

Как объяснил бывший технический директор Facebook Бен Тейлор. . Casey Newton, ‘Here’s how Twitter’s new algorithmic timeline is going to work’, The Verge, 6 February 2016.

Когда в Reddit выкладывались просочившиеся в сеть фотографии обнаженных звезд. . Yishan Wong, ‘Every Man Is Responsible For His Own Soul’, Reddit blog, 6 September 2014; Adi Robertson, ‘Was Reddit always about free speech? Yes, and no’, The Verge, 15 July 2015.

Для большинства же из нас подобная тактика. . Sarah Jeong, The Internet of Garbage, Forbes: New Jersey, NJ, 2015, pp. 69–90.

В довершение всего «свобода слова» не помешала Facebook. . Levi Sumagaysay, ‘Facebook hangs “Black Lives Matter” sign at its headquarters’, SiliconBeat (www.siliconbeat.com), 9 July 2016; Sam Levin, ‘Facebook temporarily blocks Black Lives Matter activist after he posts racist email’, Guardian, 12 September 2016; Issie Lapowsky, ‘It’s Too Easy for Trolls to Game Twitter’s Anti-Abuse Tools’, Wired, 13 May 2016; Glenn Greenwald, ‘Facebook Says It Is Deleting Accounts at the Direction of the U.S. and Israeli Governments’, The Intercept, 30 December 2017; Russell Brandom, ‘Facebook, Twitter, and Instagram surveillance tool was used to arrest Baltimore protestors’, The Verge, 11 October 2016.

Это значит, как сказала Сара Чон. . Sarah Jeong, ‘Turns out Facebook moderation sucks because its guidelines suck’, The Verge, 24 April 2018.

По мнению Аманды Маркотт. . Amanda Marcotte, Troll Nation: How the American Right Devolved Into a Clubhouse of Haters, Hot Books Press: New York, 2018.

И действительно существуют доказательства, что Российская Федерация. . Thomas Ferguson, ‘Paul Jorgensen, and Jie Chen, Industrial Structure and Party Competition in an Age of Hunger Games: Donald Trump and the 2016 Presidential Election’, Institute for New Economic Thinking, Working Paper No. 66, January 2018.

Британская Объединенная группа по исследованию угроз. . Samantha Bradshaw and Philip N. Howard, ‘Troops, Trolls and Troublemakers: A Global Inventory of Organized Social Media Manipulation’, Working Paper No. 2017.12 Computational Propaganda Research Project, University of Oxford, 2017; Nick Fielding and Iain Cobain, ‘Revealed: US spy operation that manipulates social media’, Guardian, 17 March 2011; Joel Gehrke, ‘Pentagon, State Department launch $40 million counter-propaganda effort aimed at Russia’, The Washington Examiner, 26 February 2018. «Контрпропаганда», направленная на американских граждан, настолько бесспорна в политике США, что ее открыто превозносят. Nicole Gaouette, ‘State Department touts counter-propaganda funds without mentioning Russia’, CNN, 26 February 2018; Glenn Greenwald and Andrew Fishman, ‘Controversial GCHQ Unit Engaged in Domestic Law Enforcement, Online Propaganda, Psychology Research’, The Intercept, 22 June 2015.

Как сказал один из активистов в интервью британской газете Guardian. . Sanjiv Bhattacharya, ‘“Call me a racist, but don’t say I’m a Buddhist”: meet America’s alt right’, Observer, 9 October 2016.

В целом троллинг как военная тактика подходит под программу альтернативных правых. . Цитируется в Aja Romano, ‘How the alt-right uses internet trolling to confuse you into dismissing its ideology’, Vox, 11 January 2017.

По мнению Брюса Стерлинга, они дестабилизировали политику. . Социальные медиа «дестабилизируют величественный процесс борьбы за демократическую власть по аналогии с тем, скажем, как цифровые деньги подрывают тяжелую промышленность. Наблюдаются вспышки популярной вирусной лихорадки, но очень редко можно проявляются таланты управления государством. Старые институты заржавели или находятся в запущенном состоянии, а новые еще не построены». Bruce Sterling, ‘Notes on the 2106 US election’, Texte zur Kunst, 11 November 2016.

Из Twitter его выкинули. . Elle Hunt, ‘Milo Yiannopoulos, rightwing writer, permanently banned from Twitter’, Guardian, 20 July 2016.

Комик Билл Мар даже пригласил Яннопулоса на ночное ток-шоу. . Maya Oppenheim, ‘Bill Maher invites Milo Yiannopoulos back on show’, Independent, 7 June 2017.

А когда ведущая канала Channel 4 News Кэти Ньюман. . Milo Yiannopoulos, ‘Twitter’s Post-Milo Depression’, Breitbart (www.breitbart.com), 12 August 2016; Claudia Romeo and Joe Daunt, ‘Milo Yiannopoulos defends his Leslie Jones tweets: All I did was crack a few jokes about a Hollywood star’, Business Insider (www.businessinsider.com), 1 August 2016; ‘Milo Yiannopoulos’ fiery interview with Channel 4 News’, Channel 4 News, 18 November 2016 (www.youtube.com).

Ультраправый тролль weev использует. . Ультраправый тролль Andrew Auernheimer, ‘Statement on Sarah Jeong’, weev.net, 2 August 2018.

В обоих случаях была спровоцирована паника. . ‘Timeline of Breitbart’s Sherrod smear’, Media Matters for America (mediamatters.org), 22 July 2010; Mark Jurkowitz, ‘The Reconstruction of a Media Mess’, Pew Research Center, Project for Excellence in Journalism, 26 July 2010; Chris Rovzar, ‘Just How Heavily Edited Was the ACORN-Sting Video?’, New York, 2 April 2010; об удивительной доверчивости либеральных СМИ в деле ACORN читайте ‘NYT and the ACORN Hoax’, Fairness and Accuracy in Reporting (fair.org), 11 March 2010; Rick Ungar, ‘James O’Keefe Pays $100,000 To ACORN Employee He Smeared – Conservative Media Yawns’, Forbes, 8 March 2013; John Atlas, ‘ACORN Vindicated of Wrongdoing by the Congressional Watchdog Office’, Huffington Post, 5 May 2015.

Сделав яркий и показательный ход. . James O’Keefe, ‘Chaos for Glory: My Time With Acorn’, Breitbart, 10 September 2009.

Бэннон был в восторге, когда один из сотрудников описал Эндрю Брейтбарта. . Lloyd Grove, ‘How Breitbart Unleashes Hate Mobs to Threaten, Dox, and Troll Trump Critics’, the Daily Beast, 1 March 2016.

Все это якобы было перформансом. Aja Romano makes the ‘performance art’ analogy in ‘How the alt-right uses internet trolling to confuse you into dismissing its ideology’, Vox, 11 January 2017.

Однако, как отмечает Сара Чон. . Jeong, The Internet of Garbage, pp. 22–5; Keith Stuart, ‘Zoe Quinn: “All Gamergate has done is ruin people’s lives”’, Guardian, 3 December 2014; Zachary Jason, ‘Game of Fear’, Boston Magazine, 28 April 2015; Alex Hern, ‘Gamergate hits new low with attempts to send Swat teams to critics’, Guardian, 13 January 2015.

