Алексей Жеребцов

Недетская игра в прятки

Глава I. Пожар. Дверь к спасению

Наконец-то прекратилось это безумие. Сколько оно продолжалось? Последние дни, недели, а может быть и месяцы, соединились в один большой общий кошмар. Никогда раньше не приходилось сталкиваться с такой нечеловеческой мерзостью.

Казалось, что все это происходило ужасно долго и что это мучение не закончится никогда. Ежедневные бесполезные и бессмысленные допросы похожие на издевательства, а еще их взгляды и прикосновения. Слава богу, не били, могла бы этого не перенести.

Удивительно, как могут эти безумцы после того, что совершают в этих своих жутких холодных казематах, возвращаться в уютные дома к теплу и свету? Как могут обнимать жен, целовать детей? Неужели они и впрямь полагают, что служат трудовому народу и творят все это во благо отечества?

Господь лишил их разума, отвернулся от них. Похоже, потерявшись и запутавшись в собственных заблуждениях, они перестали отличать зло от добра и, поддавшись искушению, усердно служат сатане, полагая, что он приведет их к праведной цели.

Но, нет. Точно не приведет, вот только, сколько еще будет поломано судеб, сколько отнято жизней и что будет с ее одной единственной?

Эти мысли метались в голове Елены Николаевны Вершининой, одной из многих женщин, на которых внезапно и совершенно неожиданно свалилось большое несчастье. Их мужья, отцы или братья были арестованы по обвинению в подготовке мятежа, целью которого, так писали газеты, было свержение Советской власти. Их мужчины были когда-то офицерами и служили в российской тогда еще царской армии и это обстоятельство, как оказалось, явилось достаточной причиной и поводом для ареста.

Муж Елены Николаевны тоже офицер, бывший подполковник царской армии, участник мировой войны, с восемнадцатого года состоял на службе в Красной армии, но четырнадцатилетняя безупречная служба Советской России не уберегла его от ареста.

Елена Николаевна даже представить себе не могла, чтобы ее муж, Андрей Вершинин, приверженный и неуклонно следовавший традициям чести и достоинства русского офицерства мог совершить мало-мальски нечестный поступок, и она твердо знала, что он ни в каком случае не мог участвовать в подобном заговоре, но был обвинен и арестован. С того злосчастного дня она больше его не видела и не знала где он и что с ним.

Слушая разговоры женщин, соседок по теплушке, везущей их на восток, она убеждалась, что все эти женщины также как и она не могли поверить страшным и непонятным обвинениям и тем более не понимали, почему и зачем, обвиняя в преступлении мужчин, заодно расправляются с их семьями: женами и детьми?

Однако появилась надежда, что самое неприятное и мучительное уже позади. Неделю назад зачитан приговор и дано предписание, отправиться на поселение в село с незапоминающимся названием, где-то на северо-востоке Башкирии.

Находясь под арестом, Елена Николаевна не раз вспоминала слова большого их с Андреем друга и старшего товарища Ивана Андреевича Петровского. Бывало, он с грустью и сожалением говорил: «Придет время и необходимость в наших знаниях и опыте для новой власти перестанет быть существенной, тогда мы окажемся лишними, и нам припомнят наше прошлое. Припомнят разницу в благополучии, воспитании, образовании и особо в приверженности жизненной философии, существенно разнящейся с укладом и привычками тех, на кого ориентируется и опирается нынешняя власть».

Вот и началось, не забыли, припомнили. Это подтверждали слова начальника конвоя, сопровождавшего поселянок к поезду. Начальник конвоя перед посадкой объявил правила содержания поселянок при движении эшелона и высказал свое мнение, что вынесенные им приговоры, как женам и родственницам врагов трудового народа, слишком мягки, и он просто обязан позаботиться о том, чтобы в пути, пока его конвой будет сопровождать эшелон, им не было никаких послаблений. Это прозвучало как угроза, но эшелон уже четыре дня в пути и до сего времени не чувствовалось со стороны конвоя какой-то жестокости и особого пренебрежительного отношения к сопровождаемым несчастным женщинам.

За время пути будущие поселянки успели перезнакомиться и вели тихие разговоры. Под перестук колес оживали воспоминания о недавнем, часто счастливом и благополучном прошлом. Когда поезд останавливался, поселянки старались узнать название станции, чтобы понять в каком направлении движется эшелон и далеко ли до места назначения. Вот и теперь поезд стоял на какой-то станции, но название ее узнать не получалось, на соседнем пути был другой поезд и он загораживал здание вокзала.

Была тихая ночь, будущие поселянки, устроившись на нарах, тихо беседовали, многие уже спали. Елена Николаевна не спала и не участвовала в разговорах, одолевали воспоминания последних месяцев, которые никак не хотели уходить из головы.

Вдруг послышался и все громче зазвучал станционный колокол, его звук отвлек от досадных размышлений, не дававших покоя на протяжении всего пути. Колокол звучал все тревожнее, вскоре почувствовался запах гари. «Неужели пожар?» — пронеслось в голове. Елена соскочила с полки нар, подошла к окну. На темном ночном небе ярко горели звезды и между ними пролетали искры огня, разносимые сильным ветром. На ветру огонь разгорался очень быстро, зарево все сильней окрашивало небо. Елена стояла под окном и не могла оторвать взгляд от этой тревожной и яркой картины, так продолжалось несколько минут, она очнулась, услышав скрежет засова на двери теплушки. Конвоир откатил дверь и зычным голосом прокричал:

— Что замерли, курицы? Быстро прыгать и бежать к голове эшелона, — он показывал направление, в котором нужно было бежать, — Эй, куда? Нельзя под вагон. Поймаю, ноги вырву.

Женщины спрыгивали на насыпь между железнодорожными путями. Рядом с их эшелоном стоял пассажирский поезд, охваченный пожаром. Подхваченный сильным ветром огонь уже перекинулся на эшелон. Деревянные вагоны загорались, как хорошо высушенные дрова в печи.

Женщины, оказавшись между двумя горящими поездами, в панике искали любой путь к спасению, не слушая конвоира, они бросались врассыпную и бежали во все стороны лишь бы подальше от пожара: между составами, под вагоны пассажирского поезда и своего эшелона. Лишь малая их часть послушалась конвоира и бросилась бежать в указанном направлении. Конвоир, ошалев от происходящего, кинулся наводить порядок, он перехватывал женщин, которые лезли под вагоны, и когда ему это удавалось, выталкивал их в направлении между составами. Поток спасающихся женщин увлекал конвоира от вагона, в котором находилась Елена. Она одна из последних выбралась из теплушки. Так же как и остальные женщины, Елена слабо соображала, что делает. Она вслед за другими бросилась бежать между составами, но поскользнулась и уткнулась в дверь тамбура вагона рядом стоящего пассажирского поезда. Дверь оказалась не заперта, — отворилась и Елена поняла, что там тоже есть путь к спасению. Она быстро поднялась в тамбур в надежде через него выбраться на перрон станции.

Вагон был охвачен пламенем, дым застилал глаза, оставалось всего несколько шагов, чтобы выбраться из этого ада, но тут она услышала женский стон и плачь ребенка.

Дверь в коридор вагона была открыта и Елена различила, лежащий на полу возле двери, силуэт женской фигуры. Женщина постанывала, она обнимала маленького ребенка, он уже перестал плакать, вздрагивал и хватал ртом отравленный дымом воздух, казалось, что это последние мгновения их жизни.

Первым порывом Елены была попытка вытащить женщину и ребенка на воздух, она ухватила женщину за плечи, стала тянуть через тамбур к выходу, но сил не хватало, она почувствовала, что не хватает и воздуха, что слабеют руки и темнеет в глазах. Тогда она взяла на руки ребенка и, шатаясь, стала двигаться к выходу, нужно было выбраться на воздух. Наконец, уже из последних сил, осторожно держась за поручень, чтобы не уронить ребенка, она спустилась на перрон и, сделав два шага, опустилась на колени, глубоко вздохнула и потеряла сознание.

Елена очнулась от громкого крика и различила силуэты, движущихся по перрону людей:

— Быстро носилки сюда. Женщина с ребенком. Отравление угарным газом.

Кричал мужчина в белом халате, вероятно медицинский работник. Елена вздохнула и вновь потеряла сознание.

В следующий раз она очнулась уже на больничной койке, рядом, на соседней кровати лежал маленький мальчик, так же как и она под капельницей. Подошла медсестра:

— Пришли в себя? Как чувствуете? Голова кружится?

— Немного кружится. Как ребенок?

Сестра улыбнулась:

— Гриша молодец, мы очень боялись за его жизнь, но ваш сын справился и тоже уже идет на поправку.

Елена прикрыла глаза, ее приняли за мать мальчика. Как было бы хорошо, если бы это было, в самом деле, так.

Медсестра подумала, что Елена задремала, поправила одеяло и направилась к двери, но Елена ее остановила:

— Постойте, сестра. Скажите, как вас зовут?

— Варвара.

— Спасибо, Варя, вам большое за Гришу, я очень за него боялась.

Варя улыбнулась:

— У нас очень хороший доктор, заботливый и умный, Вы его поблагодарите, — она взялась за ручку двери, — я сейчас принесу ваши документы, они сильно пострадали от огня, придется восстанавливать.

Елена задумалась. На нее свалились плохое самочувствие и неожиданная информация и с этой информацией надо что-то срочно решать. Признаться, что Гриша не ее сын, и она скрылась от конвоира? Кажется, это называется — побег, будет новый суд и срок уже не на поселении, а в лагере. Да, пожалуй, признаваться пока не стоит, нужно подождать и положиться на судьбу, вдруг Гриша ей послан Господом, как спасение и обретение другой, новой жизни? Старая благополучная потеряна: муж, друзья — все теперь в прошлом, того что разрушено, кажется, не вернуть.

В дверях появилась медсестра Варвара, в руках у нее была небольшая женская сумочка, изрядно пострадавшая от огня. Варвара протянула ее Елене:

— Вот все, что было при вас, когда вас обнаружили. Вы лежали на перроне, прижав к груди Гришу, а у него через плечо была перекинута сумочка. Не стоило так делать, когда вы выбегали из вагона, сумочка могла за что-нибудь зацепиться, обвить шейку мальчика…

— Да, вы правы, — Елена чуть задумалась, что ответить, — не хотелось бросать документы в горящем поезде, а рук не хватало.

Варвара внимательно посмотрела на Елену, ее смутило то, что рядом с матерью лежит больной ребенок, а она даже не справилась: спит он или без сознания, конечно, она испытала шок и еще не полностью осознает произошедшее, но все же странно.

Варя положила сумочку на тумбочку возле кровати, наклонилась над Еленой:

— Вижу, вы устали, отдохните. Зайду к вам попозже.

Она повернулась и быстро скрылась за дверью.

Елена не обратила внимание на удивленный взгляд Варвары, ей хотелось побыстрей взглянуть на документы, находящиеся в сумочке, они могли спасти ее или погубить. Она потянулась к сумочке, достала паспорт, свидетельство о рождении мальчика и сложенный листок бумаги, все они действительно пострадали от огня. У паспорта обгорел край, на фотографии лица не разобрать, но хорошо читались данные, паспорт выдан на имя Голосовой Анны Леонидовны, иждивенки, замужем за Голосовым Аркадием Ниловичем, имеет сына Голосова Григория, московская прописка аннулирована. Следующий документ — свидетельство о рождении Голосова Григория Аркадиевича 16 июля 1931 года рождения. Елена еще раз пробежала взглядом по этим документам, надо запомнить все, что там указано. Ее приняли за мать мальчика, для того, чтобы понять, как вести себя в будущем, очень важно узнать, что с его родителями, жива ли его мать?

Елена решила, что постарается не спешить признаваться, кто она на самом деле и все будет зависеть от того, где отец мальчика, был ли он в поезде, живы ли его родители? Она развернула листок бумаги, который был в сумочке вместе с документами — это было письмо. Елена развернула его и внимательно прочитала, перечитала еще раз, стараясь запомнить все, что в нем сказано:

«Дорогая Аннушка!

Очень скучаю по тебе и Гришеньке. Очень много работы, но вечерами все время думаю о вас. Строительство нашего механического завода почти закончено. Через месяц начнут завозить оборудование. Мне, как главному инженеру, нужно быть на приемке, поэтому спешу подготовить наше будущее жилище и сразу поеду за вами, чтобы побыстрее вернуться на завод. На первое время у нас будет комната в общежитии, но скоро закончат строительство дома и там у нас будет целая квартира. Планирую через три дня выехать в Москву, так что тебе пора начинать собирать вещи. Скоро начнем новую жизнь в нашем новом поселке Механиков, он так называется и расположен близ Челябинска, на границе Сибири.

До скорой встречи.

Любящий и скучающий, твой Аркадий».

Елена уронила письмо. Похоже, что отец мальчика тоже был в поезде и о родителях Гриши здесь в больнице пока ничего не известно. Дай бог, чтобы они были живы и счастье к ним вернулось. Надо надеяться на благополучный исход для их семьи. Если они живы и найдут мальчика — все откроется. Тогда для нее все вернется к тому, что было до пожара, а может, станет еще хуже. Ее обвинят в побеге из-под конвоя. Будет суд и лагерь. Если же родители мальчика погибли, для нее и мальчика будет лучше, чтобы все считали, что она его мать. Так он не окажется в детском доме, а она получит шанс остаться на свободе.

Елена аккуратно сложила письмо и документы в сумочку и оставила на тумбочке. Она лежала, прикрыв глаза и думала: правильно ли она поступит, если назовется чужим именем? Но тут зашевелился Гриша, открыл глаза и увидев незнакомую обстановку громко заплакал. Тут же вбежала Варвара, попыталась его успокоить, но не справилась, тогда она обратилась к Елене:

— Давайте, я переложу мальчика к вам, он почувствует родное тепло, пригреется и успокоится.

Елена с готовностью ответила:

— Да-да. Пожалуйста, передайте Гришу мне. Я бы сама встала, но капельница мешает.

Гриша успокоился не сразу. Елена гладила его по головке, вспомнила детскую считалочку, он прислушался и потихоньку успокоился. Елена попросила оставить его с ней, Варвара согласилась:

— Хорошо, отдыхайте, но утром я вас разлучу. Придет доктор, и потом еще следователь, который ведет дознание по пожару на станции, он просил сообщить, когда с вами можно будет поговорить. Ему надо с вами встретиться. Утром я сообщу ему, что вы пришли в себя. Он опрашивает всех свидетелей пожара, огонь был такой силы, еще и ветер, все произошло так быстро. К сожалению, есть пострадавшие и погибшие. Впрочем, зачем я это вам рассказываю?

Елена кивнула Варваре и слабым голосом произнесла:

— А вы что-то знаете о пострадавших? Здесь есть кто-нибудь из поезда, кроме нас с Гришей?

— В нашем отделении кроме вас никого. Если надо я попробую узнать, а лучше спросите у следователя, он о пожаре все знает лучше всех.

— Хорошо, я спрошу у него завтра, а сейчас нам с Гришей лучше отдохнуть.

— Да-да, конечно, отдыхайте.

Варвара покосилась на сумочку, она из любопытства познакомилась с ее содержимым и поняла, что в поезде должен был быть и муж этой женщины, она спросила о пострадавших, но о муже не спросила. Неужели это тоже последствия шока? Надо будет узнать, нет ли среди пострадавших ее мужа. Варвара потянулась за сумочкой:

— Сумку я пока заберу, следователь интересовался вашими вещами и документами.

Елена грустно улыбнулась:

— Спасибо вам, за заботу.

Варвара вышла из палаты, а Елена прижала к себе малыша и стала тихонько рассказывать ему сказки, те, что помнила, когда сказки кончились начала читать стихи. Детских она знала мало, читала взрослые. Так они лежали рядом, Елена читала стихи до тех пор, пока Гриша не уснул.

Утром пришел доктор, увидел Елену и мальчика спящими и не смог сдержать улыбки, он наклонился над Еленой и шепотом проговорил:

— Нет ничего прекрасней картины спящих матери и ребенка, но вынужден прервать ваш сон.

Он выпрямился и заговорил уже ровным голосом, как врач с пациенткой:

— Вижу, что и малыш потихоньку приходит в себя. Варвара мне рассказала, что вечером вы уже занимались ребенком. Капельницу мы вам отменим, но денек другой за вами последим, а мальчику еще надо немного подлечиться, так что мы вас пока не отпустим.

Елена с благодарностью откликнулась:

— Спасибо, доктор, я и вправду себя намного лучше чувствую. Главное, чтобы Гриша поправился.

— Я его послушаю, — он приготовил стетоскоп, — поднимите рубашечку. Мальчик, конечно, сильно надышался дыма, за легкими надобно последить.

Гриша вздрогнул, когда холодный диск стетоскопа коснулся его спины, но не заплакал. Потом с интересом следил за движением руки доктора, который передвигал маленький металлический диск по его груди, посматривал то на доктора, то на Елену, к ней он начал испытывать доверие. Доктор взглянул на Елену:

— Сколько малышу?

Елена из документов помнила, что он родился 16 июля 31-го года, поэтому уверенно ответила:

— Скоро два.

— Еще не говорит?

Елена не слышала от него ни одного слова, поэтому отрицательно покачала головой.

Доктор попробовал ее успокоить:

— Это ничего, скоро заговорит. Это характер, так бывает, молчат-молчат, а потом как заговорят — не остановишь. Реакции у него хорошие, так что не беспокойтесь.

Елена улыбнулась:

— Спасибо. Вы очень добры.

Доктор обратился к Варваре:

— Ну, что ж. Мальчика еще денек прокапаем, а дальше посмотрим.

Он встал и направился к двери, Варвара последовала за ним.

Принесли завтрак. Гриша поел с аппетитом, хороший признак — поправляется.

После завтрака снова зашла Варвара, следом за ней в палате появился человек в военной форме, поверх был накинут белый халат. Варвара еще в дверях громко проговорила:

— Анна Леонидовна, вы просили узнать о вашем муже, я поспрашивала везде, где могла, пока ничего выяснить не удалось, но вот пришел следователь — товарищ Соколов, может быть ему что-то известно?

Следователь недовольно взглянул на Варвару:

— Спасибо, что проводили. Вы нам больше не нужны. Можете идти, заниматься своими делами.

Елена почувствовала, что плохо справляется со своей новой ролью матери и жены, может быть, Варя догадывается, что ей есть что скрывать, а может быть, просто помогает неосознанно и подсказывает, как при следователе правильней себя вести. Конечно, Елене следовало еще вчера спросить ее об отце Гриши, как только она узнала о его существовании, но она испугалась, что он где-то близко и сейчас все откроется и этого не сделала, и это было ошибкой. Чтобы немного исправиться, Елена протянула к Варваре руку и попросила:

— Варя, извините, дайте мне Гришу, боюсь, он испугается чужого дяди и заплачет.

Варвара не спеша передвинула штатив с капельницей ближе к кровати Елены и осторожно положила Гришу рядом с ней. Елена благодарно смотрела на нее:

— Спасибо, Варя. Вы так нам помогаете.

Следователь нетерпеливо передвинул стул ближе к кровати Елены:

— Варвара Федоровна, покиньте помещение, мне нужно опросить потерпевшую.

Варя кивнула и вышла, следователь обратился к Елене:

— Ваши фамилия, имя и отчество?

Елена задержала дыхание, ей впервые предстояло назваться чужим именем. Как это ни грустно, с прежним, вероятно, если здесь для нее все сложится благополучно, предстояло расстаться, оно дорого, в нем все ее прошлое, но с ним невозможно будущее. Она посмотрела в глаза следователю и твердым голосом произнесла:

— Голосова Анна Леонидовна.

Следователь держал в руках армейский планшет и начал записывать показания Елены.

— Семейное положение и род занятий?

— Замужем, домохозяйка, — она поцеловала Гришу в лобик, — сыну скоро будет два годика.

— Фамилия, имя, отчество мужа, местонахождение и род занятий?

Елена подумала о своем настоящем муже Андрее и у нее увлажнились глаза:

— О его местонахождении мне теперь ничего не известно, — после небольшой паузы она продолжила, — надеюсь, вы поможете его найти.

Следователь равнодушно повторил свой вопрос:

— Фамилия, имя, отчество и род занятий мужа?

Елена убедилась, что душевных струн в этом человеке нет или они слишком глубоко спрятаны и утерла слезы:

— Голосов Аркадий Нилович, — Елена боялась что-то забыть или перепутать из того, что удалось узнать из письма и документов, которые вчера ей дала посмотреть Варя, она продолжила говорить глядя в сторону от следователя, — он инженер, мы ехали к его месту службы — это небольшой поселок возле Челябинска. Там построили механический завод, муж служит на этом заводе в должности главного инженера.

Следователь продолжил задавать вопросы:

— Давно вы замужем?

Это был вопрос, на который Елена не знала точного ответа, в сумочке, которую ей приносила медсестра Варя, было свидетельство о браке, но она не запомнила день свадьбы родителей Гриши, но поскольку ему скоро должно исполниться два года, Елена ответила наудачу:

— Мы живем вместе уже более трех лет, — и чтобы уйти от уточняющего вопроса она, прикрыв глаза руками, начала причитать как можно жалостливее:

— Товарищ следователь, пожалуйста, помогите отыскать мужа, может быть он в какой-то другой больнице, может быть, он тоже нас разыскивает? Медсестра Варя попыталась его найти, поспрашивала, но пока ничего узнать не смогла, а вы следователь, вы можете многое…

Следователь резко оборвал причитания Елены:

— Прекратите свои стоны. Здесь вопросы задаю я, а вы, пожалуйста, отвечайте и мне вопросов не задавайте.

От резкого тона следователя Гриша забеспокоился и готов был заплакать. Елена теснее прижала его к себе и стала успокаивать:

— Гришенька, миленький не плач, дядя не будет больше громко разговаривать, он хороший, добрый, он обязательно нам поможет, он найдет папу.

Следователь, чтобы продолжить опрос смягчил свой тон:

— Гражданка Голосова, в ходе следствия будет определено местонахождение и состояние вашего мужа, а пока отвечайте на вопросы, которые я вам задаю.

Елена перевела взгляд с Гриши на следователя:

— Я готова, задавайте ваши вопросы.

— Что вам известно о причине пожара в поезде?

Елена пожала плечами, ей приходилось фантазировать и стараться, чтобы ее ответы были правдоподобными:

— Я ничего не могу сказать о причине пожара, была ночь, мы спали, проснулись, когда заплакал Гриша. В купе проникал дым, и стало трудно дышать.

Следователь внимательно смотрел на Елену:

— Как вам удалось выбраться из горящего вагона?

— Аркадий, — муж, вытолкал нас с Гришей из купе, велел бежать к выходу, прокричал, что ему нужно взять важные бумаги, и он нас догонит.

— И что было дальше?

— Дальше… — Елена грустно опустила глаза, — коридор вагона был заполнен дымом, было очень трудно дышать, голова кружилась, я не помню, что было дальше, очнулась уже на перроне, вокруг были люди, потом опять потеряла сознание и пришла в себя уже здесь в больнице.

Следователь прищурился и задал очень важный для следствия вопрос:

— Среди ваших вещей есть рабочая телогрейка, по вашему рассказу вы жена главного инженера завода, как тогда телогрейка оказалась среди ваших вещей?

Елена своим взглядом выразила недоумение, она точно знала, что среди ее вещей не могло быть телогрейки, она уже освоилась в своей новой роли, и еще раз пожав плечами, с уверенностью ответила:

— Не могу сказать, откуда взялась телогрейка. Ночью было прохладно. Я выбежала из вагона, в чем была. Наверное, добрые люди прикрыли меня и Гришу, чтобы мы не простудились.

Следователь задал еще несколько незначительных вопросов, но, похоже, больших подозрений ответы Елены у него не вызвали. Он свои бумаги уложил в планшет и перед уходом предупредил Елену:

— На время следствия из города прошу не уезжать.

Встал и направился к выходу. Елена вслед ему проговорила:

— Мужа разыщите, пожалуйста.

Он не оглянулся и вышел.

Елену бросило в жар. Никогда в жизни в один день она не говорила столько неправды, но посмотрев на Гришу, успокоилась, она стала к нему привыкать. Так случилось, что впервые в жизни ей пришлось играть роль матери, и эта роль ей нравилась, не хотелось думать о том, что могут отыскаться родители или родственники Гриши. Но если все останется, так как есть, она будет благодарна Господу, она чувствовала, что та несправедливость, которая случилась с ней и с Андреем — это злодеяние бесов, а Господь помогает ей высвободиться из их плена и в помощь и награду за терпение посылает этого тихого и милого мальчика.

Дверь приоткрылась, заглянула Варвара:

— Не спит?

— Не спит. Пригрелся и лежит тихонько.

Варвара подошла и остановилась возле кровати:

— Следователь забрал ваши документы. В сумочке были деньги. Вот они. Он сказал, что они вам пригодятся. Странно, что он это сказал. Деньги никогда не бывают лишними.

Удивление Варвары вызвало улыбку Елены:

— Деньги нам с Гришей, конечно, понадобятся. Он запретил уезжать из города, пока идет следствие. Интересно сколько оно продлится?

Варвара сочувственно посмотрела на Елену:

— С этим пожаром много вопросов. Я это знаю. Мой муж — участковый, он мне кое-что рассказал о пожаре, а следователь — Павел Афанасьевич, дает ему разные поручения.

— Ваш муж участковый милиционер? Он участвует в расследовании и что-то знает о пожаре? Следователь спрашивал меня о причине пожара, я сказала, что спала, когда он начался и ничего не знаю, как все это произошло, но вы говорите, что у следствия много вопросов?

Варвара оживилась, несмотря на запрет мужа, ей очень хотелось поделиться своими знаниями:

— Муж говорит, что следователь считает, будто причина пожара — неосторожное обращение с огнем: кто-то не затушил папиросу или обронил спичку, и загорелось в вашем поезде. Но, главные вопросы не в этом. Рядом с вашим поездом стоял еще один поезд, он тоже пострадал от пожара, в нем везли на поселение родственников осужденных врагов революции. Когда начался пожар их стали выводить из вагонов, в суматохе кому-то удалось убежать, кто-то не сумел выбраться, есть погибшие среди пассажиров поезда и среди осужденных к поселению. Вот теперь разбираются, ищут сбежавших, устанавливают личности погибших.

Елена внимательно слушала Варвару, она убедилась, что, не смотря на доброе к ней и к Грише отношение Варвары, сейчас, нельзя допускать ни малейшего с ней откровения, все же ее муж — милиционер. Елена решила переключить разговор на происшедшее с пассажирским поездом:

— Вы сказали, что ваш муж милиционер, и он помогает следователю. Если в нашем поезде начался пожар, там ведь тоже есть пострадавшие. Я спросила следователя о муже, он не ответил. Может он тоже пострадал, может он в другой больнице, беспокоится о нас? Можно попросить вашего мужа помочь нам что-нибудь узнать о нем?

Варвара отвела глаза:

— Как только вы поступили к нам, и мы обнаружили ваши документы, то сразу сообщили об этом следователю. Он попросил передать ваши данные и дать ему знать, когда вас можно будет опросить, потом вы пришли в себя, я попросила мужа внимательно отнестись к поиску, он записал данные вашего мужа, но пока среди выживших его не обнаружили, но поиски продолжаются, пожалуйста, не теряйте надежду.

Елена отвернулась и уткнулась в подушку, после слов Варвары она должна была заплакать, но слез не было. Так она лежала некоторое время. Варвара подумала, что ее лучше теперь оставить одну, дать возможность пережить услышанное. Она тихонько вышла и закрыла за собой дверь.

Глава II. Маленький человек — сын. Теперь с ним

Прошло несколько дней. Елену выписали из больницы, но разрешили остаться при больном ребенке. Гриша первое время после того как пришел в себя, был похож на маленького испуганного потерявшегося зверька, он свертывался в клубочек и смотрел на все испуганным тревожным взглядом, казалось он вот-вот заплачет, и только прижавшись к Елене, чувствуя тепло ее тела, он успокаивался. Врачи и персонал больницы такое его состояние принимали, как следствие испуга во время пожара и опасались, что это может сказаться на его психике, но постепенно его состояние менялось, ему стала интересна окружающая обстановка, Варвара подарила ему тряпичную куклу и он начал с ней играть. Гриша чувствовал доброту ухаживающих за ним женщин, принимал их заботу и с каждым днем становился активней и веселей.

Елена понимала, что в ближайшее время им придется покинуть стены больницы и как-то устраивать свою жизнь. Варвара даже чаще, чем требовалось от медицинской сестры, заглядывала к ним в палату, искала возможность поиграть с Гришей и поговорить с Еленой, у них начали складываться добрые отношения. В одном из незначительных легких разговоров Елена спросила совета у Варвары:

— Варя, совсем скоро Гришу выпишут из больницы, но мне бы хотелось, чтобы наш замечательный доктор еще какое-то время понаблюдал за ним. Возвращаться в Москву сейчас нам не очень правильно, я боюсь, что Гриша может испугаться поезда и его тревожное состояние вернется. Да, я забыла, вот что еще важно, следователь не велел нам уезжать из города.

Варвара улыбнулась при упоминании следователя:

— Господь с ним, с Павлом Афанасиевичем, он совсем не злой человек, а вам и правда стоит здесь задержаться, за Гришей стоит понаблюдать.

— Проблема в том, что я раньше никогда не бывала в вашем городе, я здесь никого не знаю кроме вас. Может, посоветуете, где можно остановиться, хотя бы на первое время?

Елена и в самом деле впервые оказалась в этом городе, она раньше даже не слышала его названия, но несколько дней назад ей разрешили выходить на улицу и, оказавшись на крыльце лечебного учреждения, она прочитала, что все это время находилась в больнице города Саранска Мордовского автономного округа Средне-Волжского края.

Варвара на мгновение задумалась, но, кажется, быстро нашла решение:

— Знаете что? Давайте поступим с вами так, мой муж — участковый милиционер, и мы поручим ему это дело. На своем участке он знает почти всех жителей, я попрошу его поспрашивать, он что-нибудь найдет.

На следующий день в палату к Елене вошла Варвара в сопровождении милиционера. Елена насторожилась, но оказалось, что этот милиционер — муж Варвары, она его представила:

— Вот мой муж, Черняйкин Василий Андреевич, он согласился помочь вам, но для этого нужно.… Да, что это я? Он вам сам скажет, что нужно.

Василий Андреевич поклонился:

— Здравствуйте, Анна Леонидовна, я знаю вашу историю, мне приходится участвовать в разборе дела о пожаре. Варя сказала, что вы собираетесь на некоторое время задержаться в нашем городе и вам необходимо где-то остановиться. Я постараюсь вам помочь, на примете есть одинокая старушка, предложу ей сдать вам комнату, думаю, она согласится, но для того, чтобы этим заняться нужно решить один важный вопрос.

Елена озадаченно посмотрела на Василия Андреевича:

— Что нужно сделать?

Василий Андреевич развел руками:

— По существующим правилам, вам потребуется временная прописка, но насколько я знаю, ваши документы у следователя Соколова, мало того, они повреждены при пожаре.

Увидев, что Елена погрустнела, он поспешил ее успокоить:

— Не стоит преждевременно расстраиваться. Чтобы выйти из положения, в котором вы оказались, первое, что надо сделать — это написать заявление с просьбой восстановить поврежденные документы и указать, что это нужно для прописки и устройства на работу. На основании этого заявления вам выдадут справку, которая позволит вам временно прописаться.

Василий Андреевич достал лист бумаги и попросил Варвару принести ручку и чернила, когда Варвара принесла все необходимое, он усадил Елену писать заявление, написав, Елена спросила, что делать дальше. Василий Андреевич сложил вчетверо заявление, положил его в карман и стал прощаться:

— Теперь нужно немного подождать. Я сам отнесу ваше заявление в отделение милиции.

Когда он ушел, Елена подумала, что ей пора всерьез привыкать к новому имени.

Уже на следующий день Гришу выписали из больницы, но было велено показываться не реже раза в неделю. Елена разволновалась, им с Гришей некуда было идти, но пришла на помощь Варвара, она отпросилась на час и отвела их к себе домой.

Их встретила мама Варвары и с ней двое внуков Лариса и Сенечка — погодки, им было шесть и пять лет, они сразу же взялись за Гришу, стали показывать ему свои игрушки.

Варвара убежала, а мама Варвары Евдокия Петровна усадила Елену пить чай. На столе стояли румяные пироги, баранки и конфеты. Евдокия Петровна добрыми глазами смотрела на Елену:

— Угощайтесь, после больничной еды нужно набираться сил. Давайте и мальчика вашего покормим, а то мои внуки его быстро затискают. Его, кажется, Гриша зовут?

Елена благодарно улыбнулась:

— Да, его зовут Гриша, а меня Анна.

— Очень хорошо, Анна, и можно без отчества?

Елена кивнула, а Евдокия Петровна позвала внуков:

— Лариса, Сенечка идите сюда и приведите Гришу, будем пить чай с конфетами, — она посмотрела на Елену, — сейчас прибегут, чай с конфетами у нас только по праздникам.

И правда, дети сразу же появились в дверях кухни с очень заинтересованными личиками, они не знали, что сегодня за праздник, а для Елены сегодняшний день, в самом деле, становился каким-то особенным, и стол казался по-настоящему праздничным. Пироги, конфеты, для Елены эти яства были давно забытым удовольствием, их она не пробовала уже около года, даже больничная еда, о которой с сожалением говорила Евдокия Петровна, казалась Елене вполне достойной пищей.

Евдокия Петровна оказалась очень приятной собеседницей, хотя Елену, в данном случае, собеседницей можно было назвать с большой натяжкой, поскольку она больше молчала и слушала рассказы Евдокии Петровны, а та говорила и говорила.

Она рассказала о своих родителях, которые занимались крестьянским трудом и этот дом, в котором она живет с семьей своей дочери, достался ей от родителей. Раньше здесь была деревня, но теперь ее присоединили к городу и они все стали горожанами.

Елена с интересом слушала, а Евдокия Петровна, увидев перед собой благодарного слушателя, с удовольствием рассказывала о своей семье:

— Замуж я вышла в девятьсот втором году. Муж мой Федор Иванович был плотником и каменщиком, подряжался на работы в городе, жили мы хорошо, только дочка получилась у нас всего одна, но уж как мы ее любили и радовались, какая она росла ладненькая и умненькая, и все же счастье наше было недолгим. В четырнадцатом году началась война. Федора забрали в армию, а через год нам сообщили, что он умер в лазарете от ран. Варвара, как узнала, что его не смогли вылечить, решила, что будет врачом. Когда подросла, стала ходить в больницу, помогать санитарам, мыла, стирала, пошла на курсы и стала медицинской сестрой, готовилась к поступлению в университет, уже собралась ехать в Казань, но тут познакомилась с Василием, полюбила и осталась. Василий служил в Красной армии неподалеку от Саранска, в двадцать пятом году демобилизовался и пошел работать в органы, стал участковым. Живут они хорошо, смотрю на них и радуюсь. Вот, подарили мне особенную забаву — внучку и внука. Шалят, конечно, иной раз приходится, и поругать, но все равно в них все мое счастье.

Евдокия Петровна так увлеклась рассказом, что не заметила, как Лариса и Сенечка выпили чай, помусолили баранки, набрали горсти конфет и убежали играть, Гриша пока не очень уверенно держался на ногах, но тоже слез со стула и потопал за детьми. Елена, увидев это порадовалась, мальчик оживает, тянется к детям.

Евдокия Петровна и Елена сидели за чаем и беседовали, дети играли в соседней комнате, и так могло продолжаться долго-долго, но в сенях хлопнула дверь. Было слышно, что дети побежали смотреть, кто пришел. Послышался голос Ларисы:

— Папа, папа у нас гости. Посмотри, какой милый мальчик, его Гриша зовут.

— Хороший мальчик. Здравствуй, Гриша, и мама твоя здесь? — видимо Василий Андреевич не дождался ответа, — ладно, Лариса, бегите в комнату, поиграйте еще.

Через мгновение он появился в кухне.

— Здравствуйте! Приятного аппетита, — он присел к столу, посмотрел на тещу, — а, можно мне тоже чаю?

Сделав несколько глотков, заговорил:

— Что-то набегался я уже сегодня, участок хлопотный, но для вас, Анна Леонидовна, кажется, есть неплохая новость, поговорил со старушкой, которую упоминал в нашем прошлом разговоре, простите, пришлось рассказать о вашей беде. Так вот, у нее есть свободная комната и она готова с вами познакомиться.

— Спасибо, — Елена заинтересованно смотрела на Василия Андреевича, — и, когда можно это сделать?

— Да, прямо сейчас, только чай допью.

Елена смутилась от того, что показала свое нетерпение:

— Что вы, я не хочу вас торопить, вы отдыхайте, а мне очень приятно беседовать с Евдокией Петровной, — Елена совсем растерялась от своей неловкости и обратилась к своей собеседнице, — если я вас слишком отвлекаю от домашних дел, я могу погулять с детьми.

Евдокия Петровна рассмеялась:

— Ах, Аннушка, простите, что так вас называю, будьте с нами попроще, не стесняйтесь, говорите прямо, что вам нужно, будете деликатничать наши люди могут подумать, что вы можете подождать или вовсе обойтись без того, что вам действительно необходимо.

— Да уж, давайте без церемоний, — Василий Андреевич поднялся со своего места, — с чаем я покончил, если не возражаете, пойдемте, навестим старушку.

Евдокия Петровна его поддержала:

— И правда, поднимайтесь, идите и слушайте Василия, а я присмотрю за Гришей, не беспокойтесь.

Перед тем, как выйти на улицу Елена заглянула в комнату, где играли дети, Лариса с Сенечкой строили башню из самодельных кубиков, а Гриша подавал им строительные материалы, все были увлечены этим занятием. Елена успокоилась и последовала за Василием Андреевичем.

Некоторое время шли молча, вскоре одноэтажные дома стали попадаться реже, на их место встали городские каменные двухэтажные дома. Василий Андреевич посмотрел на Елену:

— Вот, Анна Леонидовна, это мой участок. Скоро будем на месте. Надеюсь, комната, и старушка вам понравятся.

Елена ответила ему, грустно улыбаясь:

— Да, хотелось бы, чтобы побыстрей в нашей с Гришей жизни все успокоилось и устроилось.

— Думаю, ждать уже не долго. Заявление ваше я передал, мне сказали, что по вашему делу направлены запросы по месту прежнего жительства и по месту работы мужа.

Василий Андреевич перехватил тревожный взгляд Елены. Он прочитал в нем беспокойство о судьбе ее мнимого мужа, хотя тревога была иной, она подумала, что ответы на посланные запросы могут привести к разоблачению, тогда придется расстаться с Гришей и ее настигнет новый виток презрения, несправедливости и унижений.

Однако, не зная истинную причину ее беспокойства, Василий Андреевич решился рассказать Елене о неутешительных предварительных выводах следствия:

— К сожалению, не могу вас порадовать, о вашем муже пока нет известий. Среди выживших пострадавших его не обнаружили. Вагон, в котором вы ехали полностью выгорел, в нем обнаружены тела погибших, они сильно пострадали, и установить их личности не удалось.

Он замолчал, Елена тоже шла молча, низко опустив голову, в ней боролись противоречивые чувства. Она только что получила подтверждение, что с высокой степенью вероятности родители Гриши погибли. Погибли и другие люди, они стали жертвами огненной стихии, но эта огненная стихия предоставила шанс ей, Елене, вернуться к обычной человеческой жизни и, скорбя о погибших, ей следовало благодарить провидение за большие и неожиданные перемены в своей судьбе.

Подождав немного, Василий Андреевич вновь заговорил:

— Когда случился пожар, огонь с вашего поезда перекинулся на соседний эшелон, в котором везли осужденных на поселения. После эвакуации нескольких осужденных недосчитались, но к сегодняшнему дню почти всех нашли, только по одной женщине остались вопросы, но следствие склонно считать, что она погибла, пытаясь выбраться через тамбур вагона, в котором вы ехали. Ее тело сильно обгорело, определить кто она невозможно и на этом дело о пожаре, вероятно, будет прекращено.

Елена продолжала идти, низко склонив голову, ей было жаль Гришу, который лишился родителей в самом начале жизни, ей было жаль себя, потерявшую мужа, свое будущее, друзей, работу. То, что с ней произошло за истекший год, было подобно тому пожару, который также как совершившаяся с ней несправедливость, уничтожил жизни, перспективы и надежды многих других людей.

Василий Андреевич прервал ее горестные размышления:

— Ну, вот мы и пришли. Здесь во втором этаже живет та самая старушка, которая согласилась с вами познакомиться.

Они поднялись. Дверь открыла пожилая очень приятной наружности женщина:

— Здравствуйте, любезный Василий Андреевич! Вы, вновь решили навестить одинокую старушку? И, вы, не один? Это та женщина, о которой вы мне говорили утром? Будьте добры, познакомьте нас.

— Еще раз здравствуйте, Анастасия Георгиевна, да это та женщина с ребенком о которой я с вами говорил утром. Вот, познакомьтесь: Анна Леонидовна Голосова, а это, — Василий Андреевич указал на хозяйку квартиры, — Анастасия Георгиевна Лапшина, насколько я знаю, большая поклонница театра, она и сейчас отдает много сил развитию в нашем городе культуры и становлению недавно созданного драмтеатра.

Анастасия Георгиевна поклонилась Елене:

— Здравствуйте! Василий Андреевич преувеличивает мою роль, благодаря памяти мужа мне иногда удается замолвить слово перед отцами города, но главная роль в создании театра далеко не моя, есть энтузиасты, среди них много молодежи и это их заслуга. Да, когда-то и мне доводилось играть на сцене, но о том далеком времени остались только воспоминания, случилось замужество, переезды, заботы о семье, а теперь и возраст, сейчас мне остается только помогать молодым актрисам советом, но они, похоже, в этом особо не нуждаются.

Елена ответила улыбкой:

— Здравствуйте, Анастасия Георгиевна! Мне тоже приятно с вами познакомиться и я тоже очень люблю театр, правда, только как зритель. И у меня к вам просьба, мне будет удобней, если вы меня будете называть просто Анной.

— Да, Анна, хорошо. Василий Андреевич говорил мне, что теперь вы находитесь в сложных обстоятельствах и просил помочь и позаботиться о вас. Я живу одна и у меня есть свободная комната, вы с ребенком можете в ней устроиться. Пройдите, пожалуйста, посмотрите.

Они все втроем прошли в квартиру, комната Елене понравилась, она отвыкла от домашнего уюта, а здесь чувствовалась заботливая рука хозяйки: чистота, порядок, абажур, занавески на окнах, по стенам полки с книгами и стол под белоснежной скатертью. Елена грустно посмотрела на хозяйку:

— Все очень хорошо, мне нравится, только боюсь, мне будет трудно… — Елена не могла подобрать слова, чтобы объяснить, как она затруднена в средствах, — оплачивать…

Анастасия Георгиевна махнула на нее рукой:

— Что вы, милая, о деньгах не беспокойтесь, Василий Андреевич рассказал мне в каком вы теперь затруднении. Если вас все устраивает, приходите, живите, постепенно все устроится, и мы с вами со временем сочтемся.

— Спасибо, когда мы сможем к вам прийти?

— Да, хоть сегодня, только спать вам на чем-то нужно.

Василий Андреевич вступил в разговор:

— Об этом не беспокойтесь, сегодня же все устрою.

Елена так расчувствовалась, что пришлось достать платок, чтобы смахнуть слезу.

На обратном пути она попросила Василия Андреевича называть ее тоже по имени, сказав, что ей еще рано привыкать, чтобы ее называли по отчеству и это ее смущает. Василий тоже попытался в общении с ней отказаться от отчества, на что она рассмеялась, сказав, что при его должности она не может себе этого позволить. Так в хорошем настроении они добрались до его дома.

Когда Елена и Василий вошли в дом, их встретила расстроенная Евдокия Петровна:

— Аннушка, милая, не знаю, что делать. Гриша, как узнал, что вы с Василием ушли, забился в уголок и тихонько плачет. Такой несчастный, мы его и так и эдак пытались успокоить, а он прячет лицо и плачет, плачет.

Елена прервала ее причитания:

— Пойдемте скорей к нему.

Она бросилась в комнату, где оставила Гришу, игравшего с детьми.

— Гриша, миленький не плачь, я здесь, с тобой. Все хорошо. Я уходила ненадолго, но видишь? Вернулась, я теперь всегда буду с тобой. Мы сейчас соберемся и пойдем в наш новый дом. Мы там будем с тобой жить, и с нами будет жить одна очень хорошая бабушка.

Елена прижимала Гришу к себе, утирала ему слезы, а он смотрел на нее, все еще всхлипывал, но уже пытался улыбаться. Это выглядело очень по взрослому, казалось, что он испытывает неловкость из-за своей слабости.

Евдокия Петровна стояла чуть в стороне и обнимала, подбежавших и прижавшихся к ней Ларису и Сенечку, всем было жаль несчастного Гришу. Наконец, убедившись, что Гриша уже почти успокоился, она взяла внуков за руки, и тихонько им сказала:

— Вот вы и попались.

Затем перевела взгляд на Елену:

— Этих шалунов всегда так трудно оторвать от игры и накормить обедом, но вот теперь они у меня в руках, и все быстро за стол. Вас, Аннушка, это тоже касается.

Елена попыталась сопротивляться:

— Может, мы пойдем? Мы уже доставили вам столько хлопот, а благодаря Василию Андреевичу нам теперь есть куда пойти.

Евдокия Петровна строго посмотрела на Елену:

— Не хватает мне своих внуков, так еще и вас нужно упрашивать идти к столу? Сейчас мы все обедаем, потом Гриша должен будет поспать, ему выпали сегодня большие переживания, а уже потом вы можете идти, куда пожелаете.

Василий Андреевич поддержал тещу:

— Не советую спорить. Лучше сразу подчиниться, поверьте моему опыту.

Елена молча поднялась, взяла за руку Гришу, и они проследовали за хозяевами к обеденному столу.

Обед был славный. Елена давно не чувствовала себя так хорошо, ей было уютно и покойно в этом доме. Гриша поел с аппетитом, потом его отвели в детскую спаленку, где он сразу уснул и проспал почти два часа.

Василий Андреевич после обеда сразу же ушел, сославшись на неотложные дела, и вернулся незадолго до того, как проснулся Гриша. Он присел к столу, за которым Евдокия Петровна и Елена опять пили чай и неспешно вели беседу, и попросил:

— А можно мне тоже чаю?

Евдокия Петровна подала ему чай и поинтересовалась:

— Ну, что? Как там дела на твоем участке? Все спокойно? Или пришлось повоевать?

Василий Андреевич, улыбаясь, ответил:

— Сегодня обошлось без военных действий. Вот только с детскими кроватями на участке трудно, пришлось взять две взрослые. Надеюсь, Гриша не станет возражать против того, чтобы спать на взрослой кровати?

Елена на мгновение замерла от неожиданности, потом, глядя на Евдокию Петровну, произнесла:

— Невероятно. Я как будто в рай попала или в сказку. Не успею загадать желание, а оно уже исполнилось.

Евдокия Петровна спокойно ответила:

— Да. У нас так. Если человек нам по душе пришелся, все у него будет хорошо, ну, а если нет — сам крутись, как хочешь.

Елена и Василий Андреевич от ее слов рассмеялись, а Евдокия Петровна посоветовала Елене:

— Пойди-ка ты Гришу проведай, а то, как проснется, увидит, что тебя нет рядом, опять заплачет.

Когда Елена вошла в комнату, где спал Гриша, он тут же открыл глаза. Елена присела на кровать.

— Поспал немножко? Что-нибудь приснилось? Вижу, что приснилось что-то хорошее. Ну, поднимайся, загостились мы тут, пойдем осваивать наше новое жилище.

Гриша потянулся к ней, Елена взяла его на руки и вернулась в кухню к чайному столу:

— Очень вовремя, Евдокия Петровна, вы мне посоветовали проведать Гришу, как только я вошла, он тут же проснулся.

— Разбудила, небось? Все тебе неймется побыстрей уйти от нас.

Василий Андреевич вступился за Елену:

— А я, очень даже понимаю Анну Леонидовну, она теперь, как весенняя птичка хочет побыстрей устроиться в своем новом гнездышке.

Евдокия Петровна строго посмотрела на Василия:

— А ты, я вижу, как весенний мартовский кот хвост распушил, уже почти стихами заговорил. Вот, Варвара придет, я ей поведаю, какой у нас в доме поэт завелся.

Василий от неожиданности приумолк, а Евдокия Петровна, улыбнувшись, смягчилась:

— Ладно, не стану тебя перед женой стыдить, но ты уж тоже не шали. Давай-ка собирайся, помоги Анне, донесешь Гришу до дома и сразу назад.

Елена обняла Евдокию Петровну:

— Спасибо вам, отогрели вы меня, и Варе от меня большая благодарность, она так о нас с Гришей заботилась.

Евдокия Петровна махнула на нее рукой:

— Ладно тебе. Мы что, навсегда прощаемся? Вот придешь в другой раз, сама и поблагодаришь, а теперь ступай уже, а то и меня до слез доведешь.

Василий, как было велено Евдокией Петровной, донес Гришу до дома, где их ждала Анастасия Георгиевна, и стал прощаться:

— Единственный человек на моем участке, которого я опасаюсь — это моя теща, хотя женщина она чудесная, но очень строгая.

— Да, я это заметила. Огромное вам спасибо, Василий, если не будете сильно возражать, я стану вас так называть в приватной обстановке, и Варе большой привет и попросите ее навестить нас, как сможет. Ну, и до свидания. Дальше мы сами.

Поднявшись во второй этаж, Елена постучала. Дверь тут же отворилась, на пороге их встретила Анастасия Георгиевна:

— Ах, Аннушка! Как хорошо, что вы пришли, мне надо с вами посоветоваться. Проходите, проходите, и представьте меня своему сыну.

Елена с Гришей на руках прошла в прихожую и встретила удивленный взгляд хозяйки дома:

— А где же ваши вещи? — Анастасия Георгиевна тут же спохватилась, — ой, извините, забыла. Вы же погорельцы. Неужели все потеряли при пожаре?

Елена прижала к себе Гришу:

— Все, что с нами было, потеряно в пожаре, но самое главное удалось сохранить, — она еще тесней прижала в себе мальчика.

— Да, конечно, — Анастасия Георгиевна сочувственно посмотрела на Елену, — но вы ведь где-то жили, у вас был дом?

Елене опять пришлось фантазировать, она грустно улыбнулась:

— В Москве мы жили в служебной квартире мужа, вот переезжали на Урал, там тоже должны были поселиться в служебную квартиру, которую давали папе Гриши, но после пожара… — Елена отвернулась, она затруднялась, что сказать о пропаже Гришиного отца, но выглядело это так, будто она испытывала боль от потери мужа.

Анастасия Георгиевна грустно покачала головой:

— Теперь вам многое надо начинать сызнова, то, что унес пожар не вернуть.

Елена со вздохом ответила:

— Пожар многое изменил в нашей жизни, а все, что было прежде потеряно.

Анастасии Георгиевне был неведом истинный смысл услышанных слов, ей не были известны обстоятельства, о которых подумала Елена, но в ее словах были грустные и горькие нотки, и Анастасия Георгиевна попыталась приободрить ее и успокоить:

— У вас есть сын. Ребенок — главное, что может быть в жизни любой женщины. Все остальные потери, они уже в прошлом, пройдет время, и вы о них будете вспоминать все реже и реже, а сын всегда будет вашей радостью, вашей болью и вашим счастьем.

Слушая Анастасию Георгиевну, Елена смотрела на Гришу и улыбалась, затем перевела взгляд на хозяйку:

— Это мой Гриша, он пока тихий мальчик, шалить, еще не научился.

Анастасия Георгиевна прикоснулась к ручке Гриши:

— Здравствуй, Гриша! Меня, пожалуйста, называй — баба Настя, шалить будем вместе, я тебя этому быстро научу, а мама твоя нас за это будет ругать.

Елена рассмеялась:

— Что-то такая перспектива мне не очень нравится, можно, лучше я тоже стану шалить вместе с вами?

Анастасия Георгиевна тоже заулыбалась:

— Не возбраняется, а теперь пройдемте в вашу комнату, посмотрим, как вам лучше устроиться.

Елена поставила Гришу на пол и он, не отпуская ее руки, пошел за ней.

В комнате, где Елене с Гришей предстояло жить, стало тесно. Василий Андреевич втиснул туда две кровати, и они заполнили почти все жизненное пространство. Анастасия Георгиевна вопросительно взглянула на Елену:

— Нам с вами надо решить: от чего следует избавиться в первую очередь, а потом если потребуется и во вторую. Нам с Гришей где-то предстоит шалить.

— Анастасия Георгиевна, дорогая, я пока не знаю, какого пространства вам с Гришей будет достаточно для шалости. Может быть, для начала мы попробуем вынести этот большой красивый стол, но только вы можете подсказать, куда его можно поместить.

Так с шутками и в улучшившемся настроении две женщины с энтузиазмом начали перемещать мебель по квартире. Наконец, их усилия дали желаемый результат, жизненное пространство было организовано так, что всем нашлось достаточно места, а главное забота и беспокойство об удобстве друг друга их сблизили и укрепили симпатию, которую они почувствовали еще при первой встрече.

Так незаметно наступил вечер, они покормили Гришу и уложили спать, когда он уснул, Елена вышла поблагодарить Анастасию Георгиевну, та ждала ее на кухне и усадила ужинать:

— После перенесенных трудов следует подкрепиться и восстановить силы, более того, нам с вами не грех отметить ваше новоселье.

Глава III. Опять следствие. Подозреваемая или свидетель?

Елена проснулась рано, ее разбудил яркий утренний свет, солнечные лучи касались лица, набегали и отступали в неопределенной ритмической последовательности, которую задавали раскачивающиеся на ветру ветви деревьев. За окном росли молодые цветущие липы, их свежий аромат проникал в комнату через открытую форточку. Утренняя прохлада, голубое небо и солнечный свет создавали настроение, хотелось улыбаться и радоваться жизни.

Елена поднялась и подошла к спящему Грише, он отвернулся к стене и накрыл голову одеялом, защищаясь от яркого света. Елена поправила одеяло, улыбнулась, подумала, что надо спросить у Анастасии Георгиевны: нельзя ли заменить легкие занавески другими, которые позволят защититься от яркого утреннего света, и тихонько вышла из комнаты.

Анастасия Георгиевна тоже уже поднялась и даже успела приготовить завтрак. Она была воодушевлена появлением в стенах ее квартиры постояльцев, которым требовались внимание, забота, помощь и уход. Уже около года после смерти мужа Анастасия Георгиевна жила одна в большой по меркам Саранска двухкомнатной квартире, которая была предоставлена мужу, как ответственному советскому работнику. Двенадцать лет назад уже после Гражданской войны они с мужем переехали в этот город. Теперь после его смерти возникла угроза, что ее могут уплотнить, подселив в одну из комнат кого-нибудь из нуждающихся совслужащих. Услышав просьбу участкового милиционера приютить пострадавшую на пожаре одинокую женщину с ребенком, Анастасия Георгиевна ни минуты не сомневалась и согласилась сразу. Все же женщина с ребенком — это много лучше, чем какая-нибудь перспективная молодая семья, вероятный источник шума и беспокойства. Познакомившись с Еленой, она совсем успокоилась, а увидев Гришу, даже обрадовалась появлению соседей в своей квартире.

Анастасия Георгиевна, пока Гриша спит, пригласила Елену выпить кофе. Почувствовав аромат напитка, Елена прикрыла глаза и погрузилась в задумчивость. Анастасия Георгиевна, заметив это, тронула ее за плечо:

— Аннушка. Что-то не так? Вам нехорошо? Может, стоит прилечь?

— Нет, нет. Все в порядке. Это воспоминания. Мы с мужем по утрам любили пить кофе, Мне представилось, что он в соседней комнате, нужно немного подождать, и он войдет.

Анастасия Георгиевна разлила кофе по чашкам и присела рядом:

— После ухода мужа меня тоже часто посещают воспоминания. Это добрые воспоминания. Иногда мне хочется думать, что он просто уехал надолго по служебной надобности, написать не может и посылает мне каким-то неведомым образом послания или напоминания о приятных моментах нашей жизни, и мне хочется верить, что он уехал не навсегда, и мы обязательно с ним встретимся.

Помолчав немного, она продолжила:

— Видите? И к вам приходят подобные напоминания. Я думаю, что это добрые ангелы защищают наши головы от грустных разрушительных мыслей, и нам следует верить, что в будущем у нас будет все хорошо.

Елена улыбнулась, взялась за чашку и сделала глоток:

— Спасибо вам. Кофе очень вкусный.

— Да. Достать такой кофе в нашем городе очень непросто, но чтобы его добыть, приходится просить помощи. Не могу отказать себе в удовольствии вдыхать этот вкус и аромат, и потому приходится ходить на поклон к коллегам моего мужа по прежнему месту его службы.

Только покончили с кофе, как послышался какой-то шорох, будто в прихожей. Елена подумала: проснулся Гриша и пытается ее найти в пока еще незнакомой ему квартире. Пошли смотреть. Оказалось, тихонько стучались в дверь. Елена прошла взглянуть на Гришу, а Анастасия Георгиевна отворила дверь. Оказалось, что в дверь скреблась Варвара, увидев Анастасию Георгиевну, она прошептала:

— Меня зовут Варя, я жена участкового Черняйкина. Простите, что так рано. Мне бы повидать Анну.

— Да-да. Проходите, — она позвала, — Аннушка, к вам пришли.

Елена с Гришей на руках появилась в прихожей. Гриша осмотрелся по сторонам и опустил голову на плечо Елены. Она, улыбаясь, смотрела на Варю:

— Здравствуйте Варя, вот и Гриша проснулся, но еще не совсем.

— Я на минутку, хотела убедиться, что у вас все хорошо.

Анастасия Георгиевна сделала движение, чтобы закрыть дверь и еще раз обратилась к Варваре:

— Пойдемте, я угощу вас чаем.

— Нет-нет. Спасибо. Побегу, не хочу опаздывать на дежурство, — Варя коснулась Гришиной ручки и улыбнулась Елене, — вечером заходите к нам, дети про Гришу спрашивали, жалеют его, рассказали, как он вчера горько плакал.

Она кивнула Анастасии Георгиевне, махнула рукой и скрылась за дверью.

Елена посмотрела на Анастасию Георгиевну:

— У вас удивительно добрый город.

— Да, что вы? Город как город. Это вы, похоже, притягиваете к себе добро.

Елена грустно улыбнулась, но промолчала. Анастасия Георгиевна продолжила свою мысль:

— Когда на вас с Гришей смотришь, вам хочется помогать, — она спохватилась, — что же мы здесь стоим? Завтрак нас ждет.

После завтрака Анастасия Георгиевна озаботилась, чем же занимать Гришу? В доме нет ничего детского: ни игрушек, ни книжек, даже цветных карандашей — и тех нет. Она хотела отправить Елену в библиотеку и книжный магазин, но потом собралась сама, Елена опасалась оставить ее с Гришей, он к Анастасии Георгиевне еще не привык и мог испугаться.

Вернулась Анастасия Георгиевна примерно через час, и нести покупки ей помогал участковый Черняйкин. Елена ждала хозяйку, ей хотелось выйти погулять с Гришей, но она не знала, как закрыть входную дверь, не было ключей. Узнав об этом, Анастасия Георгиевна улыбнулась:

— Вот, возьмите ключи. У нас с вами будет еще много «неразрешимых задач» как устроить совместное хозяйство. Или вы этого не планируете?

— Скажу честно, мне неловко. Мы свалились на вашу голову. Мне нечем ответить на вашу заботу, боюсь причинить вам слишком много хлопот.

— Напрасно боитесь. Заботы — это как раз то, чего мне катастрофически не хватало в последнее время. Да. Вот обратите внимание: Василий Андреевич, не просто предложил мне свою помощь, он шел сюда с намерением повидать вас.

Елена поклонилась участковому:

— Здравствуйте, Василий Андреевич. Вы хотите поговорить со мной?

— Да, у меня к вам поручение.

— Может, поговорим на воздухе? Мы с Гришей собирались выйти погулять.

— Да-да. Конечно. Что ребенку дома сидеть?

Они вышли в уютный маленький дворик, здесь была песочница, в которой под присмотром бабушек играли двое детей: мальчик и девочка, они были чуть постарше Гриши, бабушки расположились поблизости на скамейке и увлеченно о чем-то беседовали. Василий предложил присесть на скамейку поодаль, она была метрах в двадцати от бабушек и они не смогли бы услышать их разговор. Гриша заинтересованно посмотрел на песочницу, но отойти от Елены не решился.

Василий поклонился бабушкам, Елена заметила, что они приветливо ему ответили и, улыбнувшись, заговорила:

— Мне казалось, что работа участкового доставляет много хлопот и сопряжена с опасностью, но вижу, что не всегда так, есть немало людей, которые относятся к вам с благодарностью и большим уважением. Наверное, приятно чувствовать к себе доброе отношение?

Василию пришлось улыбнуться в ответ:

— У меня сегодня удачный день, сразу несколько приятных встреч, но, к сожалению, так бывает не всегда. Приходится разбирать и ссоры, и скандалы, разыскивать зачинщиков драк, возиться с пьяницами, всякое бывает, но бабушки — это моя слабость, не могу пройти мимо, если вижу, что кто-то несет тяжелую сумку. Возьмешься помочь, а по дороге, бывает, получишь ценную информацию, которая может пригодиться в делах.

— У вас, наверное, много работы, а я отвлекаю вас пустыми разговорами. Вы о чем-то меня хотели спросить?

— Нет-нет. Я к вам с поручением. Утром был у следователя Соколова, сообщил ему о месте вашего проживания. Должен вам признаться, что он поручил мне присматривать за вами. Дело о пожаре еще не закрыто, а вам было велено из города не уезжать. Вот поэтому вы теперь у меня под надзором.

— Не могу не отметить, что у меня теперь будет внимательный и заботливый надзиратель. Должна поблагодарить вас, вы вчера нам с Гришей очень помогли. Кстати, вчера вы говорили, что следствие близко к завершению. Как вы думаете, когда я смогу получить новые документы?

Василий заговорил тихо-тихо, стараясь, чтобы кроме Елены его никто не услышал:

— Да, дело это необычное. Прежде мне не приходилось участвовать в таких расследованиях и Варя меня все выспрашивает об этом пожарном деле, никогда ее не интересовала так моя работа, и к вам с Гришей она с такой симпатией относится. Боюсь, не утерпит, станет и вам по секрету рассказывать, так что, лучше я сам вам расскажу, чем вы от нее все это услышите в вольном пересказе.

Елена попыталась его остановить:

— Что вы, Василий, если права не имеете, так и не рассказывайте. Я спросила, потому что мне, чтобы жить и сводить концы с концами, нужно на работу устроиться, а без документов вы лучше меня знаете, ничего не получится.

Но, Василий не обратил внимания на ее возражение, он уже решился посвятить ее в существо предстоящей встречи со следователем:

— Думаю, Анна Леонидовна, ждать вам придется уже недолго. У следователя остались еще некоторые сомнения, но, похоже, скоро все прояснится окончательно.

Елена притихла и внимательно слушала Василия.

— Самым сложным в этом деле было разобраться с погибшими на пожаре, трудность состояла еще и в том, что сразу после пожара обнаружилась пропажа одной из осужденных к поселению женщин, которых перевозили в эшелоне, стоящем во время пожара на соседнем пути. Следователю показалось необычным, что среди ваших вещей находился ватник, который никак не должен был принадлежать жене ответственного советского работника, и надо сказать у него в отношении вас закрались подозрения, что вы не та, за кого себя выдаете. Но, пару дней назад удалось разыскать хозяина ватника, это оказался рабочий станции, который прикрыл ребенка, поскольку, не смотря на пожар, та ночь все же была довольно прохладной.

Елена, было испугалась, но услышав о признании рабочего станции, успокоилась:

— Да, я помню. Следователь спрашивал: откуда при мне оказался тот ватник? Но, я, правда, не знала.

— Ну, вот видите? С ватником разобрались. Сегодня он прислал меня, чтобы я передал вам повестку на опознание. Вам нужно явиться завтра к следователю, вот адрес на повестке, — Василий передал Елене небольшую бумажку серого цвета, — причем, обратите внимание, вы должны прийти к нему вместе с сыном.

К Елене вернулось беспокойство. Опознание. Все-таки, похоже, нашелся кто-то, кто может опознать одну из двух или Елену Вершинину, или Анну Голосову, что равносильно провалу легенды, которую ей подсказали в больнице, с которой Елена согласилась и прожила в новом образе несколько благополучных дней.

Елена удивленно посмотрела на Василия, и он воспринял ее удивление как вопрос: зачем приходить на опознание с сыном? Тут же поспешил ее успокоить:

— Не удивляйтесь. Вам предстоит встретиться с проводницей из вашего вагона. По отношению к ней так же проводится расследование. Когда случился пожар, ее не было в вагоне, и теперь на ней лежит ответственность за ненадлежащее исполнение служебных обязанностей и оставление рабочего места, повлекшие гибель людей. Понимаете, если бы она находилась в вагоне, все бы могло закончиться по-другому.

— Так зачем нам с Гришей с ней встречаться? Я не смогу найти слов в ее защиту.

— Да. Я понимаю, но следователь не этого хочет, похоже, он хочет окончательно убедиться, что вы — это вы, и проводница должна вас с Гришей опознать и это подтвердить.

От этих слов у Елены все похолодело внутри. Гриша играл на газоне в нескольких шагах от скамьи, на которой беседовали Елена с Василием. Елена встала, подошла к Грише, взяла его на руки и повернулась к Василию:

— Я все поняла. Проводите нас домой.

Весь день, а потом и ночь Елена была сама не своя. Она не могла решить, как себя вести у следователя. Утром она поднялась рано, была бледна и измучена, но делать нечего надо собираться и отправляться на свою Голгофу. Гриша безмятежно спал, ему было неведомо знать, что предстоит ему пережить в будущем, если их разлучат, а это может случиться уже сегодня. Елена присела рядом и погладила его по головке. Он тут же открыл глаза, улыбнулся и тихонько произнес:

— Мама.

Это было первое слово, которое Елена услышала от него. Она не смогла сдержаться и заплакала.

В начале десятого за Еленой и Гришей зашел Василий. Елена не ожидала его увидеть этим утром, но после приветствий, он объяснил свое появление:

— Разрешите, я буду вас сопровождать и это не поручение следователя, это прямое указание моей супруги Вари. Она забеспокоилась от того, что вы не откликнулись на ее приглашение навестить нас вчера вечером, велела узнать, все ли в порядке. Ну, и просила проводить вас. Грише самому идти трудно и далеко, а вам его нести на руках тяжело. Так что пришлось подчиниться.

Елена благодарно улыбнулась:

— Спасибо вам, а Варю успокойте. Я, что-то вчера не очень хорошо себя чувствовала, поэтому мы и не пришли, но мы постараемся исправиться.

— Ну и ладно, а теперь потихоньку тронемся. Лучше там немного подождем.

Шли не спеша, некоторое время Гриша шел сам, держась за руку Елены. Василий подбадривал его, он еще раз вспомнил, что вчерашним вечером они всей семьей ожидали гостей, больше всех волновалась Лариса, ей очень хотелось поиграть с Гришей, но когда поняла, что с Гришей повидаться в этот раз не придется, немного поплакала. Гриша внимательно слушал, казалось, он все понимает и ему приятно, что о нем вспоминают и хотят с ним дружить. Вскоре почувствовалось, что Гриша устает и Василий взял его на руки. Василий продолжал с Гришей разговаривать, а Елена шла рядом молча. Она пыталась представить, как будет происходить разговор со следователем и чем он может закончиться.

Мысли приходили невеселые, но она понимала, что перед разговором у следователя ей необходимо успокоиться и принять безмятежный вид. Если у него остались подозрения, то ее волнение только укрепит следователя в этих подозрениях, он продолжит поиски истины и, может быть, даже усилит свои старания, а их с Гришей мытарства продолжатся и все это может закончиться очень плохо. Елена постаралась сделать усилие и улыбнуться, и это было сделано очень вовремя, поскольку они остановились у двери здания, в котором размещалось местное отделение ОГПУ.

Дежурный милиционер, взглянув на повестку, кивнул Василию и указал в направлении темного коридора:

— Подождите у кабинета, задержанную еще не привезли.

Василий усадил Елену и Гришу напротив кабинета следователя, а сам прошел доложить о том, что они доставлены для следственных действий.

Ожидая вызова, Елена осмотрелась по сторонам: такой же мрачный темный коридор, такие же холодные голые стены, как в здании ОГПУ в Москве, где ей пришлось вытерпеть столько унижений, выслушать поток лживых и необоснованных обвинений и получить клеймо изгоя и отверженного человека — жены врага революции. Теперь она снова у двери следователя, но не под конвоем и в этом значительная разница.

Вскоре в дальнем конце коридора послышались шаги, стали заметны два темных силуэта, они приближались, и Елена в одном из них различила женщину со скорбно опущенной головой и позади мужчину в милицейской форме. Эти двое не останавливаясь, прошли прямо в кабинет.

Через несколько томительных минут, из-за двери показался Василий:

— Вас сейчас позовут, а я подожду на улице.

Василий ушел, а следом из кабинета вышел милиционер, он остановился у двери, не закрывая ее, произнес:

— Голосова Анна Леонидовна, пройдите, вас ожидают.

Следователь Соколов сидел за большим письменным столом, справа у стены стоял еще один стол поменьше, над этим столом склонился молодой человек в штатском, видимо помощник, на столе лежали чистые листы бумаги, ручка и стояла чернильница. Молодой человек был готов записывать показания. Слева от Соколова у открытого окна, украшенного кованой решеткой, на подоконнике стоял горшок с цветущей геранью. Перед окном на простой табурет усадили женщину, которую привел сюда конвойный милиционер. Елена понимала, что показания этой женщины, могут повлиять на то, как сложится дальнейшая жизнь Елены и Гриши. У противоположной стены на диване сидели еще два человека. Елена уже освоила порядок проведения следственных действий, эти люди, вероятнее всего должны будут подписать протокол опознания и называются они — понятые. Следователь Соколов оглядел присутствующих, убедился, что все формальности соблюдены, пригласил Елену присесть возле его стола, и тут же обратился к находящейся у окна женщине:

— Гражданка Прокопчик Зинаида Власовна, вы были дежурным проводником в тот день, когда в поезде случился пожар. Скажите: узнаете ли вы людей, которых видите перед собой, и были ли они в числе пассажиров вагона, в котором вы должны были нести дежурство в ту ночь? — он указал на Елену и Гришу.

Женщина несколько секунд молчала, потом заговорила:

— Мальчика я очень хорошо помню, во все время пути они с мужчиной, вероятно отцом очень часто стояли у окна, еще он бегал и ползал в проходе, мешал мне разносить чай, который требовали пассажиры.

Следователь Соколов подался вперед:

— Про мальчика я понял, а что вы можете сказать о женщине? Вы ее помните, видели в вашем вагоне?

Елена неосознанно интуитивно прижала к себе Гришу. Женщина-проводник внимательно всматривалась в ее лицо, заметив движение Елены, слегка улыбнулась и кивнула:

— Женщина была. Помню. Она почти не выходила из купе, видно приболела. У женщин так бывает.

Соколов нервно повел плечами и повысил голос:

— Гражданка Прокопчик, не надо мне рассказывать, что бывает, а что не бывает у женщин. Вы мне скажите четко: вы эту женщину помните? Вы ее видели в вагоне?

Проводница тоже заметно занервничала, она силилась понять, чего хочет от нее следователь. Елена, опасаясь, что Гриша заплачет, погладила его по головке и поцеловала в лобик. Проводница подумала, что от нее все ждут подтверждения, что женщина с ребенком были в поезде, она решительно кивнула:

— Да, гражданин следователь, я их видела, помню. Слава богу, что живы и грех мой не так велик, раз господь разрешил мне увидеть их живыми и здоровыми. Храни их господь, а я буду молиться за них и за души тех погибших, кого сгубил пожар, вечная слава тебе, Господи!

Следователь Соколов крепко стукнул кулаком по столу:

— Гражданка Прокопчик, немедленно прекратить мне здесь вести религиозную агитацию, — он привстал со своего места, — конвойный, уведите подследственную.

Женщина проводник испуганно замолчала, конвойный взял ее за локоть и вывел из кабинета.

Соколов опустился на свое место, вздохнул и обратился к помощнику:

— Товарищ Белов, в протоколе укажите, что сего дня, гражданка Голосова Анна Леонидовна, была опознана подследственной Прокопчик Зинаидой Власовной, в качестве пассажирки поезда, следовавшего по маршруту Москва-Челябинск с мужем Голосовым Аркадием Ниловичем и сыном Голосовым Григорием Аркадиевичем. Всю эту религиозную чепуху в протоколе указывать не надо.

Затем, он посмотрел в сторону понятых:

— Вам товарищи, придется немного подождать, пока оформляется протокол.

Елена, стараясь сохранять спокойствие, обратилась к Соколову:

— Товарищ следователь, можно нам с Гришей идти? Кажется, ему пора на горшок.

Соколов внимательно посмотрел на Елену и кивнул:

— Да-да, вы можете идти, но оставайтесь в городе. Я вас еще приглашу.

Елена поставила Гришу на пол, взяла его за руку и медленно вышла из кабинета. Для того, чтобы попасть на улицу, где их ожидал Василий, нужно было преодолеть длинный мрачный коридор, она почувствовала, что силы ее оставляют, пришлось присесть.

Елена посидела несколько минут, Гриша стоял рядом и терпеливо ждал. Елена постепенно приходила в себя, перед глазами стоял образ проводницы, на которой по версии следствия лежит часть ответственности за гибель людей во время пожара в поезде. Маленький Гриша чуть не погиб и стал сиротой, и все же Елена ничего не могла с собой поделать, она испытывала благодарность к этой женщине. Эта женщина увидела в ней мать Гриши и свидетельствовала об этом перед следователем. Почему она это сделала? Может быть, не запомнила настоящую мать Гриши, перед ней ежедневно мелькали лица многих людей, всех запомнить было трудно, и сейчас, увидев Елену с Гришей, проводница подумала, что они мать и сын. Теперь эти рассуждения не имеют значения, свидетельство проводницы, кажется, приближает окончание расследования, под которым она находится и, даст бог, очень скоро тайна ее отношений с Гришей навсегда останется только ее личной тайной.

Елена встретилась взглядами с Гришей, улыбнулась и тихонько сказала:

— Ну, что ж, Гриша? Пойдем? Дядя Василий нас заждался.

Гриша также тихо ответил:

— Пойдем, мама.

Василий сидел на скамье напротив здания ОГПУ и просматривал газету, не очень внимательно. Просто нужно было чем-то себя занять, ожидая окончания процедуры опознания. На его лице было полное спокойствие, он был уверен, что опознание, которое затеял следователь Соколов — это простая формальность. У Василия не было сомнений в том, что Елена и Гриша — это мать и сын, и он не понимал, чего добивается следователь Соколов, продолжая расследование в отношении Елены. Иногда закрадывалась нескромная мысль о том, что Елена — красивая, умная, культурная и хорошо образованная женщина, с которой приятно общаться в любой обстановке, а много ли таких женщин встречалось следователю не только во время его профессиональной деятельности, но и просто на протяжении его жизни? Скорей всего немного. Может быть, поэтому Соколов стремится продлить общение с ней, хотя бы таким образом. Такое соображение вполне объясняло настойчивость следователя в продолжении расследования и Василий понимающе ухмыльнулся.

Тут он заметил приближающихся Елену и Гришу, свернул газету и поднялся навстречу:

— Вот и вы. Очень хорошо и ждать пришлось совсем недолго. Как все прошло? Следователь не донимал вопросами?

— Совсем не донимал, а вот женщину-проводницу несмотря ни на что, все равно жаль.

— Как сказать. Она ведь по существу оставила свой пост, была в другом вагоне, кажется, отмечали чей-то день рождения и тут возник пожар. Если бы она оставалась в вашем вагоне, могла бы разбудить спящих, и пострадавших могло оказаться меньше. Теперь ее обвиняют в халатности, и ей грозит тюремный срок.

— Не знаю, что бы она смогла сделать при таком пожаре? Все произошло так быстро, ветер разгонял пламя, а люди спали, если бы Гриша не заплакал, я могла и не проснуться. Значит на ней лежит вина? Такая молодая, наверное, хотела замуж, хотела детей. Теперь не будет ни того, ни другого.

Василий поднял Гришу на руки и, обращаясь к нему, заговорил:

— Да, жизнь устраивает нам иногда неожиданные ловушки и препятствия и от нас зависит, сумеем ли мы их преодолеть. Та тетя не сумела, теперь ей придется дорого заплатить за свою глупость и легкомыслие, и платить приходится не только ей. Даже ты, малыш, уже дорого заплатил, хотя ни в чем не виноват.

Елена оглянулась на неказистое здание, от которого, казалось, веяло холодом, тронула Василия за плечо:

— Пойдемте отсюда.

Всю дорогу до дома Елена шла молча, вспоминая цепь случайных событий, чья-то не затушенная папироса или оброненная кем-то горящая спичка. Пожар.

Случайность, приведшая к пожару и разделившая участников этих событий на живых и мертвых, изменившая ее жизнь и жизнь Гриши, поломавшая судьбу незадачливой проводницы. Случайность, повлиявшая на судьбы многих пассажиров сгоревшего поезда.

Елену не оставляла мысль, что может быть она — один единственный человек, кому те драматические события подарили надежду на новую жизнь, новую судьбу и поручили вырастить и воспитать замечательного мальчика, которого она и все окружающие уже много дней называют ее сыном.

Глава IV. Окончание следствия. Теперь Анна

Гриша быстро освоился в новом жилище, у него установились доверительные отношения с Анастасией Георгиевной, через короткое время, к ее великому удовольствию, он стал называть ее Баба Настя.

Елена теперь совершенно спокойно могла оставить Гришу на попечение Анастасии Георгиевны, ходила за покупками и даже иногда позволяла себе прогуляться по городу.

Эти прогулки возвращали ее к воспоминаниям и грустным размышлениям об ушедшем безвозвратно времени прожитом счастливо с Андреем, о годах наполненных тревогами, ожиданиями, расставаниями и встречами, к воспоминаниям об их общих друзьях, милом Иване Андреевиче, Николае и Лизе и их многочисленном семействе. В то же время в этих прогулках она знакомилась и привыкала к городу, в котором, как она чувствовала, ей предстоит прожить, вероятно, не один год.

В сравнении с Москвой и Петербургом, где прошла вся прежняя жизнь, этот город, конечно, сильно проигрывал. Саранск и после революции оставался тихим небогатым уездным городом, к нему только начинали подбираться индустриальные преобразования первых пятилеток. Индустриализация зазвучала непривычным для слуха горожан шумом машин и механизмов, нарушила привычный спокойный городской пейзаж разбитыми строительной техникой дорогами и огромными котлованами будущих предприятий и зданий советских учреждений. И только центральная часть города все еще оставалась островком покоя и тишины, и сохраняла патриархальные традиции прошлого.

К сожалению, многочисленные пожары, случавшиеся в городе, уничтожили почти все следы его без малого трехсотлетнего прошлого. И все же о прошлом напоминали храмы, плохо сохранившиеся деревянные тротуары и неровные улицы далеко не везде покрытые сильно изношенными брусчатыми мостовыми. Эти улицы в дождливые дни превращались в озера, так что для прогулок по городу Елене приходилось выбирать сухую погоду.

Во время таких прогулок Елена останавливалась и склоняла голову перед ветшающими, но пока еще многочисленными храмовыми постройками, превращенными в последние годы в мастерские, склады и различные хозяйственные конторы.

Ее внимание, конечно, привлекали едва сохранившиеся следы рвов и земляных валов, окружавших когда-то город-крепость, охранявшую тогдашние рубежи России, но крепость потеряла свое главное назначение, не сохранилась и разрушилась еще в конце XVIII века.

Старинных построек в городе осталось совсем не много. Среди таких построек нельзя было обойти вниманием угрюмого вида старинное здание, расположенное рядом с Трехсвятской церковью — небольшое здание с заложенными кирпичом окнами и оставленными в них небольшими отверстиями, похожими на бойницы. Его стены и крыша местами были покрыты мхом. Крышу украшали небольшие деревца и кустики, указывающие на чрезвычайную ветхость этого строения.

Елена, возвращаясь с прогулок, рассказывала Анастасии Георгиевне о своих наблюдениях, а та пересказывала ей воспоминания о старом Саранске, услышанные от знакомых из среды местной интеллигенции. Это были истории похожие на легенды. Более всего впечатляли рассказы о драматических событиях, произошедших в городе и связанных с крестьянскими восстаниями возглавляемыми Степаном Разиным и Емельяном Пугачевым.

Елена узнала, что привлекшее ее внимание старинное здание, возле Трехсвятской церкви, местные жители называют «Пугачевской палаткой». Когда-то это здание было украшено решетчатыми окнами и железным крыльцом.

Во время, когда в городе хозяйничал Пугачев, в этой палатке содержались, подвергались истязаниям и пыткам, свозимые дворовыми людьми из окрестных сел и деревень и ожидающие казни местные помещики — их недавние хозяева. Возле железного крыльца творились казни и с него же оглашались распоряжения и зачитывались манифесты предводителя бунтовщиков, называвшего себя истинным Российским императором и самодержцем Петром III.

Елена была уверена, что Пугачевская палатка не случайно оказалась у нее на пути и приковала ее внимание. Все события последнего года ее жизни были наполнены жестокостью и несправедливостью, когда она, совершенно не заслуживающая такого обращения, подвергалась унижениям и допросам в казематах ОГПУ.

Вероятно, более жестоким допросам и даже пыткам подвергались помещики, содержащиеся когда-то в Пугачевской палатке. Несомненно, жестокость того народного бунта испытали на себе жены и дети тех помещиков. Елена думала о женщинах, которые были виноваты уже тем, что были женами помещиков, прошедших через Пугачевскую палатку. Сами собой выстраивались исторические параллели между событиями, происходившими сто шестьдесят лет назад и современными, участницей которых невольно стала сама Елена. Ей представилось, что судьбы помещиков, подвергавшихся пыткам и даже казням в Пугачевской палатке очень похожи на судьбы Андрея и других бывших царских офицеров, канувших в неизвестность в казематах Лубянки. Уже почти не было сомнения, что сами здания в Москве, где разместилось ОГПУ и эта старинная Пугачевская палатка здесь в Саранске, также как и люди, нашедшие в них в разное время свое предназначение и роль, имеют потомственную родовую связь через многие годы и поколения.

Стены этих зданий пропитаны сломленной волей, стонами и скорбью людей, которые подвергались и подвергаются злодеяниям и пыткам, в их стенах рождались и рождаются предательство и несправедливость и они эти здания, как в прошлом, так и теперь дают прибежище темным силам. Так думала Елена и у нее на это были основания.

В последние недели Елене часто приходилось посещать здание, в котором разместилось местное отделение ОГПУ. Каждый раз, находясь в нем, к ней возвращались оцепенение, ее охватывали холод и ужас, подобные тем, которые она испытывала в Москве в стенах здания на Лубянке, подвергаясь допросам и ожидая приговора по делу, смысл и содержание которого она так и не смогла уразуметь.

Эти ее нынешние ощущения оцепенения, холода и ужаса возникали от осознания того, что в любой момент времени и в зависимости от неизвестных ей причин, настроений или просто по прихоти человека ведущего ее теперешнее дело в ее судьбе может случиться поворот, от которого ничего хорошего ждать не приходится. И последствия такого поворота она не может ни предвидеть, ни предотвратить.

Как ни хотелось ей держаться подальше от мрачного дома, в котором размещено местное ОГПУ, но вот опять участковый Василий Черняйкин передал ей повестку, которой следователь Соколов вызывал ее на беседу. В последние недели Елену вызывали туда часто, даже по очень незначительным поводам, ей это было крайне неприятно, но приходилось являться и вести себя ровно и сдержанно. Однако, несмотря на все неприятные чувства и ощущения, связанные с этими посещениями, нельзя было не заметить, что в обращении к ней у следователя Соколова появилась даже некоторая любезность.

Наступило утро, когда Елене снова предстояло пойти к следователю. Она поднялась, щурясь от утреннего солнца, взглянула на лежащую, на столе повестку, поправила сбившееся с плеча Гриши одеяло, подошла к окну, чтобы поправить занавеску.

Как ни старались Елена и Анастасия Георгиевна защитить сон Гриши от яркого утреннего света, это у них плохо получалось. Они меняли занавески, подбирали поплотнее и потяжелее, но солнечный луч все равно находил небольшой просвет между занавесками и не спеша разгуливал по комнате, касаясь сначала лица Елены, а через короткое время добирался и до Гриши.

Елена еще раз взглянула на Гришу, вздохнула и отправилась на кухню, оттуда уже распространялся запах кофе. Анастасия Георгиевна поднималась всегда очень рано и если позволяла погода еще до завтрака выходила прогуляться, она всегда обходила ближайшие к ее дому четыре квартала городской застройки и возвращалась в маленький дворик возле своего дома, где любила посидеть на скамеечке, послушать щебетание птиц. Прежде она при этом грустила о собственном одиночестве, теперь в ее жизни многое изменилось, появились заботы, об одиночестве она перестала думать, а ее мысли теперь обращались к планам на текущий день и ближайшее будущее.

Прогулка обычно занимала не более получаса вне зависимости от выбранного маршрута. Ни какой разницы не было, в каком направлении пойти налево или направо от своего дома, все равно, обойдя выбранные раз и навсегда четыре квартала, через полчаса она возвращалась в свой дворик. Все это потому, что город уже очень давно был расчерчен прямыми улицами так, что образовывал прямоугольники кварталов одинакового размера. Немного портила картину речка Саранка, которая пересекала город своим слегка извивающимся руслом, нарушая прямолинейную стройность плана города, утвержденного, как говорили, еще Екатериной Великой.

Анастасия Георгиевна уже провела свой утренний моцион и ожидала Елену к завтраку. Для этих двух женщин завтрак состоял из чашки кофе и еще какой-нибудь малости. Обыкновенно, эту малость готовили из полученного пайка по продовольственным карточкам Анастасии Георгиевны. Эту малость они именовали «казенным завтраком». Иногда, вместо казенного, позволяли себе к завтраку небольшой салатик из овощей или фруктов в зависимости от сезона и своих материальных возможностей. Деньги из сумочки, те, что передали Елене в больнице, закончились. На работу устроиться она не могла, поскольку следствие продолжалось, поэтому приходилось экономить на всем. Какое-то время, по крайней мере, до окончания следствия предстояло жить на карточки Анастасии Георгиевны и небольшую подработку, которую ей удавалось получать за счет давнего почти забытого увлечения, о котором Анастасия Георгиевна вспомнила, когда Елена с Гришей появились в ее доме. Подработка появилась не сразу, началось с того, что Анастасия Георгиевна посмотрев с сожалением на то, что ее постояльцы все время ходят в том, в чем пришли и им больше совершенно нечего одеть, достала из кладовки свою старую, давно отправленную на покой, но аккуратно и бережно хранимую швейную машинку «Зингер». Из шкафов были изъяты старые давно не ношенные, но вполне приличные вещи и очень скоро эти вещи превратились во вполне аккуратно сшитые и очень симпатичные костюмчики для Гриши и платьица для Елены. Елена, как могла, помогала Анастасии Георгиевне, это занятие увлекло и еще больше сблизило их, Елена с удовольствием примеряла только что сшитые платья, вертелась перед зеркалом, у нее даже заблестели глаза, и на лице на много чаще стала появляться улыбка.

Елена преобразилась, это стали замечать соседи по дому и прохожие на улице, особенно мужчины, которые все больше обращали на нее внимание. Только участившиеся вызовы к следователю из ОГПУ сдерживали ее преображение и возвращали Елене ее прежний скромный и строгий облик.

Одной из первых, выход применению неожиданного таланта Анастасии Георгиевны к созданию женских нарядов, обнаружила Варвара, она часто навещала Елену и благодаря своему общительному характеру очень быстро сблизилась и с Анастасией Георгиевной, однажды, увидев Елену в новом платье, она попросила сшить платье и для нее. Платье очень хорошо подошло. Невозможно было удержаться, и Варвара показала свой новый наряд подругам. Известие о возможности получить недорогие и симпатичные платья быстро разнеслось среди ее знакомых, так у Анастасии Георгиевны стали появляться первые заказчицы. Елена тоже не скромничала и охотно делилась со своими новыми знакомыми тем, откуда у нее появились такие симпатичные наряды.

Собираясь к следователю, Елена выбрала скромное платье, подходящее для посещения такого учреждения, как ОГПУ. Гриша еще спал, Елена не стала его будить, попросила Анастасию Георгиевну присмотреть за ним, выпила кофе и отправилась к Павлу Афанасьевичу Соколову, следователю, который на протяжении уже многих недель никак не может завершить дело о пожаре, в котором Елена, она же Анна Голосова, значится пострадавшей.

До назначенного часа было достаточно времени, Елена не спеша прошла через Пушкинский парк, постояла у закрытой церкви. Каждый раз, отправляясь в ОГПУ, она просила Господа поддерживать и оберегать Гришу, если с ней что-нибудь случится. Когда дошла до здания ОГПУ почувствовала небольшую усталость, это отразилось на ее лице и со стороны могло показаться, что она чем-то озабочена, куда-то спешит, и этот вызов совсем некстати, поскольку нарушает ее планы.

Елена не стала ожидать вызова, постучала в дверь и вошла в кабинет. Прежде она всегда ожидала вызова в коридоре, сегодня повела себя иначе. Это удивило Соколова, он поднялся со своего места, предложил присесть и даже спросил: не желает ли она чаю?

Елена отказалась, присела на предложенный ей стул и молча смотрела на Соколова, ожидая его вопросов. Соколов пошевелил свои бумаги, лежащие на столе. Во время образовавшейся паузы Елена осмотрелась, обратила внимание на то, что в кабинете не было помощника, это ее удивило и могло означать, что ведения протокола не будет, что тоже было необычно.

Наконец, Соколов отложил бумаги, посмотрел на Елену, улыбнулся и затем многозначительно произнес:

— Итак, Анна Леонидовна, наше расследование подошло к концу. Выяснены все обстоятельства происшествия на железнодорожной станции, известны причины пожара, определены виновные, выяснены личности пострадавших и погибших.

На лице его появилось серьезное выражение, и даже сочувствие:

— Должен выразить вам свое соболезнование, — Соколов выдержал небольшую паузу, пристально всматриваясь в глаза Елены и продолжил, — следствие сделало вывод, что ваш супруг погиб при пожаре. Опознать его не представилось возможным, но по месту, где обнаружено тело, обгоревшим остаткам документов, свидетельским показаниям и другим косвенным уликам установлено, что тело, несомненно, принадлежит Голосову Аркадию Ниловичу.

Елена попыталась понять, что означал пристальный взгляд следователя? Выражение сочувствия, подозрительность или неуверенность в сделанных вводах? Она сидела молча, опустив голову и ожидая, чем кончится этот очередной кошмар.

Соколов перевел взгляд на бумаги и продолжил:

— Пришли ответы на запросы, которые были направлены в Москву и Челябинск, они содержат подтверждения ваших показаний. Это было последнее, что оставалось уточнить в ходе расследования. Таким образом, есть все основания завершить следствие. Вам будет дано разрешение на захоронение мужа, также вы можете получить все документы, и с вас будет снято обязательство не покидать город.

Когда Соколов начал говорить о завершении следствия у Елены сильно забилось сердце, был даже момент, когда она была близка к потере сознания, но слова о том, что ее показания совпали с ответами из Москвы и Челябинска вернули ей самообладание, дослушав Соколова, она подняла на него глаза:

— Как и когда я могу получить свои документы?

— Когда мы закончим, зайдите в Паспортный стол, там вам подскажут и помогут.

Елена не смогла скрыть удивления:

— Что? Разве мы еще не закончили?

Соколов второй раз за сегодняшний день улыбнулся:

— Все разбирательства и вопросы позади. Я просто еще раз хотел вам объяснить, почему мы так тщательно изучали все обстоятельства дела. В нем фигурировала беглянка — осужденная к поселению жена врага революции, она могла скрыться, приняв образ добропорядочной советской гражданки. В ходе следствия мы пришли к выводу, что она погибла в пожаре, но для этого пришлось опросить многих свидетелей, в их число попали и вы. В нынешней сложной политической обстановке, когда стали поднимать голову притаившиеся на время контрреволюционеры, нам необходимо быть бдительными и пресекать любые попытки врагов Советской власти уйти от наказания. Я надеюсь, вы понимаете, как важно было все тщательно изучить и проверить. Поэтому прошу нас понять и не таить обиду.

Для Елены — этой самой беглянки, осужденной к поселению жены врага революции, слова следователя Соколова прозвучали тревожным набатом, эти слова напомнили, что ей суждено и дальше жить под угрозой разоблачения, жить в атмосфере подозрительности и страха. Она чувствовала, что Соколов хотел произвести на нее благоприятное впечатление своими словами, эти слова могли бы прозвучать как оправдание и извинение за все переживания и неудобства, перенесенные Еленой за время следствия. Он не знал, что для нее эти слова имели обратный эффект. Слава богу, что следователю не удалось докопаться до истины, и он остался далек от понимания того, что она передумала и пережила за время этого томительного следствия, старательно пряча от следствия и внешнего мира безосновательно и несправедливо поставленное на нее клеймо преступницы и жены врага революции. Конечно, ни его доброжелательный тон и никакие оправдания не могли смягчить ее отношение к нему, как сотруднику органов и просто не симпатичному ей человеку. Елена не забывала, что в этом учреждении ей нельзя забывать о принятой на себя роли женщины-матери потерявшей на пожаре мужа, она грустно улыбнулась и безучастно ответила:

— Мне было бы гораздо легче все понять, если бы вы не примеряли на меня образ врага.

Соколов почувствовал холодность в ее ответе. Ему бы хотелось услышать от нее другие слова, произнесенные в другой интонации, увидеть на ее лице улыбку и встретить ее взгляд, проникающий в душу, дурманящий и манящий, но, глаза ее чаще всего были опущены или направлены в сторону. Да, и на что можно рассчитывать в отношениях с женщиной только пережившей жизненную катастрофу. Как бы то ни было, но Соколов сожалел, что следствие, которое он как мог, затягивал приходиться завершать. Начальство требовало сосредоточиться на других важных и ответственных делах, руководство поставило новые задачи, требующие энергичных и решительных действий, но к ним можно обратиться завтра, а сегодня, теперь, он снова улыбнулся и мягко произнес:

— Анна Леонидовна, я понимаю, вы сейчас обижены. Вам кажется несправедливым отношение к вам во время следствия. Но, я надеюсь, пройдет немного времени, вы успокоитесь и на все произошедшее посмотрите другими глазами. Если вы не планируете уезжать из Саранска, и вам потребуется помощь в устройстве здесь своей жизни, можете обратиться ко мне, я могу и готов оказать вам любую помощь, которая потребуется. Пожалуйста, обращайтесь. Буду рад оказаться полезным.

Елена подняла на него глаза, ее большие красивые глаза застилал туман отрешенности от всего происходящего, туман, за которым невозможно было увидеть хотя бы проблески душевного отклика на услышанные только что слова, она спокойно и отстраненно ответила:

— Спасибо, не беспокойтесь. Я могу идти?

Соколов поднялся со своего места:

— Да, конечно, — он вышел из-за стола, открыл дверь кабинета, провожая Елену, никогда прежде он не был так предупредителен с посетителями, — паспортный стол в другом здании, спросите у дежурного, он подскажет, как пройти. Всего доброго, и все же, обращайтесь по любой надобности, буду рад помочь.

Елена кивнула и отправилась к дежурному.

Ей хотелось, как можно быстрей закончить все дела с органами ОГПУ и милиции, но это оказалось не так просто, из отделения милиции, в котором находился паспортный стол, пришлось возвращаться к следователю Соколову за справкой об окончании следствия. Пока помощник готовил справку, Елене удалось прочитать ответы на запросы из Москвы и Челябинска. Помощник Соколова также вернул Елене не поврежденные огнем документы из сумочки Анны Голосовой. Все это: и сохранившиеся документы и то, что было указано в ответах на запросы следователя, очень помогло при заполнении анкет и составлении автобиографии, которые потребовали в паспортном столе. Так что, все процедуры необходимые для получения паспорта прошли довольно гладко, и в течение недели Елена получила этот необходимый ей документ. Когда она открыла свой новый паспорт, пришлось улыбнуться, первое на чем остановился ее взгляд — это то, что она вдруг увидела, что стала моложе на несколько лет. Что ж, придется соответствовать. Другое, что очень важно — это то, что теперь она окончательно стала Анной, и мы, в этом повествовании называя или обращаясь к ней, тоже будем стараться придерживаться этого имени.

Ей хотелось как можно быстрей завершить свое перевоплощение из приговоренной к поселению жены врага революции бывшего офицера царской, а затем командира Красной Армии Елены Вершининой, в иждивенку и теперь вдову советского инженера Анну Голосову.

Чтобы оставить этот этап жизни позади, оставалось произвести захоронение тела мужа Анны Голосовой. Следствие не обнаружило родственников ни Анны Голосовой, ни ее мужа, это успокоило новую Анну, никого на похороны приглашать не пришлось, тем более, что контакты с родственниками и знакомыми семьи Голосовых в ее планы не входили. Похороны прошли скромно, тело было в закрытом гробу, отпевание в церкви для совслужащего не приветствовалось и оно было исключено, захоронение произошло на ближайшем местном кладбище, и после этого прошли символические поминки в квартире Анастасии Георгиевны, из приглашенных были только Варвара и Василий Черняйкины.

Анна к похоронам отнеслась со всей серьезностью, для нее Аркадий Голосов был чужим человеком, она его даже никогда не видела, но это был отец Гриши, а Гриша стал для нее самым близким человеком и для него, хоть он еще совсем маленький, очень важно сохранить память об отце. Ему обязательно нужно знать, что есть место, куда можно прийти и поклониться его памяти.

Наутро после похорон, Анна как всегда проснулась рано, поправила постель Гриши и вышла к завтраку. Как обычно, ее ожидал утренний кофе и добрый взгляд Анастасии Георгиевны. Анастасия Георгиевна подала чашку Анне, думая как начать разговор, который должен непременно коснуться их будущего. За эти несколько недель, пока Анна и Гриша прожили с ней в ее квартире, Анастасия Георгиевна почувствовала себя нужной и полезной, у нее появился новый смысл и интерес к жизни, и теперь она всерьез опасалась, что Анна после всего пережитого здесь в Саранске захочет уехать и вернуться к столичной жизни. Эта мысль угнетала ее, и она не стала откладывать важный для них разговор:

— Аннушка, все время пока мы знакомы, я видела, как тебе нелегко. Пожар в поезде изменил вашу с Гришей жизнь, то, что случилось непоправимо и останется с вами очень надолго, может быть навсегда, но все же и у тебя и у Гриши впереди еще долгая жизнь, многое еще можно поправить, я бы хотела помочь вам это сделать. Хочется надеяться, что самые большие трудности у вас позади.

Анна благодарно откликнулась на эти слова:

— Да, все, что происходило с нами в последнее время ужасно. Мы с Гришей спаслись. Господь позаботился о нас и передал в руки заботливых и добрых людей. Думаю то, что мы познакомились с Варей, и что ее муж Василий привел нас сюда, это не случайно, — Анна подняла глаза вверх, — Он направил нас к вам, и мы нашли здесь поддержку и тепло и это тоже знак свыше.

Анастасия Георгиевна, не отрываясь, смотрела на Анну:

— Я очень рада, что Василий Андреевич привел вас именно ко мне, и пока все устраивалось, я была рядом с вами. Раньше было не ко времени, и я не спрашивала, что ты собираешься делать, когда все закончится и тебе восстановят паспорт. Но теперь мне хотелось бы знать, что в твоих планах, думаешь ли ты возвращаться в Москву или останешься здесь? Может быть, у тебя другие замыслы и планы? Может быть, ты хотела бы посоветоваться о том, как вам с Гришей быть дальше?

Анна отставила чашку и грустно посмотрела на Анастасию Георгиевну:

— Если честно? Каких-либо замыслов о переезде куда-нибудь у меня нет, нам с Гришей ехать некуда. В Москве нас никто не ждет. Была служебная квартира мужа, теперь ее нет. Чтобы жить самостоятельно в Москве или где-то еще, нужно работать, нужно где-то жить и как быть с Гришей? Устроить его в ясли? Как все это сделать? Не знаю. Остается одно, просить вас не прогонять нас. Я чувствую себя обязанной, вы нас приютили, помогали и содержали все это время…

Анастасия Георгиевна махнула на нее рукой:

— Перестань, пожалуйста. Я совсем не собираюсь сейчас говорить с тобой про то, кто кого содержал, про обязательства и всякое прочее подобное. Я спросила: собираешься ты уезжать или согласна остаться жить здесь со мной? Пока мы жили вместе, я очень полюбила Гришу. У меня никогда не было детей и внуков тоже. И теперь, когда я на вас с Гришей смотрю, мне кажется, что, наконец, вы у меня появились. Если останетесь, я буду счастлива.

Анна взяла Анастасию Георгиевну за руку, глаза ее наполнились слезами:

— Спасибо, что и вы у нас с Гришей появились. Просто не знаю, что бы с нами было, если бы не вы.