Незадолго до теракта Минасян написал в Facebook. . Jason Wilson, ‘Toronto van attack: Facebook post may link suspect to misogynist “incel” subculture’, Guardian, 25 April 2018; ‘Elliot Rodger: How misogynist killer became “incel hero”’, BBC News, 26 April 2018; David Futrelle, ‘When a Mass Murderer Has a Cult Following’, The Cut (www.thecut.com), 27 April 2018; Justin Ling, ‘“Not as ironic as I imagined”: the incels spokesman on why he is renouncing them’, Guardian, 19 June 2018.

Во время беспредела, который учинил бывший школьник Николас Круз. . David Futrelle, ‘Incels hail “our savior St. Nikolas Cruz” for Valentine’s Day school shooting’, We Hunted the Mammoth, 14 February 2018; Anna North, ‘Men’s Rights Activists Come Out In Support Of Salon Killer’, Jezebel (www.jezebel.com), 14 October 2011.

Глава пятая

Примерно через двадцать минут. . Matthew Haag and Maya Salam, ‘Gunman in “Pizzagate” Shooting is Sentenced to 4 Years in Prison’, New York Times, 23 June 2017; ‘The saga of “Pizzagate”: The fake story that shows how conspiracy theories spread’, BBC Trending, 2 December 2016; Amanda Robb, ‘Anatomy of a Fake News Scandal’, Rolling Stone, 16 November 2017; Mark Segraves, ‘Charging documents for Edgar Welch’, Twitter.com, 5 December 2016; Andrew Kaczynski, ‘Michael Flynn quietly deletes fake news tweet about Hillary Clinton’s involvement in sex crimes’, CNN, 14 December 2016.

В культовом романе ужасов Джорджио де Марии. . Giorgio De Maria, The Twenty Days of Turin, W. W. Norton & Company Ltd: London, 2017.

Социальная индустрия – это одно мощное сосредоточение. . Nick Srnicek, Platform Capitalism, Polity Press: Cambridge, 2016.

Печатные тиражи в Великобритании. . ‘World Press Trends 2017: The audience-focused era arrives’, World News Publishing Focus, 6 August 2017; ‘Newspapers Fact Sheet’, Pew Research Center, 13 June 2018; Roy Greenslade, ‘Suddenly, national newspapers are heading for that print cliff fall’, Guardian, 27 May 2016.

Сдавая позиции интернету, короли британской прессы. . Robert Cookson, ‘UK publishers look to consolidate in print battle’, Financial Times, 10 April 2016; Anna Nicolaou, ‘Advertising revenues on US digital platforms set to surpass TV’, Financial Times, 8 June 2016.

Главным источником прибыли стали пользователи смартфонов. . Matthew Ingram, ‘Google and Facebook Account For Nearly All Growth in Digital Ads’, Fortune, 26 April 2017; John Koetsier, ‘Mobile Advertising Will Drive 75 % Of All Digital Ad Spend In 2018: Here’s What’s Changing’, Forbes, 23 February 2018.

Уже в 2016 году 62 % американцев. . Jeffrey Gottfried and Elisa Shearer, ‘News Use Across Social Media Platforms 2016’, Pew Research Center, 26 May 2016.

На втором месте YouTube. . Geoff Colvin, ‘Why Facebook and Google Still Resist Calling Themselves Media Companies’, Fortune, 16 November 2016.

Это лидеры среди пятидесяти крупнейших американских корпораций. . Simon Bowers, ‘Google expected to reveal growth of offshore cash funds to $43bn’, Guardian, 26 January 2016; Alanna Petroff, ‘Top 50 U.S. companies hold $1.4 trillion in cash offshore’, CNN, 14 April 2016.

В рамках проекта издателям. . Hannah Kuchler, ‘Facebook launches journalism project’, Financial Times, 11 January 2017.

Когда Марк Цукерберг пишет. . Jeff John Roberts, ‘Why Facebook Won’t Admit It’s a Media Company’, Fortune, 14 November 2016; Karissa Bell, ‘Facebook: We’re not a media company. Also Facebook: Watch our news shows’, Mashable, 8 June 2018.

Крайняя степень агностицизма Марка Цукерберга. . Kara Swisher, ‘Full transcript: Facebook CEO Mark Zuckerberg on Recode Decode’, Recode (www.recode.net), 18 July 2018; Alex Hern, ‘Mark Zuckerberg’s remarks on Holocaust denial “irresponsible”’, Guardian, 19 July 2018.

Традиционные СМИ, конкурирующие с Facebook. . Sam Thielman, ‘Facebook news selection is in hands of editors not algorithms, documents show’, Guardian, 12 May 2016.

Google поступил так, как поступил бы любой нормальный монополист. . Oscar Williams, ‘Google News Spain to be shut down: what does it mean?’, Guardian, 12 December 2014.

Ведь кандидатура Трампа должна была обеспечить. . Ben Norton, ‘How the Hillary Clinton campaign deliberately “elevated” Donald Trump with its “pied piper” strategy’, Salon, 10 November 2016.

Это ложное обвинение. . Sapna Maheshwari, ‘How Fake News Goes Viral: A Case Study’, New York Times, 20 November 2016.

Как посетовал Мартин Бэрон, ответственный редактор Washington Post. . Jim Rutenberg, ‘Media’s Next Challenge: Overcoming the Threat of Fake News’, New York Times, 6 November 2016.

Ученые Университета штата Огайо проанализировали.. Richard Gunther, Paul A. Beck and Erik C. Nisbet, ‘Fake News Did Have a Significant Impact on the Vote in the 2016 Election’, Ohio State University, February 2018.

Среди других возможных причин. . Thomas Ferguson, Paul Jorgensen and Jie Chen, ‘Industrial Structure and Party Competition in an Age of Hunger Games: Donald Trump and the 2016 Presidential Election’, Institute for New Economic Thinking, Working Paper No. 66, January 2018.

В другом письме Донна Бразил, председатель Национального комитета демократической партии. . Jordan Weissman, ‘Hillary Clinton’s Wall Street Speeches Have Leaked. No Wonder She Didn’t Want Them to Get Out’, Slate, 7 October 2016; Rachel Revesz, ‘CNN fires Donna Brazile for allegedly giving debate questions to Hillary Clinton in advance’, Independent, 31 October 2016; David A. Graham, ‘Russian Trolls and the Trump Campaign Both Tried to Depress Black Turnout’, The Atlantic, 17 December 2016.

Слова Трампа о том, что она многократно. . Jon Greenberg and Angie Drobnic Holan, ‘Trump right that Clinton made up story about Bosnia sniper fire’, PolitiFact, 22 June 2016.

И ту и другую истории, которые газета сначала. . Glenn Greenwald, ‘Russia Hysteria Infects WashPost Again: False Story About Hacking U.S. Electric Grid’, The Intercept, 31 December 2016.

Даже ребенок знает о таких великих «утках». . Phillip Knightley, The First Casualty: The War Correspondent as Hero and Myth-Maker from the Crimea to Iraq, Johns Hopkins University Press: Baltimore, MA, 2004.

Речь идет не только об обычных историях. . Paul Lewis, ‘Churnalism or news? How PRs have taken over the media’, Guardian, 23 February 2011.

Например, сатирическое заявление о том, что США. . Nicky Woolf, ‘As fake news takes over Facebook feeds, many are taking satire as fact’, Guardian, 17 November 2016.

Одна из таких надуманных историй, напечатанных в Toronto Sun. . Ishmael N. Daro, ‘A Fake Online Review Claimed Refugees “Slaughtered Goats” In a Hotel. This Newspaper Helped it Go Viral’, BuzzFeed News, 11 October 2018.

Правда же в том, что Facebook зарабатывал. . Judd Legum, ‘Facebook’s pledge to eliminate misinformation is itself fake news’, Guardian, 20 July 2018.

В 2017 году Facebook объявил «войну фейковым новостям». Dave Lee, ‘Facebook’s fake news crisis deepens’, BBC News, 15 November 2016; ‘Facebook fake news: Zuckerberg details plans to combat problem’, BBC News, 19 November 2016; Mark Molloy, ‘Facebook just made it harder for you to share fake news’, Daily Telegraph, 20 March 2017.

Цукерберг признал, что проблема была. . ‘Facebook publishes fake news ads in UK papers’, BBC News, 8 May 2017.

После выступления Цукерберга перед Конгрессом. . John Hegeman, ‘Facing Facts: Facebook’s Fight Against Misinformation’, Facebook Newsroom, 23 May 2018.

Едва ли кто-то будет «проверять факты». . Aniko Hannak, Drew Margolin, Brian Keegan and Ingmar Weber, ‘Get Back! You Don’t Know Me Like That: The Social Mediation of Fact Checking Interventions in Twitter Conversations’, Proceedings of the Eighth International AAAI Conference on Weblogs and Social Media, 2014; см. также: Alice E. Marwick, ‘Why Do People Share Fake News? A Sociotechnical Model of Media Effects’, Georgetown Law Technology Review, 424, July 2018.

Философ Стив Фуллер считает. . Steve Fuller, Post-Truth: Knowledge as a Power Game, Anthem Press: London, 2018, p. 1.

Митико Какутани, уважаемая всеми журналистка. . Michiko Kakutani, The Death of Truth, William Collins: London, 2018, p. 40.

Это отражает стихийную идеологию профессионалов. . Matt Huber, ‘The Politics of Truth/Facts’, Medium, 25 January 2017.

Более того, по данным опроса, проведенного газетой New York Times. . David Adler, ‘Centrists Are the Most Hostile to Democracy, Not Extremists’, New York Times, 23 May 2018.

В своем документальном мини-фильме для BBC Newsnight журналист Питер Померанцев. . Carole Cadwalladr, ‘Daniel Dennett: “I begrudge every hour I have to spend worrying about politics”’, Observer, 12 February 2017; Peter Pomerantsev, ‘The rise of the postmodern politician’, BBC Newsnight, 16 March 2017.

Широкое распространение получила теория о том. . Lee McIntyre, Post-Truth, MIT Press: Cambridge, MA, 2018, pp. 200–45; Matthew D’Ancona, Post Truth: The New War on Truth and How to Fight Back, Penguin Random House: London, 2017, pp. 89–110; C. G. Prado, America’s Post-Truth Phenomenon: When Feelings and Opinions Trump Facts and Evidence, Praeger: London, 2018, pp. 5, 9, 21–2 and 110.

Какутани, например, без малейшей иронии. . Alan Jay Levinovitz, ‘It’s Not All Relative’, The Chronicle of Higher Education, 5 March 2017.

Для британского журналиста Мэтью Д’Анкона. . D’Ancona, Post Truth, p. 91.

По мнению философа Ли Макинтайр. . McIntyre, Post-Truth, p. 202.

Для Какутани. . Kakutani, The Death of Truth, p. 56.

Следуя этой логике, идею «конструкта». . Ian Hacking, The Social Construction of What?, Harvard University Press: Cambridge, MA, 1999, p. 41.

Как сказал Карл Роув, «мы создаем собственную реальность». Ron Suskind, ‘Faith, Certainty and the Presidency of George W. Bush’, New York Times Magazine, 17 October 2004.

Бывший офицер Совета национальной безопасности США Рич Хиггинс. . Jeet Heer, ‘Trump’s Racism and the Myth of “Cultural Marxism”’, New Republic, 15 August 2017.

Консерватор, выступающий против Трампа. . Jason Wilson, ‘Chris Uhlmann should mind his language on “cultural Marxism”’, Guardian, 22 February 2016.

Их «Просвещение». . Dan Hind, The Threat to Reason: How the Enlightenment Was Hijacked and How We Can Reclaim it, Verso: London and New York, 2008.

Теперь такой же риторический прием. . Kakutani, The Death of Truth, p. 45.

Самым главным доводом, который приводили в своих неожиданных бестселлерах. . David Ray Griffin, The New Pearl Harbor: Disturbing Questions About the Bush Administration and 9/11, Arris Books: Devon, 2004; Nafeez Mosaddeq Ahmed, War on Truth: Disinformation and the Anatomy of Terrorism, Olive Branch Press: Ithaca, NY, 2005; Nafeez Mosaddeq Ahmed, The London Bombings: An Independent Inquiry, The Overlook Press: London, 2006.

Проанализировав теории заговоров, Эмма Джейн и Крис Флеминг. . Emma A. Jane and Chris Fleming, Modern Conspiracy: The Importance of Being Paranoid, Bloomsbury: New York and London, 2014 pp. 4–5. Дебора Баум отмечает сходную картину. Devorah Baum, Feeling Jewish: (A Book for Just About Anyone), Yale University Press: New Haven and London, 2017, pp. 53–5.

Журнал Nature опросил 1500 ученых. . Monya Baker, ‘1,500 scientists lift the lid on reproducibility’, Nature, 25 May 2016. О кризисе воспроизводимости читайте специальный доклад журнала Nature ‘Challenges in irreproducible research’, Nature, 18 October 2018.

По мнению историка идей, Филипа Мировски. . Philip Mirowski, Science-Mart: Privatizing American Science, Harvard University Press: Cambridge, MA, 2011.

Мировая фармацевтическая индустрия и ее влияние на медицину. . C. G. Begley and L. M. Ellis, ‘Raise standards for preclinical cancer research’, Nature, 483, 2012, pp. 531–3; C. G. Begley, ‘Reproducibility: Six red flags for suspect work’, Nature, 497, 2013, pp. 433–4.

Индустрия пестрит фиктивными. . Ben Goldacre, ‘Foreword’, Bad Pharma: How Medicine is Broken, and How We Can Fix it Fourth Estate: London, 2013.

По данным опроса среди ученых. . Daniele Fanelli, ‘How Many Scientists Fabricate and Falsify Research? A Systematic Review and Meta-Analysis of Survey Data’, PLOS One, 29 May 2009.