— Кажется, мы обе должны благодарить Василия Андреевича. Это он нас познакомил.

Анна рассмеялась:

— Обязательно поблагодарим, и это надо обязательно сделать при его теще Евдокии Петровне, он мне говорил, что она единственный человек, кого он побаивается на своем участке. Это поднимет его авторитет в ее глазах.

Анастасия Георгиевна тоже улыбнулась:

— Хорошо. Поблагодарим при Евдокии Петровне. Мне будет интересно с ней познакомиться.

Немного помолчали. Появившаяся определенность в ближайшем будущем успокоила Анастасию Георгиевну. Анна же подумала, что все время пока она жила в этом доме, конечно, была очень признательна Анастасии Георгиевне за поддержку и заботу о себе и Грише, теперь же этим утром она начала осознавать, что у нее появился дом и настоящая семья, а вместе с ней новые заботы обязательства и ответственность. Думая, каждая о своем они закончили завтрак, Анастасия Георгиевна начала мыть посуду, а Анна заговорила о семейных обязательствах, которые она непременно должна принять на себя:

— Анастасия Георгиевна, хочу опять просить у вас помощи.

— Помощи? — Анастасия Георгиевна с готовностью обернулась к Анне, — пожалуйста, скажи что нужно, я постараюсь помочь.

— У меня теперь есть документы, я восстановлена в правах, мы с вами живем одним домом и я должна быть полезной этому дому.

Анастасия Георгиевна оставила посуду и присела рядом с Анной:

— Ты хочешь начать работать и хочешь просить, чтобы я смотрела за Гришей?

— Да, но это не все. Мне бы хотелось получить ваш совет. Вы хорошо знаете город, какие в нем есть учреждения и куда я бы могла обратиться с просьбой, принять меня на работу.

— Давай подумаем. Ты где-то раньше работала? У тебя есть документы об образовании?

— Образование? Можно считать — гимназическое, но документов нет. Работала некоторое время в Москве, занималась делопроизводством.

Анастасия Георгиевна чуть помедлила и, улыбнувшись, предложила:

— Первое, что приходит в голову, рекомендовать тебя для работы в театре, мне кажется, штат там еще не полностью сформирован, а меня там знают, надеюсь не откажут, можно попробовать.

Тут удивилась уже Анна:

— Я в театре? Что же я там смогу делать?

— Если ты думаешь, что в театре служат только актеры, то ты ошибаешься. Театр — это многофункциональный организм, и знание делопроизводства там отнюдь не помешает, но, может быть, там ты найдешь себе другое дело по душе. Не отказывайся, давай попробуем, театр — это очень интересно.

Анна согласно кивнула головой:

— Хорошо, давайте попробуем.

— Вот завтра и пойдем. О! Кажется, Гриша проснулся, о нем не беспокойся, мы с ним тоже найдем себе дело.

Анастасия Георгиевна поспешила к Грише, а Анна вслед ей прокричала:

— Только, пожалуйста, не обучайте его актерскому мастерству, ему еще рано.

На следующий день все втроем отправились в театр. Анастасия Георгиевна попросила разрешения поприсутствовать на репетиции. Ставили какой-то современный спектакль. На удивление Гриша очень заинтересованно всматривался в происходящее на сцене, хотя они выбрали места в зрительном зале подальше от сцены, опасаясь, что ему быстро надоест, начнет плакать или разговаривать, но этого не случилось и очень порадовало Анастасию Георгиевну. Через некоторое время она покинула зал и велела ждать ее здесь или в фойе. Вернулась она очень скоро и шепнула Анне:

— С директором я поговорила. Сегодня он занят, а завтра готов с тобой встретиться. Предложил прийти к десяти часам.

Глава V. Кажется, это новая жизнь — театр, но почему опять..?

Уже два года Анна служит в театре, поначалу ее приняли в штат в качестве помощника секретаря директора. Эта странная должность была придумана только благодаря просьбе Анастасии Георгиевны и уважительному к ней отношению со стороны директора. Первое время Анна тяготилась своим странным и неопределенным положением, она чувствовала холодность, пренебрежение и даже ревность со стороны секретаря, молодой женщины, которую звали Светланой, было очевидно, что она очень дорожит своим местом и расположением директора. Неприятная натянутость в отношениях со Светланой продолжалась недолго, Анна нашла повод поговорить по душам со своей формальной начальницей, и ей удалось наладить с ней отношения. В один из дней, когда директор был вызван к городскому начальству, Анна приготовила кофе, которым для такого важного разговора поделилась с ней Анастасия Георгиевна и предложила выпить по чашечке:

— Светлана, вы любите кофе? У меня он по случаю появился, разделите со мной удовольствие?

Секретарь Светлана удивленно посмотрела на две маленькие чашки с ароматным напитком:

— Когда-то давно я пробовала кофе, тогда мне это не очень понравилось. Какие чашки маленькие, именно из таких его и полагается пить?

Анна улыбнулась:

— Да, именно из таких. Они неожиданно обнаружились в театральном буфете. Считается, что кофе очень возбуждает и даже влияет на сердце, но в малых количествах он заряжает энергией, поднимает настроение и после чашки кофе жизнь не кажется слишком сумрачной и безрадостной.

Светлана улыбнулась в ответ:

— Хорошо. Давайте попробуем.

Анна протянула ей чашку:

— Этот напиток притягивает ароматом, но поначалу может озадачить своим вкусом, делайте по маленькому глотку и когда вы к нему привыкните, будете получать настоящее наслаждение.

Светлана с интересом слушала Анну и сделала небольшой глоток:

— Да. Пожалуй, вы правы, к нему надо привыкнуть.

— Еще, он располагает к разговору, а нам с вами есть о чем поговорить. Мы с вами уже немало дней работаем вместе, а как будто незнакомы. Я думаю, что будет гораздо лучше, если мы станем здороваться и улыбаться друг другу и, кажется, я знаю, как это сделать.

Светлана смягчилась и сделала еще глоток:

— Интересно, что же надо сделать, чтобы начать здороваться?

— Просто нужно установить границы территорий. К примеру: ваша территория — работа с директором и внешним миром, я же могла бы сосредоточиться на внутренней жизни театра в рамках ваших поручений, конечно. Для меня очень важно было получить работу и раз уж это произошло, хочется работать с удовольствием, быть полезной, а вечером возвращаться к сыну в хорошем настроении.

— У вас есть сын, и муж тоже есть?

— Сыну идет уже пятый год, а мужа нет, он погиб.

Светлана с сочувствием посмотрела на Анну:

— Простите, не знала. А у меня нет ни мужа, ни сына, только работа.

— Все еще будет. Вы работаете в театре, вокруг актеры, зрители, а главное — вы молоды, все еще придет.

Светлана вздохнула:

— У актеров, почти у всех, жены. Заняты они своими ролями, да еще актрисами, — она рассмеялась, — может вечерами оставаться на спектакли?

— Почему бы нет? Главное не грустить и не опускать руки.

Они допили кофе, и с этого дня атмосфера в приемной директора переменилась, даже стало казаться, что посетителей стало много больше и те, кто приходил по различным надобностям, не спешили уходить. Две красивые и доброжелательные женщины магически действовали на посетителей, а директор даже как-то пошутил:

— Мне кажется, кассу театра стоит перевести в приемную, думаю, посещаемость театра резко возрастет.

За прошедшие два года, занимаясь внутренней жизнью театра, Анна постепенно приближалась и вникала в творческий процесс работы актеров. Первое, чем ей пришлось заниматься — подготовкой и тиражированием текстов пьес для новых постановок, а также созданием дополнительных копий по личной просьбе некоторых актеров. Актеры люди творческие, частенько теряли или портили свои копии, заливали чаем и даже вином, и Анне приходилось помогать им выходить из затруднительного положения. Она это делала доброжелательно и с улыбкой и за это актеры платили ей добрым отношением. Иногда, выполняя их просьбы, ей приходилось оставаться в театре до позднего вечера, она делала это потихоньку, стараясь, чтобы начальство об этом не узнало, но долго скрывать это не удалось. Режиссер театра заметил, что время от времени вечерами в приемной подолгу горит свет и как-то в антракте спектакля заглянул посмотреть, что там происходит:

— Анна Леонидовна? Не ожидал застать вас здесь в такое время, думал, здесь просто забыли выключить свет.

Анна отвлеклась от работы и, усмехнувшись, ответила:

— Я тоже не рассчитывала, что мы с вами сегодня увидимся.

— Извините, если помешал, но позвольте полюбопытствовать. То, что вы делаете? Это во благо театра? Если что-то другое, ваше личное, можете не отвечать.

Анна чуть помолчала, потом ответила:

— Иван Николаевич, я вам скажу, если пообещаете, что это останется между нами.

Тут уже режиссер высоко поднял брови:

— Хорошо. Я сохраню ваш секрет.

Тогда Анна протянула ему листы, залитые красным вином. Режиссер, покрутив их в руках, усмехнулся:

— Да. Я знал, что Коржиков балбес, но то, что он использует женский труд в неурочное время? Не ожидал. И что, он не один такой?

— Не гневайтесь на них. Они молодые, талантливые, может, станут знаменитыми, а я им тихонько помогаю, и мне будет приятно, когда к ним придет успех.

Режиссер вернул ей листы и пробурчал:

— Балуете вы их.

Потом уже другим тоном заговорил:

— А давайте-ка мы переведем ваши вечерние занятия в легальную плоскость. Вы конечно помните, что через неделю к нам прибывает десант из Москвы, с нами будут работать актеры Малого театра, мне и московскому режиссеру потребуется помощь. Если не станете возражать, я завтра поговорю с директором, попрошу назначить вас моим помощником. Как вам такой поворот?

Анна удивленно смотрела на режиссера:

— Неожиданно. Не знаю, справлюсь ли?

Режиссер вновь рассмеялся:

— Ну вот. Вы еще не знаете круг ваших обязанностей, а уже сомневаетесь. Вы ведь любите литературу, любите театр?

— Конечно.

— Значит справитесь. Ну, так что ж? Могу поговорить о вас с директором?

Анна кивнула.

— Вот и хорошо, вот и договорились, а с Коржиковым впредь буду построже, но вас не выдам.

На следующий день, после долгого и обстоятельного разговора режиссера с директором театра Анну перевели из помощников секретаря в помощники режиссера. До приезда московских актеров она по большей части знакомилась со своими новыми обязанностями, присутствовала на репетициях, следила, чтобы актеры, технический персонал были в нужный момент на своих местах и выполняли указания режиссера своевременно и точно. Конечно, это была совсем другая работа — живая, в активном контакте с людьми, время летело незаметно, и Анне такая работа очень нравилась.

Появление московских артистов существенно прибавило забот всем работникам театра и конечно Анне. На нее свалилась забота по их встрече, размещению и бытовом обустройстве. Артистов разместили в гостинице на Советской улице, в самом центре города, но их привычки и потребности часто превышали возможности провинциального общежития. Тем не менее, Анна почти всегда справлялась с их капризами, ее спокойная и доброжелательная манера общения обезоруживала недовольных, и им приходилось соглашаться с тем, на что можно было рассчитывать в условиях, в которых приходилось жить. Но недовольных было не так много, многие из актеров воспринимали окружающую действительность как полезное познавательное проникновение в провинциальную жизнь и полученный таким образом опыт, как они полагали, должен был быть полезен для их профессионального роста, и они стойко принимали возникающие трудности и неудобства. Иногда случались забавные моменты, Анне запомнился один случайно услышанный разговор между двумя молодыми московскими актерами, они пили чай за соседним столиком в буфете театра и один другому рассказывал:

— Вчера вечером я что-то заскучал, погулял немного по городу и зашел в ресторан поужинать. Подошла официантка, я заказал кое-что из еды и попросил принести белого вина, — он сделал паузу, улыбнулся и продолжил, — как ты думаешь, что она принесла?

Второй пожал плечами:

— Что она могла принести? Ну, может быть, комплимент от повара?

Первый отрицательно покачал головой:

— Она принесла графин водки. Как поняла, что я попросил, то и принесла.

Оба рассмеялись, и второй заключил:

— Значит для нее водка — это белое вино. Молодая? Это по неопытности, придет время — разберется.

Тут прозвучал сигнал к продолжению репетиции и все заспешили в зрительный зал.

Анна тоже отправилась со всеми, она с любопытством наблюдала за мгновенным преображением актеров в начале репетиций. Как только актеры оказывались в зрительном зале и на сцене они кардинальным образом менялись. Глядя на них не могло прийти в голову предположение, что всего несколько минут назад они капризничали, обижались на бытовую неустроенность или забавлялись над неловкостью провинциальных манер местных поклонниц и официанток. Они преображались. И теперь, выходя на сцену, кто-то из них становился героем и благородным рыцарем, а на завтра он же мог превратиться в гадкого подлеца, негодяя и последнего мерзавца, но, покидая зрительный зал, актеры тут же возвращались в мир обычных людей: шутили, смеялись, сплетничали, обижались и радовались.

Постепенно жизнь Анны в Саранске приобретала все более благополучные очертания, страхи из прошлого отходили на второй план, ее внимание и забота сосредоточились на Грише, работе и новом доме. Правда работу в театре было довольно трудно совместить с режимом, в котором жили Анастасия Георгиевна и Гриша, полноценно общаться с ними удавалось исключительно по утрам, поэтому старались вставать пораньше, чтобы два-три часа провести вместе. Соседи удивлялись, наблюдая за тем, как ранним утром Анна с Гришей выходили поиграть на детскую площадку, часам к десяти-одиннадцати ей нужно было появиться в театре.

Анна перед уходом передавала Гришу на попечение Анастасии Георгиевны. До вечера Анастасия Георгиевна с Гришей оставались одни — играли, занимались, гуляли. Очень рано, еще в трехлетнем возрасте Гриша начал знакомиться с алфавитом и уже через год из букв у него начали складываться сначала слоги, а затем и первые слова.

К такому распорядку привыкли, и так происходило всегда за исключением редких выходных и праздничных дней, которые Анастасия Георгиевна, Анна и Гриша проводили вместе, исключением бывали только несколько дней в году — особенных памятных дней для каждого из членов их, ставшей очень дружной, семьи.

Сегодняшний день, 3-го июля, для Анны был особенный — именины Андрея. Она попросила Анастасию Георгиевну не спрашивать, что для нее значит этот день, и почему ей нужно это утро провести в одиночестве.

Анна ушла из дому рано сразу после завтрака и направилась к Пугачевской палатке. Для нее это было символическое место. Она не знала, что с Андреем стало после ареста, жив он или нет, но чувствовала, что после всех событий, произошедших с ними за последние три года, судьба развела их, и даже если Андрею удастся выжить и очутиться на свободе, шансов найти друг друга у них, практически нет. Она числится среди погибших. Живет под чужим именем и не может даже написать друзьям из прежней жизни, рассказать о себе и навести справки о нем. Любая такая попытка станет угрозой, как минимум, для ее свободы, и обернется большими неприятностями для всех к кому она обратится. Что тогда станет с Гришей и Анастасией Георгиевной?

Именно воспоминания и мысли о прошедшем влекли ее к Пугачевской палатке — этому символическому месту. Здесь она могла постоять и почувствовать свою боль. Почувствовать, как свои собственные, так и боль и страдания, наполнявшие души всех скорбящих и безвинно пострадавших в результате жестокости и злодеяний людей, получивших привилегию карать и властвовать, но потерявших границы человечности и привычных к насилию и жестокосердию.

Стоя у Палатки, она обратилась мыслями в то время, когда была счастлива, жила в столице, работала в солидном учреждении, их с Андреем окружали друзья и добрые знакомые и, казалось, ничто не могло помешать их счастливой и устроенной жизни, но пришла беда, и все рухнуло в одночасье.

Погрустив о том времени, Анна отправилась в сторону Демократической улицы к храму Иоанна Богослова, единственному действующему храму в городе. Помолившись, она вернулась к Пушкинскому парку, присела на скамейку, нужно было поплакать, но слез не было, мысли постепенно возвращались к настоящему времени. Думалось о Грише, о его будущем. Очень хорошо, что судьба свела их с Анастасией Георгиевной, она очень помогает, занимается с Гришей, удивительно, но в свои четыре года он уже начинает читать, помнит некоторые стихи и сказки Пушкина. Анна улыбнулась, думая о сыне, и так же мысленно обратилась к себе: «Ну вот, Елена, помолилась об Андрее, немного побыла собой прежней, теперь пора возвращаться в свой новый образ». Встала со скамьи и отправилась к театру.

Для всех, кто служил в театре, это был обычный день: днем репетиция, вечером спектакль. Все занимались собой, настраивались, готовились к репетиции, режиссер единственный кто заметил, что сегодня она не такая, как обыкновенно, поздоровавшись, он сказал:

— Анна Леонидовна, вы сегодня немного другая, чем всегда, сегодня какой-то особенный для вас день? Если бы вы были актрисой, я уверен, что сегодня вас ожидал бы большой успех. У вас такое лицо! Кажется, выйди вы сегодня на сцену, вас обязательно посетило бы особенное вдохновенье.

Иван Николаевич был очень доволен тем, что убедил директора перевести Анну к нему в помощники. Он чувствовал, что когда она рядом, он лучше справляется с актерами, его слова им понятнее и актеры легче откликаются на его замыслы и пожелания. Ему казалось, что ее присутствие на репетициях благоприятно влияет на творческую атмосферу, дает творческий импульс не только ему, но и актерам. Вечерами, если она не оставалась на спектакль или уходила после первого акта, чтобы успеть хотя бы пожелать сыну спокойной ночи, режиссер грустил и сожалел о слишком большой разнице в возрасте, не позволяющей ему, хотя бы слегка поухаживать за ней. Оставалось только наблюдать, восхищаться и радоваться, что она рядом, работает с ним и вдохновляет на новое творчество.

Анна чувствовала доброе отношение к себе со стороны режиссера, была благодарна и отвечала ему таким же добрым отношением. Услышав сейчас такие приятные слова, она приблизилась к нему и прошептала:

— Скажу вам по секрету, я сегодня была в храме и вспомнила много хорошего из того, что было у меня в прошлом.

Иван Николаевич одобрительно покачал головой:

— Мне очень хотелось бы услышать историю вашей жизни, может быть, тогда я решился бы написать пьесу, и кто знает? Это могло бы стать лучшим, что я сумел бы создать в своей творческой жизни.

Анна улыбнулась:

— Моя жизнь мало чем отличается от жизни многих таких же женщин и может оказаться мало интересной для зрителя, но вам обязательно стоит написать свою пьесу. Написать о том, что вы больше всего любите и чему посвятили всю свою жизнь. Напишите о театре, о боли и радости, которые он приносит вам, актерам и зрителям, о том, как десятки и даже сотни людей, находящиеся в зрительном зале одномоментно испытывают один и тот же порыв, одну и ту же эмоцию. Напишите о том, как все эти люди, находясь в театре, забывают о проблемах и жизненных неурядицах и начинают одновременно чувствовать добро и так же сообща отвергать зло. Я, думаю, вы, как никто другой могли бы это написать, и я с удовольствием посмотрела бы этот спектакль в вашей постановке.

Режиссер вздохнул и предложил Анне руку:

— Спасибо за добрые слова, но кажется, мы запаздываем, все уже в зале, пора начинать работать.

Они прошли в зал и перед тем, как начать репетицию Иван Николаевич спросил Анну:

— Сегодня премьера. Москвичи пожелали посмотреть нашу работу. Вы будете?

— Обязательно.

Вечером была премьера, зал был почти полностью заполнен, было много приглашенных гостей: из городского начальства, из передовиков производства и даже из близлежащих колхозов. На спектакль пришли все московские актеры и режиссер, расселись в отведенных им рядах партера, они попросили оставить для них места не слишком близко, чтобы видеть всю сцену, как это видят обыкновенные зрители, и не слишком далеко, чтобы хорошо слышать текст, видеть эмоцию и пластику актеров.

Кажется, никогда раньше Иван Николаевич так не волновался, ему предстояло показать свой спектакль актерам труппы великого Московского Малого Академического Театра. Он всю жизнь прослужил в провинциальных театрах, начинал когда-то актером, потом ему стало тесно в образе актера, и он попробовал себя в режиссуре, Иван Николаевич помнил много премьер, которые им были представлены на суд зрителей. Были удачи, были и провалы, но сегодняшнее волнение особенное и оно не столько связано со строгостью столичных судей, расположившихся в зале, сколько из-за своих, выращенных им молодых актеров, вчерашних студийцев. Как они справятся с волнением, смогут ли удержать зал, зарядить его своим чувством, смогут ли передать его режиссерский замысел и философию спектакля?

Иван Николаевич, как всегда занял обычное для себя место в директорской ложе. Рядом с собой ближе к сцене он попросил присесть Анну, чтобы видеть ее лицо, ее реакцию на представление и зал, ему важно было, чтобы сегодня она была не его помощником, часто отвлекаемым поручениями далекими от творчества, а обыкновенным чутким и внимательным зрителем. Режиссер доверял ее чувству и считал, что она не сможет скрыть от него, если заметит недосказанность, недостаточность выражения чувства или другую ошибочную эмоцию, не ту которую должен почувствовать и принять зал. Он надеялся на ее помощь и ожидал поддержки и совета.

Прозвучал третий звонок, шум в зале стал стихать, Анна прошлась взглядом по залу, многие зрители ожидали начала представления затаив дыхание. Из общего настроения зала выделялись ряды, где разместились московские актеры. Большинство москвичей продолжали разговаривать, для них это было обычное и вполне рядовое событие, возможно, они задавались вопросом: «Что может нам показать молодой провинциальный театр?» И, похоже, думали, что заранее знают ответ. Только несколько из их числа и московский режиссер сконцентрировано ожидали поднятия занавеса. Начал гаснуть свет, Анна и весь зрительный зал сосредоточились на представлении.

Когда закончился первый акт, раздались аплодисменты, зажегся свет, Анна снова оглядела зрительный зал, москвичи не аплодировали, но многие из них переговаривались и одобрительно кивали головами. Ее взгляд остановился на ложе напротив. До начала спектакля эта ложа была пуста, теперь там появилось несколько человек в гражданском платье, видимо из городского начальства и один в военной форме, в этом человеке она узнала следователя Соколова. Анна встретилась с ним взглядом, он внимательно и сосредоточенно смотрел на нее. Ее снова охватило оцепенение, как это происходило с ней на допросах в Москве на Лубянке, а потом во время следственных действий здесь в кабинете этого самого следователя Соколова. Сквозь оцепенение до нее донеслись слова режиссера:

— Аннушка, посмотрите, как реагирует зал — это хорошо, а ведь это только первый акт, только начало действия, дальше главное развитие событий. Мне кажется, боюсь сглазить, но нельзя исключать, что нас сегодня ожидает успех. Вы молчите, что-то не так? Вам не нравится?

Анна попыталась улыбнуться:

— Нет-нет, что вы, Иван Николаевич, все хорошо, мне кажется все хорошо.

Она продолжала смотреть на Соколова, он тоже не отводил взгляда от их ложи, теперь он недобро смотрел на режиссера, Анна подумала, что будет лучше, если она немедленно уйдет. Она помнила последний свой визит в его кабинет, когда неожиданно в его обращении к ней проявилась любезность и пугающая настойчивость в предложении помощи в устройстве ее будущего. Тогда уже ей показалось, что он рассчитывает продолжить с ней отношения, но на других не служебных основаниях. Она постаралась исчезнуть из поля его зрения, и казалось, ей это удалось, но сегодняшняя встреча в театре и его тяжелый взгляд вернули ощущение опасности, исходящее от этого человека в форме.

Анна понимала, что опасность может угрожать не только ей, но и людям, находящимся рядом, поймав его взгляд, направленный на режиссера, она решила, что будет лучше, если Соколов не будет видеть их вместе с Иваном Николаевичем. По своему опыту она знала, что сотруднику ОГПУ, недавно преобразованного в НКВД, совсем не трудно использовать имеющиеся у него служебные возможности, чтобы превратить добропорядочного человека в преступника, а в лучшем для него случае в изгоя отверженного обществом. Ей не хотелось проверять, способен ли Соколов на подобную низость.

Она еще раз улыбнулась и обратилась к Ивану Николаевичу:

— Мне правда нравится. Я уверена, сегодня будет большой успех. Только вот у меня, что-то душа не на месте, беспокоюсь как там мой Гриша. Он с утра был немного грустный, не заболел бы. Я, пожалуй, пойду домой, не обижайтесь, а завтра вы мне все подробно расскажете. Хорошо?

— Хорошо. Конечно-конечно, идите скорей, дай бог, чтобы с вашим сыном все было в порядке. Позвольте вас проводить.

Анна отрицательно покачала головой:

— Нет-нет, что вы, ведь премьера, никак нельзя здесь без вас.

— Ну, хорошо-хорошо, только до выхода.

Анна улыбнулась и прошептала:

— Ладно, проводите до выхода, но только до служебного.

Иван Николаевич удивленно поднял брови:

— Почему до служебного?

— Не хочу, чтобы видели меня уходящей в антракте.

Он пожал плечами, встал и подал ей руку:

— Как пожелаете.

Выходя из зала, Анна заметила, что Соколов тоже поднялся со своего места.

Анна поспешила пройти к служебному выходу, Иван Николаевич, прощаясь, пожелал ей увидеть сына здоровым и жизнерадостным. Анна подала ему руку:

— Еще раз прошу, не обижайтесь. До завтра, Иван Николаевич, хочу услышать одобрительные слова от москвичей.

Анна быстрым шагом отправилась домой, а Иван Николаевич, глядя ей вслед, достал из кармана пиджака папиросы и закурил.

Анастасия Георгиевна удивилась столь раннему появлению Анны, она знала о премьере и думала, что узнает о том, как все прошло только утром, в ее взгляде отразилось беспокойство:

— Аннушка, что так рано? Что-то произошло?

Анна поспешила ее успокоить:

— Не тревожьтесь, Анастасия Георгиевна, все хорошо, премьера состоялась. Просто я ушла пораньше, после окончания первого акта.

— Почему ты ушла? Ведь это первая твоя премьера. Нет, ты что-то не договариваешь. Без серьезной причины ты не могла уйти.

Анна устало опустилась на стул:

— От вас ничего не скроешь. В зале я увидела следователя, который вел мое дело, мне не понравилось, как он на меня смотрел.

Анастасия Георгиевна многозначительно покачала головой:

— Ты красивая женщина, ничего удивительного в том, что на тебя особым взглядом смотрят мужчины.

Анна брезгливо отвернулась:

— Только не этот. От его взгляда мне становится холодно, стынет кровь, мне кажется, что он из тех людей, которые приносят боль и несчастье. Когда я его увидела, почувствовала, что мне необходимо уйти, и чтобы объяснить свой внезапный уход пришлось сказать, что беспокоюсь о Грише. Это нехорошо, но другого объяснения не нашлось.

— Ничего страшного, ты мать и твое беспокойство о сыне — это нормально. Ты посмотри на него. Видишь? С ним все хорошо. Мы позанимались, поиграли.

Гриша подошел к Анне, прижался, потом показал бумажный кораблик:

— Баба Настя учила меня делать кораблики.

Анна погладила его по головке:

— Какой красивый кораблик. У тебя получается. Ты сам его сделал?

— Получается, только когда Баба Настя помогает.

Анастасия Георгиевна улыбнулась:

— Честный мальчик, не может солгать даже в такой мелочи. А пойдемте-ка мы пить чай.

Анна взяла Гришу за руку:

— Пойдем, попьем чаю, а потом спать и я тебе почитаю.

После чая Анна уложила Гришу и прочитала его любимую «Сказку о попе и о работнике его Балде» он уже давно знал эту сказку наизусть, но с удовольствием слушал. Потом Анна улеглась сама, но долго не спала, ее не покидали мысли о случившемся сегодня в театре, она помнила пристальный взгляд Соколова, чувствовала и опасалась, что от него может исходить угроза и для нее и для тех, кто рядом.

Утром, к одиннадцати часам Анна пришла в театр, она ожидала увидеть радостные лица актеров, обсуждающих вчерашнюю премьеру, но в фойе и коридорах не было оживления, несколько актеров с озабоченными лицами разговаривали и курили у открытого окна рядом с комнатой администратора. Анна подошла, поздоровалась и поинтересовалась:

— Как премьера? Я ожидала, что будет успех, мне пришлось уйти после первого акта, и я слышала аплодисменты. Почему такая тишина в театре? Что-то случилось?

Актер Коржиков, которому Анна в недавнем прошлом помогала восстанавливать тексты ролей, соскочил с подоконника и спрятал за спиной папиросу:

— Здравствуйте, Анна Леонидовна, премьера удалась, но вот сегодня… Иван Николаевич, он пока не появился — Коржиков пожал плечами, — пришла его жена, прошла к директору, уже пятнадцать минут там. Ждем.

Анна нахмурила брови:

— Понятно. Продолжайте ждать. Пойду, узнаю.

Она повернулась и быстрым шагом отправилась в приемную директора.

Светлана что-то печатала на машинке, когда вошла Анна, отвлеклась от работы и пригласила Анну присесть напротив:

— Ужас, что творится. Екатерина Андреевна — жена Рокотова здесь, пришла, вся в слезах.

Анна ее оборвала:

— Света, не томи. Скажи, что случилось?

— Они заперлись, говорят тихо, ничего не слышно, но когда я принесла им чай, удалось понять, что сегодня утром к их дому подъехала машина, какие-то люди постучали в дверь и попросили Ивана Николаевича проехать с ними.

Анна прикрыла глаза и тихо произнесла:

— Оперативно.

Светлана не расслышала:

— Не поняла. Что ты сказала?

— Нет-нет, это я так, о своем. Я дождусь Екатерину Андреевну. Ты не против?

Светлана улыбнулась:

— Нет, конечно. Можем поболтать, теперь так редко общаемся, расскажи, как твой Гриша?

Анна отрицательно покачала головой:

— Нет, Света, не сейчас. Я тихо посижу, а ты продолжай работать. Потом, когда все прояснится, тогда и поговорим.

Светлана кивнула и продолжила печатать.

Анна отвернулась к окну, пытаясь успокоиться. Стала прислушиваться к шелесту листвы на ветвях деревьев, неравномерно раскачивающихся под легкими порывами свежего ветерка. Густая зелень за окном создавала тень и прохладу. Сквозило. Не хватало теплого пледа или горячего чая, но Анна не стала отвлекать своими капризами Светлану от работы. Так она сидела в задумчивости, как вдруг возник сильный порыв ветра и сквозь густую зелень листвы пробился яркий теплый луч солнца. Он осветил окно, за которым находилась Анна, на несколько мгновений этот луч подарил тепло, показалось он обязательно победит сырость и темноту, но так же, как неожиданно появился, этот луч очень быстро исчез. Его свет скрыла густая листва. Анна подумала, что так же и в ее жизни, после беспросветной тьмы, в которую в недавнем прошлом она была погружена стараниями следователей ОГПУ, вдруг появился свет — Гриша, Анастасия Георгиевна, а затем и театр. Они поселили в ее душе надежду, ей стало казаться, что самое страшное, что могло с ней случиться уже позади, но ОГПУ переименовали в НКВД, и совсем было ушедший ужас, стал возвращаться в ином обличье. Все так знакомо: раннее утро, машина, люди в форме и предложение проехать с ними. Все это она помнила из своих последних мгновений на свободе в Москве. Вчера следователь Соколов увидел ее в ложе театра. Рядом находился Иван Николаевич. Неужели ее тень коснулась Ивана Николаевича, и теперь он поражен тем же недугом, что и она, рождающим недоверие и подозрительность карающих органов Советской власти, как бы они не назывались?

Размышления Анны были прерваны появлением Екатерины Андреевны и Директора, который попросил Светлану проводить супругу режиссера домой. Заметив Анну, директор спросил:

— Анна Леонидовна, у вас что-то срочное?

Анна коротко ответила:

— Можно зайти к вам? Всего на пару слов.

Директор придержал дверь, пропуская ее в кабинет, поделился своими утренними ощущениями:

— Неожиданно начался сегодняшний день, но, кажется, гроза прошла мимо и, слава богу.

Анна с надеждой посмотрела на директора:

— Скажите, что происходит? Актеры, персонал все взволнованы, обеспокоены отсутствием Ивана Николаевича, но если гроза прошла мимо, надо всех успокоить.

— Да-да, конечно. Сейчас, расскажу все по порядку. Сегодня утром все собрались и были в хорошем настроении, но вдруг пришла вся в слезах Екатерина Андреевна — супруга Рокотова, сказала, что ранним утром к ним в дверь постучали люди, представились сотрудниками НКВД и забрали Ивана Николаевича, без вопросов и обвинений, просто предложили «проехать». Она не знала, что ей делать, что подумать? Пришла ко мне. Единственное, что смогла сказать, что их было три человека, и они увезли Ивана Николаевича на черной машине. Я позвонил в Горсовет, в отдел по культуре, там ничего не смогли мне объяснить и предложили перезвонить в Горотдел НКВД, скажу честно, очень не хотелось туда звонить, но пришлось, рядом была Екатерина Андреевна. Вежливый человек пообещал выяснить и перезвонить. Минут через десять раздался звонок, я давно так не волновался, когда брал трубку, но, как будто все обошлось, мне сказали, что Иван Николаевич отпущен.

Анна продолжала озабоченно смотреть на директора:

— Предложили проехать, а почему и зачем не сказали?

Директор пожал плечами:

— Не сказали, да я и не спросил. Отпустили и, слава богу.

Анна задумчиво произнесла:

— А могли и не отпустить.

— Что вы, Анна Леонидовна. Иван Николаевич честнейший человек, преданный искусству, добропорядочный гражданин своего отечества, невозможно найти причины, чтобы его задерживать и в чем-то обвинять.

Анна, склонив голову, подумала иначе, но с директором согласилась:

— Да-да, конечно, вы абсолютно правы.

Через короткую паузу она подняла глаза, посмотрев на директора:

— Так я пойду, что сказать актерам? Они собрались на репетицию.

— Скажите, что до обеда все свободны, а там посмотрим.

Через час режиссер появился в театре, он шел, низко опустив голову, Анна встретила его в фойе:

— Иван Николаевич, здравствуйте! Очень рада вас видеть. Помните? Вчера я просила, чтобы вы рассказали, как прошла премьера, как приняли зрители спектакль? Что говорили вам москвичи?

Иван Николаевич смотрел на Анну, грустно улыбаясь:

— Здравствуйте, Аннушка, я обязательно вам все расскажу о премьере, но сейчас мне нужно повидать директора. Может, пройдем к нему вместе, я расскажу, что со мной произошло сегодня утром.

В кабинете директора Иван Николаевич повторил все, что уже было известно от его супруги, и замолчал, тогда директор осторожно спросил:

— Да-да, Екатерина Андреевна нам рассказала, что за вами приехали люди на черной машине, но в чем причина такого внимания к вам? Что они от вас хотели?

Иван Николаевич, вздохнув, продолжил:

— Те, кто за мной приехал, не намерены были разговаривать, отвезли в свое Управление и проводили к своему начальнику. Он представился следователем Соколовым.

Анна, ожидала услышать эту фамилию, но все равно побледнела, а Иван Николаевич продолжал говорить:

— Он мне сказал, что был на премьере. Ему понравилась постановка, но в разговоре с городским начальством, он почувствовал, что им хотелось бы видеть на сцене нашего городского театра, не устаревшие спектакли, рассказывающие о переживаниях и душевных порывах экзальтированный барышень, скучающих от безделья в своих поместьях. Они ждут от нашего театра новые постановки, в которых прославляется героизм нашего народа, свершившего Великую Революцию и победившего сильного и коварного врага во время Гражданской войны. И теперь, они хотели бы увидеть, что преодолев неимоверные трудности, наш народ с энтузиазмом занят строительством нового свободного и справедливого общества.

Директор покачал головой:

— Ну, что ж. Этого следовало ожидать. Нам и в самом деле стоит больше внимания уделять современной советской драматургии. У нас слишком много Чехова и Островского, но об этом можно было поговорить и здесь в театре или в Горсовете. Зачем надо было посылать за вами сотрудников НКВД?

Иван Николаевич пожал плечами и заговорил снова:

— Это было только начало разговора. Дальше следователь поведал, что мы с вами не только смущаем советских граждан старорежимными постановками, но и, в то время как город испытывает недостаток продуктов питания, наши артисты прямо на улицах устраивают шумные вечеринки, завлекая и угощая вином запоздалых прохожих. Он сказал, что прошлой ночью поступило немало жалоб от оскорбленных горожан, требующих призвать к порядку разгулявшихся актеров театра.

Директор удивленно слушал и смотрел на Ивана Николаевича:

— Мне кажется, в тех словах, что я сейчас услышал есть серьезное преувеличение.

Иван Николаевич согласно склонил голову:

— Я примерно в также все объяснил следователю. Правда лишь в том, что вечеринка, в самом деле, была, и в ней участвовали наши и московские актеры. Нас поздравили с удачной постановкой, отметили успех и разошлись. Немного пошумели на радостях, когда выходили из театра. Ничего необычного.

— И, что же следователь?

Иван Николаевич грустно смотрел перед собой:

— Следователь лично мне вынес строгое предупреждение. Сказал, что я, как один из руководителей театра, несу персональную ответственность за поведение, образ мыслей и образ жизни наших актеров, и в конце заявил, что я обязан фиксировать и сообщать ему лично обо всем, что происходит в театре. Тогда он не станет отражать произошедшее минувшей ночью в протоколе и это не ляжет пятном на моей чистой, незапятнанной до сегодняшнего дня, биографии.

После этих слов Ивана Николаевича директор откинулся на спинку своего кресла и с серьезным лицом стал смотреть в потолок:

— Добрались и до нас.

Анна напротив подалась вперед и взволнованно произнесла:

— Иван Николаевич, не принимайте происшедшее близко к сердцу. Следователю вам нечего предъявить. Он понимает, что вы неопытный в юридических вопросах человек и пытается взять вас на испуг. Ведь к тому незначительному ночному инциденту, на который он ссылается, вы не имеете никакого отношения, но используя эту нелепицу, он собирается сделать из вас своего послушного подчиненного. Он надеется, что вы станете следить за своими коллегами и наушничать.

Директор вернулся к разговору:

— Все, что сказала Анна Леонидовна правильно, но, вы-то что ему ответили?

Иван Николаевич растерянно смотрел на директора:

— Я не помню. Его слова меня сильно расстроили. Стыдно признаться, но я и вправду был как-то не очень собран. Я растерялся.

Анна сочувственно смотрела на него:

— Скажите, он что-нибудь просил вас подписать?

— Нет, кажется, нет.

Анна облегченно вздохнула:

— Ну и, слава богу. Тогда вы ему ничем не обязаны и можете забыть о его предложении.

Директор посмотрел на Анну и подумал, что эта женщина совсем не проста и неплохо ориентируется в том, как следует вести себя во взаимоотношениях с органами, видимо она получила хороший опыт, когда велось расследование пожара, в котором пострадала ее семья. Он обратился к Анне:

— Думаю, нам стоит провести собрание коллектива. Ивана Николаевича мы пощадим, ему не стоит еще раз вспоминать о произошедшем с ним сегодня утром. Я хочу попросить вас, Анна Леонидовна, поговорить с коллективом и предупредить наших актеров о необходимости вести себя скромно и корректно в общественных местах нашего города.

Анну удивило такое предложение, но, посмотрев на Ивана Николаевича, она согласилась:

— Хорошо, если вы считаете, что будет удобно, чтобы я это сделала? То я попробую.

Директор, улыбнувшись, закончил этот разговор:

— Уверен, вы справитесь. Я попрошу Светлану собрать всех в зале сразу после обеда, а вы, Иван Николаевич, отправляйтесь домой. Вам и самому нужно отдохнуть и супругу успокоить. Репетицию отложим на завтра, а за вечерним спектаклем я прослежу. Не беспокойтесь.

После обеда все собрались в зрительном зале, и Анна провела собрание. Она тщательно подбирала слова, говоря о том, как важно привлечь зрителя в театр и что это необходимо сделать, единственно заслужив уважение и доверие горожан. Это возможно сделать не только своей талантливой игрой на сцене, но и проявляя скромность в повседневной жизни вне театра. Они — горожане, должны видеть, что актеры театра, такие же простые люди, они также преодолевают временные трудности повседневной жизни и также прилагают все силы к тому, чтобы все мы увереннее двигались в будущее по пути строительства справедливого и благополучного общества.

Анна закончила свое выступление так, чтобы у актеров не возникло желания поинтересоваться об утреннем происшествии с Иваном Николаевичем:

— Вижу, что все сказанное мной понятно, не вызывает вопросов и не требует обсуждений, до вечернего спектакля осталось не так много времени, поэтому всем занятым в нем актерам предлагаю сосредоточиться на своих ролях и образах и готовиться к выходу на сцену, со всеми остальными прощаемся до завтра. Завтра утром, как обычно, Иван Николаевич проведет репетицию.

Она была уверена, что уже вечером все сказанное на собрании будет сообщено следователю Соколову, поэтому постаралась избежать вопросов и обсуждений причин проведения этого собрания.

Анна не осталась на вечерний спектакль, не желая встречи с Соколовым, хотя понимала, что для него не составит труда найти возможность с ней встретиться в любое другое время.

Глава VI. …Следователь, зачем ему театр?

С появлением в городе московских актеров жизнь театра значительно преобразилась, повысился интерес горожан, первая же постановка представленная москвичами собрала много зрителей. Администрация театра постепенно отошла от практики заполнения зрительного зала приглашенными передовиками производства, теперь билеты почти полностью распространялись через кассу, на контрамарки в зрительном зале оставалась только небольшая часть выделенных мест. Директор был очень доволен и начал договариваться о продолжении сотрудничества с москвичами следующим летом.

Иван Николаевич тоже договорился с московским режиссером о проведении совместных репетиций. Начали пробовать местных актеров в спектаклях, привезенных из Москвы и московских актеров в местных постановках. Это был интересный эксперимент, актеры и режиссеры с увлечением участвовали в нем и начали подумывать о совместной постановке спектакля со смешанным составом актеров.

Иван Николаевич и московский режиссер сблизились на почве совместной работы и когда оставались на вечерний спектакль, то занимали места рядом в директорской ложе. Анна иногда присоединялась к ним, но держалась подальше от Ивана Николаевича. Иногда она приглашала на спектакли Варвару и Василия, тогда усаживалась с ними в зрительном зале.

Участковый Василий Черняйкин сначала неохотно, но постепенно втянулся и стал ходить в театр без сопротивления. В такие дни Василий и Варвара провожали Анну после спектакля домой, они обычно говорили о детях, но иногда Анна расспрашивала Василия о происшествиях в городе, о том, как идет его служба. Как-то раз вспомнила, как уважительно здоровались с ним старушки, сидевшие на скамейке неподалеку от ее дома. Василий, вздохнул и, почесав затылок, ответил:

— В моих отношениях со старушками наступило похолодание.

Анна искренне удивилась:

— О, господи! Как такое могло случиться? Чем вызвана их немилость?

— Арестовали сына одной из них, а мне, как участковому пришлось присутствовать при обыске и аресте. Вот после этого и случилось похолодание.

Анна с сочувствием смотрела на Василия:

— Вы так заботливо относились к этим старушкам, они должны понять, что вашей злой воли не было в том, что так вышло.

— Да, конечно, но арестован сын одной из старушек и они не могут понять, почему это произошло, а я участвовал в аресте и обыске. Сын старушки член партии, руководитель производства, всегда был на хорошем счету. Да и я всегда считал его добропорядочным человеком. Для меня это было так неожиданно, но у нашей страны столько врагов и, как мы видим, они маскируются и проникают даже в партию.

Анна удивленно взглянула на Василия:

— Вы знали этого человека и считали его добропорядочным гражданином, но его арестовали. Теперь, после ареста, все считают его врагом, — она вздохнула, — кроме матери и ее подруг. А сколько его матушке лет?

— Не знаю, старушка совсем.

— Старушка совсем. Может, ее минует участь сына?

Весь оставшийся путь до дома Анна молчала, а Василий рассуждал о том, что хоть на дворе уже тридцать пятый год, но Гражданская война еще не закончилась. Недобитые белогвардейцы растворились среди советских граждан и, используя образование, опыт и навыки, полученные еще при царизме, проникли в партию и на важные посты в производстве. Он ссылался на газеты, которые писали, что их саботаж и вредительство мешают развитию индустриализации и коллективизации и достигли таких масштабов, что привели к голоду в некоторых районах страны.

Когда стали прощаться, Анна поцеловала Варю, а Василию посоветовала:

— Вы, Василий, со старушкой поговорите, успокойте ее, послушайте, что она о сыне расскажет, и ей станет легче и вам спокойнее, когда помиритесь со старушками.

Ночью Анна долго не спала, вспоминала слова Василия о недобитых белогвардейцах, о саботаже, о голоде. Все думала: как так получается? Василий — добрый, хороший, заботливый человек, но как голова устроена? Никаких сомнений, только вера начальству, начиная от жены, тещи и дальше до самого верха, а все, что хорошего знал о человеке, сразу забыл, выбросил из головы, назвали врагом, значит так и есть. Невозможно такое понять и принять. Все просто, арестовали человека — значит враг, что напечатали в газете — то значит правда. Вот только, что старушке делать, когда она знает и уверена, что ее сын хороший порядочный человек? Как ей жить и самой не погибнуть? Сколько таких Василиев в стране? Самое страшное, что они не могут, не хотят или даже боятся задуматься и засомневаться в том, что начальство всегда и, безусловно, право, но как им сказать об этом?

Мысли, наконец, стали уплывать и Анна заснула.

Наутро болела голова, пришлось выпить таблетку. К театру шла не спеша, ждала, когда пройдет, по дороге возле Пушкинского парка заметила черную машину, неподалеку на скамье сидел и курил Соколов. Деваться было некуда, Анна приблизилась. Соколов встал и сделал шаг навстречу:

— Здравствуйте, Анна Леонидовна, все никак не удается пересечься с вами в театре, решил встретить вас по дороге в этот храм искусства.

Анна чуть поклонилась ему в ответ на приветствие:

— Я заметила, вы стали часто бывать в театре.

— Да, мне нравится, отвлекает от повседневности, в театре все иначе: красивые умные лица, наряды, высокие чувства, душевные переживания. Проведешь вечер в театре, и самому хочется сменить мундир на партикулярное платье и пригласить красивую женщину провести вечер в каком-нибудь интересном месте.

Анна удивленно подняла глаза на Соколова:

— Пожалуй, театр на вас определенно действует, вы даже стали изъясняться каким-то не свойственным сотруднику НКВД языком. Не задавались вопросом: понравится ли это вашему начальству?

Соколов ухмыльнулся:

— Да, это, безусловно, влияние театра, а начальству я объясню, что театр во многом формирует мировоззрение общества и потому за ним следует присматривать. И еще, я очень рад встрече с вами именно в театре, это настраивает на романтический лад. Надеюсь, вы не будете возражать, если я приглашу вас…

Соколов неожиданно для себя задумался о том, куда бы правильней пригласить Анну, чтобы это выглядело достойно, но Анна сама закончила его фразу так, как понимала его обычный образ мыслей:

— Например, в ресторан.

Соколов рассмеялся:

— А, что? Неплохая мысль. Может мы с вами так и поступим, сегодня же вечером? Закажем бутылочку хорошего вина и поговорим о вашем прошлом.

Глядя на стоящий неподалеку черный автомобиль, Анна тихо ответила:

— Что об этом говорить? Мое прошлое мы с вами уже обсудили в другой, более строгой обстановке.

— Обсудить-то обсудили, но мне все не дает покоя тот образ простой иждивенки-домохозяйки, в котором вы предстали передо мной в моем кабинете, когда я расследовал дело о пожаре на станции. Что-то в вас не соответствует тому образу. Мне известно, как к вам относятся в театре, до меня доходят мнения о вас, окружающие говорят, что вы хорошо образованы, начитаны и у вас есть вкус, такт и характер, к вам прислушивается режиссер, это совсем другой образ, совсем не похожий, на образ иждивенки-домохозяйки. Чувствую, что здесь есть загадка, которую мне очень хочется разгадать.

Анна, прилагая усилия, чтобы сохранить самообладание, ответила:

— Среди людей, как это может показаться вам странным, иногда случается любовь, и тогда, чтобы быть рядом с любимым человеком можно согласиться на роль домохозяйки и даже иждивенки. Я любила и продолжаю любить мужа. У меня появился сын, меня устраивало мое положение и оно естественно для обыкновенной женщины, а читать и любить книги не мешает положение домохозяйки.

Соколов внимательно слушал Анну, понимая простую логику ее объяснения, но интуиция подсказывала, что у него есть причины задавать ей вопросы:

— Я еще раз посмотрел ответ на запрос о вас, полученный из Москвы. Там сказано, что вы из простой семьи и получили только начальное образование, работали на швейной фабрике, потом вышли замуж и занимались домашним хозяйством, но я смотрю на ваши руки, слышу ваши слова, читаю отзывы о вас, и меня одолевают сомнения. Не похожи вы на простую домохозяйку.

— Не понимаю, что вас смущает в том, что в недавнем прошлом я была простой домохозяйкой, но если не ошибаюсь, вождь мирового пролетариата как-то заметил, что любая кухарка должна уметь управлять государством или у вас на этот счет другое мнение?

Соколов не сумел сдержать улыбки:

— На этот счет — нет, но вы меня все более убеждаете в том, что нам обязательно нужно чаще встречаться. Давайте, я заеду за вами вечером, и мы продолжим этот очень интересный разговор.

Анна, глядя в глаза Соколову, спокойно ответила:

— Не получится. Вечерами, если я не занята в театре, то обязательно провожу время с сыном. Извините, пойду, опаздываю.

Она повернулась и быстрым шагом отправилась в направлении театра. Соколов постоял, выкурил еще одну папиросу, буркнул недовольно:

— Гордая, смелая, но ничего, у нас еще будет время поговорить.

Сел в машину и отправился на службу, решив, что в ресторан сегодня вечером он все равно обязательно пойдет.

В последние несколько месяцев Соколов действительно довольно часто бывал в ресторанах. Сам себе он объяснял это необходимостью оперативной работы с населением. Выбор был не очень большой, и он предпочитал проводить вечера в ресторане, который находился неподалеку от гостиницы, где были размещены московские артисты. Некоторые из артистов, чтобы не скучать вечерами, тоже заглядывали в этот ресторан. Посетителей обычно бывало немного. Артисты среди посетителей были заметны, они почти всегда обсуждали свои театральные дела, иногда горячились и повышали голос. Как-то Соколов, находясь в зале со своей приятельницей, обратил на них внимание. Он посчитал полезным познакомиться с артистами, понял, что в разговорах можно многое узнать о настроениях и мыслях людей искусства и прочих работников городского театра.

Соколов тут же решил приступить к реализации своей идеи. Он был в штатском, подошел к столику артистов, признался в любви к театру, сказал по секрету, что его спутница просит чаще приглашать ее в театр, но по причине занятости он не может себе этого позволить, а редкая возможность познакомиться с московскими артистами ей была бы очень приятна.

У артистов не было причины отказаться от знакомства с симпатичной парой, они пригласили их присоединиться к своей компании, отвлеклись от театральных разговоров и много внимания уделяли спутнице Соколова, а он, чтобы поддерживать разговор рассказывал о городе, который всего полгода, как стал столицей автономной республики.

Артистам тема разговора была не очень интересна, но они слушали, не забывая подливать в свои рюмки водку, заказанную их новым приятелем в честь знакомства.

С того вечера Соколов стал еще чаще посещать этот ресторан и каждый раз присоединялся к шумной компании артистов. Приходил сюда он обычно с разными барышнями иногда даже с двумя, при этом давал понять артистам, что они могут свободнее себя чувствовать с его спутницами и их повышенное внимание к барышням нисколько не повредит сложившимся у них приятельским отношениям.

Используя завоеванное таким образом расположение московских артистов, Соколов многое узнавал о городском театре, в шутливой форме ему рассказывали о слабостях и увлечениях актеров и служащих театра, он теперь очень хорошо знал, как лучше найти подход к этим людям, в случае если у него возникнет такая потребность. Кое-что он узнал и об Анне. Ничего полезного для дела, но то, что ему рассказали о ней, и натолкнуло его на размышления о несоответствии образа, который возникал из рассказов московских артистов, тому образу, который был известен ему по материалам дела двухлетней давности.

После встречи и неприятного разговора с Соколовым, Анна старалась вести себя в театре тише, скромнее и незаметнее, но это у нее не всегда получалось. Режиссер не прекращал прилюдно советоваться с ней во время репетиций, спрашивал совета и обсуждал различные постановочные моменты, особенно это касалось женских образов из классических произведений дореволюционных авторов. Какое-то время Анна избегала участия в репетициях, ссылаясь на занятость административными и хозяйственными вопросами, но вскоре махнула рукой на свои страхи и, как и прежде окунулась в репетиционную работу, которая ей чрезвычайно нравилась.

Оставаясь на вечерние спектакли, Анна присматривалась к зрительному залу, посматривала на ложу, в которой в начале лета она увидела Соколова. Ее радовало, что там он уже давно не появлялся, ей показалось, что свое внимание он переключил на другие сферы и театр его больше не занимает, но однажды в антракте, взглянув в зрительный зал, она вздрогнула, увидев Соколова в партере. Он сидел в средней части зала и непринужденно беседовал со своей спутницей, временами поглядывая по сторонам. Соколов был в штатском костюме и ничем не отличался от других зрителей мужчин, поэтому прежде Анна могла его не замечать. В антракте Соколов со своей дамой вышли из зала, когда они вернулись, Анна обратила внимание, что их сопровождают два московских актера, они шутили, смеялись, вели себя так, как будто давно знакомы и состоят в приятельских отношениях.

Зная Соколова по прежним неприятным встречам в кабинете ведомства, прежде называемого ОГПУ, Анна была уверена, что Соколов появляется в театре не из любви к искусству. Она точно знала, что он определенно что-то задумал и знакомство с москвичами совсем не случайно, он определенно использует их, они разговорчивы, любят пошутить, иногда шутки их бывают остры и неосторожны, а он, следуя инстинкту охотника, высматривает жертву, плетет паутину и выжидает удобного момента, чтобы напасть. Что это может быть? Что он задумал? Газеты все больше пишут о заговорах, вредительстве и саботаже, об активизации враждебных элементов, которые стремятся подорвать авторитет Советской власти, нанести вред производству и сельскому хозяйству. Ведомство, в котором служит Соколов, активно ищет заговорщиков. Но, причем здесь театр? Какой смысл искать заговорщиков среди работников искусства? Какой вред они могут нанести сельскому хозяйству? В любом случае нужно предупредить москвичей, попросить их быть осторожней в разговорах с этим человеком.

На следующий день, Анна заметила общительных московских актеров в театральном буфете, она попросила у буфетчицы чаю и повернулась к актерам:

— Можно к вам присесть?

Улыбчивые молодые люди закивали, один из них встал и взялся за спинку стула, приглашая Анну:

— Анна Леонидовна, здравствуйте! Видимо это место особенное многие претендовали на него, но мы с Виктором берегли его, как оказалось для вас. Так что, не зря старались. Пожалуйста, присядьте.

Анна улыбнулась в ответ:

— Спасибо. Вы очень любезны. Я видела вас вчера в зрительном зале на спектакле. Хотела спросить: как ваше впечатление?

Другой молодой человек, которого назвали Виктором, поднял брови и со значительным видом заговорил:

— Анна Леонидовна, вам, доверенному советнику режиссера, я, как уважаемый среди моих близких друзей театральный критик, ответственно могу заявить: пьеса добротная, известного автора, постановка, безусловно, талантлива, но с мелкими шероховатостями, которые непременно могут стать совсем незаметными, если режиссер последует вашим тонким и деликатным рекомендациям. Актерский состав интересен, но слишком молод для того, чтобы демонстрировать возвышенные чувства, весьма зрелые и даже мудрые мысли героев пьесы. Тем не менее, следует отметить большой интерес зрителя к работе театра, что свидетельствует о правильности выбранного курса, продуманной репертуарной политике и благодаря прекрасному театральному буфету, в котором можно полакомиться сладкими пирожками и выпить крепкого обжигающего чаю.

Тут он поклонился буфетчице.

Его приятель — Александр завершил яркое повествование своего товарища:

— Подтверждаю слова Виктора. Должен вам признаться, совсем не жалею о том, что приехал в ваш город. Работать здесь интересно, а что касается вашего театра, то я считаю, что и режиссер Иван Николаевич и добрая половина актерского состава могли бы с успехом работать в любом из значимых и популярных московских театров.

Анна переглянулась с буфетчицей, которая прислушивалась к разговору посетителей и тихо почти шепотом, чтобы та не слышала, заговорила:

— Ваша оценка работы театра очень приятна, очень хорошо, что вы посещаете наши спектакли. Кажется, вы даже делитесь впечатлениями со зрителями. Вчера я видела, как в антракте вы мило беседовали с одним из них.

Буфетчица сделала вид, что ей их разговор неинтересен, хотя стала прислушиваться с еще большим вниманием.

Александр на слова Анны согласно закивал головой:

— Да, вчера в антракте спектакля мы встретили одного нашего знакомого, его зовут Павел, мы не раз с ним ужинали в ресторане возле нашей гостиницы. Он признавался, что увлечен театром, хотя мне показалось, что это увлечение пришло к нему совсем недавно, гораздо позже, чем пристрастие к утонченной кухне. Он производит впечатление гастрономического эпикурейца.

Виктор продолжил мысль своего товарища:

— Нет ничего удивительного в том, что театр его новое увлечение, насколько нам известно, театр в вашем городе существует совсем недавно и увлечение театром ко многим горожанам пришло с его созданием, а желание вкусно поесть может возникнуть еще в детстве и обычно сохраняется на всю оставшуюся жизнь.

Александр рассмеялся:

— Как правило, это отражается на фигуре, но на нашем знакомом это пока не отразилось.

Анна без улыбки и совсем тихо заметила:

— Очевидно, ваш знакомый часто меняет предпочтения и делает это в зависимости от служебной необходимости.

Виктор удивленно посмотрел на Анну:

— Что-то не уловил смысла в том, что вы сейчас сказали. Павел упоминал, что он занимается транспортом, но причем тут его предпочтения и их перемены по служебной необходимости?

Анна печально улыбнулась:

— Да, транспортом он тоже занимается, когда там случаются происшествия.

Александр также озадаченно смотрел на Анну:

— Вы, Анна Леонидовна, как будто, лучше нас знаете Павла и, похоже, с иной стороны, чем мы.

— Да, мне пришлось с ним познакомиться. Я знаю его, как товарища Соколова, следователя и сотрудника НКВД.

Виктор откинулся на спинку стула:

— Оп-п-па, вот это поворот! Такой спокойный приятный собеседник, служащий на железной дороге, в самом деле, сотрудник НКВД? Интересно, зачем он переоделся железнодорожником?

Анна продолжала тихо, почти шепотом говорить:

— Я, кстати, впервые увидела его в штатском костюме именно в вашей компании. Раньше он бывал в театре, но исключительно в форме, а переоделся он, думаю, также по служебной необходимости.

Молодые люди замолчали и призадумались. Анна постаралась их успокоить:

— Хотя, может быть, он просто хотел, чтобы в компании служащего дороги вы чувствовали себя спокойней, думаю, вы его не сильно интересовали, его больше интересуют жители нашего города.

Александр отозвался на замечание Анны:

— Да, он рассказывал о городе. Мы много говорили о театре, он спрашивал, как на наш взгляд выстроен репертуар вашего театра, кого бы мы могли выделить из актеров, спрашивал наше мнение о режиссере и о вас. Просил рассказать о каких-нибудь забавных происшествиях. Сам шутил, рассказывал анекдоты. Анекдоты, кстати, так себе. Ах, как нехорошо, — он посмотрел на Виктора, — но мы же ничего плохого не говорили о театре, и такого, что может навредить коллегам. Надеюсь, ничего такого не могли сказать?

Виктор покачал головой:

— Как теперь вспомнить? Не всегда четко видна граница между юмором и сатирой. Что-то мне больше не хочется ужинать в уже привычной для нас компании. Пожалуй, для поддержания хорошего тонуса организма стоит выбрать другой ресторан.

Александр поддержал товарища:

— И другую кухню. Как неприятно. С нетрезвого языка могло слететь что угодно. Как бы не навредить хорошим людям.

Анна продолжала успокаивать раздосадованных приятелей:

— Может не стоит так резко менять привычки и избегать встреч с «железнодорожником»? Кто знает, что он может подумать, когда почувствует, что вы изменили к нему свое отношение? Может, стоит потерпеть его компанию, а о людях стараться говорить что-нибудь хорошее?

Виктор, подумав, согласился с Анной:

— Пожалуй, вы правы. В нашей ситуации не нужно делать резких движений, и хорошо, что скоро нам возвращаться в Москву, на этом и закончится наша дружба с «железнодорожником» Павлом.

Анна отставила чашку и обратилась к буфетчице:

— Мария, у вас очень вкусный чай. Я к вам как-нибудь зайду, вы мне покажете, как его правильно заваривать? — она встала и посмотрела на Виктора, потом на Александра, — жаль, что вам скоро уезжать, с вами интересно и приятно разговаривать и работать.

Через две недели московские актеры попрощались с саранским театром, был устроен прощальный ужин в том самом ресторане, где Виктор и Александр познакомились с товарищем Соколовым. Прощались тепло, директор и режиссеры говорили о пользе сотрудничества, но официальная часть вечера плавно перешла в дружеское общение, московские и местные актеры с удовольствием демонстрировали свои таланты: пели романсы и современные песни, танцевали. Немногочисленные случайные посетители были несказанно рады увидеть это яркое и главное бесплатное представление.

Анна очень давно не бывала на торжествах в большой компании в ресторане. Этот ресторан был много скромнее тех старых петербуржских, в которых она бывала до 17-го года. Анна помнила и большие приемы, которые проводили значительные петербуржские чиновники, с которыми в приятельских отношениях состоял ее первый муж. Такие приемы обычно проходили в их особняках, там негромко играла музыка, не мешая неспешным разговорам, мягкий свет создавал спокойную легкую атмосферу, официанты подавали дорогие вина к изысканным блюдам, мужчины шутили, вели непринужденные беседы и непременно отдавали должное заслугам хозяина дома перед отечеством.

Дамы вели светские ничего не значащие разговоры, мило улыбались, показывали свое расположение к привычному и комфортному обществу, неотъемлемой частью которого они себя считали.

Анна, тогда еще Елена, была еще очень молода и неопытна, она вышла замуж, согласившись с волей родителей, только окончив курс Смольного института и попав в общество, которое окружало ее уже немолодого мужа, была обязана принять условия, по которым существовало это общество.

Так сложилось, что ее семейная жизнь не задалась, вскоре муж заболел и умер, ей пришлось оставить общество, к которому стала привыкать, то был трудный период в ее жизни, она не смогла наладить отношения с родственниками усопшего мужа, даже всерьез подумывала о монастыре, но постепенно раны в душе стали заживать. Потом она встретила Андрея, но вскоре случилась война, а в семнадцатом году произошли два переворота, так сложилось, что в это же время они с Андреем сблизились, и она во второй раз вышла замуж.

Ее жизнь изменилась и в дальнейшем все празднования и торжества проходили для нее в небольшом кругу самых близких друзей и по большей части в скромной обстановке. Те же, когда-то шикарные рауты и торжества остались в далеком прошлом и ни в какое сравнение не шли по теплоте и душевности со скромными дружескими вечеринками в Москве.

Нахлынувшие некстати воспоминания затуманили глаза, возникшие из потаенных глубин памяти образы потерянных вероятно навсегда мужа и друзей, отвлекли Анну от общего окружающего веселья, она сидела понурив голову и мысли были далеко-далеко.

Иван Николаевич, увлеченно беседовавший с московским коллегой, заметил внезапно погрустневшую Анну, извинившись, остановил рассуждения собеседника, подошел к ней, присел рядом и осторожно проговорил:

— Аннушка, у вас такой грустный вид, что-то случилось?

Анна, поймав на себе добрый взгляд Ивана Николаевича, вернулась в обстановку шумного веселья:

— Нет-нет, все хорошо, просто вспомнилась Москва, прошлое.

— Ваше прошлое связано с Москвой, говорят, столичным жителям бывает трудно привыкнуть к тихой провинциальной жизни. Я понимаю, вы смотрите на покидающих нас московских актеров и сама собой приходит мысль: «А не вернуться ли и мне в Москву?»

Анна улыбнулась на слова Ивана Николаевича:

— О тихой провинциальной жизни я очень быстро забыла после поступления в театр, конечно, москвичи добавили красок в жизнь театра, а теперешний их отъезд, возможно, немного успокоит наше существование, но, думаю ненадолго. В головах остались мысли, идеи, возникшие во время совместной работы, и все это потребует срочной реализации.

Иван Николаевич прищурился, услышав последние слова Анны:

— Я все чаще подумываю, а не пора ли дать вам возможность немного поработать самостоятельно? — он взглянул на Анну, она удивленно подняла на него глаза, но Иван Николаевич не дал возможности ей ответить, поклонился и отправился на свое место в компанию к своему прежнему собеседнику.

Анна не успела подумать о том, что только что услышала от Ивана Николаевича, к ней подошел Александр — один из двух московских актеров, с которыми она, совсем недавно за чашкой чая, говорила о доверчивости в разговорах со случайными ресторанными знакомыми, он попросил разрешения присесть возле нее. Анна кивнула и указала на только что освободившийся стул:

— Ну, вот и закончились ваши гастроли в этом городе, возвращаетесь в Москву, в привычную обстановку, — Анна вопросительно посмотрела на Александра, — будете вспоминать Саранск, или сразу выбросите из головы это незначительное приключение?

— Что вы, Анна Леонидовна, это были два ярких месяца моей жизни, но уезжать и грустно и радостно. Радостно, потому что соскучился по дому и по Москве. Не люблю надолго уезжать из города, тянет обратно. Грустно, потому что жаль расставаться с вашим театром, с интересным молодым составом актеров, с вами.

Зазвучала музыка, Александр поднялся со своего места:

— Позвольте пригласить вас на вальс.

Анна подала ему руку и через мгновение они закружились в танце. Александр оказался достойным партнером, с ним было легко, он ее чувствовал и вел так, как ей было свободно и удобно, но это удовольствие продолжалось недолго, музыка закончилась. Было жаль, хотелось проплыть еще несколько кругов по залу. Они остановились, Александр, провожая ее на место, заметил:

— Вы, Анна Леонидовна, прекрасно танцуете, очень хочется полюбопытствовать, где так учат танцевать? Меня в театральной школе тоже учили, казалось, научили, но до вашего умения мне очень далеко. Скажу честно, я боялся вас потерять в танце, едва успевал следить за вашим движением.

— Напрасно на себя наговариваете. Вы, очень достойный партнер, а что касается танца? Меня учили еще до той, прошлой большой войны, — Анна перешла на шепот, — почему-то теперь многому учат по-другому.

Александр на слова Анны улыбнулся, но улыбка быстро сошла с его лица:

— Кажется, появился один наш общий знакомый, — Александр заметил в глубине зала «железнодорожника» Соколова, — и он очень внимательно наблюдает за нами.

Анна повела глазами в ту сторону, куда смотрел Александр, она взяла его за руку:

— Не оставляйте меня, посидите со мной немного, — Анна еще раз незаметно посмотрела на Соколова, — он так смотрит, кажется, хочет подойти. Он часто задает неприятные вопросы, мне бы не хотелось с ним сейчас разговаривать.

Александр улыбнулся:

— Как хорошо все складывается, приятно быть вашей защитой, хотя бы от неприятных вопросов. Правда, думаю, при своем положении он всегда сможет найти способ поговорить с вами и задать любые, волнующие его вопросы.

— Да-да, конечно, он это может, но только не сегодня. Хочется, чтобы осталось хорошее впечатление от этого приятного вечера. У меня к вам еще одна просьба. Отвлеките его чем-нибудь, чтобы я смогла незаметно исчезнуть.

— Исчезнуть? Жаль. Без вас здесь все потускнеет, пропадет шарм, и мужчины напьются. Было бы много лучше, если бы этот «железнодорожник» внезапно исчез и перестал вас беспокоить, но боюсь, такое волшебство мне не под силу. Ладно, пойду, расскажу ему пару анекдотов. Думаю, его это заинтересует, мы говорили вам, он большой любитель их слушать и рассказывать.

Александр поклонился Анне и направился к своему прежнему месту, где он с начала вечера выпивал с приятелями по актерскому цеху, но по пути, как бы невзначай увидел Соколова, как бы обрадовался и направился к нему. Они тепло поприветствовали друг друга, и Александр увлек Соколова к окну, подальше от Анны.

Анна, подождав пару минут, незаметно вышла из зала и поспешила домой. Было еще не очень поздно, и она надеялась застать за вечерними играми Гришу и Анастасию Георгиевну.

Глава VII. Ночное происшествие. Неужели это позади и теперь можно свободно дышать?

На следующий день Анна, как всегда пришла в театр к десяти часам, но в вестибюле и в фойе стояла непривычная тишина, она прошла за кулисы, и там не было никого из актеров. Анна подумала, что вчерашний прощальный ужин слишком затянулся и актерам дали время привести себя в порядок к вечернему спектаклю. Она решила пройти в приемную директора и узнать у Светланы, как завершился праздник. Подходя к приемной, Анна не услышала обычного постукивания клавиш пишущей машинки, подумала, неужели Светланы тоже нет, но приоткрыв дверь, увидела ее стоящей у открытого окна с папиросой в руке.

— Доброе утро! — Анна подошла, ее удивило, что Светлана не повернулась на ее приветствие, а продолжала молча смотреть куда-то вдаль, — все в порядке? Ты стала курить на рабочем месте, произошло что-то необычное?

Светлана затушила папиросу и повернулась к Анне:

— Произошло. Вчера, возле ресторана убили человека.

— Ужас какой, — Анна с беспокойством смотрела на Светлану, — убили человека? Кого убили? Как это произошло? Где все наши?

— Как произошло? Не знаю. Видимо перед закрытием. С улицы был слышен крик, вызвали милицию. Мы все еще сидели в зале. Убитого нашли те посетители, что выходили раньше. Приехали милиционеры, всех кто был в зале, переписали и стали опрашивать. Меня отпустили около двенадцати. Когда все это закончилось, не могу сказать.

Послышались шаги в коридоре, открылась дверь. На пороге появился режиссер:

— Доброе утро, сударыни, — он вопросительно посмотрел на Светлану, — директор у себя?

— Да, пожалуйста, проходите, Иван Николаевич, директор вас ждет.

Иван Николаевич поклонился Анне и прошел в кабинет директора. Анна, проводив его взглядом, обратилась к Светлане:

— Москвичи утром должны были уехать. Не знаешь, уехали или их задержали?

Светлана пожала плечами:

— Не знаю, — она подошла к двери кабинета, постучалась, приоткрыла ее и обратилась к тем, кто находился за дверью, — может быть чаю?

Анна не услышала ответа.

Светлана прикрыла дверь, прошла на свое место и начала перебирать бумаги.

Чуть постояв, Анна вышла из приемной, понимая, что теперь не лучшее время для разговоров, видимо ночная беседа со следователями оказалась первым опытом общения Светланы с сотрудниками НКВД, и этот опыт оставил незабываемый след в ее душе и голове.

Вопреки ожиданиям все участники прощального вечера из числа актеров театра к одиннадцати часам собрались в зрительном зале, Анне даже удалось переговорить с одним из молодых актеров, который ранним утром успел побывать на вокзале и еще раз попрощаться с московскими артистами. Он не заметил, чтобы кто-то опоздал на поезд, все были в сборе, а задумчивость некоторых из них легко объяснялась бурным прощанием с труппой дружественного театра и грустью расставания с гостеприимным городом Саранском. О произошедшем убийстве вспоминали неохотно и как о неприятном инциденте, испортившем впечатление от приятно проведенного вечера, поскольку некоторым из участников прощания пришлось отвечать на вопросы следователей до трех часов ночи.

Репетиция началась с опозданием, первые картины нового спектакля не складывались, как этого требовал режиссер, кто-то запаздывал с репликами или вступал не в свое время, кому-то не давался текст, мешала некоторая задумчивость и даже рассеянность.

Иван Николаевич нервничал, воздевал руки к небу, возмущался и обращался к помощи Анны, прося ее активней участвовать в действии, подсказывать и управлять актерами за кулисами.

И все же творческий процесс первым привел в норму Ивана Николаевича, очень скоро за ним последовали и остальные участники репетиции, сумели сосредоточиться, и работа пошла более-менее гладко.

К началу вечернего спектакля уже никто не вспоминал о прощальном вечере и завершившем его инциденте.

Анна не осталась на спектакль, отпросилась у режиссера уйти пораньше, она обещала Грише и Анастасии Георгиевне вместе с ними навестить Черняйкиных. В окрестных домах было совсем не много детей, были дети много старше или совсем малыши и Грише на прогулках играть было не с кем, так что почти все свое время он проводил в обществе Анастасии Георгиевны. Это, конечно, способствовало его развитию, но общения со сверстниками ему явно не хватало. Редкие посещения Черняйкиных были для него большой радостью. Младшие Черняйкины тоже всегда радовались встречам с Гришей. Он им понравился уже с первого дня знакомства.

Анна, выйдя из театра, сразу увидела поджидавших ее Гришу и Анастасию Георгиевну. Они сидели на скамье неподалеку от входа, Анастасия Георгиевна держала Гришу за руку.

— Вот и мама, — Анастасия Георгиевна отпустила руку Гриши, он подбежал к Анне и Анастасия Георгиевна улыбаясь, воскликнула, — не мог дождаться тебя дома, так ему хочется побыстрей увидеть Ларису и Сенечку.

— Ну, что ж, давайте поторопимся, как бы дождь не начался, — Анна взяла под руку Анастасию Георгиевну, за другую руку ухватился Гриша, и они устремились к дому Черняйкиных.

Там их поджидали. Евдокия Петровна испекла пирог с вишней, его запах неуклонно притягивал младших Черняйкиных, их отвлекло от непреодолимого желания его попробовать только появление Гриши. Они побежали его встретить и поздороваться, но вскоре вернулись уже втроем, и теперь Лариса и Сенечка сходились уже на том, что нельзя не дать Грише попробовать хотя бы маленький кусочек пирога.

Под их нажимом Евдокия Петровна сдалась и всем троим досталось по хорошему куску. Дети были счастливы и отправились в детскую, до ужина надо было успеть показать Грише новые игрушки, которые в свободные вечера резал из дерева их отец.

Избавившись от настойчивых внуков, даже путем своего маленького поражения, Евдокия Петровна усадила за стол Анну и Анастасию Георгиевну. От чая они отказались, сказав, что приберегут место для пирога, который, как они понимают, будет подан после ужина, а ужин, как принято в этом доме, будет обилен и необычайно вкусен.

Евдокия Петровна грустно покачала головой:

— Что такое обилен и вкусен — это мы с вами можем представить по нашей памяти, а вот эти дети, — она со вздохом указала на детскую, — им это неведомо, и когда им удастся вкусно пожить? Кто на это даст ответ?

Между тем из комнаты, где играли дети, доносились громкие возгласы и смех. Дети принимали действительность такой, какой ее видели, другой они не знали и потому внимания любящих родителей, игр и забав со сверстниками, вдобавок к этому нескольких конфет к празднику и иногда пирога с вишней, было вполне достаточно, чтобы жизнь показалась приятной, радостной и даже счастливой.

Совсем скоро появились Варвара и Василий, и уже больше не было причин откладывать начало ужина. Ужин с участием гостей в этом доме всегда становился праздником. Евдокия Петровна и Варя даже в самые скудные времена все равно находили, чем удивить гостей, в ход могли пойти самые простые продукты, но умение и большое желание хозяек доставить кулинарное удовольствие своим близким и гостям, неизменно имело успех. Евдокия Петровна обладала еще одним привлекательным качеством, она могла увлечь беседой даже совсем неразговорчивого человека, она чувствовала людей. Когда человек был ей приятен, от нее к нему шла добрая энергия, и это всегда заканчивалось взаимным расположением.

Анна была удивлена, как быстро сошлись Евдокия Петровна и Анастасия Георгиевна, ей казалось, что эти две женщины находятся на разных краях вселенной. С одной стороны Евдокия Петровна — простая провинциальная женщина с крестьянским прошлым, всю жизнь занимающаяся домашним хозяйством, вероятно едва умеющая читать и с другой стороны Анастасия Георгиевна, городская, может быть даже в прошлом столичная жительница, высокообразованная театралка. Анна побаивалась их знакомить, сомневалась, примут ли они друг друга. Но, слава богу, ее опасения оказались напрасными, с первой встречи они подружились, и сразу же стали называть друг друга просто по имени, как старинные подруги.

Ужин завершился уничтожением пирога с вишней. За столом царило благодушное настроение, Евдокия Петровна делилась городскими сплетнями, после того, как дети убежали из-за стола, Анастасия Георгиевна спросила у Вари:

— Варюша, милая, я не ошибаюсь? Ларисе, кажется, этой осенью идти в школу?

— Да, осенью. Нужно бы ей платьице и ботиночки приготовить.

Анастасия Георгиевна улыбнулась:

— О платьице я позабочусь, а вот скажи: знает ли она буквы, счет?

— Я думаю, там и научат, и буквам и счету.

— Смотрите, а я вот думаю, что лучше бы подготовиться. Не у всех все сразу получается, в школе и так столько необычного, новые требования, а если не получается — это все лишние переживания. Зачем они девочке?

Евдокия Петровна пришла на выручку дочери:

— Ты, конечно, права Настя, но Варя и Вася работают, приходят домой вымотанные, а мне эту науку не одолеть. Даст бог, все как-то устроится и девочка наша не пропадет.

Анастасия Георгиевна, покачав головой, продолжала смотреть на Варю:

— Конечно, не пропадет, но давайте-ка мы с вами поступим так. Ты, Варя, завтра сможешь прийти к нам с детьми?

— Смогу, но только вечером, после дежурства.

— Очень хорошо. Мы с Ларисы снимем мерку, а потом попробуем позаниматься. Попросим Гришу почитать, и после вместе с Ларисой и Сенечкой начнем осваивать Азбуку.

Анастасия Георгиевна продолжала рассуждать о пользе подготовки детей к школе, при этом Евдокия Петровна слушала ее несколько скептически, а Варя внимательно и с интересом. Поскольку Анастасия Георгиевна и хозяйки дома были увлечены беседой, Анна, понимая, что вопрос раннего развития детей будет положительно решен без ее помощи, встала из-за стола и подсела к Василию, который одиноко устроился на диване в другом конце комнаты. Ее удивляло то, что в этот вечер он вел себя необычно, как будто был не в своей тарелке, был задумчив, молчалив, и ей хотелось отвлечь его от невеселых мыслей. Кстати, у нее был еще один повод поговорить с Василием, он мог знать подробности ночного происшествия у ресторана, в котором труппа театра прощалась с москвичами.

В течение дня Анна несколько раз слышала разговоры о происшествии, но в театре о нем никто толком ничего сказать не мог. Анна, как можно деликатней постаралась вывести Василия из несвойственного ему состояния:

— А как вы, Василий, относитесь к подготовке детей к школе?

— Странный вопрос, — Василий попробовал улыбнуться, — конечно, это было бы хорошо. В наше время не все могли мечтать о школе, а теперь — пожалуйста. Поступи я в их возрасте в школу, может, и я не был бы простым участковым.

— Что за мысли? — Анна почувствовала, что ей будет непросто развеселить своего собеседника, — вас уважают, с вами советуются, от вас ждут помощи. Мне казалось, что вы с душой и сердцем выполняете свою работу, и жители вашего участка с благодарностью относятся к вам и вашим усилиям. Подумайте, сколько несчастных людей томятся на работе, с тоской выполняют свои обязанности, с нетерпением ожидая окончания рабочего дня. Неизвестно, как бы вы себя чувствовали на другой работе.

Этой длинной тирадой Анна все же смогла расшевелить собеседника, Василий, уже не хмурясь, ответил:

— Да, что-то я расклеился. Возможно, это из-за гибели нашего сотрудника.

Анна искренне удивилась:

— Как, еще кто-то погиб? Я сегодня узнала, что вчера вечером убили человека у ресторана, возле гостиницы на Советской. Значит сегодня кто-то еще погиб?

— Да-нет, похоже, мы говорим об одном и том же человеке. Вы его очень хорошо знали — это следователь Соколов.

Анна побледнела, для нее это известие стало крайне неожиданным:

— Господи. Павел Афанасьевич. Кто бы мог подумать? Не скажу, что я была рада знакомству с ним, но гибели ему никогда бы не пожелала. Жаль, очень жаль.

Василий покивал головой:

— Понимаю. Вы познакомились в крайне неприятных для вас обстоятельствах. Такая работа у следователей НКВД: задавать вопросы, подозревать и добиваться правды. В том деле о пожаре пострадали вы, Гриша, погиб ваш муж, было еще много пострадавших. Там преступником оказалась стихия, но чаще следователям приходится сталкиваться с делами, в которых преступниками становятся люди, и чтобы доказать их вину приходится проявлять настойчивость, силу и жесткость. Работа у сотрудников НКВД нелегкая и опасная, и видите, их убивают, а мы сидим с вами здесь спокойно разговариваем, наш вечер наполнен теплом, уютом и детским смехом, мы говорим о будущем, но приходится думать и о настоящем и об опасности и даже о гибели своих товарищей. Вокруг нас все еще ходят воры и бандиты, недобитые враги и вредители, и среди них есть убийцы.

Анна вздохнула:

— Что поделать? Мы пережили не одну войну, столько людей потеряли, а это безумие все продолжается. Скажите, как погиб следователь Соколов? В него стреляли?

— Я всех подробностей не знаю, о том, что он убит, узнал только утром. Мне передали, что он заколот заточкой и вероятней всего это месть кого-то из бывших заключенных, вероятно, бывших его подследственных.

— Заточкой? Что это? Впрочем, не важно, как и чем он убит, важно, что человека больше нет.

Василий не мог согласиться со словами Анны и уже более уверенным тоном заговорил:

— Чем убит как раз очень важно. Заточка — это колющее орудие, заключенные в лагерях делают их из инструмента или даже просто из куска металла и нередко пользуются ими, как средством нападения или защиты.

Анна пожала плечами:

— Но это в лагере, а здесь-то?

— Может это послание для других следователей. Чтобы знали, что у тех, кто передал это послание, тоже есть сила и память, даже через много лет. Последнее время Павел Афанасиевич уголовкой не занимался, но прежде с ворами и убийцами был очень крут, не щадил.

— Не понимаю, зачем убийце так рисковать? Таким посланием он сразу резко снижает круг подозреваемых и его так легче найти.

Василий впервые за вечер улыбнулся:

— Да, круг подозреваемых сразу резко сузился, всех ваших артистов очень быстро отпустили, а убийца не очень-то и рисковал, орудия убийства на месте преступления не оказалось, да и никаких следов он не оставил. Так что следователям по этому делу придется очень потрудиться.

Но, тут, кажется, Анастасия Георгиевна, Евдокия Петровна и Варя пришли к согласию о важности подготовки детей к школе, и Анастасия Георгиевна обернулась к Анне:

— Аннушка, милая, кажется, хозяева от нас устали, да и дети заигрались. Может нам пора уже отправляться домой?

— Да, пора, — Анна кивнула Василию, обозначая тем самым окончание их разговора, — пожалуй, настало время поблагодарить хозяев и отправляться восвояси.

Прощаться пришлось долго, дети не хотели расставаться, да и хозяева не хотели отпускать гостей.

Этой ночью Анна долго не могла заснуть. В голове бродили противоречивые мысли. Было ли ей жаль Соколова, она не знала. Пожалуй, все-таки она испытывала сожаление, поскольку смерть всегда вызывает сочувствие. Этот человек был случайным в ее жизни, обстоятельства распорядились так, что пришлось с ним познакомиться, хотя она предпочла бы вообще никогда с ним не встречаться. События той ночи, которая и явилась причиной их знакомства, резко изменили ее жизнь и навсегда останутся в ее памяти. Той ночью было неспокойно, не спалось, так же как и сейчас в голове роились мысли, да еще за окном теплушки был сильный ветер, было слышно, как где-то стучат ставни, затем случился пожар. Она могла погибнуть, пришлось спасаться, и она спасалась, как могла, бежала, не думая ни о чем, главное подальше от этого огненного ада. Она случайно наткнулась на женщину и ребенка, надышавшихся дыму и близких к потере сознания, женщину спасти не удалось, не хватило сил, но ребенка она все же вынесла из огня. Теперь он с ней — ее Гриша. Она не смогла признаться следователю, что он не ее ребенок и, что она беглая поселянка, объявленная женой врага революции. Тем следователем и был Соколов, он вел дело о пожаре. От него зависело ее будущее и будущее Гриши. Насколько внимательно и аккуратно он вел это дело и как отнесся к проверке собранных им данных о личности Анны Голосовой, теперь значения не имеет, дело закрыто, и она получила новый паспорт, где рядом с ее фотографией стояло имя — Анна Голосова. Ей бы следовало быть Соколову благодарной, его недостаточная скрупулезность в сопоставлении фактов, свидетельств и документов позволили ей стать матерью и остаться на свободе, хотя простое медицинское освидетельствование или получение по запросу фотографии реальной Анны Голосовой или пропавшей беглянки Елены Вершининой моментально разрушили бы принятую следствием версию. Гриша оказался бы в детском доме, а Анна обернулась бы вновь Еленой и в лучшем случае отправилась бы на поселение.

Однако чувства благодарности к Соколову она не испытывала. Более того во время следствия он ей изрядно досаждал, и еще, он носил форму военного образца, очень похожую на ту, что носили люди с Лубянки, которые сломали ее жизнь: сначала отобрали у нее мужа, а затем и ее саму лишили надежды на будущее. То, что Соколов служил в ведомстве, которое сломало ей жизнь, автоматически зачисляло его в категорию людей, к которым она не могла испытывать никаких чувств, кроме неприязни. Анна была почти уверена, что Соколов стремился привлечь ее женское внимание, но выбранный им метод только дополнительно отталкивал ее, это было слишком похоже на шантаж. При последних встречах он неоднократно намекал, что готов вернуться к уже закрытому делу. Он говорил, что характеристики и оценки ее личности, полученные от ее коллег по работе в театре, родили в его голове сомнения, что она та самая простая домохозяйка, за которую себя выдает.

Услышав тогда эти слова, Анна не на шутку взволновалась, но теперь, трезво оценивая события, она понимала, что если Соколов стремился к достижению ее личного расположения, то возвращаться к ранее закрытому делу, ему было мало резону. Он, конечно, понимал, что убедиться в том справедливо ли Анна носит фамилию, указанную в ее паспорте, не очень трудно, для этого нужно просто сделать запрос в Москву, чтобы оттуда прислали дело на пропавшую поселянку. По фотографии в деле не сложно было бы установить действительно ли она Анна Голосова и тогда, убедившись, кем на самом деле она является, он в любом случае не добился бы ее расположения. Убедившись, что она беглянка, ее тут же необходимо было бы взять под стражу, а получив подтверждение, что Анна — это Анна, ее уже нечем будет шантажировать.

Соколов мог бы пойти на такой шаг, только чтобы отомстить ей за ее пренебрежение к его достоинствам, авторитету и положению в городе. Но, он был весьма прагматичен и скорее всего, отправлять запрос в Москву в планы Соколова совсем не входило, к тому же следовало представить аргументы для возобновления дела. Представив, как аргументы свои сомнения, он показал бы недостатки в проведении прошлого следствия, и это могло иметь неприятные последствия для развития его дальнейшей карьеры.

Рассуждая, таким образом, Анна успокоилась, решив, что возможностей открыть ее тайну было совсем немного и главное, что человек, проявляющий интерес к раскрытию этой тайны, навсегда исчез из ее жизни.

Подумав так, она задремала, но за окном уже рождалось утро. Для сна оставалось совсем немного времени, и скоро нужно будет подниматься, и отправляться в театр, но сон одолел, она провалилась и, кажется, очень давно не спала так безмятежно.

Было уже семь, давно заведенный режим мог пойти насмарку, поэтому Анастасия Георгиевна подошла, легонько постучалась и приоткрыла дверь:

— Доброе Утро, Аннушка!

Анна открыла глаза, потянулась, кивнула Анастасии Георгиевне, та прикрыла дверь, и было слышно, как она зашуршала на кухню. Анна подумала, что можно полежать еще пару минут, но почувствовала, что проваливается, сделала усилие, стряхнула сон и отправилась умываться.

Анастасия Георгиевна уже ждала ее со свежесваренным кофе:

— Что-то ты грустна сегодня. Не выспалась? Мне тоже после вчерашнего ужина было тяжеловато. Евдокия Петровна мастерица на славу. Мне подумалось, что к ним лучше ходить на обед.

Анна улыбнулась:

— Боюсь, это нам не поможет. После ее обеда мы можем захотеть отказаться и от ужина и от завтрака.

— Но, надеюсь, сегодня ты от завтрака не откажешься?

— Сегодня не откажусь, и должна признаться заснула очень не сразу. Думы одолевали, а их так просто не прогонишь.

Анастасия Георгиевна сочувственно посмотрела на Анну:

— Да, я стала замечать, тебя что-то беспокоит. Не поделишься? Бывает, расскажешь о своей боли и полегче становится.

Анна благодарно улыбнулась:

— Не беспокойтесь. Ничего, что требует вашего совета, не случилось. Просто нужно было все расставить по своим местам.

— Надеюсь, тебе это удалось.

Анна кивнула, и Анастасия Георгиевна деликатно перевела разговор на другую тему:

— Ты не забыла? Мы вчера договорились с Варварой о том, что она вечером приведет к нам детей. Надо бы не ударить в грязь лицом и приготовить к ужину что-нибудь необычное. Только сижу, думаю и ничего придумать не могу. Я ведь не такая мастерица, как Евдокия Петровна и моей фантазии не хватит, чтобы из воздуха, картошки и добрых намерений приготовить какое-нибудь необычное блюдо.

Анна поспешила успокоить Анастасию Георгиевну:

— Я поговорю с нашей буфетчицей Марией, она говорила, что ее матушка печет вкусные пирожки.

— Вот это было бы замечательно. Чай с пирогами — это хорошее решение. Ты сможешь меня известить и успокоить, если Мария согласится?

— Я прибегу в обед и все вам скажу.

— Ну, тогда пьем кофе с удовольствием, и завтракаем.

Они выпили кофе, позавтракали, Анна погуляла с Гришей и со спокойной душой отправилась в театр.

По дороге встретила актера Коржикова, увидев ее, он расплылся в улыбке:

— Здравствуйте, Анна Леонидовна! Очень рад вас встретить! Значит, для меня сегодня будет благоприятный день.

Анна улыбнулась на такое приветствие, но при этом удивленно пожала плечами:

— Что за фантазии, Коржиков? Из чего вы делаете такие далеко идущие выводы?

— Опыт, Анна Леонидовна, опыт и наблюдения. Я заметил, что когда вы помогли мне восстановить утраченный текст роли, вы тогда служили еще в приемной, после этого меня стал больше замечать наш режиссер. Вскоре после этого он впервые поставил меня в первый состав.

Анна рассмеялась:

— Вы и вправду большой фантазер. Спасибо. Рассмешили и подняли мне настроение. Пожалуй, стоит еще раз о вас позаботиться. Предложу-ка я Ивану Николаевичу посмотреть вас в какой-нибудь комедийной роли.

Коржиков составил себе грустное лицо:

— Теперь точно вижу. Гамлета мне не сыграть.

Они вместе рассмеялись и в добродушном расположении прошли в двери театра.

Анна, чтобы не забыть обещание Анастасии Георгиевне сразу же отправилась в буфет. Мария протирала и расставляла чашки, увидев Анну, она приветливо улыбнулась:

— Вот, Анна Леонидовна, уехали москвичи, теперь мне приходится скучать до вечера, пока зрители не соберутся. С ними было веселей, то один забредет чаю попросит, то целой компанией, так день и пробежит. Правда, говорят, что они к нам опять приедут?

— Желание, как будто есть, а там, как их начальство решит.

Мария закивала головой:

— Хорошо бы решило. Вон как. У нас с ними, как будто тоже все на лад пошло, — она осеклась, смущенно посмотрела на Анну, — заболталась я. Может вам чаю?

— Нет, спасибо, за чаем я к вам попозже зайду, — Анна перевела взгляд на стенные часы, — сейчас репетиция начнется.

Мария не переставала улыбаться:

— А вот, москвичи обязательно просили чаю перед репетицией.

Анна улыбнулась в ответ:

— Я примерно представляю, о ком вы говорите, но у меня к вам вопрос и возможно просьба.

Мария склонилась над прилавком:

— Спрашивайте, постараюсь все сделать, буду рада вам помочь.

— Вы как-то говорили, что ваша матушка готовит вкусные пирожки, можете попросить ее приготовить немного пирожков для меня?

Мария охнула:

— Ой! Я думала вы про то происшествие, что было два дня назад. Ко мне подходил тут один, спрашивал, не слышала ли я каких разговоров, споров, угроз, показывал фото погибшего следователя. Я сказала, что ничего не слышала и ничего не знаю.

— Вы, наверное, запомнили мой разговор с москвичами, здесь в буфете? Не переживайте. К происшествию он никакого отношения не имеет. Я тогда просто хотела предупредить общительных молодых людей, чтобы они не слишком доверяли случайным знакомым, особенно тем, с кем познакомились в ресторане. Они ребята хорошие, зла никому не причинят. Так что, если снова будут спрашивать, скрывать ничего не надо.

— Ой! И, слава богу. Так хочется про людей только хорошее думать, — Мария спохватилась, — вы торопитесь, а я все про другое. Вам какие пирожки и сколько, и к какому времени?

— Сегодня к вечеру. Нас будет трое взрослых и трое детей.

Мария вновь заулыбалась:

— Сделаем. Ну, а чаю то зайдете попить?

— Конечно, вот обед настанет?

Анна поспешила в зрительный зал, поскольку репетиция уже началась. Пока шла по коридорам театра подумалось: Соколова нет, а дело его живет.

Вечером, когда она вернулась домой, все, что было намечено на вечер, уже состоялось. Анастасия Георгиевна и Варя сидели на кухне, а дети играли в комнате Анны и Гриши. Анна выложила на кухонный стол большой куль с пирогами и по квартире сразу же начал распространяться приятный аромат. Почти сразу в соседей комнате возникла тишина, затем скрипнула дверь и на пороге кухни образовались три заинтересованные детские личика.

Анастасия Георгиевна убрала со стола книжку и тетради и пригласила детей:

— Проходите, рассаживайтесь, — и уже обращаясь к Варе и Анне, заключила:

— Сами пришли. Это, видите ли, не какой-то скучный ужин — это сладкие пирожки, и приглашать их попробовать никого не приходится.

Анна решила заступиться за детей:

— Может хорошо поработали, проголодались? — и спросила у Ларисы, — как позанимались? Понравилось или трудно?

Лариса потупилась и пожала плечами, за нее ответила Варя:

— Трудновато поначалу, но мы будем стараться. В школу совсем скоро, нам бы пораньше начать.

Анастасия Георгиевна, разливая чай спокойно заключила:

— Ничего. Совсем не поздно. К началу занятий мы успеем все буквы запомнить. Стихи будем учить и с Варварой мы договорились, что счет она возьмет на себя.

Анна рассмеялась:

— А мне тогда придется взять на себя снабжение пирогами.

Дети поняли ее слова, как разрешение начать трапезу и потянулись к пирогам.

Варя была очень довольна прошедшими занятиями, она рассказала, что чуть не заплакала, когда услышала, как Гриша читает строки из сказки Пушкина.

Анна заинтересовалась:

— А это случайно не «Сказка о попе и о работнике его Балде»?

Варя посмотрела на нее широко открытыми глазами:

— Да, кажется, эта.

Анна рассмеялась:

— Да это его любимая сказка, он знает ее наизусть, еще с трех лет.

Она подозвала к себе Гришу:

— Ну-ка хитрец, иди сюда. Будем читать по-настоящему, — Анна взяла Азбуку, открыла ее на одной из последних страниц, — вот это и почитаем.

Гриша старательно, почти без ошибок прочитал небольшой рассказ о девочке, гуляющей по цветочной поляне и составляющей букет для своей бабушки.

Лариса вздохнула, когда он закончил читать.

В остальном вечер прошел со смехом, шутками и улыбками. Всем понравилось, как прошли первые занятия. В таком же настроении прошли еще несколько. Лариса почувствовала уверенность, у нее возникло желание учиться и, с еще совсем небольшим запасом знаний в сентябре она готова была сесть за парту.

Эти занятия очень сблизили Черняйкиных и Анастасию Георгиевну. Анну с Гришей она уже давно считала своей семьей, а тут еще появились дополнительные внуки — Лариса и Сенечка, она забыла о своих прежних расстройствах и разочарованиях и теперь испытывала настоящее счастье.

Для Анны последний месяц также был окрашен в благоприятные цвета, работа в театре и беспокойные вечера дома, ведь Лариса и Сенечка только совсем уже вечером покидали Анастасию Георгиевну, очень кстати отвлекали ее от грустных мыслей, о событиях произошедших, казалось, уже совсем давно.

Время летело быстро и почти незаметно, Анастасия Георгиевна, дети, а вместе с ними Анна и все Черняйкины вдруг обнаружили, что сентябрь наступит уже завтра и многое изменится. Лариса сделает первый шаг к взрослой жизни и для всех, кто в последние недели проявлял особую заботу о ней, этот день станет таким же важным и ответственным.

Анастасия Георгиевна испытывала волнение перед завтрашним событием, она приготовила платье, которое сшила, но еще не показывала Ларисе. Она с самого утра ждала, когда придут младшие Черняйкины и подумала, что сегодня не стоит проводить занятия, она решила просто погулять с детьми, поговорить об их будущей взрослой жизни.

Ей нравилось с ними разговаривать, они задавали много вопросов, она отвечала, рассказывала запомнившиеся истории из своего детства, читала стихи. После прогулки, а лучше совсем вечером, когда придут Анна и Варвара она подарит Ларисе платье, ей очень хотелось, чтобы оно всем понравилось и, чтобы Лариса носила его с удовольствием.

Анна пришла домой позже всех. Варвара, Василий и даже Евдокия Петровна, которая в самый последний момент решила, что ей тоже важно в этот вечер быть вместе со своими родными и друзьями, терпеливо ждали, когда, наконец, все соберутся. Анастасия Георгиевна усадила их на кухне, а сама с детьми закрылась в своей комнате.

Анна, войдя в квартиру, удивилась тишине, от которой за последний месяц отвыкла. Она громко позвала:

— Меня кто-нибудь встретит? А-у-у! Есть кто дома?

Первым отозвался Василий, он принял у Анны сумки:

— Большие, но, слава богу, не тяжелые, а пахнет как вкусно!

Анна вздохнула с облегчением:

— Там пирожки с черникой и с грибами. Я из-за них и задержалась.

На пороге прихожей появились Евдокия Петровна и Варя. Евдокия Петровна всплеснула руками:

— Ну, наконец-то, заждались мы тебя. Настя велела сидеть на кухне тебя ждать, а сама с детьми заперлась в комнате. Мы уж заскучали.

— Ничего, сейчас мы их оттуда выманим. Вот этим, — она указала на сумки с пирожками, — они долго там не продержатся.

Варя поинтересовалась:

— А что они там делают?

Анна улыбнулась:

— Это их секрет. Они готовились к сегодняшнему дню, и пока вы меня ждали, воспользовались возможностью, чтобы еще немного порепетировать.

Скрипнула дверь и из комнаты Анастасии Георгиевны вышли Гриша и Сенечка. Анна прижала к себе Гришу и подмигнула Сенечке:

— Привет, мальчики! Мы как раз ждали, что вы придете нам на помощь. Ведите всех на кухню, будем накрывать на стол. Помните, какой сегодня день?

Сенечка громко ответил:

— Сегодня Лариса прощается с беспечным детством. Завтра в школу.

Все взрослые рассмеялись, а Василий недоуменно посмотрел на Сенечку:

— Ты говоришь, прям как большой: «Прощается с беспечным детством», я б, так не смог сказать, где ж ты таких слов то набрался?

Сенечка смущенно улыбался, ему на помощь пришла Евдокия Петровна:

— Пока ты следишь за порядком на своем участке, твои дети уму-разуму учатся, спасибо Настюшке.

Василий на это ничего не сказал, только улыбнулся и потрепал сына по головке.

Пока выкладывали на блюда пироги, расставляли чашки, тарелки, в дверях появилась Лариса и за ее спиной Анастасия Георгиевна, они молча наблюдали за происходящим, пока их не заметил Гриша. Гриша замер на мгновение, а затем воскликнул:

— Царевна!

Евдокия Петровна всплеснула руками и опустилась на стул:

— Девочка моя! Красавица! Подойди ко мне, дай я тебя обниму, расцелую.

Но подойти к ней Ларисе не дали. Варя, Анна и мальчики, они обступили ее, восклицали и разглядывали. Варя обняла Ларису и заплакала.

Лариса в этом платье была действительно хороша и казалась старше своих восьми лет, почти девушка. Она была похожа на гимназистку из раньшего времени. Анастасия Георгиевна, когда размышляла о том, как должна выглядеть девочка в школьном платье, готовила выкройку и шила платье, вспоминала свои детство и юность, и эти воспоминания получили отражение в том, что у нее в итоге получилось.