Данные провозглашали. . ‘The world’s most valuable resource is no longer oil, but data’, the Economist, 6 May 2017; Andrew McAfee and Erik Brynjolfsson, ‘Big Data: The Management Revolution’, Harvard Business Review, October 2012.

Бывший редактор Wired с энтузиазмом отметил. . Chris Anderson, ‘The End of Theory: the Data Deluge Makes the Scientific Method Obsolete’, Wired, 23 June 2008.

Бонусом «больших данных» становятся. . Carlo Ratti and Dirk Helbing, ‘The Hidden Danger of Big Data’, in Dirk Helbing, ed., Towards Digital Enlightenment: Essays on the Dark and Light Sides of the Digital Revolution, Springer: New York, 2019, p. 22.

В 1948 году в США ежедневно фиксировалось. . James Gleick, The Information: A History, a Theory, a Flood, Pantheon Books, New York: 2011, p. 13.

Только за первые два года нового тысячелетия. . Paul Stephens, The Poetics of Information Overload: From Gertrude Stein to Conceptual Writing, University of Minnesota Press: Minneapolis, MN, 2015, Kindle loc. 83.

К 2016 году 90 % мировой массы данных. . Bernard Marr, ‘How Much Data Do We Create Every Day? The Mind-Blowing Stats Everyone Should Read’, Forbes, 21 May 2018.

В том же году Google обрабатывал. . ‘There are over 3.5 billion searches per day on Google alone’, PRWeb, 20 December 2017.

Коэффициент распространения заболеваний. . Tim Harford, ‘Big data: are we making a big mistake?’, Financial Times, 28 March 2014.

Объем данных – недостаточный критерий. . H. V. Jagadish, ‘Big Data and Science’, Big Data Research, Vol. 2, No. 2, June 2015, pp. 49–52.

Время и пространство для капитализма. . David Harvey, The Condition of Postmodernity: An Enquiry into the Origins of Cultural Change, Blackwell: Cambridge, MA, 1989, pp. 284–307.

Развитие информационных технологий. . «Время и пространство умерли вчера. Мы живём в абсолютном, так как мы уже создали вечную вездесущую быстроту»[53], Filippo Tommaso Marinetti, The Futurist Manifesto, 1909.

К 2008 году, среднестатистический житель Соединенных Штатов Америки. . Stephens, The Poetics of Information Overload, Kindle loc. 83.

Когда инженер Клод Шеннон провозгласил. . Gleick, The Information: A History, A Theory, A Flood, pp. 251–9.

Более того, это производство происходит в симулякре. . Jean Baudrillard, Simulacra and Simulation, University of Michigan Press: Ann Arbor, MI, 1994.

То, что сейчас воспринимается как мир приключений.. Ian Hamilton, ‘Jaron Lanier Explains What Could Make VR “A Device Of Nightmares”’, Upload (www.uploadvr.com), 8 June 2018.

BBC, например, утверждает, что. . Joel Gunter and Olga Robinson, ‘Sergei Skripal and the Russian disinformation game’, BBC News, 9 September 2018.

В 2016 году группа ученых. . Michelle Drouin, Daniel Miller, Shaun M. J. Wehle and Elisa Hernandez, ‘Why do people lie online? “Because everyone lies on the internet”’, Computers in Human Behavior, Vol. 64, November 2016, pp. 126–33.

Питающая отвращение к общественному достоянию и регулированию. . Richard Barbrook and Andy Cameron, The Internet Revolution: From Dot-com Capitalism to Cybernetic Communism, Institute of Network Cultures: Amsterdam, 2015.

Размышляя о сталинской тирании, Милан Кундера. . Цитируется в John Forrester, Truth Games: Lies, Money and Psychoanalysis, Harvard University Press: Cambridge, MA, 1997, p. 81.

Согласно коммуникационной теории «зеленого винограда». . Evgeny Morozov, ‘Moral panic over fake news hides the real enemy – the digital giants’, Guardian, 8 January 2017.

Глава шестая

Многие слышали, как в момент предполагаемого триумфа. . ‘Finsbury Park: Man “wanted to kill Muslims in van attack”’, BBC News, 22 January 2018; Lizzie Dearden, ‘Finsbury Park attack trial: Darren Osborne was “smiling” after running over Muslims with van, court hears’, Independent, 24 January 2018; Vikram Dodd, ‘How London mosque attacker became a terrorist in three weeks’, Guardian, 1 February 2018; Lizzie Dearden, ‘Darren Osborne: How Finsbury Park terror attacker became “obsessed” with Muslims in less than a month’, Independent, 2 February 2018; Nico Hines, ‘Neighbor of Terror Suspect Darren Osborne: “He’s Always Been a Complete C**t”’, Daily Beast, 19 June 2017.

Он вообще мало разбирался в политике. . ‘London Muslim attack suspect Darren Osborne: Pub fights and anti-Muslim rants’, Agence France-Presse, 20 June 2017.

Как-то раз психоаналитик Октав Маннони. . «Достаточно лишь вспомнить, как часто европейцам, которые ни разу в жизни не видели негра, снятся негры», Octave Mannoni, Prospero and Caliban: The Psychology of Colonization, Methuen & Co. Ltd: London, 1956, p. 19.

В киберпространстве, великой «консенсуальной галлюцинации». . William Gibson, Neuromancer, Berkley Publishing Group: New York, 1989, p. 128.

В начале 1990-х ультраправые группировки. . Les Back, Michael Keith and John Solomos, ‘Technology, Race and Neo-fascism in a Digital Age: The New Modalities of Racist Culture’, Patterns of Prejudice, Vol. 30, 1996, pp. 3–27.

И это несмотря на его устаревший интерфейс. . Tara McKelvey, ‘Father and Son Team on Hate Site’, USA Today, 16 July 2001; David Schwab Abel, ‘The Racist Next Door’, New York Times, 19 April 1998; ‘World’s oldest neo-Nazi website Stormfront shut down’, Associated Press, 29 August 2017; Eric Saslow, ‘The White Flight of Derek Black’, Washington Post, 15 October 2016.

Журналист Пол Льюис и ученая Зейнеп Тюфекчи. . Paul Lewis, ‘“Fiction is outperforming reality”: how YouTube’s algorithm distorts truth’, Guardian, 2 February 2018; Zeynep Tufekci, ‘YouTube, the Great Radicalizer’, New York Times, 10 March 2018.

Частично это объясняется. . Guillaume Chaslot, ‘YouTube’s A.I. was divisive in the US presidential election’, Medium, 27 November 2016.

Зейнеп Тюфекчи утверждает. . Zeynep Tufekci, ‘YouTube, the Great Radicalizer’, New York Times, 10 March 2018.

Сегодня же достаточно лишь «вооружиться». . John Naughton, ‘Extremism pays. That’s why Silicon Valley isn’t shutting it down’, Guardian, 18 March 2018.