Анастасии Георгиевне было приятно наблюдать, какое впечатление произвела Лариса в новом платье: смущение и радость самой Ларисы, неподдельное восхищение мальчиков и слезы Вари, но тут закипел чайник, на нем запрыгала крышка, он стал брызгаться кипятком.

— Прошу всех к столу, — Анастасия Георгиевна подхватила горячий чайник, — осторожно, у меня кипяток. Аннушка, помогай.

Событие с кипящим чайником переключило внимание всех на стол, чай и пироги, Анастасия Георгиевна и Анна разливали чай, а вся компания терпеливо ждала каждый свою чашку. Возникшую тишину прервал Василий:

— Не думал, что сегодняшний вечер станет таким важным для меня. Что особенного? Дети подрастают, идут в школу. Вырастут — пойдут работать. Обычная жизнь, и вдруг сегодня слышу от семилетнего сына: «Лариса прощается с беспечным детством». Потом выходит Лариса в новом красивом платье, а Гриша, увидев ее восклицает: «Царевна!». И тут я понимаю: мы взрослые живем в своем мире — преодолеваем трудности, решаем свои взрослые проблемы, кормим, одеваем, заботимся о детях, думаем: дети сыты, одеты, значит все хорошо. А они тоже живут в своем мире, в том мире, в котором и мы жили когда-то. Только мы выросли и забыли о нем, а он прекрасен, в нем все впервые: первые чувства, страдания, каждый день приносит новые впечатления, открытия, и вот моя дочь завтра в первый раз идет в школу. У нее появятся новые заботы, новые друзья и подруги, она каждый день будет узнавать что-то новое и это очень хорошо. Лариса, родная, мне нравится, что ты завтра идешь в школу. Светлой тебе дороги!

Евдокия Петровна вздохнула:

— Никак не ожидала от милиционера услышать такие слова.

Варвара решилась поправить свою мать:

— Это были слова не милиционера, но отца.

Сенечка тоже вздохнул и произнес:

— Можно я уже возьму пирожок?

Все рассмеялись и принялись за пирожки, а утром всей компанией проводили Ларису в школу.

Глава VIII. О знакомстве с секретами киноискусства

Прошли без малого два года с той поры, как Лариса пошла в школу. Уже и Сенечка отучился в первом классе. Анастасия Георгиевна к школе сшила и ему костюмчик, и он весь год ходил в нем, почти не снимая. Костюмчик поизносился и стал коротковат, но Сенечка так его полюбил, что Анастасия Георгиевна пообещала, к новому учебному году сшить ему новый, лучше прежнего.

Грише исполнилось шесть лет, он завидовал своим старшим товарищам и мечтал о том, что тоже пойдет в школу, хотя ждать оставалось еще довольно долго.

В театре все как будто было по-прежнему, хотя чувствовалась тревога и среди актеров возникла некоторая замкнутость и осторожность в общении. Возможно, это было следствием того, что происходило в городе. Газеты писали об усилении борьбы с вредителями, саботажем и особенно с оппортунистами и отшельниками, наносящими большой вред партии и государству. Выросла роль и значимость сотрудников НКВД, им следом за военными вернули чины и звания. Человек, пришедший на место погибшего следователя Соколова, вскоре возглавил городское управление, он имел чин старшего майора, и к нему с большим пиететом относилось все городское начальство. Этот человек с большим упорством продолжил дело своего предшественника, преемственность выражалась даже в его фамилии, на двери его кабинета кроме должности и звания значилось: «П.А. Соколовский» Коллеги поначалу шутили, что прежнюю табличку было легко переделать, к фамилии Соколов достаточно было только добавить окончание «-ский».

Очень скоро шутки прекратились, Петр Авдеевич в отличие от Павла Афанасиевича не любил шуток и не понимал анекдотов, но строго следил за настроениями в среде своих подчиненных.

После прихода и утверждения в должности Петр Авдеевич сосредоточился на транспорте, промышленности и снабжении, здесь было широкое поле деятельности для организации, занимающейся государственной безопасностью. Сфера культуры его мало интересовала, поэтому театр не ощущал чрезмерного внимания со стороны органов, но происходящее вокруг требовало осторожности. Так что потерь и серьезных изменений в штате театра за последние год-полтора не произошло.

В середине июня, как и планировалось, приехали артисты Московского Малого театра, они уже третий год вели шефскую работу с труппой местного театра. Размещением и устройством быта москвичей Анна больше не занималась, это уже второй год было поручено другому человеку, Анна же больше внимания уделяла творческому процессу, бывало так, что на репетициях она подменяла Ивана Николаевича. Впервые это произошло зимой, Иван Николаевич серьезно простудился, неделю пролежал в горячке и еще неделю врачи и супруга не позволяли ему появляться в театре. Была горячая пора, уже был назначен день премьеры, и директор по совету Ивана Николаевича пошел на риск, премьеру переносить не стали, поручив Анне завершить работу над спектаклем. Ивану Николаевичу разрешили побывать на премьере, и он был очень доволен результатом их совместной с Анной работы. После этого случая он, временами ссылаясь на возраст и усталость, уступал кресло режиссера Анне.

На этот раз команда московских актеров приехала в сильно измененном составе, было много молодых актеров, поскольку москвичи привезли две постановки современных авторов о сибирских стройках и героических комсомольских свершениях.

Анне было приятно встретиться со старыми знакомыми из московской труппы. На первой совместной репетиции она поздоровалась с Александром, одним из двух приятелей, которых Анна два года назад предостерегала от дружбы со следователем Соколовым, она улыбнулась и протянула ему руку:

— Здравствуйте, Александр! Приятно встретить старого доброго знакомого. Как добрались? Как устроились?

Александр едва улыбнулся в ответ, было заметно, что его что-то гнетет:

— Очень рад встрече с вами. Спасибо, все нормально. Разместили нас в той же гостинице. Все, как и раньше: привычно, знакомо. Не беспокойтесь.

Анна не ожидала от весельчака Александра такого сухого ответа, она взяла его под руку и отвела в сторону, где было спокойней и тише:

— Вижу, вы не в своей тарелке. Что-то случилось?

— Да, вы проницательны. У меня и в самом деле душа не на месте. Дело в том, что накануне нашего отъезда арестовали Виктора. Не знаю и не понимаю с чем это связано. Мы с ним всегда и везде были вместе, я не нахожу причин для его ареста, он дурного ничего не делал и зла никому не желал, любил пошутить, это не всем нравилось, но вы понимаете, это не повод… Нет. Такого не может быть. Виктор чистый, светлый человек, его нельзя было арестовывать.

Анна понимающе покачала головой:

— Сочувствую. Что можно еще сказать, когда такое происходит? Очень жаль, что с Виктором это случилось. Остается надеяться на благополучный исход, может случиться, что он еще приедет сюда или вас встретит, когда вы вернетесь в Москву.

Анна говорила эти слова, хотя была вправе предположить, что вероятность увидеться с Виктором у Александра совсем невелика, и сейчас ему следует, прежде всего, позаботиться о себе, поэтому поспешила посоветовать:

— Если все же найдутся основания и начнется проверка, следствие обязательно будет интересоваться связями вашего друга. Если не он, то кто-нибудь обязательно вспомнит о ваших дружеских отношениях и то, что вы теперь не в Москве — это хорошо, вызвать вас отсюда на допрос довольно хлопотно, но присматривать за вами могут поручить местным чекистам. Поэтому советую вам остерегаться застолий и новых знакомств, а о шутках и анекдотах вам надо просто забыть. Говорят, местное чекистское начальство шуток не понимает, а анекдоты воспринимает, как вражескую дискредитацию нашего строя.

Александр слушал Анну и, кажется, только сейчас стал понимать, что его положение не намного лучше положения его друга Виктора. Анна коснулась его руки:

— Давайте мы с вами в этом здании больше не будем об этом говорить, так будет спокойней.

Александр кивнул:

— Хорошо, не будем, — помолчав, неуверенно спросил, — могу я пригласить вас пообедать со мной или хотя бы попить чаю?

Анна улыбнулась:

— Конечно, можете. В ближайшем перерыве в нашем буфете, Мария тоже будет рада вас увидеть.

В перерыве репетиции Анна и Александр пили чай в театральном буфете. Александр немного успокоился и рассказывал, в каких спектаклях Малого театра он участвует, и какие роли ему поручено исполнять. Анна внимательно слушала и решила, что предложит Ивану Николаевичу обратить на него внимание и попробовать Александра в одной из ведущих ролей в новой совместной постановке. Александр так увлекся рассказом, что, казалось, забыл о неприятностях и своих страхах. Помолчав, он внезапно переменил тему разговора и загадочно улыбаясь, спросил:

— Анна Леонидовна, а вы когда-нибудь видели, как снимается кино?

— Нет, не приходилось.

— Мне кажется, пришло время исправить это недоразумение. Напомните, сколько лет вашему сыну?

— Грише шесть.

— Самое время познакомиться с секретами киноискусства.

Анну радовало, что Александр стал напоминать себя прежнего, хотя ей хотелось, чтобы он не забывал об осторожности. Может быть, стоит по-присматривать за ним, она решила сразу не отказываться от готовящегося приглашения:

— Что-то я не слышала, что в нашем городе создана киностудия или может здесь появилась заезжая киногруппа?

Александр согласно качнул головой:

— Вы совершенно правы, только не здесь, а совсем недалеко, в Рузаевке. Один мой хороший знакомый, он же кинорежиссер снимает кино о дальневосточных пограничниках. Здесь леса почти такие же дремучие, как под Хабаровском и Мордовия не так далеко от Москвы, очень удобно и весьма правдоподобно. Если не станете возражать, и ваш воскресный день не занят, мы с вами и с Гришей могли бы прогуляться до Рузаевки и посмотреть, как снимается кино. Соглашайтесь, Грише будет интересно, и надеюсь, вам не скучно.

Анна, чтобы поддержать Александра согласилась и в воскресенье рано утром, пока зной не растопил желание отправиться в путешествие, они с Гришей поспешили на вокзал, там их уже ждал Александр, он стоял неподалеку от выхода на перрон, рядом на скамье лежала большая сумка. Анна показала ему свою, гораздо меньшего размера и, поздоровавшись, заметила:

— У вас хороший аппетит. Нас двое, но провизии мы взяли много меньше, хотя подумали и о вас.

Александр, улыбнувшись, ответил:

— Я тоже подумал не только о себе, рассчитывал как минимум на четверых, хотелось сделать и вам приятное, и приятеля своего я не мог забыть. Ну, ничего, справимся. В конце концов, есть съемочная группа, помогут.

Анна огляделась по сторонам:

— Вы уже посмотрели расписание, когда наш поезд? Нам надо купить билеты?

— Не беспокойтесь. Поезд через двадцать минут, а билеты я уже купил.

Александр присел на корточки перед Гришей:

— Здравствуйте, молодой человек! Познакомимся? — Александр протянул руку для рукопожатия, — меня можете называть дядя Саша, нет, лучше просто Саша.

Гриша потянулся к Сашиной руке своей левой, Анна его поправила:

— Мужчины обычно здороваются правой рукой.

Гриша отдернул левую и протянул другую:

— Гриша, — и через короткую паузу, — Голосов.

Александр пожал ему руку:

— Будем знакомы, и давай сразу на «ты». Я — Саша, ты — Гриша.

Он поднялся, подхватил свою сумку, а за одно и сумку Анны:

— Пойдемте на перрон, посадка, наверное, уже началась.

Александр обратился к Анне:

— Гриша раньше ездил на поезде?

— Да, но тогда ему еще не было и двух лет, но когда мы слышим гудки паровоза, мы знаем, что это идет поезд.

— Очень хорошо. — Александр уже обратился к Грише, — сейчас ты увидишь настоящий поезд и впереди у него паровоз, он сильный и тянет за собой весь состав.

Они прошли в вагон, заняли места, Александр пристроил на полку сумки и посмотрел на Анну:

— У нас еще есть десять минут. Мы успеем посмотреть на паровоз.

Анна улыбнувшись, кивнула:

— Хорошо, даю вам пять минут.

Александр взял за руку Гришу:

— Побежали.

Они вернулись через семь минут, Анна уже начала волноваться:

— Я просила вернуться через пять минут, — но увидев сияющие глаза сына, смягчилась, — давайте договоримся, в путешествии будем соблюдать точность и выполнять обещания.

Александр все еще держал за руку Гришу:

— Простите нас, там было так интересно.

Раздался гудок паровоза, он прозвучал очень громко, и было заметно, что Гриша напугался. Александр поспешил его успокоить:

— Да, вот так громко гудит паровоз. Гудок должен быть громким и его должно быть слышно издалека, потому что поезд идет быстро и все, кто на пути, должны успеть уступить ему дорогу.

Гриша улыбнулся и кивнул ему в ответ.

Анна смотрела на Гришу и думала: ее мальчик живет в женском окружении, его любят, о нем заботятся, для своих лет он уже многое знает, но вот встретился с Александром, сразу почти подружился, и тут же стало заметно, как ему не хватает паровозов, машин и самолетов.

Александр что-то рассказывал и Гриша внимательно слушал. Анна отметила, что с таким вниманием он обычно слушает любимые книжки, когда ему читает их Анастасия Георгиевна, но ровный стук колес и покачивание вагона очень скоро сморили Гришу и он заснул и так крепко, что его пришлось будить уже на подъезде к Рузаевке.

В Рузаевке поезд стоял недолго, едва успели сойти на перрон, как прозвучал гудок и состав отправился дальше. Гриша махал ему рукой и смотрел вслед, пока поезд не скрылся вдали. Пока Гриша прощался с поездом, перрон опустел, солнце поднялось уже высоко и крепко припекало. Все, работники станции и пассажиры попрятались от нестерпимой жары. Александр подхватил сумки и повлек своих спутников в тень большого дерева. Он попросил Анну немного подождать, нужно было понять, куда и на чем им придется добираться:

— Я не предупредил своего знакомого о нашем приезде. Когда куда-нибудь приезжаю, тем, кто меня ждет или не ждет, люблю свалиться как снег на голову.

Анна с некоторой укоризной посмотрела на Александра:

— Подозреваю, что иногда вашим знакомым на голову сваливается целый сугроб, сегодня нас только трое и меня радует, что это всего лишь небольшой сугробик.

Александр рассмеялся:

— Уверяю вас, моего знакомого наш приезд только обрадует.

— Хорошо, а вы хотя бы знаете, куда нам двигаться дальше?

— Вот это я как раз и собираюсь выяснить и надеюсь, Гриша мне в этом поможет, — он протянул Грише руку, — ты со мной? Идем искать начальника станции?

Гриша решительно шагнул к Александру:

— Я с тобой, Саша.

Анна даже немного растерялась, никак не ожидала от Гриши такой решительности и самостоятельности в принятии решений. Как все-таки быстро в лице Александра он нашел взрослого товарища.

Мальчики вернулись очень быстро. Оказалось, что приезд съемочной группы из Москвы это большое событие для небольшого города, и каждый встречный знает, где они разместились и как до них добраться. Гриша подбежал к Анне и радостно сообщил:

— Мама, пешком мы не дойдем, это не очень близко.

Анна перевела взгляд на Александра, он пожал плечами:

— Признаюсь, не думал, что Рузаевка — это целый город. Уже иду искать транспорт. Давайте, поищем, где вам присесть.

Анна вздохнула:

— Идите уже, мы побудем здесь.

Пока Александр бегал по площади от одной подводы к другой, Гриша прятался от Анны то за деревом, то за растущими неподалеку кустами, Анна его старательно искала и очень радовалась, когда находила, так в игре они провели несколько минут.

Наконец, подбежал тяжело дышащий Александр:

— Пойдемте быстрей, я зафрахтовал одну подводу. Давайте-давайте, пока он не передумал.

Александр подхватил сумки и побежал к стоящей на другой стороне площади подводе, за ним потянулись Анна и Гриша.

Мужик на подводе ухмыльнулся, качнул головой, хлестнул лошадь и направил подводу к своим пассажирам. Подъехав к Александру, он дружелюбно проговорил:

— Ладно, не суетись, ставь сумки, усади мальчонку поудобней и поехали.

Александр помог сесть Анне, усадил на подводу Гришу, сам уселся рядом с ним и, отвечая на вопрос Гриши, стал объяснять значение слова фрахт. Анна, прислушивалась к разговору Гриши и Александра, но отвлеклась и усмехнулась, вспомнив, что когда-то в Петербурге кавалеры подавали ей руку, помогая сесть в экипаж, теперь ей подают руку помогая забраться на подводу. Как все изменилось.

Ехали довольно долго, лагерь кинематографистов расположился на окраине города, на опушке леса. Съемочный день был в разгаре, все участники съемки были на краю леса, снимали сцены с участием местных жителей и участники массовки старательно выполняли указания режиссера. Александр расплатился за извоз, и они втроем из-за кустов стали наблюдать за происходящим.

Вскоре объявили перерыв, Александр вышел из укрытия и направился к режиссеру, который неподвижно сидел в кресле, устало опустив голову. Александр остановился у него за спиной и тронул за плечо:

— Здравствуй, Арсений Ильич, вот решил тебя навестить. Как работа твоя?

Арсений Ильич качнулся назад и положил руку на руку Александра:

— Здравствуй, Саша. Ты приехал? Как обещал, так и сделал. Это хорошо, но ты ведь останешься до вечера? Мне бы поработать еще пару часов, потом буду свободен. Погуляешь где-нибудь здесь? Не обидишься?

— Нет-нет, о чем разговор, какие могут быть обиды? У тебя массовка, не отложить, не перенести. Но должен тебя предупредить, я сегодня не один, со мной здесь мой новый юный друг и его мама.

Арсений Ильич оглянулся, увидел, что позади Александра стоят Анна и Гриша, быстро встал и поклонился:

— Простите, я только что узнал о вашем существовании, — еще раз поклонился и представился, — Арсений.

Анна неожиданно для себя подала ему руку:

— Анна, а это мой сын Гриша. Александр обещал показать нам, как снимают кино, и мы не смогли отказаться, вот приехали.

Арсений Ильич присел на корточки перед Гришей:

— Гриша, я — Арсений, будем знакомы? Ты любишь смотреть кино?

Гриша пожал плечами. Анна пришла ему на помощь:

— Смотреть кино еще не приходилось, но в театре мы бываем часто.

Арсений Ильич кивнул Анне и вновь заговорил с Гришей:

— Если ты часто бываешь в театре, значит, там тебе нравится, а кино и театр, они как братья, разница в том, что в театре представление показывают на сцене, а в кино представление мы смотрим на экране, как живые картинки на стене. Понимаешь?

Гриша вновь посмотрел на Анну, как бы прося помощи. Арсений Ильич почувствовал, что смутил мальчика, взял его за руку и постарался успокоить:

— Сейчас ты можешь посмотреть, как делают кино, а потом мы тебе покажем, что из этого получается. Хорошо?

— Хорошо. — Гриша согласно кивнул и прижался к маме.

Арсений Ильич поднялся на ноги и обратился уже к Анне и Александру:

— Пора заканчивать перерыв. Можете побыть здесь, пусть Гриша посмотрит на нашу работу, а потом если возникнет желание, можете сходить к реке, там славные места и можно искупаться. Там река, она называется Инсар.

Он указал направление, в котором нужно двигаться, чтобы выйти к реке.

— Отлично, — Александр показал большой палец Грише, — ты умеешь плавать?

Гриша отрицательно покачал головой.

— Тогда будем учиться.

Анна пожала плечами и, посмотрев на Арсения Ильича, тихо сказала:

— Сегодня они все решают сами, без меня.

На это Арсений, улыбнувшись, ответил:

— Послушайтесь их, пойдите к реке. Я там вас найду.

— Сегодня мне остается только подчиняться.

Анна почувствовала давно забытое ощущение, когда не обязательно самой принимать решения, а можно просто довериться совету и положиться на мнение находящегося рядом, сильного и уверенного в себе человека. Она вспомнила себя Еленой, когда рядом был Андрей, когда, несмотря на все трудности и неустроенность жизни она чувствовала себя защищенной и любимой. Какое приятное воспоминание.

На съемочной площадке они провели не более пятнадцати минут. Гришу более всего заинтересовало сооружение, которое Александр назвал партикаблем — высокая деревянная конструкция похожая на строительные леса с широким помостом, на котором располагалась осветительная аппаратура — мощный прожектор. Там же находился оператор с камерой и туда за эти пятнадцать минут трижды забирался Арсений Ильич, размахивал руками и через рупор давал указания своим помощникам, которые расставляли массовку: людей, лошадей с повозками, показывали, что надо делать и куда двигаться. Гриша заинтересовался:

— Зачем на этой вышке стоит такой большой прожектор?

Александр повернулся к Анне:

— Молодец. Какие серьезные вопросы задает, — и, наклонившись к Грише, попробовал объяснить, — бывает так, что солнце создает тень там, где не нравится оператору, чтобы это исправить включают прожектор, и он создает другое освещение и другую тень. Понятно?

Гриша не ответил, продолжая смотреть на съемочную площадку, Александр не стал настаивать и ожидать от него ответа, а вздохнул и громко произнес:

— Что-то я проголодался, а не устроить ли нам пикник на берегу реки?

Такое предложение понравилось и Грише и Анне, они тут же развернулись и отправились к реке.

Река Инсар оказалась не широкой и совсем не глубокой. На лице Александра отразилось легкое разочарование:

— Река с таким красивым и даже романтическим названием, но ничего, за то риска утонуть, почти не осталось.

Анна удивленно взглянула на Александра:

— Разве вы раньше не слышали название реки? Она же протекает и по Саранску.

— Честно скажу, реку видел, но не знал, что та река та же, что и здесь и, что ее ту реку тоже называют Инсар.

Анна улыбнулась:

— Вы невнимательны к окружающему миру, но вы артист и посвящаете всего себя своему творчеству, поэтому вам прощается. Думаю, вам будет полезно знать, что название реки пришло из мордовского эпоса. В древние времена на этой земле проходили жестокие войны с половцами, которые часто нападали на жителей этой стороны.

Александр остановил рассказ Анны и позвал Гришу отбежавшего от них ближе к берегу реки:

— Гриша, беги скорей сюда, мама сейчас расскажет нам сказку.

Гриша подбежал, Анна поправила ему прическу и посмотрела на Александра:

— Гриша уже слышал эту историю. Ну, хорошо, я ее вам расскажу.

Она перевела взгляд на спокойно текущий по этой равнине, как и много веков назад, водный поток, и начала рассказ:

— В давние времена этой землей правил князь, которому все время приходилось защищать свои владения от набегов половцев. Среди воинов в окружении князя выделялся богатырь, он был силен и искусен в бою и его звали Пенза. Богатырь полюбил красавицу эрзянку Суру, и у них родились два сына — Алатырь и Инсар. Когда мальчикам было по пять лет, на их землю напали половцы, предводителем половцев был жестокий и коварный хан. Война была долгой и ни одна из сторон не могла победить, тогда воины решили замириться. Половецкий хан приехал в дом Пензы и там увидел красавицу Суру. Увидев ее, он потерял покой и решил сделать все, чтобы Сура стала его женой. Вскоре он хитростью захватил Пензу и посадил его в каменный подвал, в котором Пенза просидел много лет, но хану так и не удалось стать мужем Суры, она узнала о его коварстве и прогнала. Тогда половецкий хан выкрал ее детей и объявил, что если она не выйдет за него замуж он их убьет. Сура какое-то время колебалась, думала, что может, стоит принести себя в жертву ради спасения детей, но все же решила, что не должна подчиниться жестокому и коварному хану. Она ответила, что ее дети находятся под покровительством высшего бога эрзян, и если хан их убьет, то его постигнет жестокая кара и проклятье. Тогда хан спрятал детей и пошел войной на мордовские земли. Долго длилась война, Алатырь и Инсар выросли стали могучими богатырями, перебили охрану, нашли свою мать, победили половецкого хана и освободили отца. Предание гласит, что в честь отца — богатыря Пензы люди назвали город, а в честь матери и ее детей мордовские реки — Суру, Инсар и Алатырь.

— Да, поучительная история, — Александр посмотрел на Гришу, — твоя мама настоящая сказочница.

Гриша уточнил:

— Баба Настя рассказала нам эту сказку.

Анна продолжила Гришино уточнение:

— И много других увлекательных историй.

Александр с серьезным видом спросил у Анны:

— Из вашего повествования я все же не смог сделать однозначного вывода. Нам можно купаться в этой реке? Мордовские боги не будут против?

Анна отмахнулась от Александра:

— Идите уже, только не долго, вода может быть слишком холодна, а я пока распакую наши сумки.

Александр и Гриша прошли немного вверх по реке в поиске хорошего спуска с обрывистого берега и удобного входа в воду. Анна открыла сумки, расстелила покрывало на траве, разложила, не разворачивая свертки со снедью, достала бутылки с водой и с компотом для Гриши, но не тронула две бутылки вина, оставшиеся лежать на дне сумки Александра. Немного подождав, она все же отправилась на берег реки, откуда раздавались громкие возгласы Александра и повизгивание Гриши.

Анна подошла к реке и крикнула Александру:

— Как вода? Не очень холодная?

— А вы сами попробуйте.

Александр даже не повернулся к Анне, он старательно выполнял обещание научить плавать Гришу, стоял почти по пояс в воде, поддерживал Гришу на поверхности и объяснял, как нужно дышать, чтобы вода не попадала в рот, какие движения нужно делать руками, и какие ногами. Гриша также старательно пытался все это выполнять, но у него не все получалось. Иногда Александр отпускал Гришу в свободное плавание, Гриша начинал испуганно барахтаться и повизгивать, Александр подхватывал утопающего, и они весело смеялись.

Анна сбросила босоножки и вошла в воду, сначала показалось прохладно, но она быстро привыкла, вода приятно освежала, и можно было стоять так, не выходя из реки, долго-долго.

Наконец, Александр и Гриша выбрались из воды, Гриша слегка постукивал зубами, Александр набросил на него свою рубашку и стал тщательно, но осторожно растирать. Анна глядела на эту картину с умилением, но все же отвлекла их от этого занятия:

— Ну, что мальчики? Может, все-таки поедим? «Скатерть самобранка» на полянке уже давно ждет нас

Александр тут же откликнулся:

— Обязательно. Только сначала нам нужно выставить какой-нибудь опознавательный знак для Арсения. Боюсь, под тем кустом он нас не найдет. Как думаешь, Гриша, не поискать ли нам какую-нибудь длинную палку?

Гриша с готовностью откликнулся:

— Давай поищем.

Александр поклонился Анне, развел руками, и они с Гришей удалились на поиски шеста для опознавательного знака.

Анна присела возле «скатерти самобранки» и опять подумала: «Мальчики, как они быстро подружились».

Через несколько минут из кустов орешника послышался треск и на поляне появились Александр, тянущий за собой длинный прут, за ним семенил Гриша, на ходу обрывающий с этого прута листья и маленькие веточки. Александр по пути говорил Грише:

— Мы потом эту палку подарим дяде Арсению, пусть сделает из нее удочку и будет ловить рыбу. Ты когда-нибудь ловил рыбу?

— Нет, Саша, не ловил.

— Ничего, мы, как-нибудь исправим это упущение. Сходим на рыбалку, только знаешь? Чтобы рыбалка удалась, надо вставать утром рано-рано. Сможешь?

Гриша утвердительно кивнул:

— Смогу.

— Тогда решено, через неделю идем на рыбалку, если мама не станет возражать.

Гриша хитренько улыбнулся, глядя на Анну:

— Мы, ее уговорим.

Мальчики вышли на середину поляны, Александр сбросил с себя рубашку, привязал ее к ореховому пруту и получившийся опознавательный знак воткнул в землю.

— Все, теперь ничто не помешает нам утолить голод, — Александр усадил Гришу рядом с Анной, сам сел напротив и с некоторым удивлением оглядел «скатерть самобранку», — у меня в сумке было еще кое-что, я это кое-что привез из Москвы для подходящего случая, вы его не нашли?

Анна улыбнулась в ответ:

— Ваше кое-что благополучно дожидается подходящего случая. Появится ваш приятель, глядишь, случай и представится.

— Разумно. Вы правы, надо дождаться Арсения, а пока жажду утолим простой водой.

Гриша протянул Александру свою кружку с компотом:

— Саша, попробуй. Баба Настя сварила, очень вкусно.

Александр коснулся своим стаканом Гришиной кружки:

— Спасибо, я обязательно попробую, позже. Какая у вас баба Настя, и сказки красивые рассказывает и компоты вкусные варит.

Анна тут же откликнулась:

— Да. Баба Настя у нас замечательная. Анастасия Георгиевна Лапшина, в прошлом актриса, имеет отношение к созданию нашего театра, она и сейчас там часто бывает. Вы могли ее там видеть. Она нас приютила и теперь мы с ней стали одной семьей. Очень интересная женщина. Зайдете к нам, мы обязательно вас с ней познакомим.

— Зайду. Если не возражаете, я теперь буду заходить к вам часто.

Гриша радостно ответил:

— Не возражаем.

Анна и Александр рассмеялись и тут же заметили, что возле опознавательного знака появился Арсений Ильич.

Александр поднялся ему навстречу:

— Вот и подходящий случай появился, — на удивленное лицо Арсения Ильича, Александр дал пояснение, — Анна Леонидовна запретила мне открывать вино до твоего появления.

Арсений Ильич поклонился Анне:

— Большое спасибо за заботу, чувствую, если бы не вы, мне бы не довелось испробовать того чудесного напитка.

Анна указала на место рядом с собой:

— Присаживайтесь и считайте, что все ограничения в отношении напитков и прочего, что найдете на нашей «скатерти самобранке» больше не действуют.

Арсений Ильич принял от Александра стакан с вином, еще раз поклонился Анне и спросил у Александра:

— Саша, ты меня порядком удивил, я привык видеть тебя в компании Виктора, а сегодня ты совсем в другой, и такой замечательной компании. Скажите, что происходит?

У Александра сошла улыбка с лица, он чуть помолчал и потом заговорил:

— Виктор не приехал в Саранск. Перед самым отъездом из Москвы я узнал, что его арестовали.

Арсений Ильич удивленно смотрел на Александра:

— Как? За что? Веселый, вполне интеллигентный человек. Не представляю, что он мог натворить?

Александр пожал плечами:

— Не знаю. Ничего неизвестно, — помолчал, потом вновь заговорил, — только перед отъездом в Саранск узнал, приехал сюда, места себе не находил, но вот Анна Леонидовна меня отвлекла, немного успокоила. С Анной Леонидовной мы добрые знакомые, она нам с Виктором еще два года назад давала наставления в том, что не стоит быть слишком открытыми и доверчивыми со случайными знакомыми. Может быть, Виктор забыл об осторожности, не аккуратно и не к месту что-то сказал, пошутил?

Арсений Ильич покачал головой:

— Да, его шутки бывают колючими, нельзя исключать, что кому-то не понравилась его шутка. Но, может это не шутка? Что-то другое?

Александр пожал плечами:

— Никто ничего об этом не говорит, как будто ничего не произошло.

Арсений перевел взгляд на Гришу и Анну:

— Ладно, ты мне потом все подробно расскажешь, а сейчас скажи, как тебе удалось оказаться в такой прекрасной компании?

Александр с улыбкой ответил:

— По доброте душевной Анна Леонидовна решила меня поддержать и согласилась в компании со мной провести этот выходной день, вот мы и приехали. С Гришей познакомились и подружились уже по дороге.

Арсений Ильич перевел взгляд на Анну:

— Жаль, что с Виктором случилась такая бела, и спасибо вам за поддержку Александра. Они были неразлучны, как сиамские близнецы. Пытаюсь представить, в каком состоянии Александр предстал перед вами, когда вы его встретили.

Анна согласилась:

— Да, выглядел он не очень.

Гриша тронул за плечо Александра:

— Может, пойдем купаться?

Александр посмотрел на Анну:

— Анна Леонидовна, не возражаете?

Анна махнула рукой:

— Бегите, только недолго и очень осторожно.

Мальчики убежали.

Несколько минут Анна и Арсений Ильич сидели молча, прислушиваясь к тому, что происходит на берегу. Анне показалась, что молчаливая пауза слишком затянулась, превращаясь в неловкость, и она спросила Арсения Ильича:

— Не хотите тоже пройти на берег?

— А давайте посидим здесь. Неловко признаваться, но чувствую усталость после съемок.

Несмотря на грустное настроение, слова Арсения Ильича рассмешили Анну:

— Да, меня удивило ваше упорство, с которым вы забирались и соскакивали с этой вышки, с таким странным названием, не могу вспомнить.

— Партикабль — совершенно необходимая вещь на съемочной площадке, когда нужно показать перспективу, и чтобы получилось так, как задумано, иногда приходится скакать вверх-вниз, как горному козлу.

Анна еще раз улыбнулась:

— С этим гордым горным животным мне совсем не хотелось вас сравнить, у вас это получалось вполне по-человечески — мужественно и симпатично.

Арсений покачал головой:

— Спасибо, успокоили. Не хочется казаться смешным, но иногда избежать этого невозможно.

— Нет-нет, мне показалось, что вы занимаетесь своим делом с большим увлечением, даже неловкость увлеченного человека не может вызвать иронии или смеха. Мне, правда, было интересно наблюдать, как вы работаете. Расскажите, что за кино вы снимаете?

Арсений вздохнул:

— Я еще очень начинающий режиссер, хотя уже не так молод, раньше, я много работал с архивами и теперь мне хочется делать документальное кино. Мне кажется, очень нужно и важно побольше рассказывать людям о нашем прошлом. Там в этом прошлом, так много интересного и неизвестного для многих из нас. А сейчас, здесь, мы делаем учебный фильм, и чтобы его было интересней смотреть, пытаемся добавить в него элементы художественности. Только со сценарием у меня не все получается. Сценарий есть, он утвержден, но очень хочется его оживить. Хочу показать его Александру, он все же актер, может, что-нибудь дельное посоветует. А вы, кстати, чем занимаетесь, если не секрет?

— Не секрет. Я состою в штате театра. Там, кстати, я и познакомилась с Александром.

— Вы служите в театре? Вы актриса?

— Нет-нет, совсем не актриса, да и в театре я оказалась, в общем-то, случайно.

Арсений с сомнением покачал головой:

— Я слышал утверждение, что случайность — это инструмент судьбы. Случайность, она никогда не приходит просто так. Вероятно, вы не могли не оказаться в театре. Я смотрю на вас, и мне кажется, что вы никак не можете быть не связанной с искусством. Удивляет другое. Как вы здесь оказались? В этом провинциальном театре. Простите, я ни в коем случае не хочу умалить достоинства этого театра, я его совсем не знаю и, вероятно, в нем прекрасный репертуар и талантливая труппа, но я вижу, что вы совсем не из этих мест. Как говорите вы, так здесь не говорят.

Анна немного смутилась:

— Разговор с вами немного настораживает. Если бы я не увидела вас режиссером и не знала, что вы дружите с Александром, то могла бы подумать, что вы следователь.

Арсений рассмеялся:

— Значит я прав, вы каким-то образом оказались в Саранске и это не ваш родной город.

— Да, в Саранске я была проездом, и пришлось задержаться надолго. Но это отдельная драматическая история, на сегодня нам хватит драмы, может быть, когда-нибудь я рассказала бы ее, но вероятно, мы с вами встретились коротко и случайно, и можем больше и не увидеться.

Арсений замотал головой:

— Нет-нет, простите, но я не смогу позволить себе просто так расстаться с вами навсегда. Вы очень интересный собеседник, да и Грише я обещал показать свое кино. Так что простите, до завершения съемок в Саранск я непременно наведаюсь. Приеду, тут и говорить не о чем, и пожалуйста, когда я приеду, пригласите меня в ваш театр.

Анна опять улыбнулась:

— Ладно, если приедете в Саранск, мы с Александром как-нибудь проведем вас в театр, но это все потом, а сейчас меня беспокоит, что наши мальчики слишком много времени проводят в воде. Гриша никогда раньше так подолгу не купался. Пойду-ка я к ним, надо их вызволять на берег.

— Это правильно. Если позволите, я буду вас сопровождать, пора призвать их к порядку. Я тоже очень беспокоюсь за Александра, он ведет себя как ребенок.

— Шутите? Я с вами заболталась и забыла о времени.

Мальчики тоже забыли о времени. Гриша всегда послушный, делал вид, что не слышит, как Анна зовет его на берег. Пришлось Александру взять его на руки и так доставить на сушу. Анна удивленно качала головой:

— Гриша, Александр и Арсений Ильич могут подумать, что ты непослушный мальчик, смотри, у тебя губы посинели.

Александр вновь за отсутствием полотенца пустил в дело свою рубашку, он стал растирать и щекотать Гришу, так что у того это вызвало бурную ответную реакцию, Гриша хохотал и отбивался как мог.

Арсений Ильич с улыбкой наблюдал эту картину, Анна в некотором замешательстве обратилась к нему:

— Не знаю, что с ними делать, в них сегодня как будто бес вселился.

— Ничего не надо делать. Пусть пошалят. У Гриши, наконец, появился друг и Александру сейчас это очень полезно.

— Отчего вы решили, что у Гриши до этого не было друзей?

— Так. Показалось. Он так радуется, он так открыт и. кажется, доверяет Александру во всем. Так бывает, когда приходят первая дружба и первая любовь.

Анна внимательно посмотрела на Арсения Ильича:

— Вы так уверены в своих суждениях. Неужели не боитесь ошибиться, давая оценки событиям и людям?

Арсений рассмеялся:

— Что вы, я совершенно не уверенный в себе человек, просто сегодня день, какой-то необычный я сам себя не узнаю.

— Да, пожалуй, вы правы, день необычный, но, кажется, нам пора собираться в обратный путь, — Анна перевела взгляд на резвящихся мальчиков, — Александр, как у нас со временем? Мы не опаздываем на обратный поезд?

Александр оставил Гришу и достал часы:

— У нас еще два часа, как раз есть время закончить обед и собираться в дорогу.

Все быстро вернулись к «самобранке», Гриша со счастливым лицом потянулся за бутербродом, Арсений Ильич поднял стакан, показывая, что хочет произнести какие-то важные слова:

— Для меня большим подарком оказался сегодняшний день. Я, конечно, подозревал, что в этой экспедиции меня навестит Александр. Следовало ожидать, что мы с ним посидим, поговорим о новостях театра и кино. Мы обязательно погрустили бы о том, что недавно произошло с нашим другом Виктором и в таком же грустном и задумчивом настроении мы бы расстались, до нашей следующей встречи уже в Москве. Но, сегодня все пошло по иному сценарию, виной тому вот этот молодой человек — Гриша, и его мама. Вы повлияли на нас с Сашей настолько, что мы отступили от давней нашей традиции: при каждой нашей встрече спокойно почти неподвижно сидеть, пить вино и тихо разговаривать. Саша вдруг вспомнил, что не так уж давно он был в таком же юном возрасте, что и Гриша и, что нет большего удовольствия, чем в жаркую погоду плескаться в реке со своим юным другом. А я забыл об ответственности перед своей съемочной группой. Сижу здесь под ореховым кустом, радуюсь жизни, греюсь на солнышке, получаю удовольствие от беседы с Гришиной мамой и совсем забыл, что хотел поговорить с Сашей о своей будущей работе. Но, как ни странно, именно это меня и радует. Как хорошо, что случаются такие моменты, когда мы забываем о повседневности, отстраняемся от сегодняшних забот и тревог, а душа наша просто отдыхает и набирается сил. Такие моменты, такие дни и должны называться настоящими праздниками. Спасибо Гриша, спасибо Анна Леонидовна за этот праздник, который сегодня вы подарили нам с Сашей.

Арсений Ильич выпил то, что было в стакане, и встретился взглядом с Александром, тот смотрел на него с удивлением и любопытством:

— Интересно. Ты, Арсений Ильич, меня и впрямь удивил. Мы уже столько времени вместе, а по важному для тебя делу не поговорили. Еще немного и разъехались бы.

Анна тоже посмотрела на Арсения Ильича:

— Если мы с Гришей помешали, то я очень сожалею, что так получилось.

— Что вы, очень хорошо получилось, я с удовольствием наблюдал, как резвятся мальчики, а разговор о делах мы перенесем. У меня возник план, — Арсений говорил с Анной, казалось, не замечая Александра, — если вы не станете возражать, я приеду в Саранск в субботу к вечеру, и вы покажете мне театр, а в воскресенье поброжу по городу, надеюсь, Александр составит мне компанию, вот тогда и поговорим о делах.

— Нет. Возражать не станем, и театр покажем, — Анна переглянулась с Александром, — кстати, если не ошибаюсь, в субботу пойдет московская пьеса?

Александр утвердительно кивнул:

— Не ошибаетесь, и там моя роль.

Анна обернулась к Арсению Ильичу:

— Приезжайте. Вам будет интересно увидеть своего друга на сцене провинциального театра. А сейчас давайте собираться, нам еще добираться до станции.

Арсений рассмеялся:

— Ох, об этом не беспокойтесь. У нас в группе есть автомобиль, я вас отвезу.

Прощаясь, Арсений Ильич взял Анну за руку:

— Спасибо, что согласились приехать сюда. Сегодня очень хороший день. Жаль, что он заканчивается. Буду ждать субботы и встречи с вами.

Отъезжающие устроились в вагоне, Арсений смотрел через окно и стоял на перроне до самого отправления поезда. Когда поезд тронулся, Гриша помахал ему рукой, уселся поудобней на скамью и тут же уснул. Ехали молча, боялись потревожить Гришу, и минут через сорок уже были в Саранске. Анна хотела разбудить сына, но Александр не позволил:

— Умаялся. Возьмите мою сумку, а я возьму Гришу.

Так они дошли до дома, здесь все же пришлось разбудить Гришу. Александр поставил его на ноги:

— Все, Гриша, приехали. Давай прощаться.

Гриша потер глаза:

— Ты придешь ко мне завтра?

— Мне завтра нужно пойти в театр, мы там служим с твоей мамой.

— Тогда я к тебе приду.

Анна взяла Гришу за руку:

— За один день ты стал таким самостоятельным. Спасибо вам, Александр, был очень хороший день.

— И вам спасибо, не знаю, как бы я его провел, если бы не эта поездка. Ну, я пошел. Увидимся завтра?

Анна кивнула в ответ:

— Увидимся, — и они с Гришей прошли в дом.

Рассказав о поездке Анастасии Георгиевне и уложив спать Гришу, Анна сама еще долго не могла уснуть, она перебирала в памяти события этого дня и думала, как быстро и легко может измениться отношение к людям, стоит только повнимательней к ним присмотреться и ответить сочувствием на их переживания. Вот Александр, уже третье лето он приезжает и работает в театре, и она почти его не замечала. Они с Виктором производили впечатление молодых талантливых шалопаев, любителей покутить и поупражняться в остроумии. Они ей были не очень интересны, да собственно и она им тоже, но вот с Виктором случилась беда, Александр в растерянности поделился с ней своими переживаниями. Ей показалось правильным его поддержать, она согласилась поехать в Рузаевку, и в этой поездке увидела совсем другого Александра — доброго, внимательного и даже заботливого. Как быстро он нашел общий язык и подружился с Гришей. Кажется, Гриша его полюбил, будет хорошо, если их дружба продолжится, и не ограничится только этой поездкой, но даже если все будет именно так, Александр все равно уедет и, конечно, Гриша будет скучать. И какой интересный и совсем взрослый друг у Александра. Он лет на десять, а может и больше старше Александра. Кинорежиссер — редкая профессия и интересный человек, очень приятно было с ним беседовать. Хочет приехать в субботу… Просил показать театр… С ним интересно разговаривать…

Сон, наконец, сморил и Анну, и она спала безмятежно и без сновидений до самого утра.

Глава IХ. О том, как приятно побывать в театре простым зрителем

Всю неделю Арсений пребывал в неопределенном настроении. Эта неопределенность складывалась из сложного сочетания приятных почти забытых предчувствий, а также досадных и грустных размышлений.

Съемки фильма шли довольно гладко, днями голова была полностью занята рабочим процессом, но вечерами он отвлекался от происходящего на съемочной площадке и, оставаясь наедине с собой, возвращался к недавним событиям.

Прошедший воскресный день подарил ему несколько приятных часов в компании Александра и новых знакомых — Анны и ее сына, но его расстроило и весьма озаботило сообщение об аресте Виктора.

Все последние вечера он не переставал думать о Викторе, Александре и своих новых знакомых Анне и ее сыне Грише.

Очень жаль Виктора, то, что о нем нет вестей уже несколько дней это очень плохо, и это может означать, что его арест не простое бытовое происшествие. Довольно часто стали пропадать люди. Среди них немало весьма достойных, о которых прежде было известно много хорошего и в совершение преступлений которыми чрезвычайно трудно поверить.

Что же случилось и как помочь Виктору? Последний вопрос не дает покоя. Как спасти жертву, попавшую в объятия паука, который вознамерился пить ее кровь? Станет ли руководство театра заниматься этим делом или останется в стороне? Конечно, многое зависит от причины ареста и обвинения, предъявленного Виктору, но все же мало надежды на поддержку театра. Он совсем молодой актер и кто ради него станет связываться с всесильным ведомством? Кажется, Виктор попал в переплет, из которого очень трудно выпутаться, остается только молиться за него.

Еще хочется надеяться, что шлейф дела Виктора не накроет Александра, они очень дружны, всегда и везде вместе и если дело Виктора достаточно серьезно, оно вполне может отразиться на Саше. Как хорошо, что Саша оказался в Саранске и нашел здесь поддержку. Анна Леонидовна очень интересный человек и как забавно было смотреть на то, как Саша возится с ее сыном.

Саша удивил, трудно было предположить, что он способен с таким увлечением общаться с маленьким ребенком. Сначала показалось, что это делается ради расположения матери, но такое предположение скоро оказалось под сомнением, было заметно, что Саша, играя и шаля с Гришей, почти не замечал ни его — Арсения, ни Анны. Конечно, Саша много моложе Анны и то, что он ищет ее расположения, может показаться странным, хотя, чего только не бывает в жизни?

А вот Анна, очень интересная женщина. Наверное, ради сохранения душевного спокойствия правильно было бы сторониться близкого знакомства с ней, но слишком часто за прошедшие несколько дней ее образ возникал в воображении и, кажется, сделать такое усилие над собой уже не получится.

Почему, и как случилось, что одного только взгляда на нее было достаточно, чтобы забыть многое, что есть и уже произошло в его жизни? Что это было? Гипноз, волшебство, наваждение? Неведомо, но точно, это что-то притягательно ускользающее от разумного понимания, дающее импульс к душевному смятению, томлению и даже намерению попасть в зависимость от ее расположения, оказаться во власти ее очарования.

Странно все это, он не так уж молод, чтобы испытывать подобные ощущения, и все же…

Да, и она, похоже, оставила тот возраст, когда юность, легкость, воздушность и наивность скрывают прочие недостатки и женщине многое прощается.

Что поделаешь? Каждой женщине не избежать времени, когда юная наивная красота постепенно уходит, вместе с ней может растаять загадка и тайна прежнего очарования, но Анна, она совсем другая.

Кажется, она из тех женщин, которые становясь старше, не только не теряют привлекательности, с возрастом их красота приобретает иной шарм, становится утонченной и хочется бесконечно любоваться этой красотой и оставаться в плену ее очарования.

Арсений уже определенно сознавал, что попал в зависимость от этой женщины, и эта зависимость укреплялась пониманием того, что по отношению к Александру она проявила добрые почти материнские чувства.

Узнав о происшествии с Виктором, она не дистанцировалась, а наоборот приблизила и поддержала Александра, по нынешним временам это неосторожный и даже смелый поступок. Теперь простое знакомство с человеком, оказавшимся под арестом, может стать темным пятном в биографии, а здесь, вполне вероятно, что учитывая близкую дружбу с Виктором, Александром заинтересуются органы.

Анна, оказывая поддержку Александру, тоже рискует оказаться в зоне внимания органов. Значит, не могла поступить иначе, отвернуться, сделать вид, что ее это не касается.

Все-таки, удивительная женщина! Спокойная, рассудительная и очень красивая, хорошо образована, воспитана. Она обмолвилась, что в Саранске была проездом, и там ей пришлось задержаться.

Она так грустно об этом говорила. Значит, произошло что-то, что изменило ее жизнь и связь с прошлым. То, что было до Саранска ей памятно и дорого. Интересно, где проходило, и чем было наполнено это прошлое? Какая драма привела и поселила ее в этом городе? В голове никак не складывался образ этой женщины, она полна загадок, и чем больше думаешь о ней, тем больше хочется увидеть ее, говорить с ней.

Наконец, неделя подходит к концу, вот-вот наступит суббота, группе объявлено о двух днях отдыха, и можно без раздумий отправляться в Саранск. Нет, невозможно думать только об одном, все-таки не мальчик, надо отвлечься, заняться, наконец, каким-нибудь делом.

Был уже поздний вечер, Арсений открыл рукопись, над которой работал уже более года, он надеялся, что сможет отвлечься от мыслей, которые занимали все его свободное время. Рукопись была составлена на основе архивных материалов и собственных юношеских воспоминаний о времени и событиях, предшествующих двум революциям. Он планировал на основе этой рукописи составить сценарий документального фильма и надеялся уже в следующем году приступить к работе над фильмом, но не решался. Перечитывая рукопись, его одолевали сомнения, в ней слишком многое отличалось от того, как теперь освещаются те, давно прошедшие события, существует большой риск, что в таком виде рукопись может быть не принята руководством студии, у начальства может возникнуть предположение, что он с ностальгией вспоминает ушедшее время.

Арсений уже не раз пробовал ее редактировать. Он понимал, для того, чтобы получить одобрение руководства студии, придется вымарывать многие собственные мысли и представления, поскольку именно они и создают отличия от нынешних трактовок давно прошедших событий. Каждая такая попытка заканчивалась неудачей, и он возвращался к своему первоначальному варианту, понимая, что правки наносят рукописи такой ущерб, что не стоило и браться за эту работу.

Арсений собирался показать рукопись Александру, посоветоваться с ним и обсудить, что делать и как поступить с этой своей работой.

Он прочитал несколько страниц, намереваясь снова приступить к правке, но вскоре карандаш выпал из его руки, он опять вернулся к мысли о завтрашней поездке, понял, что сегодня сосредоточиться на работе не получится и отправился спать.

Сон был недолгим, Арсений поднялся, быстро собрался и отправился на станцию, хотелось своим новым знакомым сделать приятное, что-нибудь подарить. Накануне вечером он прошелся по лавкам, думал выбрать какую-нибудь игрушку для Гриши, но выбрать ничего не получилось. Оставалось простое, но беспроигрышное решение — купить что-нибудь к столу. Он знал, что возле станции на площади ранним утром собирались женщины из близлежащих деревень, продавали молоко, творог, сметану. Торговля продолжалась недолго, то, что они предлагали, разбирали очень быстро, и нужно было не опоздать. Арсений не опоздал, пришел вовремя, купил то, что хотел и довольный собой стал дожидаться поезда.

В Саранске, на вокзале его встретил Александр, и они отправились к Анне и Грише. Анны дома не оказалось, она была в театре, но сувениры из Рузаевки произвели большое впечатление на Анастасию Георгиевну. Гриша обрадовался появлению Александра и тут же увел его во двор погулять, а Анастасия Георгиевна пригласила гостя выпить чаю.

— Вы, тот самый Арсений? Анна рассказывала о вас, — Анастасия Георгиевна разлила чай и достала из буфета вазу с конфетами, — Анна говорила, что вы кинорежиссер. Никогда раньше не пила чай с кинорежиссером. Можете объяснить, чем кинорежиссер отличается от театрального режиссера?

Арсений улыбнулся:

— Ровно так, как один человек отличается от другого. Вы же знаете, что между двумя театральными режиссерами существует пропасть различий. Между кинорежиссером и театральным режиссером ровно такая же пропасть, еще их разделяет возможность применения разных технических средств. Мне представляется что, чтобы легче понять разницу между театром и кинематографом стоит сравнить театрального актера и актера, снимающегося в кино. У них, как мне представляется гораздо больше принципиальных различий. Киноактер имеет право на ошибку, ее можно исправить новым дублем, ошибка театрального актера может вызвать неудовольствие и свист зала. Театральный актер должен знать и чувствовать свою роль от начала до конца, а киноактер может двигаться от сцены к сцене, от дубля к дублю и к концу съемки преспокойно может забыть, что было в начале фильма.

Анастасия Георгиевна покачала головой:

— В следующем спектакле ошибка может быть исправлена и в памяти зрителей та ошибка останется только, как досадное недоразумение, а провал актерской работы в фильме уже не исправить.

— Вы правы, абсолютно согласен и вы должны со мной согласиться в том, что профессия режиссера в кино или в театре одинаково интересная, творческая и ответственная перед зрителем, так что не стоит искать различий.

Анастасия Георгиевна так же согласилась:

— Хорошо, не будем искать различий. Тогда, если сочтете возможным, расскажите, — что вы теперь снимаете, как вам работается здесь в Мордовии?

— Вас это может удивить, но мы здесь снимаем фильм о дальневосточных пограничниках.

— Интересно. Никогда не была на Дальнем Востоке. Газеты пишут, что там сейчас очень неспокойно.

— Вот и наше начальство решило, что там опасно, далеко и дорого, а искусство кино способно создать иллюзию и мы должны представить все так, чтобы зритель поверил в то, что на экране настоящий Дальний Восток.

Анастасия Георгиевна согласно покачала головой:

— Да, кино способно влиять на наше воображение и даже переносить нас в другие страны и на другие континенты, и как? У вас получается?

— Об этом можно будет судить по результату, — Арсений усмехнулся, — есть трудности: река Инсар не дотягивает до масштаба Амура, а местные жители не очень походят на японцев. Но мы стараемся оправдать доверие руководства студии и надеемся, что удастся создать иллюзию достоверности так, что зритель поверит в то, что на экране настоящий Дальний Восток и что наши пограничники героически сражаются с японцами.

Послышалось движение в прихожей, Анастасия Георгиевна улыбнулась Арсению:

— Аннушка вернулась, пойду встречу.

Она вышла в прихожую, и оттуда послышался голос Анны:

— Анастасия Георгиевна, а где Гриша? Почему он меня не встречает?

Голос Анастасии Георгиевны ответил:

— Гриша пошел погулять с Александром.

— Александр пришел? Неожиданно.

— Пришел и не один. У нас гость. Пойдем, он там, в кухне.

Арсений встал, ожидая появления Анны, она вошла следом за Анастасией Георгиевной и подала ему руку:

— Арсений Ильич, здравствуйте! Не ожидала вас так рано, думала, вы появитесь к вечеру, к началу спектакля.

— Здравствуйте, Анна Леонидовна! Моя группа устала, и я дал им два дня отдыха, сам тоже решил развеяться и пораньше отправился в Саранск.

Анастасия Георгиевна встала на сторону Арсения:

— Арсений Ильич привез вам с Гришей роскошный сувенир — творог, молоко и сметану.

Анна с усмешкой посмотрела на Арсения:

— Неужели Гриша обрадовался такому сувениру?

— Мне кажется, не успел, он увидел Александра и тут же увел его на прогулку.

Анна смягчилась и уже без иронии ответила Арсению:

— Спасибо за заботу. Мне очень приятно ваше внимание к нам с Гришей, — тут же она обратилась к Анастасии Георгиевне, — вы с гостем пили чай? Я, пожалуй, к вам присоединюсь.

Анастасия Георгиевна уже поставила перед ней чашку:

— Арсений Ильич начал рассказывать, как идут съемки фильма о дальневосточных пограничниках на мордовской земле.

Анна посмотрела на Арсения с интересом:

— И как идут съемки? Нам с Гришей удалось увидеть совсем немного, но Гриша все время вспоминает большой прожектор, установленный на высокой конструкции. Я даже выучила, как она называется — партикабль, и мне понравилось, как вы ловко его использовали для построения правильной композиции в кадре.

Анастасия Георгиевна покачала головой, догадываясь, что в словах Анны прозвучала скрытая насмешка, а Арсений Ильич весело откликнулся на иронию Анны и пояснил Анастасии Георгиевне, в чем смысл ее слов:

— Анна Леонидовна запомнила, как на ее глазах я скакал вверх-вниз по партикаблю. Понимаю, что это забавно выглядело, но это часть моей работы.

Анастасия Георгиевна улыбнулась Арсению:

— Вот оказывается в чем еще разница между театральным и кинорежиссером: театральный все время может сидеть в кресле, а у вас более подвижный образ жизни в профессии.

Арсений Ильич поклонился в ответ Анастасии Георгиевне и заговорил, решив сменить тему:

— У вас очень приятный и уютный дом, после съемной комнаты на окраине Рузаевки и работы в поле чувствую себя здесь, как в раю, но приехал сюда я не для того, чтобы весь свой выходной день пробыть на вашей замечательной кухне и отвлекать вас от ваших повседневных забот. Очень хочется посмотреть город, — он перевел взгляд на Анну, — я буду счастлив, если Анна Леонидовна покажет мне достопримечательности города.

Анастасия Георгиевна тоже посмотрела на Анну:

— Аннушка, покажи гостю наш город, а я пока займусь обедом, — она обратилась к Арсению, — непременно возвращайтесь к обеду, я постараюсь приготовить что-нибудь из мордовской кухни.

Анна пожала плечами, Арсений подал ей руку, приглашая отправиться на прогулку, а Анастасии Георгиевне заметил:

— Вы непомерно добры, но давайте поступим по-другому: предлагаю нам всем вместе пообедать в городе, — он обернулся к Анне, — не будет вам утомительно водить меня по городу, где-нибудь час-полтора?

Анна отрицательно покачала головой. Арсений продолжил построение плана:

— И где всем нам будет удобно встретиться?

— Думаю, в Пушкинском парке, там, где мы обычно гуляем с Гришей.

— Отлично. Так и решим в два пополудни в известном вам и Анастасии Георгиевне месте.

Анна и Арсений вышли, Анастасия Георгиевна проводила их доброй улыбкой.

Анна повела Арсения по местам, которые для нее самой значили очень многое, по тем местам, где ей пришлось многое передумать и принять важные для себя и для самого близкого ей маленького человека решения. Арсений наблюдал за ней во время прогулки и отмечал перемены на ее лице, это были, то тихая грусть и печаль, когда они остановились возле Пугачевской палатки или спокойное просветленное лицо, когда они зашли в храм Иоанна Богослова. Арсений заметил, как Анна смахнула слезу, стоя перед иконой Андрея Первозванного и молясь видимо о душе очень дорогого для нее человека, значит, в своей памяти она хранит какую-то боль, и эта боль не проходит.

Полтора часа прогулки подходили к концу, пора было возвращаться, когда они подходили к Пушкинскому парку Арсений заговорил о своих молодых приятелях:

— Последние несколько дней я много думал о происшедшем с Виктором, пытался понять, что могло стать причиной его ареста, но так и не смог найти сколь-нибудь весомого повода. Любой знающий его человек без сомнения согласится, что Виктор совершенно не способен на скандал или хулиганство, от участия в каком-нибудь саботаже или экономических преступлениях он и вовсе слишком далеко, к общественной жизни или политике он тоже не имеет отношения. Но это произошло. Зачем это произошло и почему?

Анна, услышав вопросы, так многократно звучавшие в ее голове, когда пять лет назад она пыталась понять, зачем и почему был арестован Андрей, зачем и почему она была названа женой врага революции и отправлена на поселение в далекое башкирское село? Теперь, полагаясь на те, свои давние размышления, она спокойно ответила Арсению:

— Думаю, что ответы на вопросы: зачем и почему, следует искать не в поступках, которые мог совершить Виктор, а в том, насколько его образ соответствует образу строителя нового общества. Вот вы упомянули, что он сторонился общественной жизни, а это может вызывать недоверие и вопросы: почему он это делает и что он думает об этой самой общественной жизни? Мы знаем, что он любит шутки и анекдоты, его ирония могла обидеть кого-то из окружающих, а обида — она очень часто не дает покоя, гложет и требует отмщения. Виктор яркий и неординарный человек, и это может вызывать обыкновенную зависть. Как вы думаете, мало ли хотя бы только что перечисленных причин, чтобы написать донос, обвинив его в измене и клевете на нашу действительность?

— Трудно возразить и прискорбно, но такие обвинения могут быть выдвинуты практически против очень многих из нас.

Анна пожала плечами и улыбнулась:

— А вы исключаете, что именно так и происходит? Будьте осторожны и аккуратны в общении с людьми.

— Вы думаете, ваши слова успокаивают? Но, перед нами еще один образ молодого строителя нового общества.

— Вы имеете в виду Александра?

— Да, конечно. Он следующий после Виктора, на кого обратят внимание органы безопасности, если они озаботятся его отношением к общественной жизни? Как-то нужно его уберечь от неприятностей.

Анна ненадолго задумалась, потом заговорила:

— Хорошо, что Александр теперь не в Москве. Я бы предложила ему туда пока не возвращаться, полгодика поработать в нашем театре, а потом подумать, что делать дальше. Почувствовать, стоит ли возвращаться?

— Мысль интересная, но этого нам с вами не решить, это может быть решено только руководством двух театров, и каким образом можно повлиять на их решение, я пока не знаю.

Анна еще раз улыбнулась:

— Сначала нам надо получить согласие Александра. Потом приступим к реализации этого плана. У меня появились на этот счет соображения.

Арсений поклонился Анне и взял ее под руку:

— С Сашей я поговорю, надеюсь, он согласится.

Они уже входили в Пушкинский парк и вскоре заметили ожидающих их Анастасию Георгиевну, Гришу и Александра, расположившихся на скамье под большим деревом. Их тоже заметили, Гриша соскочил со скамьи и побежал им навстречу.

— Мама, мама, мы с Сашей играли в прятки. Один раз он так хорошо спрятался, что я не мог его найти, я даже испугался.

Анна переглянулась с Арсением и присела перед Гришей на корточки:

— Это хорошо, что он умеет так прятаться. Но ты же не заплакал?

Гриша немного смутился:

— Ну, почти. Зато, потом мы играли в буденновцев, я был всадником, а он лошадью.

Анна взяла Гришу за руку:

— А мы с дядей Арсением гуляли по городу, я показывала ему разные интересные места.

Гриша взглянул на Арсения:

— Лучше бы вы гуляли с нами, было бы интересней играть в прятки.

Арсений тут же откликнулся:

— В другой раз обязательно так и сделаем.

Гриша ему улыбнулся и повернулся к Анне:

— Что-то я проголодался, может, уже пообедаем?

Арсений, не дожидаясь ее ответа, обратился к Анне:

— Анна Леонидовна, за Вами выбор. Назовите место, куда мы все отправимся обедать.

— Поручим это Александру, он лучше меня сделает выбор.

Александр не ошибся и все остались довольны обедом. Когда Гриша расправился с десертом вышли на улицу, Анна напомнила Грише, что нужно поблагодарить Арсения за обед и вкусный десерт. Гриша смущенно прошептал:

— Спасибо.

Анна пришла на помощь Грише:

— Мы еще только учимся вежливости. В самом деле, очень приятный обед и, кажется, прогулка тоже удалась.

— Да, и мне все очень понравилось.

— Мы сейчас вас покинем. Нам с Гришей и Анастасией Георгиевной нужно отдохнуть, а вас с Александром мы оставим. Вам, наверное, тоже хочется пообщаться?

Арсений согласно склонил голову:

— Да, конечно, нам есть о чем поговорить.

— Тогда увидимся вечером, в театре.

Арсений и Александр отправились в гостиницу. По дороге говорили о Викторе, Арсений рассказал о разговоре с Анной:

— У меня сложилось впечатление, что Анна очень разумная женщина, она говорит так, будто то, что случилось с Виктором ей знакомо, и она понимает, чего можно ожидать в ближайшем будущем и чего следует опасаться.

Александр согласился:

— Да, мне тоже так показалось. Два года назад она предупреждала нас с Виктором об осторожности общения с одним человеком, он представился нам, как служащий железной дороги, а оказался следователем НКВД. Тогда нам удалось избежать неприятностей, а сейчас Анны Леонидовны рядом с Виктором не оказалось.

— Мы говорили не только о том, что случилось с Виктором, и меня и ее беспокоит твое будущее, есть большой риск, что тобой тоже могут заинтересоваться органы безопасности.

Александр грустно улыбнулся:

— Да, я понимаю, ведь мы друзья.

— Ты очень близко знаком с Виктором. Значит ты один из первых, от кого могут ожидать свидетельства против него.

Александр возмутился и повысил голос:

— От меня? Против Виктора? Нет уж, не дождутся!

Арсений постарался его успокоить:

— Тише, Саша, на нас обращают внимание. Давай спокойно поговорим вот о чем. Мы с Анной Леонидовной ходили по городу, рассуждали и решили предложить тебе подумать о том, что после окончания гастролей тебе стоит задержаться здесь в Саранске, до тех пор, пока существует неопределенность с твоим положением. Потом, когда все успокоится, ты вернешься в Москву в свой театр. Не спеши принимать решение, подумай.

— Тут и думать не о чем. Я уже все для себя решил. Если меня вызовут для какого-то там свидетельства, я тут же поеду и расскажу все, что знаю о Викторе. Никогда за всю свою жизнь он не сделал ничего дурного, и я уверен, не сделает. Если найдется человек, который станет говорить о нем дурно, этот человек подлец и негодяй.

— Совершенно с тобой согласен, но не горячись, послушай совета старших. Мы не знаем в чем причина ареста Виктора, возможно, его оклеветали, если это так, то те, кто это сделал — подлецы и негодяи, но во всем, что произошло ужасно не это, ужасно то, что те, кому дано право арестовывать не спрашивали мнения о Викторе у порядочных людей, а поверили негодяям. Что это значит?

— Не знаю. Хочется надеяться, что произошла ошибка, разберутся и выпустят.

— Даст бог, только они в него не верят. Потому, думаю, и тебе не стоит рисковать. Приедешь, начнешь убеждать, что он честный и порядочный человек, а у тебя спросят: почему он не вступил в комсомол, почему не участвует в общественной жизни, когда он последний раз был на праздничной демонстрации, а сами то вы, когда были? Вдруг они решат, что там, рядом с камерой Виктора есть еще одна свободная камера?

Александр немного растерялся от слов Арсения:

— Бог с тобой, что ты такое говоришь?

— Знаешь, Саша? Люди, они очень разные и понятия о чести и порядочности у них тоже очень разные, и то, что мы с тобой считаем правильным, кому-то может показаться вредным, а убеждать в своей правоте людей противоположных взглядов абсолютно бессмысленно, тем более, когда эти люди облечены властными полномочиями. Так что, давай договоримся, ты не рвешься в Москву, а я, когда вернусь, постараюсь все, что смогу разузнать, и буду тебе сообщать обо всем, что узнаю.

— Хорошо, я подумаю.

Они подошли к гостинице, где уже третий сезон жил Александр, в этой же гостинице остановился и Арсений. Перед тем, как разойтись по номерам Арсений предложил:

— Если свободен? Заходи ко мне через полчаса, хочу с тобой кое-что обсудить.

Разговор с Арсением произвел на Александра сильное впечатление и эти полчаса он ни на минуту не отвлекся от мыслей о Викторе и о себе. С одной стороны предложение спрятаться на время в Саранске выглядит вполне разумным, с другой стороны, если есть хоть небольшой шанс помочь Виктору и не сделать этого, то придется жить с этим грузом всю оставшуюся жизнь. Все же раздумывать здесь не о чем. Сегодня же надо поговорить с режиссером, отпроситься на несколько дней и съездить в Москву. Говорить об этом с Арсением и Анной не стоит, опять начнут отговаривать.

Утвердившись в этой мысли, Александр отправился к Арсению, постучал в дверь:

— Арсений Ильич, ты здесь? Можно войти?

— Да-да, заходи, пожалуйста, присаживайся, — Арсений указал на стул возле журнального столика, за которым сидел сам. Перед ним лежала среднего объема рукопись, он накрыл ее рукой, — вот об этом я и хотел с тобой поговорить.

— Что это? Ты начал писать? Не перестаю тебе удивляться. Совсем недавно ты был архивным клерком, потом резко изменил жизнь — подался в режиссеры, теперь новое занятие, стал писать.

Арсений пожал плечами:

— Ничего удивительного. В том, что я делаю в последнее время, без труда можно проследить вполне закономерную последовательность. На службе в архиве мне довелось познакомиться со многими редкими документами и свидетельствами. Хранить такое знание в себе показалось нерациональным, оно — это знание достойно того, чтобы им поделиться. Для этого очень даже подходит документальное кино, а оно делается по сценарию, который создается на бумаге. Мне, кажется, здесь есть и последовательность и логика.

— Да, пожалуй ты прав, и в чем же тогда заключается моя роль?

— Мне хочется, чтобы ты посмотрел рукопись, взглянул на нее как читатель, потом как зритель и потом как актер, профессионально разбирающийся в драматургии и сюжетном построении. Мне хотелось бы, чтобы мы вместе превратили рукопись в сценарий. Как ты на это смотришь?

— Интересно, очень интересно. Только должен предупредить, что я никогда ничего подобного не делал и потом, об актерах ты слишком высокого мнения. Не всякий актер тонко разбирается в драматургии и построении сюжетной линии, он по большей части исполнитель воли и замысла режиссера.

Арсений не удержался от улыбки:

— Так я и обращаюсь не ко всякому.

Александр тоже ответил улыбкой:

— Хорошо, попробую, только одному мне будет нелегко, надеюсь, ты не станешь возражать, если я буду советоваться с Анной Леонидовной? Она, кстати, работает в театре помощником режиссера и, как мне кажется, очень неплохо разбирается в тонкостях построения сюжетных линий и прочих драматургических нагромождениях.

— Если ты считаешь, что это будет полезно, не возражаю. Только для нее это будет дополнительная нагрузка, думаешь, она согласится?

— Сегодня вы увидитесь в театре, ты можешь предложить ей поработать, но я думаю, она не откажется.

— Даже интересно, как она воспримет мой опус?

Вечером, около семи, Арсений ожидал Анну у входа в театр. Мимо проходили зрители, было очень интересно наблюдать за ними. Это были очень разные люди и выглядели очень по-разному. Арсению понравилось, что в отличие от московской публики здесь было немало очень просто одетых людей, это могло означать, что в этом городе театр интересен не только интеллигенции и женам чиновников, которым необходимо постоянно подчеркивать значение мужей и собственный статус.

Анна подошла незаметно:

— Добрый вечер, Арсений Ильич, давно ждете? Извините, раньше освободиться не удалось.

Арсений оглянулся и понял, что Анна, подойдя, заговорила с ним не сразу, это стало ясно, из того, что проходящие мимо мужчины, скользнув взглядом мимо него, на мгновение прекращали разговор и забывали о своих спутницах, их внимание было обращено на что-то находящееся рядом с ним и поражало их воображение.

Арсений так же, как и проходящие мимо мужчины на мгновение потерялся. Они были знакомы, уже виделись дважды, и в отличие от проходящих мужчин для него не было секретом, что Анна красивая женщина, но, как она преобразилась! Она изменила прическу, на ней было удлиненное ниже колен платье, подчеркивающее стройность фигуры, на лице чуть заметный след макияжа, подчеркивающий сияние ее больших красивых глаз. Украшений не было и Арсению показалось, что так даже лучше, ничто не отвлекало от ее естественной красоты и обаяния.

Наконец, он очнулся:

— Анна Леонидовна, если бы мне пришлось ожидать вас очень долго, это стоило бы того. Люди, которые проходят мимо ничего и никого не замечают, только вас. Для них меня не было, я не существовал, а вы пришли, остановились, заговорили со мной, и я появился как предмет их зависти.

— Арсений Ильич, вы соорудили немыслимую словесную конструкцию. Я догадываюсь, что вы хотели сказать, но прошу вас изъясняться попроще.

— Да, вы правы. Это от смущения. Я, конечно, хотел сказать, что вы превосходно выглядите и это вызывает гнев спутниц проходящих мимо вас мужчин.

— Признаюсь, я не желаю им зла, но вам, все равно спасибо за добрые слова. Я очень давно не была в театре.

— Шутите?

— Совсем нет. Я почти забыла, что такое быть обыкновенным зрителем. Сегодня я буду сидеть рядом с вами в партере, а не как обычно рядом с режиссером в директорской ложе.

Арсений горестно вздохнул:

— Чувствую себя совсем неловко и не знаю, как мне сегодня вам соответствовать? Я плохо подготовился, на мне потрепанный повседневный костюм, я даже не позаботился о букете цветов. Нет, я недостоин, сидеть рядом с вами в партере.

Анна рассмеялась:

— Прекратите посыпать голову пеплом. Есть еще немного времени, отведите меня в буфет, напоите чаем и угостите пирожным.

Буфетчица Мария, заметив Анну с незнакомым мужчиной неподалеку от буфетной стойки, сразу установила табличку «Резерв» на один из свободных столиков. Когда они подошли, Мария показала на этот столик и, перекрывая гомон очереди прокричала:

— Присаживайтесь, я сейчас подойду.

Анна пожала плечами и присела, Арсений последовал ее примеру. Мария подбежала, не обращая внимания на неодобрительное ворчание очереди.

— Анна Леонидовна, чай или что-нибудь поинтереснее?

Анна посмотрела на Арсения:

— Я предпочитаю чай, в театре сознание должно быть чистым.

— Я и здесь с вами согласен, — Арсений перевел взгляд на Марию, — пожалуйста, чай и самые лучшие пирожные.

Мария убежала и по дороге навела порядок в очереди:

— Успокойтесь товарищи, все успеете и отправитесь в зал в добром настроении.

Арсений, улыбаясь и глядя по сторонам, проговорил:

— Да, Саша говорил мне, что в театре к вам особое отношение. Наверное, иначе и не может быть.

— Не обращайте внимания, а Марии придется объявить выговор, — Анна улыбнулась и продолжила, — вам удалось поговорить с Александром?

— Да, удалось. Только, как мне показалось, убедить его не получилось. Этому мешают дружба и порядочность Саши. Он считает необходимым сделать все возможное, чтобы улучшить положение своего друга.

Анна согласно покачала головой:

— Вы, наверное, поступили бы также.

— Очень не хотелось бы оказаться в таком положении. Кстати, чтобы отвлечь Сашу от грустных размышлений я придумал для него одну забаву и хочу просить вас поучаствовать в ней.

— Интересно. Что это за забава такая?

— Я оставил ему свою рукопись, просил посмотреть, посоветовать, если что-то нужно подправить, а потом помочь составить сценарий для документального фильма. Саша согласился с условием, что я попрошу вас участвовать в этой затее.

Анна опять пожала плечами:

— Вы представили все так, что у меня не остается выбора: и интересно познакомиться с вашей рукописью и выполнить условие Александра, чтобы он взялся за эту работу.

Арсений вздохнул, как бы с облегчением:

— Спасибо, мне будет лестно узнать ваше мнение, даже если оно будет весьма критическим. Но вот, кажется, прозвучал второй звонок.

Они отправились в зрительный зал и заняли свои места в партере. Анна посмотрела на директорскую ложу и встретилась взглядом с Иваном Николаевичем, он помахал ей рукой, и стал что-то показывать ей жестами. Анна ничего не поняла, но кивнула головой и сказала Арсению:

— Там в ложе наш режиссер, он о чем-то хочет со мной поговорить, не будете возражать, если мы заглянем к нему в антракте?

Когда зажегся свет, Анна и Арсений вышли из зала и отправились к директорской ложе, Иван Николаевич вышел им навстречу, поклонился Арсению и обратился к Анне:

— Анна Леонидовна, представьте меня вашему спутнику, потом я хочу поделиться с вами новостью.

— Иван Николаевич Рокотов, режиссер нашего театра, — Анна перевела взгляд на Арсения, — а это — Арсений Ильич… — тут она сообразила, что не знает его фамилии.

Арсений пришел ей на помощь:

— Панарин, занимаюсь документальным кино.

Анна сделала небольшое уточнение:

— Арсений Ильич, как и вы, режиссер, здесь в Мордовии снимает фильм о пограничниках.

— Очень приятно познакомиться, — Иван Николаевич протянул Арсению руку, — вот как получилось, здесь на маленькой лестничной площадке собрались сразу три режиссера.

Анна оглянулась по сторонам:

— Мы здесь еще кого-то ожидаем?

Иван Николаевич рассмеялся:

— Нет, тогда здесь будет слишком много режиссеров. На самом деле я хотел вас повидать, Анна Леонидовна, чтобы сообщить новость и поздравить вас с повышением.

Анна, не скрывая удивления, смотрела на Ивана Николаевича:

— Что-то я совсем запуталась. О какой новости и о каком повышении вы говорите?

Иван Николаевич не прекращал улыбаться:

— Новость, надеюсь, для вас приятная. Перед началом спектакля я разговаривал с директором, он согласился с моим предложением и поручил Светлане подготовить приказ о вашем назначении на должность режиссера нашего театра.

— Но, простите. Какой из меня режиссер? Я не до конца уверена, что справляюсь с обязанностями вашего помощника.

Иван Николаевич обратился к Арсению:

— Анна Леонидовна обладает очень многими ценными качествами для порядочного и приятного в общении человека, однако эти качества не всегда помогают ей занять выгодную позицию в жизни, это касается и работы. Видите, ее опять одолевают сомнения и неуверенность в собственных силах, хотя, если бы пришлось, я бы без сомнения уступил ей свое место.

Анна с беспокойством смотрела на Ивана Николаевича:

— Я все-таки надеюсь, у вас нет таких мыслей?

— Не беспокойтесь, ничего подобного в ближайшее время не предвидится, а назначение вас на должность режиссера не мешает мне оставаться тоже в должности режиссера, и не думайте, что я откажу вам в своей помощи, или попрошу вашей, если потребуется. Уверен, что конкуренции между нами не получится.

— Спасибо, но все равно это так неожиданно.

Иван Николаевич коснулся руки Анны:

— Все очень хорошо, у вас будет еще время привыкнуть к своему новому положению, хотя для меня ясно, вы уже давно готовы к самостоятельной работе, а теперь, — он поклонился Анне и Арсению, — не смею вас больше задерживать. Надеюсь, новость, которую я вам сообщил, не нарушит вашего спокойствия, настроения и интереса к спектаклю. Скоро второй акт, мне кажется, постановка московской труппы удалась, и будет иметь успех в нашем городе.

Арсений тоже поклонился Ивану Николаевичу:

— Было приятно с вами познакомиться, жаль, что приказ еще не подписан, такую новость следовало бы отметить.

Иван Николаевич протянул Арсению руку:

— Надеюсь, ничто не помешает нам это сделать в ближайшее время.

— Тогда, ничто не помешает мне снова приехать сюда через неделю.

Анна, смеясь, взяла Арсения под руку и потащила вниз по лестнице, Иван Николаевич, улыбаясь, проводил их взглядом.

После спектакля Анна и Арсений дожидались Александра, прогуливаясь возле театра. Был тихий вечер, луна и звезды освещали город, уличные фонари оказывали им посильную помощь. Их свет создавал атмосферу тайны и загадочности, усиливая и без того уже прочно овладевшее Арсением романтическое настроение. К нему вернулось давно забытое, оставшееся где-то в далекой юности желание просто бродить по тихим слабо освещенным улочкам, находиться рядом, слышать голос и наслаждаться разговором с этой необыкновенной женщиной.

Ах, как жаль, что может быть через несколько минут в дверях театра появится Александр, а завтра нужно возвращаться в Рузаевку, подумал Арсений, обходя большую лужу и помогая Анне преодолеть это препятствие. Он прислонился к большому дереву и указал Анне на высокие кусты, растущие по сторонам парковой аллеи, которая ведет к ее дому:

— В тени этих кустов и деревьев прячутся наши ночные страхи. Они появляются в детстве и не хотят оставлять нас, даже когда мы становимся взрослыми — большими, сильными и независимыми. Вот вам часто приходится по этой аллее возвращаться домой после спектаклей, вероятно, даже одной, неужели не бывает страшно?

Анна не успела ответить, из кустов выскочил большой черный кот и перебежал на другую сторону аллеи прямо перед Арсением. Арсений вздрогнул от неожиданности.

Анна рассмеялась:

— У вас богатое воображение и ваши ночные страхи все еще с вами, но мне показалось, что вам любопытно узнать есть ли в этом городе смелые люди, способные рисковать, провожая одинокую женщину по ночной тенистой аллее?

— Простите, Анна Леонидовна, мою неловкость и бестактность. Это очень глупо выглядело. Еще раз прошу, простите.

Анна коснулась его руки:

— У меня есть друзья — семейная пара, они часто бывают в театре, тогда мы возвращаемся вместе и это совсем не страшно, потому что муж моей подруги участковый милиционер. В другие дни я ухожу после первого акта — это не поздно и я успеваю почитать Грише перед сном.

Арсений вздохнул, продолжая переживать свою неловкость. Анна оглянулась, заслышав шаги:

— А, вот и Александр идет. Кажется, у меня сегодня будет целых два смелых и решительных провожающих.

Глава Х. Серьезный повод навестить женщину, живущую в другом городе

Уже в пятый раз Арсений подъезжал к Саранску. Первые четыре поездки были не долгими и не утомительными, от Рузаевки до Саранска всего около двадцати пяти верст. Когда же натурные съемки закончились, пришлось попрощаться с Александром и новыми знакомыми и вернуться в Москву. В этот уже пятый вояж дорога занимала много часов, уснуть не пришлось, в общем вагоне было тесно, неудобно, мысли и воспоминания не давали покоя.

Всего несколько месяцев назад Арсений едва знал о существовании города Саранска, он и предположить не мог, что будет искать малейшую возможность туда поехать, но это произошло. Казалось, что такого никак нельзя было ожидать, но в сорок четыре года вдруг нахлынули такие чувства, каких он не испытывал на протяжении всей своей прошлой жизни. Все, что происходило раньше, потеряло значение и смысл. Он внезапно понял, что прежние привязанности, которые испытывал и ошибочно называл любовью, были чем-то другим, очень приятным, но повседневным и вполне обыденным, а объекты, к которым испытывал привязанности, могли время от времени исчезать и на их месте возникали другие. От прежних оставались приятные воспоминания, новые приносили свежесть и надежду на развитие и прочность отношений, но глубины в этих отношениях не получалось, а скольжение по поверхности приводило к неизбежным потерям.

С появлением в жизни Арсения удивительной жительницы Саранска все изменилось, она вытеснила из души и сердца все прежние чувства и привязанности, он очень сожалел, что прощаясь перед отъездом в Москву, не решился признаться Анне в своих чувствах. Его угнетала недосказанность. Мысли об Анне не давали покоя, он засыпал и просыпался с одним желанием, поехать в Саранск, увидеть ее и сказать все, что не сказано и необходимо сказать.

Нужно было решиться, но останавливали неуверенность и сомнения: как она ответит на его чувство? Ее отказ — потеря надежды, а сидеть в Москве и ничего не делать — трусость и малодушие. Труднее всего проходили вечера, читать не получалось и чтобы не оставаться наедине со своими мыслями в тишине своей комнаты, Арсений подолгу до изнеможения бродил по улицам, чтобы вернувшись домой упасть на кровать и спать до утра сном усталого путника. Так продолжалось много дней, но в один из вечеров, когда Арсений собирался отправиться на обычную вечернюю прогулку, в его дверь постучал Александр. Оказалось, что он появился весьма кстати. Дверь открылась, и послышался его голос:

— Арсений Ильич, к тебе можно?

— Саша, дорогой. Ты приехал, — Арсений бросил на кровать пиджак, который собирался надеть, отправляясь на прогулку, — заходи, садись, рассказывай.

— Вот, утром приехал. Гастроли закончились. Был в театре, хотел что-нибудь узнать о Викторе, но как-то все спешат, всем некогда, ничего не узнал. Может ты, что-то знаешь?

Арсений усадил гостя на стул возле письменного стола, сам сел, напротив на кровать:

— Знаю совсем не много. Знаю, что было собрание труппы театра, была принята резолюция с осуждением Виктора. Это плохо. Ты, конечно, слышал, что такие собрания стали обычной практикой и после осуждения трудового коллектива нет надежды на оправдательный приговор суда. На собрании по делу Виктора были выступающие. Я тебе не советую пытаться узнать их имена, если ты станешь выяснять с ними отношения, Виктору это уже не поможет, а тебе навредит. Пусть это останется на их совести.

— О какой совести тут может идти речь? Это гадко, мерзко, гнусно.

— Нельзя исключать, что им было поручено так выступить и они не нашли в себе сил отказаться.

— Это дела не меняет.

Арсений с сожалением смотрел на Александра:

— Очень жаль, что ты не послушал нас с Анной и не остался в Саранске, там, кроме всего прочего, тебе было бы полезно поработать, там лучшая перспектива получать ведущие роли, это хороший опыт и, вернувшись в Москву, ты бы имел совсем другой вес.

— Кстати, в Саранске теперь тоже неспокойно, органы безопасности заинтересовались деятельностью театра, всем артистам и прочим работникам театра поручено составить собственные автобиографии, лицам старшего поколения приходится отчитываться в том, что они делали до октября семнадцатого года. Мы с Анной Леонидовной подумали, что в такой обстановке мне не стоит там оставаться, то, что я вдруг остался в провинциальном театре может удивить и обратить на меня внимание, последуют вопросы, на которые неизвестно как следует отвечать.

Арсений очень внимательно отнесся к последним словам Александра и задал вопрос, который сейчас более всего его интересовал:

— Как там Анна Леонидовна и Гриша, у них все в порядке?

— Гриша молодец, на прощание подарил мне открытку. Сам нарисовал: паровоз с вагончиком, дым из трубы и мое лицо в окне вагона. Очень хорошая получилась открытка, я тебе как-нибудь покажу.

— А, что Анна? — Арсений старался не выдавать своего волнения, — как у нее дела?

Александр ответил не сразу:

— Понимаешь? Обстановка в театре не самая благоприятная. Все нервничают. Анна Леонидовна старается не показывать вида, но заметно, что ее это сильно беспокоит. Перед самым нашим отъездом вызывали на беседу сначала главного режиссера, потом директора. Анна Леонидовна сказала, что главный ей шепнул, будто в органы поступил сигнал, то ли от кого-то из зрителей, то ли от кого-то из рабочих театра, что в театре нездоровая обстановка, что существует чрезмерный крен в сторону постановок спектаклей старых дореволюционных авторов, а в постановках современных пьес допускается искажение советской действительности. Она считает, что все это очень плохо. Два года назад прежним руководителем органов безопасности уже было сделано подобное замечание главному режиссеру, новый руководитель этой службы отличается жесткостью и решительностью. Она считает, что над руководством театра повисли темные тучи.

— Но она ведь тоже режиссер, она тоже имеет отношение к руководству театра, ее не вызывали?

Александр пожал плечами:

— На момент моего отъезда нет.

Арсений встал и взялся за пиджак:

— Пойдем-ка на воздух, прогуляемся до вокзала, а по дороге ты мне все подробно расскажешь.

Они вышли на улицу, Александр был несколько удивлен поведением своего старшего друга, но не стал расспрашивать, зачем тому понадобилось в такой час отправляться на вокзал, он заговорил о другом:

— Арсений Ильич, помнишь, ты давал мне посмотреть свою рукопись?

— Да-да, конечно, помню.

— Так вот, мы с Анной Леонидовной ее внимательным образом проштудировали. Мы закончили над ней работать, как раз когда начались те события в театре, о которых я тебе рассказал.

Арсений не очень внимательно слушал Александра, но все же спросил:

— Ну, и что же вы решили?

— Анна Леонидовна просила тебе передать, что лучше пока подержать твою рукопись в ящике стола, иначе тебе придется столкнуться с такими же проблемами, что и руководству их театра.

— Бог с ней с рукописью, пусть полежит в столе. Я вот думаю, что мне надо срочно поехать в Саранск, на месте все понять и во всем разобраться.

Александр внимательно посмотрел на Арсения:

— Да, я подозревал, что с тобой что-то происходит, но не думал, что до такой степени.

Они очень скоро добрались до вокзала, Арсений купил билет на завтрашний поезд, в купейные и в плацкартные вагоны билетов уже не было, пришлось довольствоваться общим вагоном.

Таким образом, уже вечером следующего дня он отправился из Москвы в Саранск, и вот, наконец, этот трудный путь заканчивался, впереди показалось здание вокзала.

Сойдя с поезда, Арсений подумал, что лучше будет ему отправиться к Анне домой, была середина дня, в это время ее можно застать дома, ну, а если она все же в театре, тогда можно будет узнать обстановку у Анастасии Георгиевны. Хорошо, что он все же перед отъездом догадался купить Грише игрушку, было бы неловко появиться в доме с пустыми руками.

Неожиданно для Арсения Анастасия Георгиевна совсем не удивилась, увидев его перед собой, она пропустила Арсения в квартиру и позвала Гришу:

— Гриша, беги, встречай дядю Арсения, — она держалась так, будто они виделись только вчера, хотя Арсений уехал в Москву уже более месяца назад, — проходите, Арсений Ильич, здравствуйте! Я ожидала, что вы приедете, а вот и Гриша прибежал.

Гриша появился в прихожей и протянул руку Арсению:

— Здравствуй, дядя Арсений, а Саша приехал?

Арсений достал из сумки деревянный самолет и протянул его Грише:

— Нет, Гриша, Саша не приехал, зато он прислал тебе этот самолет, и ты можешь теперь летать к нему в гости. Это будет очень интересная игра, и Саша будет встречать тебя в Москве.

Гриша взял самолет:

— Спасибо. Я полечу прямо сейчас, — он поднял самолет над головой и побежал в свою комнату.

Анастасия Георгиевна проводила его взглядом:

— Скучает по другу, они правда так сдружились, — она повернулась к Арсению, — пойдемте в кухню, напою вас чаем.

Она усадила Арсения за стол:

— Вы с поезда, наверное, проголодались? Вот пироги, правда, вчерашние, Анна принесла. Помните Марию — буфетчицу, она нас подкармливает пирогами.

— Спасибо. Конечно, помню, замечательные пироги.

Арсений взялся за пирог, Анастасия Георгиевна присела напротив, через некоторое время она прервала возникшее молчание:

— Вы приехали поговорить с Анной о будущем?

Арсений отложил пирог и отставил чай:

— Да, пожалуй, это главная причина моего приезда.

— Неужели, — Анастасия Георгиевна с удивлением взглянула на Арсения, — помимо «главной причины», вы намерены решать здесь еще какие-нибудь другие вопросы?

Арсению пришлось улыбнуться:

— Вы заметили, что я не сразу решился приехать, опасался, что мое отношение к Анне Леонидовне это только мое к ней отношение, но события, о которых рассказал мне Александр, подтолкнули меня и добавили решимости. Расскажите, что вам известно о том, что происходит в театре, как чувствует себя Анна Леонидовна и как все это сказывается на ней?

— Прекратите величать ее по отчеству, ей совсем не подходит такое обращение, она еще не переступила порог чопорной элегантности.

— Совершенно с вами согласен, но для того, чтобы отказаться от упоминания отчества я должен получить на то ее разрешение.

— Этим мы займемся, как только она здесь появится.

Арсений согласно склонил голову:

— Хорошо, а сейчас расскажите, что все-таки происходит в театре?

— Анна не очень делится со мной тем, что творится в театре, бережет мой покой, но у меня есть свои источники. Наш участковый — Василий, очень хороший наш с Анной знакомый, рассказывает мне то, что ему удается узнать о театральном деле.

— Значит, все же существует такое дело?

— Василий утверждает, что оно только в зачатке и сотрудники, с которыми он говорил об этом, считают, что у их руководства есть настрой дать ему ход.

— Александр рассказывал мне, будто руководство театра уже вызывали на беседу в НКВД, Анну Леонидовну это каким-то образом коснулось?

Анастасия Георгиевна склонилась к Арсению:

— Пока, кажется, нет, но я очень опасаюсь за Анну. Вы не знаете, что четыре года назад случилась трагедия, был большой пожар на железной дороге, было много пострадавших, у Анны погиб муж, сама она и Гриша оказались в больнице, были испорчены и потеряны документы. Было следствие, очень долго выясняли личности погибших и пострадавших. К ней придирчиво относился следователь, который вел то дело. В конце концов, дело закрыли, ей выдали новые документы, Анна осталась в нашем городе, поступила на работу в театр, но следователь продолжал ее преследовать, потом он погиб, мы, прости господи, вздохнули с облегчением. Я говорила обо всем этом с Василием, и он опасается, что теперь новые следователи могут начать интересоваться прошлым работников театра, обратят внимание на Анну и опять начнутся вызовы, беседы. Анна и тогда все это очень тяжело переживала, не дай бог это все повторится.

Арсений, выслушав этот рассказ, встал, прошелся по кухне, наклонился к Анастасии Георгиевне и взял ее за руку:

— Все, что вы мне сказали очень важно. Если следователи уже начали или собираются изучать личные дела работников театра, было бы хорошо, чтобы они не нашли в списках сотрудников Анну Леонидовну.

— Да, но она и сейчас в театре, как это можно сделать?

— Надо это сделать, не теряя времени. Нужно, чтобы Анна Леонидовна пошла в отпуск и в ближайшие дни уехала из города. Я думаю, что следователи станут, прежде всего, работать с теми, кто здесь и доступен, а свидание с ней они, скорее всего, отложат до ее возвращения из отпуска. Не хорошо так говорить, но следователи могут удовлетвориться тем материалом, который под рукой, и до Анны Леонидовны дело не дойдет. Если же напряжение не спадет, она тихо уволится, и появится надежда, что о ней не вспомнят. Вот такое у меня предложение, я надеюсь, что вы его поддержите.

Анастасия Георгиевна грустно смотрела на Арсения:

— То есть, вы считаете, что Анне необходимо уехать из города. Надолго или навсегда?

— Я понимаю, для вас это тяжелое решение, вы привыкли и полюбили Анну Леонидовну и Гришу, но это надо сделать, чтобы избежать возможных неприятностей. Кто знает, как все обернется? Может наши с вами страхи окажутся напрасными, тогда мы все вместе посмеемся над всем этим, но сейчас я считаю, что надо так действовать, надо исключить любой риск…

Анастасия Георгиевна тяжело вздохнула:

— Хорошо. Я согласна. Мы с вами совсем забыли про Гришу, пойдемте, посмотрим, чем он там занят.

Они застали Гришу за игрой, Анастасия Георгиевна сказала Арсению, что у Гриши фантазии хватает играть в одиночестве и это позволяет ей заниматься домашним хозяйством.

Гриша расположился на полу, он построил два домика из кубиков в разных концах комнаты, Арсений спросил:

— Гриша, а почему у тебя два дома на таком большом расстоянии друг от друга?

Гриша серьезно ответил:

— Это наш дом в Саранске, а там, — он показал на дом на другом конце комнаты, — дом, в котором живет Саша в Москве. Я летаю к нему в гости на самолете.

Арсений прошел к Сашиному домику на другой стороне комнаты, присел на корточки и предложил:

— Давай построим здесь еще один домик, рядом с Сашиным. Это будет мой домик. Вы с мамой будете прилетать к нам с Сашей на самолете, и мы все вчетвером будем гулять по Москве.

Гриша подошел к Арсению.

— Хорошо, а можно мы бабу Настю тоже будем брать с собой, чтобы ей не скучно было оставаться одной?

Арсений посмотрел на Анастасию Георгиевну и улыбнулся:

— Конечно можно, я буду очень рад, если вы все будете прилетать ко мне в гости.

Арсений с Гришей принялись за строительство, а Анастасия Георгиевна вернулась в кухню.

Закончив строительство, Арсений с Гришей стали совершать перелеты из Саранска в Москву и обратно, когда прилетали в Москву, Арсений рассказывал, где им всем было бы интересно побывать, и Гриша с интересом его слушал. Увлекшись игрой, они не услышали, как в прихожей щелкнул замок. Анастасия Георгиевна проходя в прихожую, заглянула к ним в комнату и тихонько сказала:

— Аннушка пришла, — и через мгновение уже из прихожей послышался ее голос, — Аннушка, милая, а у нас гость. Догадайся, кто?

В ответ послышался голос Анны:

— Даже не могу предположить, кто нас посетил, но судя по вашему настроению, гость не принес дурных известий, и это славно.

Арсений замер в ожидании и когда Анна и Анастасия Георгиевна вошли в комнату, Анна удивленно посмотрела на Арсения.

— Арсений Ильич, вы? Не ожидала.

Арсений развел руками:

— Вот, решил вас навестить. Очень хотелось повидать Гришу, попить чаю с Анастасией Георгиевной, отведать знаменитых Марьиных пирогов, поговорить с вами. В Москве всего этого мне очень не хватало.

— Шутите? Ну, да ладно. Раз уж приехали, придется кормить вас пирогами.

Арсений стоял перед Анной и радостно улыбался:

— Чаем меня уже напоили, пирога я тоже отведал, пришло время поговорить с вами.

— Ну, что ж. Поговорим, и можно возвращаться в Москву?

— Нет. Так быстро вы от меня не отделаетесь.

Анна вздохнула и тоже улыбнулась:

— Что с вами делать? Тогда пойдемте гулять с Гришей. Не возражаете?

— С удовольствием.

Гриша услышал про погулять и оживился:

— Пойдем в парк? Можно я возьму с собой самолет?

— Какой самолет?

Арсений еще раз развел руками. Гриша поднял над головой самолет:

— Это Саша прислал, из Москвы.

— Ладно, пошли, — Анна посмотрела на Арсения и улыбнулась, — конечно, Саша, кто же еще?

В парке Гриша с увлечением продолжал играть с самолетом, он собрал камушки, выложил из них границы взлетной полосы, по этой полосе самолет взлетал и летал вокруг скамьи, на которой сидели Анна и Арсений.

Арсений не решился сразу заговорить о главной причине его приезда в Саранск, он начал с того, что стало толчком к принятию такого решения:

— Александр, как только приехал в Москву, тут же пришел ко мне и рассказал о том, что сейчас происходит в вашем театре. Можете сказать, насколько все серьезно?

Анна грустно улыбнулась:

— Думаю, очень серьезно. Мне кажется, что органы безопасности уже основательно поработали во всех сферах жизни города, оставалась не тронутой только культура. Вот и до нее дошли руки.

— Может быть, это пока предупреждение и никаких строгих мер все же не последует?

— Не похоже на простое предупреждение, тогда бы ограничились беседой с руководством театра, но они затребовали личные дела всех актеров и даже рабочих сцены и уборщиц.

— Но, пока ведь никого не арестовали?

Анна грустным взглядом следила за игрой сына:

— А куда им торопиться? Вот они мы, все перед ними, как на ладони.

Арсений сидел рядом с женщиной для которой он ничего не пожалел бы из того что имел, и отдал бы все, на что мог рассчитывать в своей будущей жизни, смиренно сидел и боролся с желанием обнять ее хотя бы за плечи. Боялся что, не преодолев это желание, он может разрушить все, что уже сложилось в их отношениях за совсем короткое время знакомства.

Он думал, что сейчас необходимо найти слова, которые позволят ей поверить в его искренность и, что его появление здесь связано, прежде всего, с желанием помочь ей и Грише не попасть в жернова не прекращающейся в стране классовой борьбы. Что его желание помочь ни к чему ее не обязывает. Его личная к ней симпатия останется с ним, если она не готова ответить на его чувства. Но, как найти правильные слова? Остается только надеяться, что она почувствует искренность и чистоту его намерений, и он заговорил:

— Анна Леонидовна, я не знаю, с чего начать из того, что важно и нужно мне вам сказать, кажется, что все это одинаково важно и взаимосвязано.

Анна посмотрела на Арсения, и в ее взгляде можно было заметить лукавство и даже насмешку:

— Арсений, нам с вами давно пора уже перейти на «ты», тогда вам будет гораздо легче формулировать свои мысли.

Арсений рассмеялся:

— Хорошо, согласен. Сам я не решался это предложить. Теперь нам правда будет легче разговаривать.

Он остановил пробегавшего мимо Гришу, поправил сбившуюся ему на затылок тюбетейку и, отпустив его, сделал еще одну попытку сформулировать свои очень важные мысли:

— Так вот, Анна, когда я пришел к вам домой, и тебя там не застал, Анастасия Георгиевна успела рассказать мне, что несколько лет назад ты оказалась в беде и помимо личной трагедии, у тебя тогда возникли продолжительные отношения со следственными органами. Теперь, когда открылось «театральное дело», следствие обязательно обратит внимание на то, что ты уже попадала в сферу их интересов и это плохо, нельзя исключать, что твое личное дело они будут рассматривать с особым тщанием и какие за этим последуют выводы, можно только гадать.

Анна покачала головой:

— Ах, Анастасия Георгиевна, интересно, что она еще успела тебе про меня рассказать?

— Не обижайся на нее, она это сделала исключительно из беспокойства о твоей судьбе и судьбе Гриши.

— Ладно, не буду. Она любит нас с Гришей и стала для нас родным человеком.

— Да, это трудно не заметить. Я рассказал ей, что думаю, как тебе правильней поступить, чтобы, по возможности, избежать неприятностей. Ей, конечно, это не понравилось, но, подумав, она со мной согласилась.

Анна внимательно смотрела на Арсения:

— Интересно. Что же это за такое не очень приятное для Анастасии Георгиевны предложение, но от которого она не смогла отказаться?

— Это предложение, очень похожее на то, которое мы вместе с тобой сформулировали и предложили Александру, чтобы избежать неприятностей в Москве.