Как сказал бывший инженер Google Гийом Шасло. . Paul Lewis, ‘“Fiction is outperforming reality”: how YouTube’s algorithm distorts truth’, Guardian, 2 February 2018.

Художник Джеймс Бридл написал. . James Bridle, ‘Something is wrong on the internet’, Medium, 6 November 2017.

… отражал данные, исходящие от пользователей. . Tracy McVeigh, ‘Amazon acts to halt sales of “Keep Calm and Rape” T-shirts’, Guardian, 2 March 2013; Colin Lecher, ‘“Keep Calm And Rape”, Plus 5 More Awful/Offensive/Hilarious Algorithm-Created Shirts’, Popular Science, 6 March 2013.

Поведение платформы подчиняется. . Jeffrey S. Juris, ‘Reflections on #Occupy Everywhere: Social media, public space, and emerging logics of aggregation’, American Ethnologist, Vol. 39, No. 2, May 2012, pp. 259–79.

Элис Марвик, профессор и бывший научный сотрудник Microsoft. . Alice Marwick, Status Update: Celebrity, Publicity, and Branding in the Social Media Age, Yale University Press: New Haven and London, 2013.

Как раз на это и намекает культурный критик Джонатан Беллер. . Jonathan Beller, The Message is Murder: Substrates of Computational Capital, Pluto Press: London, 2018, p. 1.

Сама по себе логика алгоритмов «если…, то…» . . Taina Bucher, If. . Then: Algorithmic Power and Politics, Oxford University Press: New York, 2018.

Согласно определению политолога Колина Крауча. . Colin Crouch, Post-Democracy, Polity Press: Cambridge, 2004.

И, как однажды сказал итальянский анархист Эррико Малатеста. . Errico Malatesta, The Method of Freedom: An Errico Malatesta Reader, AK Press: Chico, CA, 2014, p. 488.

Первый массовый рынок. . Zeynep Tufekci, Twitter and Tear Gas: The Power and Fragility of Networked Protest, Yale University Press: New Haven and London, 2017, p. 641.

Она помогла создать, как выразился Джастин Джок. . Justin Joque, Deconstruction Machines: Writing in the Age of Cyberwar, University of Minnesota Press: Minneapolis, MN, 2018, Kindle loc. 2941.

Именно в таком контексте, считает Дебора Баум. . Devorah Baum, Feeling Jewish: (A Book for Just About Anyone), Yale University Press: New Haven and London, 2017, p. 97.

Она выгодно воспользовалась печальными остатками. . Hillary Clinton, ‘Secretary Clinton Speaks on Internet Freedom’, US Department of State, 22 January 2010 www.youtube.com. На самом деле слова Бранда звучали так: «С одной стороны, информация хочет быть дорогой, потому что она очень ценная. Правильная информация в правильном месте способная изменить жизнь. С другой стороны, информация хочет быть бесплатной, потому как стоимость ее создания постоянно снижается». См.: ‘“Information Wants to be Free”: The history of that quote’, Digitopoly (www.digitopoly.org) 25 October 2015.

Волне монополизации, которая захлестнула СМИ. . Michael Corcoran, ‘Democracy in Peril: Twenty Years of Media Consolidation Under the Telecommunications Act’, Truthout (www.truthout.org), 11 February 2016.

Госдепартаменту было легко. . Nick Bilton, Hatching Twitter: A True Story of Money, Power, Friendship, and Betrayal, Penguin: New York, 2013, p. 327.

Министерство юстиции США запросило доступ. . Kevin Poulsen, ‘Prosecutors Defend Probe of WikiLeaks-related Twitter Accounts’, Wired, 8 April 2011.

Полицейское государство издревле мечтало. . David Sanger, The Perfect Weapon: War, Sabotage, and Fear in the Cyber Age, Penguin Random House: New York, 2018, pp. 227–8.

Twitter, объединившись с Американским союзом. . Kevin Poulsen, ‘Judge Rules Feds Can Have WikiLeaks Associates’ Twitter Data’, Wired, 10 November 2011; ‘You Don’t Sacrifice Your Privacy Rights When You Use Twitter’, ACLU, 6 March 2013.

Директор ФБР Джеймс Коми. . Sanger, The Perfect Weapon, p. 227.

Он заявил, что секретные меры. . ‘Mark Zuckerberg “confused and frustrated” by US spying’, BBC News, 14 March 2014.

И все же, как отметил философ Жильбер Симондон. . См. также идею Хайдеггера о сломанном молотке: только когда технология выходит из строя, мы вынуждены задуматься о сети целей, к которой она принадлежит. Gilbert Simondon, On the Mode of Existence of Technical Objects, University of Minnesota Press: Minneapolis, MN, 2017.

А аудитория Facebook, и без того немаленькая. . ‘Number of monthly active Twitter users worldwide from 1st quarter 2010 to 3rd quarter 2018 (in millions)’, Statista, 2019; ‘Number of monthly active Facebook users worldwide as of 3rd quarter 2018 (in millions)’, Statista, 2019.

Больше, но все равно очень мало. . Peter Beaumont, ‘The truth about Twitter, Facebook and the uprisings in the Arab world’, Guardian, 25 February 2011.

Печально известный эксперимент c «эмоциональным заражением». . Adam D. I. Kramer, Jamie E. Guillory and Jeffrey T. Hancock, ‘Experimental evidence of massive-scale emotional contagion through social networks’, PNAS, 111 (24), 2014, pp. 8788–8790.

На площади Тахрир союз исламистов. . Atef Shahat Said, ‘The Tahrir Effect: History, Space, and Protest in the Egyptian Revolution of 2011’, University of Michigan, 2014.

Сокращение расходов на организацию. . Thomas Rid, Cyber War Will Not Take Place, Oxford University Press: New York, 2013, p. 28.

И, как показал анализ Паоло Гербаудо. . Paolo Gerbaudo, The Digital Party, Pluto Press: London, 2019, pp. 25–6.

Другой вербовщик отвечал на Ask.fm на вопросы. . Laurie Segall, ‘ISIS recruiting tactics: Apple pie and video games’, CNN, 30 September 2014; Wendy Andhika Prajuli, ‘On social media, ISIS uses fantastical propaganda to recruit members’, The Conversation (www.theconversation.com), 4 December 2017.

К 2014 году, когда батальоны смерти иракского правительства. . Martin Chulov, ‘Isis: the inside story’, Guardian, 11 December 2014; Michael Weiss and Hassan Hassan, ISIS: Inside the Army of Terror, Regan Arts: New York, 2016; Patrick Cockburn, The Rise of the Islamic State: ISIS and the New Sunni Revolution, Verso: London and New York, 2016, pp. 42–5.

По оценкам, к февралю 2015 года в Twitter ежедневно. . James P. Farwell, ‘The Media Strategy of ISIS’, Survival: Global Politics and Strategy, 56:6, 2014, pp. 49–5; Ben Makuch, ‘ISIS’s Favorite Hashtag Is a Weapon of War’, Motherboard (www.motherboard.vice.com), 27 June 2014; Emerson T. Brooking and P. W. Singer, ‘War Goes Viral’, The Atlantic, November 2016; Emerson T. Brooking and P. W. Singer, LikeWar: The Weaponization of Social Media, Houghton Mifflin Harcourt: Boston, MA, 2018.