Анна покачала головой:

— Тогда, мы предложили ему не возвращаться в Москву. Значит, сейчас ты хочешь предложить мне уехать из Саранска?

— Именно так. Я хочу предложить вам с Гришей поехать в Москву. Ты можешь взять отпуск, думаю, твое начальство тебя отпустит. Может тебе даже придется уволиться. В любом случае в Москве я помогу тебе с жильем, а если потребуется и с работой. Мне очень важно, чтобы у вас с Гришей все было хорошо.

Арсений почувствовал, что Анна хочет сразу ответить на его предложение, но он остановил ее:

— Пожалуйста, не говори сейчас ничего, подумай, посоветуйся с Анастасией Георгиевной и знай, что у вас с Гришей в Москве есть друзья — я и Саша, мы постараемся сделать все, чтобы вам в Москве было хорошо и удобно.

Анна послушалась Арсения, не стала сразу ему отвечать. Она сидела рядом с ним, закрыв глаза, вдруг набежали воспоминания о последних месяцах, неделях и днях, которые она прожила в Москве с Андреем, подарившим ей годы светлого, яркого, но беспокойного счастья. Ей вспомнились их общие друзья, о которых она не слышала и ничего не знала эти последние пять лет. Возможно ли, и как ей поехать в Москву? Там она была арестована и осуждена. Все хорошее, что было в ее прежней жизни перечеркнуто и растоптано грязными сапогами борцов с памятью о прошлой эпохе, но их руки протянулись и сюда, они взялись наводить свой порядок в театре, стали изучать личные дела всех, кто в нем служит. По их требованию она кое-как составила автобиографию Анны Голосовой, биография получилась слишком краткой. Чтобы раскрыть подробности прежней жизни Анны, ей придется фантазировать, а это опасно и лучше этого избежать. Арсений предлагает уехать на время и ни куда-нибудь, а именно в Москву. Случай свел ее с этим человеком, а может не случай? Теперь это не важно, важно, что он появился в ее жизни и старается помочь, поддержать. Когда он уехал, она вспоминала их встречи и разговоры, и это было приятно. Теперь он приехал. Предлагает помощь и защиту, сказал, что ему важно, чтобы у них с Гришей было все хорошо и предлагает поехать в Москву. Что же делать? Остаться здесь и ждать новых свиданий со следователями или довериться Арсению и уехать? Есть ли риск, что ее там узнают и где такой риск больше, здесь или в Москве? За годы пока она здесь, с ней произошли перемены. У нее теперь другие имя и фамилия, у нее теперь есть сын, и новая профессия. За прошедшие пять лет она изменилась внешне, но настолько ли, чтобы ее нельзя было узнать? Конечно, можно еще больше изменить внешность, изменить прическу, риск быть узнанной конечно есть, правда Москва такой большой город, там столько людей и, вероятно, этот риск не очень велик. Да, было бы славно поехать в Москву. Но, как сказать об этом Анастасии Георгиевне? Оставить ее здесь одну? Она столько для них с Гришей сделала. Благодаря ее помощи Анна вернулась к жизни. Надо с ней поговорить, посоветоваться и уже после этого принимать решение.

Анна открыла глаза, посмотрела на Арсения:

— Пойдем. Анастасия Георгиевна ждет, наверное, волнуется.

Она позвала Гришу, и они бодрым шагом отправились к дому. Арсению показалось, что Анна приняла решение, и осталось только поговорить об этом с Анастасией Георгиевной.

Пока их не было, Анастасия Георгиевна приготовила все к обеду, это помогло ей отвлечься от грустных мыслей, и когда они пришли, она встретила их улыбкой и приглашением к столу:

— Давайте пообедаем, а потом поговорим. Расскажете мне, что вы решили.

Обедали молча, все были сосредоточены на собственных мыслях. Анна беспокоилась, как примет ее решение Анастасия Георгиевна. Арсений надеялся, что Анна готова согласиться поехать в Москву, но опасался, что она передумает после разговора с Анастасией Георгиевной. Анастасия Георгиевна чувствовала, что Анна с Гришей должны уехать, и она должна с этим согласиться. Гриша недоумевал, почему все молчат и никто не делает ему замечаний.

Наконец с обедом покончили, Арсений посчитал правильным, если Анна поговорит с Анастасией Георгиевной наедине, он попросил Гришу:

— Покажи мне самую любимую твою игрушку.

Гриша серьезно ответил:

— Пойдем в мою комнату.

Они удалились. Анастасия Георгиевна закрыла за ними дверь и обернулась к Анне:

— Ты согласилась взять отпуск и поехать в Москву?

Анна подошла к ней обняла и проговорила:

— Я не могла согласиться, не поговорив с вами.

— Ты должна сама решить, как поступить, это твоя жизнь и тебе самой нужно решать и за себя и за сына. Ты можешь спросить моего совета, но следовать ему совсем не обязательно.

— Да, именно этого я и хочу. Для меня очень важно услышать ваш совет.

Анастасия Георгиевна усадила Анну за стол, сама села напротив:

— Аннушка, милая, я очень люблю и тебя и Гришу, вы стали для меня родными людьми, и мне очень важно, чтобы ваша жизнь устраивалась как можно лучше. Сейчас в театре как-то неспокойно, мы сегодня поговорили с Арсением, он советует на время, пока все не успокоится уехать. Взять отпуск и поехать с ним в Москву. Мне кажется, с ним можно согласиться. Мне кажется, он вполне порядочный человек, не стоит отказываться от его помощи. Поезжайте. Грише будет интересно посмотреть на город, он ведь там родился, да и ты, наверное, соскучилась по Москве.

— Да, Арсений обещает помочь нам устроиться.

Анастасия Георгиевна потянулась к Анне и взяла ее за руку:

— Тебе не кажется, что он приехал не только для того, чтобы предложить тебе пойти в отпуск?

Анна опустила глаза:

— Нет. Мы ни о чем другом не говорили.

— Если он предложит тебе остаться в Москве, знай, я, конечно, буду скучать, но буду очень рада за вас, и буду очень рада, если вы будете приезжать ко мне в гости. Гриша будет ходить в школу, но на лето ты должна привозить его ко мне.

Анна заулыбалась и замотала головой:

— Анастасия Георгиевна, о чем вы говорите? Давайте жить надеждой, что вскоре здесь все успокоится и у нас с вами будет все как прежде.

Анастасия Георгиевна улыбнулась и спросила:

— Так ты мне так и не сказала, вы едете в Москву или остаетесь здесь?

Анна утвердительно кивнула головой:

— Кажется, едем.

— Тогда будем собираться.

Тем же вечером Анна написала заявление на отпуск и передала его Светлане. Перед этим она разговаривала с Иваном Николаевичем. Он был в дурном настроении, его опять вызывали в НКВД и просили дать характеристики на некоторых ведущих актеров театра. Он рассказал, что когда сидел в коридоре и ожидал вызова, мимо него под конвоем провели нескольких человек, одного из них он узнал, это был член горсовета. Иван Николаевич неоднократно видел его в президиуме собраний проводимых городским начальством, и вот теперь этого прежде уважаемого человека конвоируют и допрашивают сотрудники этого учреждения. Он посмотрел в глаза Анне и проговорил:

— Дайте, я завизирую ваше заявление. Поезжайте в отпуск и никому не говорите, куда едете.

В это время Арсений был на вокзале, покупал билеты на московский поезд. На следующий день Анастасия Георгиевна и Варя проводили Анну, Гришу и Арсения на вокзал.

Глава ХI. Снова Москва, знакомые места, новые впечатления и новый дом

Москва встретила дождем и прохладным ветром. Арсению пришлось потрудиться, чтобы суметь вывести из здания вокзала задумчивую Анну, растерявшегося Гришу и сохранить при этом их пожитки.

Погода не позволила Анне постоять, осмотреться, не спеша поздороваться с городом и хорошо знакомой, столько раз встречающей и провожающей ее в прошлом привокзальной площадью. Не давали этого сделать и отъезжающие и прибывающие в город пассажиры, провожающие и встречающие их москвичи. Гриша никогда прежде не видел такой суеты и толчеи и смотрел вокруг широко открытыми глазами.

Арсений поймал такси, погрузил узлы и сумки в багажник, усадил Анну и Гришу в машину и они поехали. Когда по кругу объезжали площадь, Анна, наконец, очнулась и стала рассказывать Грише об этом примечательном для Москвы месте:

— Эту площадь издавна в Москве называют Каланчевской, здесь, когда-то, давным-давно стоял красивый царский дворец, а над дворцом была построена высокая дозорная башня, люди, которые жили неподалеку, называли эту башню — каланча. Она была очень заметна, потому дворец и все, что его окружало стали называть Каланчевскими. Дворца уже давно нет, а название сохранилось.

Арсений, сидевший на переднем сиденье, попросил водителя остановиться возле Ленинградского вокзала, повернулся к Грише и продолжил рассказ Анны:

— Посмотри на это здание — это вокзал, с него люди уезжают в город Ленинград, поэтому его называют Ленинградским. Видишь? Над вокзалом башенка с часами, она похожа по форме на пожарную каланчу. Говорят, что как раз на этом месте стоял дворец с дозорной башней, о котором тебе рассказала мама, и эта башенка напоминание о том старом дворце, — Арсений вздохнул и перевел взгляд на Анну, — а площадь эта теперь называется Комсомольской.

Они поехали дальше, водитель заворчал и попросил больше не просить останавливаться по дороге.

Анна поинтересовалась у Арсения:

— Так все-таки, куда ты нас везешь?

— Мы едем ко мне домой, на Покровку.

Анна задумалась. Покровка — памятное место, друзья Андрея любили эту улицу и все переулки, примыкающие к ней. Николай, близкий друг, часто приглашал ее и Андрея съездить туда. Они вместе гуляли по бульвару, бродили в переулках, Николай рассказывал им о своем первом опыте самостоятельной жизни в этом городе. Где теперь Андрей? Что с ним, жив ли? Что с Николаем, Лизой и детьми, что с Иваном Андреевичем? Как получить ответы на эти вопросы? Да и возможно ли? Может, не стоило сюда приезжать? Жили бы с Гришей в Саранске. Там другая жизнь под другим именем, с другой, ставшей любимой работой, а здесь все напоминает о прошлом, безвозвратно ушедшем.

Дорога была не очень долгой, машина остановилась, и Анне пришлось отвлечься от нахлынувших грустных воспоминаний. Они остановились перед аркой длинного в несколько этажей дома. Арка была перекрыта металлическими воротами. Арсений вышел из машины и тут же возле ворот возник человек в белом фартуке, он поклонился и приготовился отворять ворота, но Арсений его остановил:

— Не стоит, Айдар. Мы не будем заезжать, пройдем через проходную.

Айдар еще раз поклонился, перенял у водителя узлы и первым прошел через проходную рядом с воротами. За проходной с воротами и темной аркой был небольшой внутренний дворик. Дворик освещался единственным фонарем, мерцающим тусклым светом, справа от фонаря был подъезд, к нему и направился Айдар. Арсений шел следом и держал за руку Гришу, он обернулся к Анне:

— Вот здесь я и живу. У нас с отцом две комнаты, они изолированы, я вам освобожу свою, сам пока перееду к Саше, он живет здесь неподалеку. Думаю, вам будет удобно. Уверен, с отцом вы подружитесь, он музыкант и очень общительный человек. В квартире живет еще одна старушка, очень тихая и славная.

Анна шла молча, слушала Арсения, и ей было приятно подчиняться всему, что он говорил, предлагал и делал.

Арсений позвонил в дверь.

— Это, чтобы не застать отца врасплох. Он о вас еще ничего не знает.

Через минуту дверь отворил отец Арсения, он оглядел пришедших и не смог скрыть своего удивления:

— Здравствуйте, сударыня! Здравствуйте, молодой человек! И ты, сын, здравствуй! Оставь вещи здесь, Айдар, спасибо.

Айдар поклонился, принял от Арсения небольшую благодарность и удалился.

Отец Арсения жестом пригласил гостей пройти в квартиру. Они прошли в одну из комнат, Гриша с интересом посмотрел на стоявшее у стены пианино.

— Я надеюсь, Арсений, наконец, представит меня гостям, — он усадил Гришу и Анну за круглый стол, — Арсений так спешил, когда уезжал, что даже не сказал, куда едет, к кому и зачем.

— Теперь будет время все рассказать, — Арсений присел рядом с Гришей и показал ему на отца, — это Илья Григорьевич, мой папа, он очень любит музыку, умеет играть на пианино, вон оно у стены, еще он играет на скрипке и некоторых других инструментах. Мы его попросим, он нам обязательно поиграет, но не сейчас, а то уже поздно, не станем беспокоить соседей.

Арсений обменялся взглядами с Анной и продолжил говорить, держа за руку Гришу:

— А это Гриша, он очень хотел побывать в Москве и повидаться со своим другом Сашей Гавриным, с которым они подружились во время гастролей его театра в Саранске.

Арсений перевел взгляд на Анну:

— Гришина мама — Анна Леонидовна, мне выпала честь и большая удача познакомиться с ней во время моей мордовской экспедиции и я рад представить тебя ей и просить оказать ей внимание и заботу во все то время, пока она с Гришей будет жить здесь в нашем доме. Она, как и я, режиссер, служит в Саранском театре, теперь получила отпуск, и я пригласил ее с сыном побывать в Москве.

На лице Ильи Григорьевича явно читалось изумление:

— Конечно-конечно, милости просим, вы, Анна Леонидовна, и ваш сын Гриша, безусловно, украсите наше существование в этом доме.

Несмотря на доброжелательный тон, он продолжал вопросительно смотреть на своего сына:

— Главное, чтобы Анне Леонидовне и Грише было удобно.

Арсений улыбнулся и попытался успокоить отца:

— Я уступлю свою комнату, а сам поживу у Саши. Кстати, мне бы надо его предупредить, а то он еще ничего об этом не знает. Пойду ему позвоню.

Арсений вышел в прихожую к телефону, а Анна с тех пор, как попала в этот дом, впервые заговорила:

— Мне очень неловко. Наше внезапное появление может нарушить ваш привычный распорядок жизни, боюсь стеснить вас. Арсений так настойчиво приглашал нас поехать в Москву, что я не успела подумать о том, что это может причинить кому-то неудобства.

Илья Григорьевич рассмеялся:

— Молодец Арсений. Очень редко вижу своего сына решительным и непреклонным. Думаю, вас не так просто убедить совершить необдуманный поступок, и если ему это удалось, я очень рад за него.

Арсений выглянул из-за двери:

— Это за кого ты так бурно радуешься, отец?

— За тебя, мой дорогой, и за себя, потому что у меня вдруг появилась такая милая соседка, да еще с таким замечательным сыном. Теперь мне будет совсем не скучно проводить эти бесконечные дни, и я надеюсь, мне разрешат, хотя бы иногда, сопровождать их в прогулках по Москве.

— Не сомневаюсь в твоем искусстве уговаривать, а сейчас, извини, я должен помочь Анне устроиться.

Илья Григорьевич пожал плечами:

— Хорошо, не возражаю, а мы с Гришей тогда приготовим все к чаю.

Через полтора часа, напившись чаю, и в хорошем расположении духа, Арсений позвонил в дверь Александра.

— Проходи, Арсений Ильич, ты как? Расположен сразу спать, или поговорим?

— Давай поговорим, только недолго, я с поезда и как-то все было волнительно.

В комнате на письменном столе Александра стояла приготовленная к встрече друзей бутылка коньяка.

— Ой-ой-ой, пожалуй, мне не удастся помочь тебе ее одолеть, — Арсений устало опустился на стул, стоящий возле стола.

Александр уже разливал коньяк в рюмки:

— Ничего, главное снять начальное напряжение, а потом, как получится? Так и получится.

Легли, глубоко за полночь. Арсению пришлось во всех подробностях рассказать о своем путешествии в Саранск и о единодушной поддержке Анастасии Георгиевны и коллег Анны, ее решения временно уехать из Саранска.

Наутро, с трудом преодолевая последствия беспокойной ночи, Арсений отправился на студию, необходимо было заканчивать работу над фильмом. У Александра была небольшая и незначительная роль в вечернем спектакле, поэтому, проводив старшего товарища, он отправился на встречу с Анной и со своим юным другом.

Александр застал Гришу, играющим в шашки с Ильей Григорьевичем, Анна прибралась в комнате, которую они с Гришей временно заняли, познакомилась со старушкой-соседкой и с ее помощью осваивалась на кухне.

Гриша, увидев Сашу, тут же забыл про шашки, побежал в свою теперь комнату и вернулся с самолетом, который передал ему Арсений в подарок, как бы от Саши.

— Отличный самолет, — Александр взял его в руки, поднял над головой, — куда полетим? Может в зоопарк? Был когда-нибудь в зоопарке?

Гриша отрицательно покачал головой.

— Там настоящие слоны, медведи, носороги и еще много разных зверей и птиц. Тогда позовем маму и полетим туда прямо сейчас, — Александр посмотрел в сторону Ильи Григорьевича, — вы с нами?

— Нет, я, пожалуй, воздержусь. После пяти партий в шашки моей голове требуется небольшой отдых.

— Что ж, тогда пойдем искать маму?

Анна согласилась с решением мальчиков сходить в зоопарк, но предложила пойти туда без нее, потому что у нее возникла идея приготовить для всех обед, а для этого нужно пройтись по магазинам и много чего купить.

Илья Григорьевич попытался возразить:

— Что вы, Анна. Первый день в отпуске и провести весь этот день у плиты? Нет, это никак не годится, Арсений не простит мне, если я это вам позволю. Поезжайте лучше в зоопарк, а потом мы все вместе пойдем обедать в ресторан. Хорошее место и прекрасная кухня. Меня там знают и нас достойно примут.

Александр сделал попытку его поддержать:

— Да, я знаю этот ресторан, он тут недалеко на Чистопрудном бульваре. Хорошее место, не пожалеете.

— А давайте, пойдем в ресторан в другой раз, я впервые за долгое время решила приготовить обед, — Анна обратилась к Илье Григорьевичу, который с улыбкой воспринял ее последние слова, — не беспокойтесь, я надеюсь, не разочаровать вас. В моей жизни был такой опыт, к тому же есть и хороший консультант — ваша соседка, Амалия Францевна, она сама предложила мне свою помощь.

— Ну, если Амалия Францевна будет стоять за вашей спиной, тогда я спокоен, — Илья Григорьевич обменялся взглядами с Александром, — будем с нетерпением ждать приглашения к столу.

Илья Григорьевич улыбался, он улыбался все утро, в его доме появились замечательные постояльцы: Гриша — живой и любознательный мальчик, оказалось, что с ним забавно и интересно разговаривать, он с таким упорством старался обыграть старика в шашки, значит мальчик с характером, и Анна. Как хорошо, что Арсений привез и поселил ее в своем доме. Сам факт появления ее в этом доме выглядит довольно необычно, и то, что Арсений переселился к Александру, говорит, что у них с Анной пока нет близких отношений, но судя по всему, они на пути к этому. И поведение Арсения необычно и желание Анны показать свои кулинарные способности, все это неопровержимые признаки их стремления навстречу друг другу. Ну, и дай то бог. Арсению давно пора уже остепениться и держаться на расстоянии от своих молодых друзей.

Илья Григорьевич отвлекся от своих мыслей, услышав разговор Александра с Гришей, готовящихся к поездке в зоопарк. Александр объяснял Грише, как им лучше добраться до цели:

— Сначала мы пешком дойдем до Садового кольца, там сядем в троллейбус. Ты когда-нибудь ездил в троллейбусе?

— Нет.

— Это, как автобус, только он работает на электричестве, у него на крыше две штанги, которые соединены с проводами, протянутыми прямо над дорогой. По проводам подается ток к электромотору, мотор крутит колеса и троллейбус едет. Понятно?

— Понятно, а что такое электромотор?

— Это я тебе по дороге расскажу, а сейчас тебе надо надеть курточку и твою любимую тюбетейку. Все, мы готовы. Вернемся к обеду.

Они ушли, и Анна тоже стала собираться. Илья Григорьевич предложил ей свою помощь:

— Аннушка, давайте я с вами схожу. Покажу, где какие магазины. Помогу донести покупки.

Анна, улыбаясь, ответила:

— Не стоит беспокоиться, я справлюсь. Я в Москве не первый раз и ваш район хорошо знаю. К тому же мне нужно купить кое-что для себя. Вам будет скучно меня сопровождать. Не обижайтесь. Мы с вами как-нибудь потом, просто погуляем.

Илья Григорьевич отпустил Анну, а сам занялся подготовкой партитуры популярных советских песен для своей музыкальной группы, с которой вечерами выступал в том самом ресторане, куда предлагал всем вместе сходить пообедать.

Обед, приготовленный Анной с участием Амалии Францевны, удался, Илья Григорьевич очень хвалил, только сожалел, что Арсению не пришлось разделить с ними удовольствия познакомиться с кулинарным мастерством Анны.

Александр на его сожаления осторожно заметил:

— Ничего, вернется голодный и оценит искусство Анны Леонидовны, и мы примем его в нашу восторженную компанию.

— Ах, Сашенька, то, что с нами происходило за этим столом, это не просто восполнение необходимой жизненной энергии путем утоления голода, — Илья Григорьевич взялся за папиросу, но отложил ее, вспомнив, что в комнате ребенок, — и восторг в наших сердцах не от того, что мы хорошо и полезно для здоровья провели время. На нас снизошло что-то ниспосланное свыше, и ты знаешь что?

Александр улыбнулся:

— Не томите, откройте секрет.

— Нам ниспосланы ангелы в образе людей и эти ангелы — Анна и Гриша, наши гости. Они появились здесь не случайно и наполнили этот дом радостью и удовольствием, и я не знаю, что буду делать, когда закончится их отпуск и они оставят нас грустить о счастливых днях, проведенных с ними.

Александр перевел взгляд на Анну:

— Вы ведь знали, каким образом пролегает путь к сердцу мужчины. Вот и результат.

Анна погрозила Александру пальцем и обратилась к Илье Григорьевичу:

— Простите, я вижу, что мы с Амалией Францевной не зря потрудились и вы Илья Григорьевич не жалеете, что отобедали здесь, а не в ресторане и не обидитесь, если я покину вас прямо сейчас. Мне нужно написать домой о том, как мы добрались, что нас встретили, приютили и у нас все хорошо.

Анна ушла и тут же компания рассыпалась, Илья Григорьевич отпросился отдохнуть, а Саша и Гриша пошли на бульвар погулять.

Арсений заглянул домой довольно поздно, как будто просто хотел убедиться, что у Анны и Гриши все хорошо, им удобно, и они ни в чем не нуждаются. Гриша уже спал, Илья Григорьевич и Анна пили чай, и Илья Григорьевич рассказывал о своей жизни. Когда Арсений появился в дверях, Илья Григорьевич взялся за чайник:

— Присаживайся, сын, мы давно тебя ждем. Ты пропустил множество прекрасных минут в этой жизни.

— Да, мне жаль. Хотел освободиться пораньше, не получилось. Надо заканчивать фильм. Сроки, понимаете ли, горят.

Илья Григорьевич ласково посмотрел на Анну:

— А у нас тут настоящая жизнь, не то, что у тебя — иллюзия.

Арсений, наконец, смог заговорить с Анной:

— Как тебе Москва, изменилась?

— Еще не успела посмотреть, почти весь день провела здесь, в вашем доме.

Илья Григорьевич не удержался, вступил в разговор:

— Анна приготовила нам потрясающий обед. Я очень давно с таким удовольствием не обедал дома.

Арсений, не отрываясь, смотрел на Анну:

— Остается вам только позавидовать. Ты еще и борщи умеешь варить?

— Сегодня обошлось без борща, — Анна тоже смотрела на Арсения и улыбалась одними глазами, — хочешь попробовать?

— Очень хочу, но только не сегодня.

Анна, как будто что-то вспомнила, спохватилась:

— Я на минуту.

Она вышла и очень быстро вернулась.

— Я написала письмо Анастасии Георгиевне, хотела спросить, как его лучше отправить?

Арсений потянулся к письму:

— Оставь его мне, я его завтра отправлю с Почтамта на Мясницкой от своего имени, до востребования.

Илья Григорьевич с удивлением слушал и смотрел на происходящее:

— Вы, как будто проигрываете сценарий к какому-то шпионскому фильму. Ты, Арсений, слишком увлекся сюжетом о пограничниках. Теперь хочешь поработать со шпионами или диверсантами?

— Нет, пожалуйста, только не это, мне бы очень не хотелось касаться этой темы. Она в наше время приобрела явно выраженный драматический окрас и совершенно лишена романтики приключений. Вот закончу о пограничниках и, надеюсь, мне поручат что-нибудь из спокойной мирной жизни. Хотя, кто знает? Но ты резонно заметил. У Анны есть небольшой секрет, который мы стараемся сохранить, просто ей бы не хотелось, чтобы в Саранске знали, что в Москве она остановилась в нашем доме.

Илья Григорьевич улыбнулся:

— Ее можно понять. Есть резон постараться сохранить это в тайне.

Арсений посмотрел на часы и засобирался:

— Ну, тогда я пошел. До завтра, постараюсь появиться у вас пораньше. Спокойной ночи.

На следующий день и в последующие дни Арсений заходил домой также вечерами, слушал рассказы о том, где Анна и Гриша успели побывать. Днями Анне и Грише поочередно составляли компанию Илья Григорьевич и Саша, которому не слишком большая загрузка в театре позволяла освобождаться в первой половине дня. Арсений спешил завершить работу над фильмом, и через неделю у него это получилось, появилось больше свободного времени.

Отпуск подходил к концу. В эти дни много гуляли втроем, бродили по бульварам, побывали в Парке культуры, Арсений с Гришей испытали себя почти на всех аттракционах, стреляли в тире, а когда вышли на набережную, Гриша увидел, проплывающий мимо водный трамвай, по его лицу было понятно, что очень хочется и на нем прокатиться. С этого дня прогулки на водных трамваях стали регулярными, добрались даже до Кунцева, там оказался прекрасный песчаный берег, жаль, что наступила осень, стало прохладно, и искупаться уже не пришлось. Это было хорошее время, но отпуск заканчивался, и наступило время решать: что делать дальше?

Анна, да и Арсений заметно нервничали, от Анастасии Георгиевны не было внятных сигналов о том, что происходит в театре.

Анастасия Георгиевна в письмах сообщала, что несколько раз заходила к директору, разговаривала со Светланой, но задавать прямой вопрос о том, как продвигается «театральное дело», она не решалась. Участковый Василий Андреевич тоже ничего конкретного сказать не мог. Говорил, что работа идет, личные дела просматривают, но имена главных фигурантов дела еще не названы.

Для Анны все, что она читала в письмах, не было ясным сигналом к решению как поступить, возвращаться в Саранск или нет. Письма говорили лишь о степени опасности этого возвращения, для нее самой и для судьбы ее Гриши.

Она была благодарна Арсению и его отцу за то, что они дали, еще одну возможность встретиться с дорогим ей городом, ощутить немного счастья от общения с приятными добрыми и интеллигентными людьми. Ей нравился Арсений, может быть больше чем нравился, ей казалось, что она ему тоже далеко не безразлична, но за все эти почти уже три недели он ни разу не заговорил о том, что могло решить их общую судьбу. Что-то его сдерживало, но что же? Анна не могла представить, что это могло быть связано с ее положением и происходящим в театре. Нет, это не то. Зная, что происходит, он приехал, чтобы быть рядом и защитить их с Гришей. Значит, что-то другое. Может быть, есть другие препятствия, о которых ей неизвестно, ведь она о нем так мало знает. Если так, значит, нужно будет возвращаться в Саранск, а что будет дальше?.. Что будет, то будет.

Арсений, так же, как и Анна, внимательно следил за перепиской, для него было так же важно, как развиваются события в театре и то, к чему ведут эти события. От этого во многом зависит будущее Анны и Гриши — это важно, но не главное. Главное, это отношения с Анной. Они не так давно знакомы и с первой встречи все его мысли о ней, она заняла почти все пространство в его голове и сердце. Он сделал решительный и очень правильный шаг, пригласив ее с сыном спрятаться на время в Москве, она согласилась и это означает, что она ему доверяет и согласна принять его помощь. Вполне вероятно, что это всего лишь стремление найти выход из сложной жизненной ситуации, и ее доброе отношение, это обыкновенная благодарность и не более того, но нет, хочется верить, что это не простая благодарность. Уже три недели они с Гришей в Москве и он должен сделать так, чтобы они остались. Дальше медлить нельзя, нужно решиться на большой и важный разговор. Что за этим последует? Это зависит уже не от него. Он и так уже слишком долго медлил, как будто боялся потревожить тонкую связь, сложившуюся в отношениях с Анной.

Так сложилось, что они с Анной слишком редко остаются наедине, отец и Гриша всегда рядом, это хорошо, за эти три недели они все очень сблизились. В их доме сложились почти семейные отношения, осталось, казалось бы, совсем немного, нужно решиться, поговорить, он должен спросить у нее согласна ли она связать свою судьбу с его и от ее ответа будет зависеть вся их дальнейшая жизнь.

Нужно остаться с ней наедине, создать благоприятные условия для решающего разговора. Но, что же предложить? Пригласить ее в ресторан? Нет только не это.

Театр! Вот то, что нужно. Надо попросить помощи у отца. Попросить организовать билеты в Большой театр. Для отца выполнить его просьбу не должно составить труда, ведь он прослужил в оркестре театра многие годы. Да, надо так и сделать. Арсений решил, что непременно сегодня же попросит отца об этом.

До конца отпуска оставались считанные дни, и Анна уже планировала на какое число купить обратные билеты. Илья Григорьевич, наблюдая за неопределенными отношениями между Анной и сыном, заметно нервничал и тоже решил поговорить с Арсением. Он не искал благоприятного момента для этого разговора и начал сразу, как только они остались с глазу на глаз:

— Я полагал, что мой сын твердо знает, чего он хочет достичь в этой жизни и как правильно эту свою жизнь построить и организовать. Я всегда считал, что ты способен отличить настоящую драгоценность от простой бижутерии, поэтому снисходительно и без особого внимания относился к твоим прежним увлечениям, но когда рядом с тобой появился настоящий бриллиант, не понимаю, как ты можешь раздумывать и сомневаться, стоит ли принять, сохранять и беречь эту драгоценность?

Арсений, не замечая некоторого раздражения в словах Ильи Григорьевича, спокойно спросил:

— Извини, пожалуйста, могу я попросить тебя об одном одолжении?

— Ты не ответил на мой вопрос.

— Я понял твой вопрос, и очень хочу дать на него правильный ответ, но для этого нужна твоя помощь.

— Чем я могу тебе помочь?

— Нужны два билета в Большой, на ближайшие дни.

Илья Григорьевич, немного озадаченный ответом сына, согласился:

— Хорошо. Пойду, позвоню, узнаю.

Илья Григорьевич вышел и через пару минут вернулся.

— Можно на сегодня, можно на завтра. Сегодня — балет, завтра — опера. Что решишь? Скажи, нужно будет перезвонить.

— Лучше балет. Сейчас, только согласия спрошу.

— Что за балет и чей, тебя не интересует?

— Абсолютно.

Через минуту Арсений вернулся и, улыбаясь, попросил:

— Теперь, пожалуйста, позвони.

— Неужели согласилась? — в вопросе Ильи Григорьевича прозвучала ирония.

— Да, только поинтересовалась, что дают?

Илья Григорьевич утвердительно качнул головой и улыбнулся:

— Правильно, она не пойдет на то, что не по душе, ей нужен настрой на зрелище, с которым предстоит соприкоснуться, но может, стоит выбрать не столь драматичное произведение?

Арсений вопросительно смотрел на отца:

— Может, уже подскажешь, на что настраиваться и какую драму нам придется сегодня пережить?

— «Бахчисарайский фонтан», не слишком мрачно?

— Считай, что ты меня уже настроил, и я готов расправиться с ханом Гиреем ради прекрасной Марии.

Илья Григорьевич не удержался, чтобы не пихнуть его в грудь кулаком:

— Тогда иди, собирайся, надеюсь, у тебя все получится.

Арсений забежал к Анне сообщить, что же все-таки дают сегодня в Большом. И через час они отправились в театр.

Анна была в том же строгом элегантном платье, как тогда, когда Арсений напросился на приглашение в Саранский театр. Она была также хороша, как и тогда и Арсений так и не смог сосредоточится на действии балетного спектакля. Он почти не смотрел на сцену, его взгляд все время опускался на ее руки, скрещенные на коленях и на ее колени, и только звуки барабана и всплески музыки отвлекали его от неуместных романтических мыслей, возвращая к драматическим событиям пушкинского произведения. В перерывах между актами Арсений, чтобы отогнать свою неуверенность много говорил, он вспоминал, как они познакомились, как он приезжал к ним в Саранск, как ходили в театр и, как Анна тогда была необыкновенно хороша.

— Да, я помню, тогда я была в этом же платье, — Анна, грустно оглядела себя в зеркале, — к сожалению, у меня не очень много нарядов.

— Тебе очень идет это платье, и ты ему тоже, вы с ним лучшее, что я сегодня видел в этом театре.

— Ладно, пойдем в зал. Уже был второй звонок, — Анна взяла его под руку и потащила в зал, — у тебя опять очень замысловатые комплименты.

После спектакля они вышли на улицу, был тихий и уже очень поздний вечер, шли не спеша в сторону площади Дзержинского, и Анна сама себе удивлялась от того, что это зловещее место не влияет на ее доброе настроение после приятно проведенного вечера. Они шли молча, и ей было хорошо и спокойно, ее поддерживал под руку человек, с которым было хорошо и приятно разговаривать и так же хорошо и приятно молчать. И она не знала, обрадуется она или опечалится, если этот человек вдруг сейчас заговорит.

И тут же этот человек заговорил:

— Впервые за многие годы меня сегодня поругал отец. Я почти испугался, как мальчишка, принесший двойку из школы, но его речь была довольно продолжительной, и пока он высказывал свою мысль, я успел прийти в себя и немного успокоиться. Успокоиться совсем немного, потому что беспокойство и некоторые другие симптомы душевного расстройства не покидают меня уже довольно давно, с того самого дня, когда мы познакомились с тобой в Рузаевке.

Арсений посмотрел на Анну, стараясь понять ее реакцию на произнесенные им только что слова, она тоже посмотрела на него, в ее огромных глазах отразился лунный свет. Арсений принял это за хороший знак и продолжил свое взволнованное и замысловатое признание:

— Когда вернулся в Москву, я не находил покоя, особенно мучительными были одинокие вечера, я искал повод поехать в Саранск, чтобы увидеть тебя, и этот повод подсказал мне Саша. Очень жаль, что пришлось воспользоваться трудной ситуацией в твоей жизни, но все равно я благодарен обстоятельствам, позволившим мне привезти тебя и Гришу в свой дом. Я очень не хочу, чтобы вы его покинули и готов сделать все, чтобы вам в нем было хорошо и уютно. Я не мыслю своей жизни без вас и прошу тебя стать моей женой.

Он замолчал, но чувствовал, что не сказал, чего-то важного, может быть главного и почти прошептал:

— Я тебя люблю, — после короткой паузы, — кажется, с первой нашей встречи.

Анна некоторое время продолжала идти молча, на глаза навернулись слезы, она уже давно ждала от Арсения слов или действий, но время шло, а слов все не было, и вот они прозвучали. Он ждет ответа. Анна не успела подумать, что на ней лежит груз обязательств перед многими людьми в Саранске: репетиции, спектакли, общие замыслы. Может быть, впервые за долгое время она полностью поддалась чувству. Анна резко остановилась и развернула к себе Арсения…

Их поцелуй продолжался долго-долго. Наконец, Анна высвободилась из его объятий, и они пошли дальше по направлению к дому. Арсений шел, держа ее за руку. Он чувствовал тепло этой руки, и ощущение тепла и радости от произошедшего минуту назад разливалось по всему телу, сердце билось неистово, он не смог себя сдержать, снова обнял Анну, и они остановились на безлюдной площади Дзержинского неподалеку от Политехнического музея. Они и тут могли стоять долго, но услышав покашливание вдруг возникшего ниоткуда милиционера, вернулись к действительности. Милиционер хрипловатым голосом попытался их урезонить:

— Проходите граждане, здесь не положено.

Арсений не стал уточнять, что не положено. Он кивнул милиционеру и увлек Анну в Лубянский проезд. Анна почувствовала неловкость от полученного замечания и их собственного легкомысленного поведения, надо было как-то отвлечь Арсения от нахлынувших чувств, она погрозила ему пальцем, отодвинула его на расстояние вытянутой руки и, улыбнувшись, спросила:

— Так все же, за что тебя поругал отец?

Арсений шел, обняв Анну за плечи:

— Он боялся, что я не смогу тебя удержать в Москве, и ты уедешь.

— У тебя хороший отец, но уехать все равно придется. Ненадолго.

— Да, понимаю, там твой театр и Анастасия Георгиевна, с ними надо проститься. Только сначала мы пойдем в ЗАГС, прямо завтра. Не возражаешь?

Анна, прищурившись, посмотрела на Арсения:

— Ты уверен, что хочешь взять меня в жены?

— Абсолютно. На этот счет у меня нет сомнений.

Анна подумала, что было бы честно с ее стороны, чтобы Арсений знал все о ее прошлом, но понимала, что такое знание будет во вред и Арсению и их отношениям. Лучше если она сама будет нести груз ответственности за свое прошлое. Арсений не знал ее, как Елену Вершинину, и даст бог никогда не узнает. Он знает ее, как Анну Голосову, и она Анна Голосова хочет быть любимой и жить счастливо. Она прикрыла глаза и тихо произнесла:

— Тогда, не возражаю.

На следующий день она стала Анной Леонидовной Панариной. Это событие отпраздновали скромно, помимо членов семьи в церемонии участвовал только Александр, и когда вернулись домой, к ним присоединилась Амалия Францевна, она все утро колдовала на кухне, и ее усилиями праздничный стол был наполнен чудесными и разнообразными блюдами, большинство из которых Грише довелось попробовать впервые. Пили Советское шампанское и лимонад, Илья Григорьевич играл на пианино, танцевали и даже пели, этому зачинщиком был Александр, он пел романсы и пытался вовлечь в это действо Амалию Францевну, она очень забавно смущалась, но все же спела пару куплетов на французском. В завершение вечера Илья Григорьевич усадил Гришу на колени и стал учить его играть на пианино Собачий вальс.

Наутро Арсений убежал на студию, пообещав, что на обратном пути купит билеты на поезд в Саранск Анне и себе, Гришу решили оставить на попечение Илье Григорьевичу и двум его помощникам: Амалии Францевне и Саше.

Анастасию Георгиевну о своем приезде предупредили телеграммой, она встретила их на вокзале, но с вокзала отправились не домой, а к Черняйкиным и там произошла свадьба в настоящих народных традициях с хлебом солью, осыпанием зерном и большим свадебным тортом.

Их встречали, и Анна была искренне удивлена и обрадована, что на это неожиданное для нее празднование были приглашены Иван Николаевич, Светлана и еще несколько ведущих актеров театра. Они принесли огромный свадебный торт, украшенный надписью: «Долгих счастливых лет для А и А». Анна была растрогана и расцеловала всех своих коллег по театру.

Арсению и Анне никогда прежде не приходилось участвовать в подобных обрядах, они были немало смущены и не знали, что и в какой момент должны делать. Хорошо, на помощь пришла Варвара, она вела их через неожиданную для них полосу препятствий, подсказывала и объясняла смысл происходящего. Арсений узнал от нее, почему ему необходимо постараться и откусить как можно больший кусок от каравая, которым их встречала Евдокия Петровна, потом они с Анной узнали, в чем смысл осыпания их зерном и зачем их водили вокруг дерева.

Евдокия Петровна, Варя и Василий постарались на славу, праздничный стол был установлен во дворе дома, и на нем было все, что удалось отыскать в магазинах и на рынках Саранска.

Когда, наконец, все расселись за столом, Иван Николаевич попросил слова.

— Аннушка, дорогая! Позвольте мне называть вас так с позиции моего возраста. Из всего происходящего я понимаю, что вы приехали в наш город, прежде всего для того, чтобы поделиться новостью о наступившем для вас счастье, а еще попрощаться с нами, людьми, мы надеемся ставшими вам близкими за годы, прожитые в нашем городе и в нашем театре. Мы, ваши, теперь уже почти бывшие коллеги, конечно, сожалеем, что приходится расставаться, но чувство сожаления неизмеримо меньше радости от того, что мы видим перед собой двух абсолютно счастливых людей. Вы с Арсением Ильичом необыкновенно подходите друг другу, я почувствовал это сразу, как только увидел вас вместе. Помню тот день. Вы, Аннушка, были тогда необычайно красивы, и причиной тому был человек, который находился рядом с вами. Мы все очень рады, что с вами это случилось, и вас, Арсений Ильич, мы очень просим: берегите нашу Аннушку, вам выпало великое назначение быть ей супругом, дарите ей счастье и сами будьте счастливы рядом с ней.

Было еще много тостов и поздравлений, Арсений сидел рядом с Анной, тихо радовался, слушая, все хорошие искренние слова, которые произносились в честь его супруги, и думал о своем таком важном и ответственном назначении. Но, наступило время, и Евдокия Петровна затянула песню, мужчины вышли из-за стола покурить, и Анна подсела к Ивану Николаевичу.

— Можно с вами немного поболтать?

— Поболтать? — Иван Николаевич улыбнулся, — с превеликим удовольствием, можно на «ты»? — Анна кивнула, — мы с тобой столько раз разговаривали, но, кажется, еще ни разу не болтали.

— Да. Странно. Хотя, нет. Как мы могли болтать? Вы были слишком высоко для того, чтобы мне болтать с вами, я училась и старалась слушаться вас во всем. Теперь я покидаю театр и вас, но вы же останетесь для меня учителем, и надеюсь другом, а с друзьями можно и поболтать.

— С друзьями болтать одно удовольствие, и я готов слушать твою болтовню обо всем, что ты захочешь мне рассказать.

— Вот видите? Со мной это случилось. Наверное, закружилась голова, и я не могла этому сопротивляться.

Иван Николаевич взял ее за руку:

— Я очень рад за тебя. Ты достойна счастья.

— Спасибо.

— Не ожидал, что ты отпуск решишь провести в Москве, Арсений Ильич уговорил?

— Трудно было отказаться от поездки в Москву. Я прожила там много счастливых лет. Потом та моя жизнь оборвалась и я думала, что больше туда не вернусь, но получилось иначе и я туда возвращаюсь.

— Ну, и как Москва? Изменилась? Похорошела?

— Изменилась. Вы давно были в Москве?

— Давно. Очень давно. Лет десять уже.

— Вот я тоже, целых пять лет. Троллейбусы ходят, водные трамваи, Грише очень нравится на них кататься, в магазинах есть, кажется, все — столица. Да, Москва изменилась. — Анна вздохнула, потом улыбнулась, — Расскажите лучше, как вы здесь? Что в театре? Какие новости?

— Из новостей, пожалуй, ничего интересного не расскажу. Однако, помнишь? Когда ты уезжала, мы все были взволнованы, тогда в театр приходили товарищи из органов, со мной разговаривали, интересовались, как строится наш репертуар? Ну, ты знаешь, мы не вправе ничего делать без согласования с республиканским отделом культуры, я тогда им так и говорил. Кажется, еще при тебе они затребовали передать им все личные дела. Мы передали, ждем, волнуемся, что будет дальше? Потом прошел слух, что началась чистка среди городского начальства и в органах тоже, стало не до нас, а мы сидим тихо. Директор через отдел культуры попросил вернуть дела. Вот ждем.

Анна облегченно вздохнула:

— Да. Я волновалась, переживала, уехала в отпуск, а вы тут без меня…

— Может это прозвучит цинично, но я рад, что хотя бы, таким образом, эта беда, надеюсь, прошла мимо нас. Актеры народ непростой, как и все творческие люди, глубоко ранимы, а в нашей среде большое место занимает конкуренция, соперничество и это, как не прискорбно иногда рождает недоброжелательность и зависть. Что было бы с театром, если бы товарищи из органов стали приглашать на беседы наших актеров? Даже представить себе не могу.

— Я очень рада, что эта беда прошла мимо и не коснулась вас и театра. Слава богу, и не обвиняйте себя в цинизме, которого в вас нет.

Подтянулись соседи с патефоном, заиграла музыка, Анна взяла Ивана Николаевича за руку:

— Пойдемте танцевать. Не откажите невесте.

Играл патефон. Танцевали. Празднование продолжалось до позднего вечера.

Уже на следующий день Анна попрощалась с театром, она написала заявление, директор развел руками и подписал и вечером Анна с Арсением были на спектакле, и она была в зале в качестве обыкновенной зрительницы.

Провожать на вокзал пришли все, шумели и опять пили шампанское, милиционеры стояли вдалеке и спокойно наблюдали, среди провожающих был их хороший знакомый, участковый Василий Андреевич Черняйкин, он обещал им проследить за порядком.

Варвара подвела к Анне Ларису и Сенечку, они попрощались и просили передать привет Грише.

Анна пообещала:

— Обязательно передам, а Гриша обязательно приедет к вам следующим летом.

Глава ХII. Каникулы в Саранске, начало войны, театр

Было начало лета 1941 года. Гриша окончил третий класс и его отпустили на каникулы. Почти три месяца он будет жить у своей любимой бабушки Насти. Там он встретится с друзьями Ларисой и Сеней. Сеня подрос и обижается, что его иногда, по старой памяти называют Сенечкой. Лариса стала высокой, стройной и очень красивой. Гриша еще в прошлом году сожалел, что он много ниже ростом и на целых четыре года младше Ларисы. В Саранск, как и в прошлом году, Гриша поедет с дедом Ильей. Дедушка, тоже ждет этой поездки, год назад, когда они с Гришей приезжали в Саранск, он очень подружился с бабой Настей, они бесконечно разговаривали о музыке, о театре и даже гуляли под ручку. Баба Настя зимой приезжала в Москву, Илья Григорьевич водил ее в Большой театр и в МХАТ.

Анна и Арсений тоже собираются поехать в Саранск, у них отпуск в июле, хотят съездить в Рузаевку, туда, где познакомились, сходить на берег Инсара искупаться и выпить бутылку вина, только никто, даже Саша, не может вспомнить название того вина.

Анна полтора года назад поступила на работу, ее приняли ассистентом режиссера на киностудию «Союздетфильм», помог Арсений. Это, конечно, не то, что в Саранске, где она была уже полноценным режиссером, но в этом и разница между Саранском и Москвой.

Арсений продолжает заниматься документальным кино, а та рукопись, которую он хотел превратить в сценарий с участием Александра и Анны, так и осталась лежать в его столе. Илья Григорьевич, прочитав, посоветовал убрать ее, куда-нибудь подальше, чтобы она не попадалась никому на глаза.

До отъезда оставалось всего два дня, нужно было собрать чемоданы и купить подарки друзьям. Сразу после завтрака Илья Григорьевич и Гриша отправились по магазинам за подарками. Для Сени выбрали бамбуковую удочку, которая составлялась из двух частей, к ней в магазине приладили катушку с леской, Дополнительно Гриша выбрал запасные крючки, грузила и несколько поплавков. Илья Григорьевич назвал все это царским подарком. Потом отправились на улицу Кирова в Чайный дом на Мясницкой, там Илья Григорьевич долго выбирал подарок для Анастасии Георгиевны. Принимая во внимание ее страсть к кофе, выбор пал на красивую жестяную банку, заполненную ароматными зернами. На этом остановились, потому что подарок для Ларисы был уже давно приготовлен. Это была книга Александра Грина «Алые паруса».

Еще зимой Гриша простудился и заболел, была высокая температура, и он сильно кашлял, Анна оставалась с ним дома, и чтобы скрасить ему необходимость скучного пребывания в постели, много читала, среди прочитанного оказалась романтическая повесть Александра Грина и уже тогда, Гриша подумал, как было бы хорошо подарить эту книгу Ларисе.

Встречали друзья, те самые для кого были приготовлены подарки. На перроне стояли Анастасия Георгиевна, Лариса и Сеня. Дети первое время смущались, все-таки не виделись целые осень, зиму и весну, но очень скоро смущение прошло и наступило время радости встречи и построения планов.

Илье Григорьевичу по настоянию Гриши и Сени пришлось осваивать искусство рыбной ловли, ему также как и Грише соорудили удочку из орехового прута, и тут очень пригодились запасные грузила, крючки и поплавки.

Приходилось вставать в пять утра, для Ильи Григорьевича это было тяжелым испытанием. Вся его жизнь была выстроена совсем в ином режиме. Вечерние концерты и посиделки после успешных выступлений сдвигали часы сна в сторону позднего утра, это стало привычкой. Вставать ранним утром было тяжело, но Илья Григорьевич не мог себе позволить нарушить компанию, поэтому в первых походах на рыбалку он рисковал заснуть с удочкой в руках и часто оставался с пустым крючком, это забавляло его юных товарищей, и он всегда проигрывал в соревновании «чей улов больше».

После каждой утренней рыбалки приходилось отсыпаться днем, но вечером Илья Григорьевич всегда был весел и бодр. Мальчики уже были большими и самостоятельными и Илью Григорьевича брали с собой только на рыбалку и иногда позволяли сходить с ними на речку искупаться, в другое время пропадали где-то целыми днями, и тогда ему доставалось приятное время для отдыха, прогулок и разговоров с Анастасией Георгиевной.

Для Анастасии Георгиевны приезды Гриши, да еще в компании Ильи Григорьевича были временем радости и счастья. На это время она забывала о своем одиночестве, с удовольствием занималась домашним хозяйством, готовила завтраки, обеды и ужины. Часто ужинали с Ильей Григорьевичем вдвоем в те дни, когда Гриша вторую половину дня проводил у Черняйкиных, тогда, после ужина Анастасия Георгиевна и Илья Григорьевич отправлялись за Гришей и там, у Черняйкиных уже до позднего вечера пили чай с Варей и Евдокией Петровной.

Гриша угадал с подарком Ларисе, она несколько дней не расставалась с книгой, была тиха и задумчива. Евдокия Петровна даже обеспокоилась ее здоровьем, но когда Лариса прочитала ей небольшой отрывок из книги, успокоилась, и временами, поглядывая на внучку, вздыхала и улыбалась. В один из вечеров, когда старшие пили чай, Гриша вышел во двор и увидел Ларису, сидящую на скамейке читающую последние страницы из книги, он тихонько присел рядом и спросил:

— Тебе нравится?

Лариса, не отрывая взгляда от страницы, ответила:

— Очень. Спасибо, а ты читал?

Очень хотелось соврать, сказать, что он сам читал, но Гриша решил, что ему обманывать Ларису нехорошо.

— Мне ее читала мама, я очень сильно болел, и тогда я подумал, что обязательно подарю тебе эту книгу.