Большинство роликов, скорее всего, снял. . Majid Alfifi, Parisa Kaghazgaran, James Caverlee and Fred Morstatter, ‘Measuring the Impact of ISIS Social Media Strategy’, MIS2: Misinformation and Misbehavior Mining on the Web (workshop), Los Angeles, CA, 2018; Matt Broomfield, ‘Twitter Shuts Down 125,000 Isis-Linked Accounts’, Independent, 6 February 2016; Lisa Blaker, ‘The Islamic State’s Use of Online Social Media’, Military Cyber Affairs: The Journal of the Military Cyber Professionals Association, Vol. 1, No. 1, 2015; Jason Burke, ‘“Gangsta jihadi” Denis Cuspert killed fighting in Syria’, Guardian, 19 January 2018.

Как бы то ни было, ИГИЛ прославилось. . Laura Ryan, ‘Al-Qaida and ISIS Use Twitter Differently. Here’s How and Why’, National Journal (wwwnationaljournal.com), 9 October 2014; Kyle J. Greene, ‘ISIS: Trends in Terrorist Media and Propaganda’, International Studies Capstone Research Papers, 3, 2015.

За первые полгода американских бомбардировок. . ISIS drawing steady stream of recruits, despite bombings’, Associated Press, 11 February 2015; Aya Batrawy, Paisley Dodds and Lori Hinnant, ‘Leaked Isis documents reveal recruits have poor grasp of Islamic faith’, Independent, 16 August 2016.

Согласно проведенным опросам, 7 % британцев. . Madeline Grant, ‘16 % of French Citizens Support Isis, Poll Finds’, Newsweek, 26 August 2014.

Twitter не строил камеры пыток. . ‘Iraq torture “worse after Saddam”’, BBC News, 21 September 2006; Terrence McCoy, ‘Camp Bucca: The US prison that became the birthplace of Isis’, Independent, 4 November 2014; Neal McDonald, ‘Iraqi reality-TV hit takes fear factor to another level’, Christian Science Monitor, 7 June 2005.

На самом же деле силы противника составляли всего две тысячи джихадистов. . Ned Parker, Isabel Coles and Raheem Salman, ‘Special Report: How Mosul fell – An Iraqi general disputes Baghdad’s story’, Reuters, 14 October 2014; Matt Sienkiewicz, ‘Arguing with ISIS: web 2.0, open source journalism, and narrative disruption’, Critical Studies in Media Communication, 35:1, 2018, pp. 122–35; Steve Rose, ‘The Isis propaganda war: a hi-tech media jihad’, Guardian, 7 October 2014.

На одном из этапов их даже просили размещать в сетях видео с флагом. . Greene, ‘ISIS: Trends in Terrorist Media and Propaganda’.

В 2015 году Альберто Фернандес. . Alberto M. Fernandez, ‘Here to stay and growing: Combating ISIS propaganda networks’, The Brookings Project on U.S. Relations with the Islamic World, U.S.-Islamic World Forum Papers 2015, October 2015; Richard Forno and Arnupam Joshi, ‘How U.S. “Cyber Bombs” against Terrorists Really Work’, The Conversation, 13 May 2016.

К 2016 году они уже хвастались тем, что с помощью «кибербомб». . Brian Ross and James Gordon Meek, ‘ISIS Threat at Home: FBI Warns US Military About Social Media Vulnerabilities’, ABC News, 1 December 2014; ‘“ISIS hackers” threats against U.S. military wives actually came from Russian trolls’, Associated Press, 8 May 2018.

По данным другого исследования, проведенного Университетом Джорджа Вашингтона. . ‘Enhancing the Understanding of the Foreign Terrorist Fighters Phenomenon in Syria’, United Nations Office of Counter-Terrorism, July 2017; Lizzie Dearden, ‘Isis: UN study finds foreign fighters in Syria “lack basic understanding of Islam”’, Independent, 4 August 2017; Christal Hayes, ‘Study: ISIS has lost territory but could still pose long-term threat’, USA Today, 6 February 2018.

Их тактика использования социальных сетей. . Jonathan Beller, The Message is Murder: Substrates of Computational Capital, Pluto Press: London, 2018, p. 5.

Если спектакль – это социальное взаимодействие. . Guy Debord, The Society of the Spectacle, Rebel Press: London, 1994, 2014.

В ходе своей президентской кампании Трамп управлял. . Samuel C. Woolley and Douglas Guilbeault, ‘United States: Manufacturing Consensus Online’, in Samuel C. Woolley and Philip N. Howard, eds, Computational Propaganda: Political Parties, Politicians, and Political Manipulation on Social Media, Oxford University Press: New York, 2019, p. 187.

Анализ твитов Трампа. . Cora Lacatus, ‘For Donald Trump, campaigning by Twitter limited the public’s access to his policy positions and strategies’, LSE Blogs, 21 January 2018.

Ультраправые всегда добивались победы. . Dylan Riley, The Civic Foundations of Fascism in Europe: Italy, Spain, and Romania, 1870–1945, Verso: London and New York, 2019.

Скорее, что гораздо более смертоносно. . Объяснение этой идеи вы найдете в статье Heather Timmons, ‘Stochastic terror and the cycle of hate that pushes unstable Americans to violence’, Quartz (www.qz.com), 26 October 2018.

По данным Антидиффамационной лиги, в период с 2008 по 2017 год. . Aamna Mohdin, ‘The far-right was responsible for the majority of America’s extremist killings in 2017’, Quartz, 18 January 2018.

В средствах массовой информации начали появляться. . Примеры репортажей в подобном стиле в статьях Amanda Coletta, ‘Quebec City Mosque shooter scoured Twitter for Trump, right-wing figures before attack’, Washington Post, 18 April 2018; Kevin Roose, ‘The far-right was responsible for the majority of America’s extremist killings in 2017’, New York Times, 28 October 2018.

Заключение

Среднестатистический интернет-пользователей. . ‘Daily time spent on social networking by internet users worldwide from 2012 to 2017’, Statista, 2019; ‘People spend most of their waking hours staring at screens’, MarketWatch, 4 August 2018.

В западном христианстве это понятие, распространенное Евагрием Понтийским.. Jean-Charles Nault, OSB, The Noonday Devil: Acedia, The Unnamed Evil of Our Times, Ignatius Press: San Francisco, CA, 2015.

Как утверждает историк письма Барри Пуэлл. . Barry B. Powell, Writing: Theory and History of the Technology of Civilization, Wiley-Blackwell: Malden, MA, 2012, p. 12.

Легкость ассоциативной связи. . Marshall McLuhan, The Gutenberg Galaxy: The Making of Typographic Man, University of Toronto Press: Toronto, 2011, p. 455.

Это показывает нам, что принятые сегодня. . Marshall McLuhan, The Gutenberg Galaxy: The Making of Typographic Man, University of Toronto Press: Toronto, 2011, p. 455.

«То, что субъект не может сказать, – восклицает Лакан. . Jacques Lacan, ‘Response to Jean Hyppolite’s Commentary on Freud’s “Verneinung”, in Écrits: The First Complete Edition in English, W. W. Norton & Company: New York, 2006, p. 322.

«Чем больше я читал, – писал в 1845 году Фредерик Дуглас. . Frederick Douglass, Narrative of the Life of Frederick Douglass, an American Slave, Literary Classics of the United States: New York, 1994, p. 42.

Везде, где преподавали чистописание. . Tamara Thornton, Handwriting in America: A Cultural History, Yale University Press: New Haven and London, 1996.

Характерным показателем грамотности. . Deborah Brandt, The Rise of Writing: Redefining Mass Literacy, Cambridge University Press: Cambridge, 2015.

Как сказала Колетт Солер. . Colette Soler, Lacan: The Unconscious Reinvented, Karnac Books, London: 2014, Kindle loc. 3239.

Выбор пал на эти системы в том числе и потому. . Cade Metz, ‘Paul Baran, the link between nuclear war and the internet’, Wired, 4 September 2012;

Идея, лежащая в основе «распределенной сети» письма. . Paul Baran, ‘On Distributed Communications: I. Introduction to Distributed Communications Networks’, United States Air Force Project RAND, RAND Corporation, August 1964.

Как сказал Сэнди Болдуин. .Sandy Baldwin, The Internet Unconscious: On the Subject of Electronic Literature, Bloomsbury: New York, 2015, pp. 33–7.

Она отчаянно старалась превзойти Британию. . Antonio Gonzales and Emmanuelle Jouve, ‘Minitel: histoire du réseau télématique français’, Flux: Cahiers scientifiques internationaux Réseaux et territoires, 2002, Vol. 1, No. 47, pp. 84–9.

Жерар Тьери, генеральный директор управления связи Франции. . Julien Mailland and Kevin Driscoll, Minitel: Welcome to the Internet, MIT Press: Cambridge, MA, 2017; Gonzales and Jouve, ‘Minitel: histoire du réseau télématique français’, Flux: Cahiers scientifiques internationaux Réseaux et territoires, pp. 84–9.

Я мечтаю о таком минителе, – писал художник Бен Вотье. . Вотье цитируется у Annick Bureaud, ‘Art and Minitel in France in the 1980s’, in Judy Malloy, ed., Social Media Archeology and Poetics, MIT Press: Cambridge, MA, 2016, p. 144; Emmanuel Videcoq and Bernard Prince, ‘Félix Guattari et les agencements post-média: L’expérience de radio Tomate et du minitel Alter’, Multitudes, Vol. 2, No. 21, 2005, pp. 23–30; Félix Guattari, ‘Toward a Post-Media Era’, Mute Magazine, 1 February 2012.

«Машины информации, связи, интеллекта, искусства. . Mailland and Driscoll, Minitel: Welcome to the Internet, pp. 289–90; Videcoq and Prince, ‘Félix Guattari et les agencements post-média: L’expérience de radio Tomate et du minitel Alter’, pp. 23–30.

Во время забастовки они создали новый союз. . Danièle Kergoat, ‘De la jubilation à la déreliction, l’utilization du minitel dans les luttes infirmières (1988–1989)’, in Les coordinations de travailleurs dans la confrontation sociale, Futur antérieur, Paris: 1994.

Помимо всего прочего это был еще и бесплатный рынок. . Mailland and Driscoll, Minitel: Welcome to the Internet; ‘The French Connection’, Reply All, Gimlet Media, 21 January 2015.

Предприниматель в сфере телекоммуникаций Ксавье Ньель. .Mailland and Driscoll, Minitel: Welcome to the Internet; ‘The French Connection’, Reply All.

Хотя у французских технологий была возможность. . Julien Mailland, ‘101 Online: American Minitel Network and Lessons from Its Failure’, IEEE Annals of the History of Computing, Vol. 38, No. 01, January/March 2016.

Однако, как говорит Жульен Майлланд. . Mailland and Driscoll, Minitel: Welcome to the Internet, pp. 18–19; Julien Mailland, ‘Minitel, the Open Network Before the Internet’, The Atlantic, 16 June 2017.

В то время как режим приспосабливает компьютеризацию. . Jack Lingchuan Qiu, Working-Class Network Society: Communication Technology and the Information Have-Less in Urban China, MIT Press: Cambridge, MA, 2009.

Экскурсия по пивоварне не объяснит. . Francis Spufford, The Child That Books Built, Faber & Faber, London: 2010, Kindle loc. 120.

Избавление от зависимости, как утверждает нейробиолог Марк Льюис … Marc Lewis, The Biology of Desire: Why Addiction Is Not a Disease, Scribe: London, 2015.

По словам Кевина Келли. Kevin Kelly, What Technology Wants, Viking: New York, 2010, pp. 26 and 515.

Техниум – «на самом деле божественное явление. . Kevin Kelly, ‘How Computer Nerds Describe God’, Christianity Today, 1 November 2002.

От прославления Мануэлем Кастельсом. . Manuel Castells, Communication Power, Oxford University Press: Oxford, 2009; Clay Shirky, Here Comes Everybody: The Power of Organizing Without Organizations, Allen Lane: London, 2008.

Открытость и неопределенность сети… John Stuart Mill, ‘On Liberty’ in The Basic Writings of John Stuart Mill, The Modern Library: New York, 2002, p. 174.

. . пишет историк Энцо Траверсо. . Enzo Traverso, Left-Wing Melancholia: Marxism, History, and Memory, Columbia University Press: New York, 2016, p. 9.

Они наряжались и маршировали. . Katrina Navickas, ‘The Search for “General Ludd”: The Mythology of Luddism’, Social History, Vol. 30, No. 3, August 2005, pp. 281–95; Richard Conniff, ‘What the Luddites Really Fought Against’, Smithsonian Magazine, March 2011.

Нам нужна «интеркалярная вспышка» поэта-католика Шарля Пеги. . Traverso, Left-Wing Melancholia, p. 226.

Примечания

1

Томас Мор. Утопия. Перевод А. И. Малеина.

2

Вебсайт с «вирусным» контентом, специализируется на видеороликах и историях, которые «поднимают настроение» и «вдохновляют».

3

Сетевой сленговый термин, означающий человека, на которого внезапно обрушивается популярность, но вскоре всплывает неприятная история, из-за которой его так же быстро свергают. – Здесь и далее прим. перев.

4

Карен Армстронг. Библия. Биография книги. АСТ, 2008. Пер. с англ. М. А. Черняк.

5

Джоэл Спольски. Закон дырявых абстракций. Перевод Семёна Хавкина.

6

Дэвид Киркпатрик. Социальная сеть: как основатель Facebook заработал 4 миллиарда и приобрел 500 миллионов друзей. Эксмо, 2011. Перевод В. С. Иващенко.

7

Дэвид Киркпатрик. Социальная сеть: как основатель Facebook заработал 4 миллиарда и приобрел 500 миллионов друзей. Эксмо, 2011. Перевод В. С. Иващенко.

8

Уильям Дэвис. Индустрия счастья. Как Big Data и новые технологии помогают добавить эмоцию в товары и услуги. Эксмо, 2017. Перевод К. Шашковой.

9

Адам Альтер. Не оторваться. Почему наш мозг любит все новое и так ли это хорошо в эпоху интернета. Бомбора, 2019. Перевод Т. О. Новиковой

10

Марк Льюис. Биология желания. Зависимость – не болезнь. Питер, 2016. Перевод Н. Римицан

11

Томас Де Квинси. Исповедь англичанина, любителя опиума. Пальмира, 2019. Перевод С. Сухарева

12

Джин Твенге. Поколение I. Почему поколение Интернета утратило бунтарский дух, стало более толерантным, менее счастливым – и абсолютно неготовым ко взрослой жизни. Рипол-Классик, 2019. Перевод А. Толмачева.

13

Томас Гоббс. Левиафан. Рипол-Классик, 2017. Перевод А. Гутермана.

14

Б. Ф. Скиннер. Наука и человеческое поведение. Новосибирский государственный университет, 2017. Перевод А. И. Васильева и А.А. Федорова..

15

AskJeeves.com (сегодня Ask.com) – поисковая система, фокусом которой является поиск ответов на вопросы. Сервис был основан в 1996 году в Беркли, Калифорния, Гарреттом Грюнером и Дэвидом Уортоном.

16

Пил Стентон, Бродский Арчи. Любовь и зависимость. Институт общегуманитарных исследований, 2017. Перевод В. Е.Петренко.

17

Марк Льюис. Там же.

18

Crackberry от англ. crackhead – «наркоман».

19

Адам Гринфилд. Радикальные технологии: устройство повседневной жизни. Дело, 2018. Перевод И. Кушнаревой.

20

Жиль Делёз. Постскриптум к обществам контроля.

21

Донна Харауэй. Манифест киборгов: наука, технология и социалистический феминизм 1980-х. М.: Ад Маргинем Пресс, 2017. Перевод А. В. Гараджи.

22

Перевод М. Гринберга. Иностранная литература», 1996, № 12.

23

Перевод М. Донского.

24

Фрейд З. О нарциссизме [К введению в нарциссизм]. Перевод М. В. Вульфа

25

«Лулз» – это идиома троллинга, искаженное сокращение «лол», означающее ‘laugh out loud’ (англ. «громко смеяться»).

26

Рикроллинг (англ. Rickrolling) – разновидность троллинга, когда пользователь получает доступ к ссылке, которая ведет не на интересный контент, а на видеоклип популярной в 1980-х годах песни Рика Эстли Never Gonna Give You Up.

27

Зигмунд Фрейд. Остроумие и его отношение к бессознательному.

28

Анри Бергсон. Смех. Искусство, 1992. Перевод И. Г. Гольденберга.

29

Андре Бретон. Второй манифест сюрреализма.

30

Thirst trap – сексуальная фотография или кокетливое сообщение, выложенное в социальных сетях с целью заставить других публично признаться в своем влечении.

31

Флейм (англ. flaming, от flame – огонь, пламя) – «спор ради спора», обмен комментариями, нередко оскорбительными, на форумах, в многопльзовательских чатах и проч.

32

Доксинг (англ. doxing) – поиск и опубликование персональной или конфиденциальной информации о человеке без его согласия.

33

Воукнесс (от англ. wokeness) – политический термин, происходящий из жаргона афроамериканцев, обозначающий усиленное внимание к вопросам, касающимся социальной, расовой и половой справедливости.

34

Национальная ассоциация содействия прогрессу цветного населения (англ. National Association for the Advancement of Colored People, или сокращенно NAACP) – американская общественная организация защиты прав черного населения.

35

Перевод А. Качалова.

36

Митико Какутани. Смерть Правды. Эксмо, 2019. Переводчик: Любовь Сумм.

37

Собирательный образ, основанный на Джоне Булле (John Bull). Джон Булль – кличка, собирательный образ типичного англичанина (юмористическое олицетворение), одна из персонификаций образа Великобритании.

38

Бен Голдакр. Вся правда о лекарствах: мировой заговор фармкомпаний. Рипол-Классик, 2015. Перевод Т. И. Порошиной, В. Я. Черепанова

39

Джеймс Глик. Информация. История. Теория. Поток. Corpus, 2013. Перевод Д. Тимченко.

40

Ричард Барбрук. Интернет-революция: от капитализма доткомов к кибернетическому коммунизму. Ад Маргинем Пресс, 2015. Перевод Е. Мариничевой, Л. Левкович-Маслюка.

41

https://avtonom.org/pages/maykl-hardt-i-antonio-negri-deklaraciya-glava-i-krizis-i-ego-formy-subektivnosti.

42

«Красная таблетка» – метафора, используемая активистами правого толка для описания процесса идеологической трансформации. Идея заимствована из фильма «Матрица». «Красная таблетка» якобы окунает человека в суровую, мучительную реальность. Хотя в фильме красная таблетка обещает избавление от унылой жизни и незабываемое приключение.

43

Корпорация по управлению доменными именами и IP-адресами (Internet Corporation for Assigned Names and Numbers, ICANN).

44

И ИГИЛ, и «Аль-Каида» запрещены в России.

45

Маршалл Маклюэн. Галактика Гутенберга. Становление человека печатающего М.: Академический проект, 2005.

46

Вирджиния Вулф. Своя комната. Перевод Н. И. Рейнгольда.

47

Жак Лакан. Работы Фрейда по технике психоанализа (Семинар, Книга 1 (1953–1954)). Гнозис, 2019. Перевод М. Титовой, А. Черноглазова.

48

До появления термина (фр.).

49

Джон Стюарт Милль. О Свободе. Антология мировой либеральной мысли (I половины ХХ века). М.: Прогресс-Традиция, 2000. С. 288–392. Пер. с англ. А. Н. Неведомского.

50

Уильям Дэвис. Индустрия счастья. Как Big Data и новые технологии помогают добавить эмоцию в товары и услуги. Эксмо, 2017. Переводчик: Шашкова К.

51

Адам Алтер. Не оторваться. Почему наш мозг любит всё новое и так ли это хорошо в эпоху интернета. Бомбора, 2019. Переводчик: Новикова Т. О.

52

Донна Харауэй. Манифест киборгов: наука, технология и социалистический феминизм 1980-х. Ад Маргинем Пресс, 2017. Переводчик: Гараджа А. В.

53

Филиппо Томмазо Маринетти. Манифест футуризма. Переводчик: Вадим Шершеневич

Content

Ричард Сеймур
Щебечущая машина

Примечание автора

Предисловие

Глава первая Все мы связаны

Глава вторая Все мы наркоманы

Глава третья Все мы знаменитости

Глава четвертая Все мы тролли

Глава пятая Все мы лжецы

Глава шестая Все мы смертны

Заключение Все мы хотим писать

Благодарности

Об авторе

Библиография

Примечания