Лариса улыбнулась:

— Я ее дочитаю и дам тебе. Ты ее обязательно прочти сам и тогда она будет нашей с тобой самой любимой книгой.

Гриша кивнул:

— Ладно. Пойду, меня зовут.

На следующий день Лариса отдала книгу Грише. В тот же день он открыл ее и начал читать. Читал очень внимательно, возвращаясь и перечитывая некоторые, особенно понравившиеся эпизоды. Сеня не понимал, что происходит, его друг вдруг потерял интерес к их общим затеям, еще недавно так увлекавшим их обоих, он даже подумал: «Что за книга такая? Может и мне ее почитать?»

Лето набирало силу, дни становились все длиннее, а ночи короче, погода радовала, стояли яркие солнечные дни, но когда зной начинал слишком досаждать, вдруг набегали тучи и проливался дождь, принося свежесть и прохладу. Для Гриши и Ильи Григорьевича в это лето время летело незаметно, и если Гриша почти совсем не вспоминал о приезде мамы и Арсения, он уже давно привык называть Арсения просто по имени, то Илья Григорьевич их ждал. У него были планы на то время, когда Арсений и Анна появятся в Саранске.

Илья Григорьевич ожидал, что у него и Анастасии Георгиевны появится больше свободного времени для личного общения. Тогда они смогли бы время от времени менять скромную камерную обстановку в кругу близких людей на открытое публичное пространство. Иное пространство, которое может наполняться шумом, шиком и шармом красивых видений и иллюзий, привычных для столичного артиста, и которое не должно оставить равнодушной такую тонкую, глубокую и восприимчивую ко всему прекрасному натуру, как Анастасия Георгиевна, но, к сожалению, найти такие пространства в Саранске представляется нелегкой задачей. И все же ему хотелось вместе с Анастасией Георгиевной окунуться в такие материи, где воображение может вырываться за пределы реальности и его могут ограничивать только возможности собственной фантазии, но как это сделать? Придется использовать те возможности, которые доступны простому советскому провинциальному обывателю и это только кинематограф, театр, еще может быть какая-нибудь выставка или даже музей, но, чтобы все это красиво завершить, в финале должен состояться ресторан.

Однако Илье Григорьевичу приходилось держать подобные замыслы при себе, неловко признаться Анастасии Георгиевне в подобных желаниях. Она повседневно старается создать для него и Гриши беззаботный, приятный и удобный отдых, а он, как бы пренебрегая ее стараниями, не может найти в себе силы отвлечься от все усиливающегося в последние дни желания ярких и необычных впечатлений. И, что поделать с этим желанием, если каждый день, уже почти три недели, проводишь вечера и ужинаешь в скромном интерьере провинциальной коммунальной кухни, питаясь исключительно здоровой пищей, правда, приготовленной руками милой женщины и приятной собеседницы.

И все же в такие тихие домашние вечера, не смотря на упомянутую неловкость, невольно вспоминаешь о звоне бокалов, услужливом ожидании официанта, стоящего за спиной, живой музыке, аромате вина и дурманящем запахе сигарного дыма.

К сожалению, ожиданиям и пожеланиям Ильи Григорьевича не суждено было сбыться, до приезда Анны и Арсения оставалось всего десять дней, когда объявили о начале войны. Это известие, конечно же, повергло в прах все замыслы и легкомысленные пожелания, их вытеснило ожидание приближающейся беды, которое рождала память неудобств и потерь, пережитых не в таком уж далеком прошлом.

Уже на следующий день после Указа о мобилизации у призывных пунктов стали собираться молодые мужчины. Первые мобилизованные отправлялись в подразделения, к которым были приписаны по подготовленному на такой случай плану мобилизации. Многие из них полагали, что их служба продлится совсем недолго, что им предстоит короткая военная кампания, подобная тем, что проводились во время освобождения Западной Украины и Западной Белоруссии, они надеялись, что быстро вытеснят врага за пределы страны и вернутся к привычной мирной жизни. Мобилизованные приходили на призывные пункты в сопровождении родственников, друзей и знакомых с песнями, плясками и навеселе, так, как прежде приходили на эти же пункты для прохождения срочной службы. Они были уверены в силе и непобедимости Красной Армии, и верили словам Молотова: «Наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами».

Но, шли дни, к мобилизационным пунктам продолжали тянуться мужчины молодого и уже среднего возраста, реже стали звучать песни, и горожане стали привыкать к проникновенному голосу Левитана звучащему по радио, сообщающему неутешительные сводки о ведении боевых действий на фронтах.

У репродукторов, установленных на площадях города, собирались люди, сосредоточенно слушали сводки и потом молча расходились. Уже через пару недель в городе установилась гнетущая атмосфера растерянности и ожидания, не давал покоя вопрос: когда же вражеская армия будет остановлена и отброшена за пределы нашей страны? Ведь еще совсем недавно газеты писали и со всех трибун звучали слова о непобедимости нашей славной Красной Армии. Но, славная Армия несла потери и стремительно отступала, оставляя территории, большие и малые города.

Как и ожидалось, Анна приехала в первых числах июля. На вокзале ее встречали Илья Григорьевич и Гриша, Анастасия Георгиевна ожидала всех их дома, на кухне. Когда они появились, Анастасия Георгиевна разлила чай и Анна стала рассказывать о последних событиях в Москве:

— Я отпросилась на студии всего на несколько дней. Арсений не смог поехать, сейчас об отпусках не может быть и речи. В последние дни мы с ним почти не виделись. Он очень много времени проводит на студии. Старается продолжать уже начатую работу, кроме этого у них теперь введено круглосуточное дежурство и приходится поочередно с коллегами патрулировать территорию вокруг студии, а еще ввели курсы военной подготовки, так что он все время пропадает на работе.

Илья Григорьевич с тревогой слушал рассказ Анны и не мог сдержаться, чтобы не задать вопрос:

— Он что-нибудь говорил о том, какие у него планы, что собирается делать дальше?

— Он говорил, что на студии было собрание, там рассказывали о мобилизации. По плану мобилизации призыву в первую очередь подлежат резервисты и молодые мужчины не старше 35 лет, Арсений в эту категорию людей не попадает и у него пока много забот на студии, так что о каких-то других намерениях он пока не говорил.

Илья Григорьевич всматривался в лицо Анны и понимал, что ее так же, как и его беспокоит, что на самом деле думает Арсений? Однако с ее слов он понял, что пока Арсений настроен продолжать работу на студии и Илья Григорьевич сделал вид, что удовлетворился ответом Анны:

— Хорошо, будем надеяться, что скоро все наладится. А что вообще происходит в Москве?

— В Москве пока мало что изменилось, но заметно, что стал строже режим в учреждениях и на предприятиях, чувствуется, как над городом повисло напряжение, как все замерло в ожидании. Все следят за событиями на фронте, каждый день поступают сообщения, что фронт приближается, москвичей начали готовить к возможным налетам вражеской авиации. Вышло распоряжение заклеить оконные стекла бумажными полосами и завесить окна светонепроницаемыми шторами. Предупредили, что вот-вот начнутся учебные тревоги и, что при этом все должны спускаться в бомбоубежища и при себе иметь документы, кое-какие вещи и небольшой запас еды. Прямо в нашем дворе в подвале тоже устроено бомбоубежище.

Гриша слушал этот рассказ заинтересованно и с большим вниманием. Все, что рождала их с друзьями фантазия в детских играх о войне, вдруг приобрело реальные очертания. Он понял, что если на Москву начнут падать бомбы, то уже не понарошку, а по-настоящему начнутся пожары и будут разрушения и он подумал, что Арсений остался в Москве, чтобы бороться с пожарами и если понадобится, разбирать завалы и спасать людей. Гриша вопросительно посмотрел на Анну и спросил:

— Мама, ты приехала за нами? Когда мы поедем к Арсению в Москву?

Анна помолчала, переглянулась со всеми сидящими за столом и начала важный, волнующий всех разговор:

— Я, как раз приехала, чтобы посоветоваться и решить, как мы все поступим, и что будем делать дальше.

Первым на откликнулся Илья Григорьевич:

— Да, то, что теперь происходит со всеми нами, в корне меняет планы, всю нашу жизнь. Мы можем надеяться на благополучный исход, но чем и когда все это закончится, предположить невозможно. Немцы захватили Минск и уже на пути к Смоленску, это значит, что они на полпути от границы к Москве. От Москвы до Саранска, если не ошибаюсь, расстояние примерно такое же, как от Москвы до Минска, поэтому здесь мы в большей безопасности, чем в Москве, и я думаю, что Грише лучше оставаться здесь и было бы разумно, чтобы здесь осталась и Анна. Мне, напротив, правильней отправиться в Москву и присоединиться к Арсению, там от меня будет хоть какая-то польза.

Выслушав Илью Григорьевича, Анна перевела взгляд на Анастасию Георгиевну, та очень коротко высказала свое мнение:

— Мне кажется, будет лучше, если мы все останемся здесь в Саранске.

Анна взяла за руку Гришу и сначала обратилась к нему:

— Твое мнение мы услышали, но в это трудное время тебе нужно остаться здесь и поддерживать бабу Настю, — она повернулась к Илье Григорьевичу, — мне, в любом случае необходимо вернуться в Москву, я отпросилась всего на несколько дней, хочу просить вас остаться здесь с Гришей и Анастасией Георгиевной. Если фронт будет приближаться к Москве, я приеду к вам сюда, Арсения, если он не сможет уехать из Москвы, буду просить быть осторожным и помнить, что мы все о нем беспокоимся.

Долгого обсуждения не получилось, в итоге все согласились, что разумно будет оставить все, как есть, как предложила Анна, а дальше действовать по обстоятельствам.

На следующий день Анна отправилась в обратный путь в Москву.

Возвратившись, Анна почувствовала перемены, которые произошли даже всего за три дня, пока она отсутствовала в городе. По мере приближения фронта обстановка становилась все более напряженной, горожане, у кого была такая возможность покидали город, те кто оставался, готовились к его защите, было странно видеть, как ведутся работы по маскировке центральной части города. Это делалось для того, чтобы пилотам вражеской авиации казалось, что они пролетают не над центром Москвы, а над лесным массивом. На въездах в город уже были устроены контрольно-пропускные пункты, рядом с ними и на больших городских улицах устанавливали противотанковые ежи.

Первый авианалет на Москву случился ровно через месяц после начала войны, и с этого дня эти налеты происходили ежедневно, часто по два-три в день. В домах и на предприятиях действовали противопожарные дружины, они спасали дома от падающих на город зажигательных бомб. Арсений почти все ночи проводил на крышах или своего дома или киностудии, работа отступила на второй план, а фронт все приближался. Уже к концу августа было объявлено о втором этапе мобилизации военнообязанных в возрасте до 45 лет.

Арсений немного превысил этот возрастной ценз и обязательной мобилизации не подлежал, он продолжал работать на студии и по ночам дежурить на крышах. Авианалеты все усиливались, фронт быстро приближался к Москве, дальше медлить было нельзя и городские власти приняли решение об эвакуации женщин и детей из города. Арсений настоял, чтобы Анна уволилась с киностудии и отправилась к Грише и Илье Григорьевичу в Саранск. В это же время началась третья волна мобилизации, призывали мужчин в возрасте до 50 лет, их направляли во вспомогательные воинские подразделения, которые в основном были заняты строительством оборонительных сооружений. Арсения зачислили в такое подразделение, и он отправился на строительство сооружений для обороны Москвы.

Анна перебралась в Саранск и уже на третий день они с Ильей Григорьевичем отправились в театр просить включить их в штат. В театре была сформирована фронтовая концертная бригада, которая до фронта пока еще не добралась, но регулярно давала концерты в госпиталях, военных частях и училищах в самом Саранске и в соседних городах и Анна собиралась просить включить их с Ильей Григорьевичем в состав этой бригады.

Театр продолжал работать, хотя репертуар был значительно сокращен, часть актеров отправилась на фронт, еще часть была переведена в состав концертной бригады, театр давал спектакли в городе два, максимум три раза в неделю. Наступившая осень была дождливая и холодная, во время спектаклей в зрительном зале уже сейчас было прохладно и руководство театра опасалось, что с приходом зимы театр придется закрыть.

Когда Анна и Илья Григорьевич появились в приемной директора, там находились Светлана и Иван Николаевич, Светлана была в толстом свитере, Иван Николаевич сидел напротив нее, не сняв пальто. Светлана, увидев Анну, выбежала из-за стола, обняла и расцеловала ее, Иван Николаевич стоял позади с распростертыми объятиями. Освободившись от объятий бывших коллег, Анна представила им Илью Григорьевича:

— Иван Николаевич, Света, познакомьтесь с моим свекром, Ильей Григорьевичем Панариным, помимо того, что он мой любимый свекр, он еще очень хороший человек и прекрасный музыкант — скрипач и пианист.

После представления и пожатия рук, Светлана достала чашки и отправилась ставить чайник, Иван Николаевич начал расспрашивать Анну:

— Давно приехали? Надолго? Как сын, муж? Как Москва?

— В Саранске я уже третий день, Илья Григорьевич подольше. В Москве началась эвакуация, нашу киностудию должны отправить далеко на восток, я уволилась и приехала сюда к сыну. Арсений остался в Москве, работает на строительстве оборонительных сооружений. Мы с Ильей Григорьевичем пришли к вам, хотели спросить, чем мы можем быть полезны театру?

Иван Николаевич развел руками:

— Мы со Светланой сидим здесь ждем директора, он в городе на совещании, решают вопрос: дадут ли нам тепло и будем ли мы зимой работать? От этого зависит все. Давайте дождемся и поговорим.

Светлана принесла чайник, Иван Николаевич оживился:

— Вот хорошо, сейчас погреемся.

Анна взяла в руки чашку и спросила Светлану:

— А что, буфет работает? Я помню, какие там продавали прекрасные пироги.

Светлана грустно улыбнулась:

— Буфет пришлось закрыть. Мария теперь работает при госпитале, в столовой. Вот и мы ждем, что с нами будет дальше.

Анна посмотрела на Ивана Николаевича:

— Анастасия Георгиевна мне говорила, что вы организовали концертную бригаду, и она выступает в воинских частях и госпиталях. Это очень хорошее и полезное дело, мне, кажется, помимо концертов можно ставить короткие спектакли, в том числе на военные темы. Вы, наверное, об этом уже подумали?

Иван Николаевич задумался:

— Нет, о спектаклях пока не думали, у нас из транспорта только автобус, но мысль интересная и нужен подходящий репертуар и согласование с отделом культуры.

Анна улыбнулась:

— Зная нашего директора, думаю, проблем не будет, главное, чтобы он поддержал.

Светлана подлила Анне чаю:

— Нам с Иваном Николаевичем без тебя не хватало оптимизма, вот ты появилась, сразу стало и веселей и теплей.

Несмотря на замечание Светланы, Иван Николаевич не вышел из состояния задумчивости:

— Можно поискать, чего-нибудь свежего из военной тематики, если найдем что-то подходящее, все равно согласование будет трудным, нужно время на постановку, с листа ведь играть не станешь.

В разговор вмешался Илья Григорьевич:

— Послушайте совет стороннего человека. Я понимаю, что в нынешних условиях вам важно сохранить труппу театра, нужен разнообразный и не сложный для восприятия простым солдатом репертуар. Нужно подобрать близкие по тематике стихи и песни, выстроить определенным образом и связать их музыкой. Это может быть легко воспринято самой разнообразной публикой и не потребует сложного согласования. Подобных спектаклей может быть создано довольно много и в них может быть задействовано немало актеров театра. Я могу поработать над музыкальным оформлением.

Анна, улыбаясь, смотрела на Ивана Николаевича:

— Мне кажется, Илья Григорьевич вас почти убедил, в таких спектаклях важную роль будут играть не только поющие, но и говорящие актеры. Вас часто критиковали за то, что в репертуаре театра слишком много классических пьес, теперь вы можете ставить спектакли, поддерживающие боевой и моральный дух наших зрителей.

Иван Николаевич согласно покачал головой:

— Хорошо. Дождемся директора и поговорим.

Директор без долгих обсуждений одобрил предложение, которое было озвучено Иваном Николаевичем. Анна и Илья Григорьевич без колебаний приняты в штат театра. Для музыкального сопровождения будущих представлений директор пообещал добыть для Ильи Григорьевича аккордеон.

Уже на следующий день приступили к работе. Сценарии писали втроем, Иван Николаевич предложил включить в будущие представления сценки из фронтовой жизни, чтобы песни и стихи звучали на фоне отдыхающих после боя или готовящихся к предстоящему бою солдат. Анна обложилась книгами и выбирала подходящие по теме стихи, книгами ее снабжала Анастасия Георгиевна, она приносила их из городской библиотеки. Илье Григорьевичу уже на третий день выдали Аккордеон, к этому времени он составил список песен об армии и о войне и готов был начать репетировать с будущими исполнителями. Предстояло подготовить музыкальное сопровождение ко всему спектаклю: к прочтению стихов и переходам от стихов к исполнению песен, он считал, что в представлении должны были прозвучать увертюра и мощный финал. Прежде никогда Илье Григорьевичу не приходилось выполнять подобную работу, и он с увлечением этим занялся.

Финальный прогон спектакля прошел уже через полтора месяца после начала работы, спектакль принимала комиссия из представителей республиканского отдела культуры, госбезопасности и Приволжского военного округа. Работа театра была одобрена, и через неделю состоялся первый спектакль в Саранском пехотном училище.

Глава ХIII. Как хорошо стать отцом почти взрослого мальчика

Шел, пожалуй, самый тяжелый период войны, немцы приближались к Москве, от городских окраин их отделяли всего десятки километров, бомбежки не прекращались, на подступах и в самом городе была слышна артиллерийская канонада. Стоял необычайно сильный мороз, рыть окопы и траншеи в мерзлой земле было невыносимо трудно. Арсений с юности не занимался физическим трудом и не очень хорошо переносил морозы, приходилось привыкать и терпеть, но в письмах Анне он сообщал, что все хорошо, он находится вдали от фронта, физическая работа пошла ему на пользу, он похудел и окреп. Писал, что рад тому, что Анна и Илья Григорьевич занимаются любимым очень нужным и полезным делом. Сожалел, что не может увидеть результат их трудов.

Анна, читая его письма, понимала, что не все так благополучно, как описывает Арсений, но, слава богу, что она получает письма и будет молиться за него так, как когда-то она молилась за Андрея.

Прошла половина декабря, стало ясно, что немцам Москвы не взять, началось первое большое контрнаступление Красной Армии, вся страна вздохнула с облегчением. В театре известия с фронта были приняты с большим воодушевлением, к этому времени подготовили еще два представления, из труппы театра выделили три состава актеров и этими тремя составами давали представления в близлежащих городах и поселках, эти три состава показывали театрализованные представления на предприятиях в госпиталях и воинских частях. Как ни странно это может показаться, но Илья Григорьевич в это суровое время был похож на счастливого человека. Он любил повторять Анне и Анастасии Георгиевне, какая огромная разница между тем материальным достатком, которым он удовлетворялся, когда в последние перед войной годы развлекал в московском ресторане подгулявшую публику, и тем, какое моральное удовлетворение он получает теперь, выступая в цехах заводов, перед раненными в госпиталях и военными, которые в ближайшее время будут отправлены на фронт.

В преддверии Нового года Анна получила от Арсения очередное письмо, в котором помимо поздравления с наступающим праздником было короткое сообщение о том, что он принял решение добровольно пойти на фронт. Анна показала письмо Илье Григорьевичу, он прочитал, посидел с минуту, прикрыв глаза, и после этого сказал:

— Ты, так же как и я, хорошо знаешь моего сына, переубедить его не получится, да уже и поздно, наверное. Нам остается только это принять и молить Господа хранить его и защищать.

— Да, я знаю. Думаю, он не может поступить иначе. Мы с ним об этом не говорили, но я чувствовала, что он все время об этом думает. Пока защищали Москву, он пошел рыть окопы, считал это важным. Москву отстояли, он идет туда, где может быть полезен, и мы с вами с этим ничего поделать не сможем.

Анна глубоко вздохнула и поднялась:

— Пойду, расскажу Грише.

Через неделю ранним утром, в квартиру Анастасии Георгиевны постучали, дома были только она и Гриша. Анастасия Георгиевна накинула халат и поспешила открыть дверь, она подумала, что это Анна и Илья Григорьевич раньше времен вернулись из поездки в соседний город, но за дверью оказался Арсений. Он был в военной форме с чемоданом в руке. Анастасия Георгиевна не удержалась и обняла Арсения:

— Здравствуй, мальчик мой! Ты прости, что я так тебя называю, но вы все стали мне такими родными. Проходи, раздевайся. Пойду Гришу разбужу, он очень рад будет тебя видеть.

Арсений сбросил с себя шинель и вдогонку Анастасии Георгиевне отправил вопрос:

— А где Анна, отец?

Тут прибежал Гриша повис на шее у Арсения, из коридора послышался голос Анастасии Георгиевны:

— Они в поездке, здесь недалеко, днем или вечером приедут.

Арсения очень тронула реакция Гриши на его появление, он обнял Гришу и почувствовал, что на глаза навертываются слезы:

— Я не видел тебя полгода, как ты вырос. Я очень скучал по тебе, маме, деду. Очень хорошо, что получилось к вам приехать.

На кухне Анастасия Георгиевна уже гремела чашками. Гриша потянул Арсения за руку:

— Пойдем на кухню, ты с поезда, наверное, голодный?

Арсений впервые услышал, что Гриша обратился к нему на «ты», как обращаются к родственникам или очень близким людям, он обнял его за плечи и прижал к себе:

— Пойдем. Я расскажу, как мне повезло, меня направили сюда, в Саранск на учебу.

Анастасия Георгиевна усадила Арсения за стол, поставила перед ним тарелку с кашей:

— Ты прости, что кормлю тебя этим, тут все крупы, что нашлись в доме, перемешаны, но у этой каши есть одно большое достоинство, она горячая. Все время хочется чем-нибудь согреться. Не помню такой холодной зимы, как эта. Гриша, ты тоже поешь, а я чай согрею.

Арсений почувствовал тепло, не столько от того, что его накормили горячей кашей, тепло пришло от этого дома и его обитателей. Он уже несколько месяцев жил в казарме среди чужих или мало знакомых людей, озабоченных, как и он впрочем, всего несколькими простыми желаниями: выспаться, отдохнуть после тяжелой изнурительной работы и согреться, потому что холод немного отступал, только во время работы, когда в руках была кирка или лопата. В холодной казарме холод опять проникал под телогрейку, свитер и рубаху, пробирал до костей и не давал уснуть. Рядом с Арсением было немало вполне интеллигентных людей, это было видно по их повадкам и манере поведения и от них, за все время их совместной жизни в казарме он ни разу не услышал разговоров о прежних интересах, работе, о довоенной жизни. Была сосредоточенность и разговоры только о необходимости приложить все силы для того, чтобы успеть выкопать эти окопы и траншеи до прихода фронта, чтобы они стали защитой солдатам, обороняющим Москву, и помогли им остановить врага. Среди всех этих людей зрела ненависть к оккупантам, разрушившим в одночасье все, что они сумели выстроить за свою жизнь. Многие уже потеряли близких — братьев и сыновей, возможно родственников, оказавшихся на оккупированной территории, и все знали, что та довоенная жизнь не вернется, что все они не станут прежними, и сейчас перед ними стоит только одна задача приложить все силы, чтобы победить и прогнать врага со своей земли. Тогда Арсений принял решение, что как только закончится эта работа по подготовке обороны Москвы, он подаст прошение направить его в действующую армию.

Анастасия Георгиевна разлила по чашкам чай и, извиняясь, проговорила:

— Жаль, не можем тебя ничем порадовать, ничего сладенького к чаю нет.

Арсений улыбнулся:

— Что вы. Чай, по нынешним временам — это роскошь, я уже привык согреваться простым кипяточком.

Анастасия Георгиевна вздохнула:

— А было время, когда мы с Анной утро встречали чашечкой кофе.

— Даст бог, будут у нас и кофе и конфеты и шоколад.

Гриша дождался, когда Арсений отдохнет, отогреется и начнет улыбаться, и задал вопрос, ответ на который радовал сейчас абсолютно всех, и хотелось узнать, как можно больше о том, как это происходило:

— Арсений, расскажи, как защищали Москву? Как удалось остановить немцев?

Арсений спрятал улыбку и начал свой рассказ:

— Мама мне писала, что ты очень хотел поехать в Москву, чтобы участвовать в защите города от вражеских бомбардировок. Я думаю, что твоя помощь была бы не лишней, но ты знаешь? Всех ребят твоего возраста еще в октябре вывезли из Москвы в эвакуацию, а ты все время был здесь с семьей и я знаю, помогал, чем мог и семье и городу. Я ведь тоже не был на фронте, но старался помогать победить врага, там, где требовалась моя помощь.

Арсений немного помолчал, но прервал задумчивость и продолжил рассказ:

— Ты спрашиваешь о Москве. Такую Москву я прежде никогда не видел и, даст бог, никогда больше не увижу. В городе шли настоящие бои. Немецкие самолеты каждый день и каждую ночь несли смерть, в городе оставались только старики и пожилые женщины. Все горожане, кто в силах был держать лопату в руках, рыли окопы на подступах к Москве. На крышах домов дежурили совсем молодые девушки с зенитными пулеметами, такие же женщины-бойцы противовоздушной обороны устанавливали в небе над городом аэростаты с прикрепленными к ним металлическими сетками, в которые должны были попадать сбитые немецкие летчики. Москва готовилась к уличным боям, витрины магазинов заложили мешками с песком, на улицах установили противотанковые ежи, в парках и лесных массивах вокруг Москвы устанавливали противотанковые мины, но в Москву врага не пустили. Подоспело подкрепление из Сибири, помогли морозы, но главное — это то, что все силы и жителей и военных были отданы, чтобы отстоять город, не сдать врагу Москву.

Гриша, во все время рассказа Арсения не сводил с него глаз, он рассматривал военную форму, в которую был одет Арсений.

— Ты хотел рассказать, как тебе повезло, что тебя направили сюда, в Саранск.

— Да, вы знаете? Когда бои под Москвой заканчивались и немцев стали отгонять от столицы, больше не надо было рыть окопы, мы получили передышку, я подумал, что таким примитивным трудом я не принесу большой пользы, и написал рапорт, где просил направить на участок фронта, где мои знания и навыки могли быть полезны. Знания и опыт кинематографиста не очень востребованы на войне, но все же к моей просьбе прислушались и направили сюда, предложили мне немного поучиться перед тем, как зачислить меня в специальное подразделение.

Гриша с интересом слушал Арсения:

— И что это за подразделение?

Арсений рассмеялся:

— А вот это — военная тайна.

Анастасия Георгиевна попыталась урезонить Гришу:

— Гриша, ты очень много задаешь вопросов уставшему человеку, Арсений только с поезда, надо дать ему отдохнуть. Мы ведь еще сможем поговорить, правда, Арсений?

— Да, мне надо прибыть в часть до нуля часов.

Анастасия Георгиевна поднялась и взяла за руку Арсения:

— Пойдем, я отведу тебя в нашу с Анной комнату, там ты сможешь отдохнуть.

Арсений подчинился и отправился спать.

Анна и Илья Григорьевич вернулись к обеду. Давали представление в Пензе, закончили поздно и решили не возвращаться ночью в темноте и в мороз. Арсений проснулся, услышав движение и разговоры в прихожей. Через три минуты вошла Анна, они не виделись почти четыре месяца.

Анна, узнав, что приехал Арсений, тут же скрылась за дверью своей комнаты, а Илья Григорьевич обнял Гришу:

— Арсений приехал? Как хорошо, как это ему удалось? Что? Он будет здесь учиться воевать? Значит, мы будем видеться еще какое-то время? Как хорошо.

Он не сразу успокоился, потом выпил горячего чая и тоже отпросился немного отдохнуть, успев немного рассказать об их с Анной поездке:

— Вечером, после концерта водитель отказался ехать обратно в Саранск. Сказал, что в темноте и в такой мороз можем встать, где-нибудь посреди дороги, так там и останемся. Нас оставили в госпитале, положили спать прямо в коридоре, дали матрацы и одеяла. Я заснуть так и не смог, по дороге немного вздремнул, но это получалось только от одной кочки до другой. Пойду, прилягу. Будете обедать, про меня не забудьте.

Обедать пришлось позже обычного, зато обед получился на славу. Арсений достал из чемодана хлеб, консервы и бутылку водки. Илья Григорьевич даже хотел расчехлить аккордеон, но Анастасия Георгиевна категорически возразила:

— Не время петь и танцевать. В кои веки свиделись с Арсением, он приехал практически с фронта, уже немного успел рассказать, давайте его еще послушаем.

Арсений рассмеялся:

— Я бы и в самом деле с удовольствием послушал, как вы Анастасия Георгиевна поете, но вы правы. Когда еще свидимся?

Гриша тоже решил поддержать Анастасию Георгиевну:

— Я понял, что Арсений приехал в Саранск не только, чтобы навестить нас, но и пройти какое-то обучение, только не сказал, надолго ли?

Арсений развел руками:

— Не знаю. Когда со мной беседовали в военкомате, спросили о моей гражданской специальности и после этого направили сюда, я понял, что моя гуманитарная специальность может пригодиться в войсках. Посмотрим, завтра возможно узнаю, как долго продлится обучение.

Илья Григорьевич, уже без улыбки, спросил:

— И что дальше? На фронт?

— Я, когда отправил прошение, думал, что меня сразу пошлют на фронт, но получилось иначе и вот удалось приехать, свидеться с вами.

Анна сидела рядом с Арсением, он держал ее за руку, она чувствовала тепло его руки и думала о том, что уже не первый раз ей приходится расставаться с любимым человеком, который должен отправиться на войну. В памяти сохранились расставания и встречи с Андреем во времена Германской и Гражданской войн, когда он сначала пропадал, но потом возвращался после ранений, и все же в 32-м, уже без войны, пропал окончательно. Теперь пришло время расстаться с Арсением и предстоит жить надеждой, что судьба его сохранит, он вернется, и они заживут, как прежде в своей уютной московской квартире. Илья Григорьевич, наконец, возьмет в жены Анастасию Георгиевну и у Гриши появятся самые настоящие дедушка и бабушка.

Поздним вечером Арсений отправился в воинскую часть, к которой был приписан.

Следующие три месяца шло обучение методам ведения артиллерийской разведки. Прежде Арсений был далек от военного дела и теперь узнал для себя много нового, например, что артиллерийская разведка включает в себя целый комплекс методов. Самый современный и наиболее эффективный из них — это применение корректировочно-разведывательной авиации. Об этом рассказывали на занятиях, но только много позже Арсений узнал, что в начале войны артиллерийская разведка не могла рассчитывать на авиацию. Уже в первые дни войны противником были уничтожены почти все самолеты специальных корпусных корректировочно-разведывательных авиационных эскадрилий, сосредоточенных вблизи границы, кроме того превосходство врага в небе не позволяло для целей разведки использовать аэростаты наблюдения. Оставались наземные методы — инструментальные и визуально-оптические. Об инструментальных методах разведки рассказывали на теоретических занятиях, но применялись они не так часто, как хотелось бы и это, прежде всего, было связано с недостаточностью оснащения приборами, необходимыми для фотограмметрических, топографических и звуковых методов разведки, а также недостатком квалифицированных кадров. Ну, а главным и чуть ли не единственным средством обнаружения огневых позиций противника оставалась визуальная и оптическая разведка. Арсению пришлось осваивать методику именно этого метода ведения разведки, здесь основными средствами были бинокль и полевой телефон, как единственное доступное средство связи.

Программа обучения для человека с гуманитарным образованием и опытом работы с людьми и документами была совсем несложная, поэтому несколько месяцев, проведенных в Саранске, были похожи на восстановительный период после большой моральной и физической нагрузки, перенесенной при строительстве оборонительных сооружений под Москвой.

Успехи в обучении и хорошие отношения с командирами позволяли Арсению раз в неделю видеться с семьей, его отпускали в увольнение по воскресениям на несколько часов. Так незаметно время обучения подошло к завершению и перед отправкой на фронт Арсению дали трехдневный отпуск.

Три дня пролетели еще более незаметно. Все домашние понимали, что впереди у Арсения фронт, война. У всех близких в голове стучали вопросы: сколько продлится эта война и разлука? Все знали, что война рано или поздно окончится, а вот окончится ли разлука, никто знать не мог, но об этом думать и тем более говорить было нельзя.

Гриша почти все три дня не отходил от Арсения, только утренние часы, которые он проводил в школе и ночи, когда Арсений оставался наедине с Анной, его не было рядом. Гриша старался насмотреться и наговориться с Арсением. Даже когда Грише приходилось делать уроки, Арсений все равно оставался рядом, они вместе выполняли задания, особенно интересно было вместе заниматься литературой и историей, Арсений рассказывал что-нибудь из того, чего не было в учебниках, но что хранилось в его памяти, а Гриша слушал и запоминал, они вместе обсуждали прочитанное и услышанное. После того, как все задания были выполнены, вместе ходили на прогулку, если Анна не была занята в театре, они гуляли втроем.

Вечером второго дня отпуска, они втроем возвращались после прогулки домой, Арсений взял Гришу за руку и начал разговор о том, что не отпускало его уже много дней подряд, с того самого дня, когда он подал прошение об отправке на фронт.

— Уже завтра вечером мы расстанемся, не знаю надолго ли, но там, на фронте, я буду вспоминать вот эти наши разговоры, прогулки, все, что мы любим и что нас связывает. Буду думать о том, что у меня здесь осталось самое дорогое, что может быть в жизни — мои самые близкие и родные люди. Моя семья, — жена и сын. Жена и сын, именно так я чувствую вас, и мне бы очень хотелось, чтобы все мы стали еще ближе и носили одну фамилию. Никто не сможет сейчас сказать, как сложится наша судьба, чем для нас закончится эта война, но в любом случае мне бы хотелось, чтобы эта связь, которая соединила нас, осталась навсегда. Не могу и не хочу избавиться от желания, чтобы всю дальнейшую жизнь Гриша отзывался на фамилию Панарин. Прошу тебя Гриша, подумай об этом, только не долго, если согласишься, ты мог бы взять мою фамилию уже завтра. Надеюсь, Анна, ты не станешь возражать против этого?

Гриша от неожиданности смутился, Анна, обратив на это внимание, решила помочь ему преодолеть это смущение и отвлечь от него Арсения, она, улыбнувшись, заметила:

— Арсений, я и раньше не возражала против этого и уже четыре года ношу твою фамилию или ты забыл?

— Нет. Я помню. Ты знаешь, мне не всегда удается внятно и незамысловато сформулировать свою мысль, особенно, когда я волнуюсь, а сейчас именно такая ситуация. Завтра нам придется расстаться. Наверное, в окопах тоже бывают затишья, и я уже знаю, о чем думают в такие моменты люди, которым вынужденно пришлось расстаться со своими близкими. Я, конечно, буду вспоминать тебя и Гришу, вспоминать, как мы жили эти четыре года. Память хранит разное, но каждый раз, когда я начинаю копаться в нашем прошлом, в памяти всплывает только хорошее, и подумайте, как мне будет приятно вспоминать, что у меня есть сын — Григорий Арсениевич Панарин.

После этих слов Арсений смотрел и обращался только к Грише:

— Ты сейчас носишь фамилию, которую получил при рождении, но так случилось, что в вашей с мамой жизни многое изменилось и теперь мы с тобой и мамой живем одной семьей. Пройдет всего несколько лет и у тебя появятся дети, наши с мамой внуки, я бы очень хотел, чтобы они, также как и ты, стали моим продолжением и в делах и в мыслях.

Арсений замолчал, Гриша шел рядом опустив голову, внимательно слушая, что говорил Арсений. Оправившись от смущения, он негромко заговорил:

— Мы с бабой Настей и мамой иногда ходим на кладбище, там есть могила, там отец. Когда он погиб, мне было два года, я его не помню, говорят, он был умный и хороший человек. Мама его помнит, и мы ходим поклониться ему, а у меня даже нет его фотографии, мне сложно представить каким он был. Когда мы стали жить с тобой, мама стала Панариной, а я остался Голосовым. Наверное, ты прав, нам будет лучше, если мы все будем Панариными, а то, что у меня был еще один отец, мы с мамой будем помнить, и когда я стану Панариным.

— Значит согласен?

Гриша утвердительно кивнул головой.

— Тогда утром идем в ЗАГС, — переписываем документы.

Арсений подхватил Гришу, и они побежали по аллее Пушкинского парка. Они бежали, смеясь и толкаясь, впереди был большой сугроб, Гриша прицелился и толкнул Арсения, Арсений поддался и, прихватив за рукав Гришу, рухнул в этот сугроб вместе с ним. Анна стояла рядом, смеялась, глядя, как они барахтаются в снегу. Гриша наваливался на Арсения, тормошил его не давая высвободиться и подняться. Наконец, Арсений запросил пощады:

— Все. Сдаюсь. Ты победил.

Когда они вернулись домой, Арсений светился, для него это был счастливый вечер.

Наутро отправились в ЗАГС, прихватив с собой Варвару и Василия Черняйкиных, на всякий случай, как свидетелей, Василия попросили быть в форме участкового для убедительности.

Убеждать никого не пришлось, все прошло гладко, Гриша стал Панариным, и день расставания с Арсением стал еще и семейным праздником, отцовство Арсения было документально зафиксировано.

Прощались поздним вечером, Арсений просил его не провожать, ушел один, ему надлежало явиться в часть не позднее нуля часов.

ХIV. Арсений. Фронт, наступательная операция, ранение, новое назначение

Ранним утром воинский эшелон отправился со станции Рузаевка в западном направлении. Арсений был назначен командиром отделения разведки, входящего в состав артиллерийского дивизиона резерва главного командования РККА. Эшелон двигался не спеша и на одной узловой станции неподалеку от Рязани был переформирован, их дивизион был оставлен на станции, а эшелон продолжил движение. Железнодорожные платформы с орудиями, теплушки с личным составом дивизиона стояли на запасных путях и через несколько дней такого стояния среди скучающих бойцов стали звучать шутки о действительном значении слов «резерв Главного командования».

В эти несколько дней ожидания Арсений написал первое письмо с войны, он писал, что их состав остановился на небольшой станции, здесь не слышно разрывов снарядов, здесь также тихо, как в Саранске и приходится ждать, когда их отправят дальше на фронт. Неопределенность и бездействие угнетают, а надо бы, наконец, заняться делом — начать применять на практике навыки, которым его учили последние три месяца. Он писал, что у него есть устойчивое ощущение, что так думают все бойцы, находящиеся рядом, и это очень хороший признак, все они твердо знают, зачем они здесь и у них у всех одна общая цель — прогнать врага и закончить эту войну победой, и главное — вернуться домой, жить мирно и счастливо.

Томительное ожидание, с которым с трудом справлялись бойцы, продолжалось не так долго. Артиллерийский дивизион с отделением разведки Арсения, был включен в состав Брянского фронта. В это время фронт участвовал в Болховской наступательной операции, целью которой было прорвать глубоко эшелонированную оборону германских войск и создать условия для освобождения Болхова и Орла.

Получив назначение, дивизион выдвинулся на указанные ему позиции прямо на передовом рубеже, где располагались пехотинцы частей Брянского фронта. Отделение разведки Арсения рассредоточилось среди пехотинцев, разведчики сразу организовали наблюдательные пункты в местах, откуда было удобно определять места положений огневых позиций и сосредоточения живой силы противника. Арсений обошел бойцов и занял позицию на одном из наблюдательных пунктов, его отделению предстояло вступить в первый бой и все время находиться на передовом рубеже при атаках рубежей противника и главное непрерывно передавать на командный пункт изменения диспозиции противника и корректировать огонь артиллерии.

Этот первый и последующие бои были тяжелыми с большими потерями. Прорвать оборону противника не удалось, освобождение Болхова и Орла пришлось отложить, единственным достижением этой наступательной операции стало нанесение больших потерь и отвлечение сил противника от наступления на южном направлении. Воодушевление, с которым бойцы РККА вошли в сорок второй год после успехов под Москвой, утихло уже в первые месяцы сорок второго года. Превосходство армии Вермахта в авиации, танках и артиллерии все еще было весьма значительным, и Красная Армия в основном вела тяжелые оборонительные бои. Контрнаступательные операции, как правило, не приносили большого успеха. В последующие месяцы Арсений со своим отделением участвовал в оборонительных операциях под Воронежем и Ворошиловградом, несмотря на все усилия и старание, приходилось отступать. Немцы рвались на Кавказ, к Волге и Каспийскому морю. В начале войны Арсению казалось, что Саранск так далеко от границы и семья в безопасности, но вот уже летом сорок второго немцы приблизились к Ростову. Впереди были Волга и Сталинград, и уже все близко и уже не так далеко Саранск, где семья. Ожесточение нарастало, это ощущалось в окопах и блиндажах, Не было сомнений, что нет другой цели и задачи кроме как отдать все силы, чтобы остановить врага. Арсений был уверен, что все бойцы, находящиеся рядом с ним в окопах, думают, так же как и он, что оборона каждой деревни, села, малого или большого города — это все равно оборона города, села или деревни, где осталась их семья. Врага надо остановить, его надо разбить и прогнать, и только тогда душа будет спокойна за будущее своего дома, своей семьи. Это главная и единственная цель, которая привела бывших мирных граждан в окопы, и ради достижения этой цели они готовы рисковать здоровьем, будущим и своей жизнью. Ради этой цели они готовы преодолевать страх перед подстерегающей их каждую минуту болью и смертью и это важное преимущество перед врагом, у которого нет причины беспокоиться о своем доме и своей семье и преодолевать страх перед смертью ради высокой цели. Это, конечно, важное преимущество, но нужны еще танки, самолеты, снаряды.

Вторая половина сорок второго года прошла без значительного продвижения войск, фронт почти на всем протяжении с севера на юг стал малоподвижным. уже не чувствовалось значительного военного преимущество врага, основные его усилия по-прежнему были направлены на южном направлении, он стремился отрезать нефтеносные районы Каспия и Кавказа от центральной России, но упершись в Волгу в районе Сталинграда ему пришлось остановиться.

Брянский фронт продолжал вести оборонительные бои. Арсений уже почти год провел на фронте и за это время воочию убедился, что артиллерийская разведка очень рискованное и хлопотное дело, его отделение теряло бойцов, получало пополнение, Арсению приходилось переживать потери и учить новобранцев навыкам поведения в бою, помогающим сохранить жизнь. Такая однообразная утомительная работа продолжалось до начала февраля сорок третьего года, когда, наконец, пришло долгожданное известие об окружении и капитуляции немецких войск под Сталинградом. В один из дней начала февраля в землянку, где размещалось отделение Арсения, зашел дивизионный комиссар.

Боец, который находился ближе всех ко входу, вскочил и уже открыл рот для команды «Встать, смирно!», но комиссар жестом остановил его и негромким голосом произнес:

— Вольно, вольно. Отдыхайте. Я зашел потолковать с вашим командиром, — комиссар взглянул на Арсения, чем немало его удивил, Арсений не мог предположить, что дивизионный начальник знает его в лицо. Комиссар улыбнулся и обратился уже к нему, — Арсений Ильич, вечер такой тихий, не хотите прогуляться? У вас тут натоплено и накурено, а там, воздух морозный и свежий.

Арсений встал и потянулся к бушлату, он не мог предположить, чем обязан комиссару. Тот отбросил полог, закрывающий вход в землянку, обернулся и произнес:

— Не спешите, подожду вас на воздухе.

Арсений быстро оделся и вышел. Комиссар ждал его возле землянки, он кивнул, направился к окопам передового рубежа, за которыми уже метрах в трехстах были позиции противника, комиссар остановился между двумя наблюдательными пунктами, в которых дежурили бойцы из отделения Арсения.

Арсений протянул комиссару белый маскхалат:

— Накиньте, товарищ комиссар, и лучше бы нам отойти подальше, не рисковать. За дивизионного комиссара их снайперу железный крест могут дать.

— Спасибо, — комиссар пригнулся, накинул маскхалат, — не стоит давать шанс противнику получить лишнюю награду, — он выпрямился, стал всматриваться вдаль, — постоим немного здесь, дайте ваш бинокль, хочу посмотреть: что там можно увидеть?

Арсений протянул комиссару бинокль:

— Вот, пожалуйста, только сверху прикрывайте его рукой. Ночь лунная, стекла могут давать блики.

Комиссар улыбнулся:

— А это, как раз то, что даст шанс снайперу получить награду.

Арсений улыбнулся в ответ:

— Не стоит так шутить.

Комиссар последовал совету Арсения, прикрыл бинокль рукой и попытался рассмотреть позиции противника. Потом вернул бинокль и покачал головой:

— Тишина. Никакого движения.

— Они также как и мы, скрытно наблюдают за нами и могут среагировать на малейшее движение на нашей стороне.

— А как ваши бойцы? Не ропщут, не устают? Не засыпают на посту? Им ведь приходится дежурить непрерывно: и когда мы в атаке, и когда в обороне, и в затишье, как сейчас.

— Ничего, бойцы привыкли. Служба такая. Когда тихо, распорядок простой: два часа бойцы на посту, два часа бодрствуют, два часа отдыхают. Как в карауле. Тяжелей в бою, особенно, когда связь рвется, вот это плохо, смысл всей нашей работы пропадает, хоть бери автомат и иди со всеми пехотинцами в атаку.

— Всем нелегко, связистам тоже, они всегда под огнем и гибнут они, часто.

Арсений покивал головой, но не стал продолжать этот разговор, понятный для собеседников, не имеющий предмета для обсуждения. Комиссар немного помолчал и заговорил:

— Ладно, не буду вас томить, вижу, задаетесь вопросом: что это я к вам пришел? Что мне от вас надо?

— Ваша задача поднимать боевой дух подчиненных. Странно, что вы поднимаете его мне одному, там еще восемь бойцов в землянке.

— Я знаю, что с боевым духом своих бойцов вы без меня справляетесь вполне успешно. Пришел я к вам совсем по другому поводу. Я читал ваш рапорт, где вы предлагаете с помощью макетов и манекенов раскрывать позиции огневых точек противника.

Арсений усмехнулся:

— Да, был такой рапорт, я подавал его по команде через своего взводного, это было два месяца назад. Я уже стал забывать о нем, думал, он затерялся или это никому не интересно.

— Отчего же? Интересно. Просто было не ко времени. Теперь время пришло и можно попробовать реализовать вашу идею. Мне, кстати, любопытно узнать, что вас натолкнуло на такое предложение?

— Вероятно моя гражданская специальность.

Комиссар с интересом смотрел на Арсения:

— Чем же вы занимались до войны?

— По специальности я кинорежиссер, до войны делал учебное и документальное кино. Учебные фильмы, это не самое увлекательное кино и чтобы удерживать внимание зрителя, нужны нестандартные приемы и даже провокации, приходилось все время что-то придумывать, стараться удивить зрителя. Здесь тоже есть зритель, он на той стороне и очень внимательно наблюдает за всем, что происходит здесь у нас. Он привык к тому, что мы стараемся все делать тихо и незаметно так, чтобы нельзя было заранее распознать наши планы. Любое движение на нашей стороне для противника это сигнал к тому, что мы готовимся или начинаем атаку. Смысл провокации, о которой говорится в рапорте, должен заключаться в том, чтобы ночью, незаметно для врага, где-то за пределами первой линии нашей обороны были скрытно размещены макеты военной техники. И вот, когда рано утром в предрассветных сумерках враг вдруг увидит скопление и движение техники и орудий, он не сможет не среагировать и обязательно откроет огонь по макетам. Здесь мы можем рассчитывать на эффект неожиданности. Когда враг откроет огонь, наши наблюдатели засекут его огневые точки, артиллерия сможет их подавить, и тогда в бой пойдут наши настоящие танки и пехота.

— Хорошо, — комиссар, продолжавший вглядываться в позиции противника, повернулся к Арсению, — спасибо за пояснения. Давайте возвращаться.

Они дошли до землянки, в которой размещалось отделение Арсения. Комиссар протянул ему руку:

— Не провожайте меня, Арсений Ильич, я дорогу знаю. Будьте готовы, в ближайшие дни будет работа.

Уже следующим вечером в землянку заглянул молодой лейтенант. На лейтенанта не среагировали так, как на дивизионного комиссара, не последовало команды: «Встать, смирно!» Лейтенант это спокойно принял, оглядел присутствующих: кто-то спал, кто-то перечитывал письма из дома, кто-то просто лежал, дожидаясь, времени своего дежурства, тогда он обратился к ближнему бойцу:

— Мне нужен сержант Панарин.

Боец обернулся к Арсению:

— Товарищ сержант, опять до вас пришли. Как бы не забрали вас на повышение в большие командиры.

Арсений отозвался:

— Не беспокойся, не заберут. Какой из меня командир? — он отложил кочергу, которой ворошил угли в печке, встал и повернулся к лейтенанту.

— Я Панарин, слушаю вас, товарищ лейтенант.

— Вас, товарищ сержант, ждут в штабе. Пойдемте.

Арсений надел шапку, взял полушубок и последовал за лейтенантом.

До штаба идти было довольно далеко, он располагался в избе на окраине деревни в низине вблизи небольшого оврага, рядом не было никакой военной техники, только два бойца стояли на часах, один на крыльце, другой за углом дома со стороны околицы. Воинские подразделения и техника располагались в отдалении, но в пределах видимости. Арсений на основании опыта разведчика оценил скрытность такого расположения штаба, он никак не мог быть целью для артиллерии противника.

В штабе, склонившись над картой, работали командир дивизиона, его заместитель, начальник штаба и дивизионный комиссар. Услышав скрип открывающейся двери, они подняли головы. Командир дивизиона, не дожидаясь доклада о том, что его приказание выполнено, и сержант Панарин доставлен, махнул рукой, приглашая вошедших к столу.

— Проходите товарищи, присаживайтесь, — когда вошедшие расселись, он продолжил, — итак, как я уже говорил, командованием утвержден план наступательной операции, которая состоится в ближайшее время, Главный удар будет произведен на нашем участке фронта и нашему дивизиону поручено поддержать огнем продвижение наших войск.

После этих слов командир дивизиона обратился к начальнику штаба:

— Иван Савельевич, обрисуйте нам диспозицию на нашем участке фронта

Начальник штаба кивнул и взял в руку карандаш:

— Продолжительное время нам приходилось отходить и держать оборону, но вот уже более месяца линия фронта почти не меняется. Нам удалось остановить наступление противника, но это не только наша заслуга, на это повлияла и ситуация в Сталинграде. По данным разведки враг перебросил с нашего участка фронта значительные силы для укрепления своих позиций на юге, и это открывает возможности для нашего контрнаступления. Но, не все так просто. Ослабляя свои наступательные возможности, враг без сомнения позаботился об обеспечении обороны своих позиций и, переходя в контрнаступление, нам придется преодолевать глубоко эшелонированную оборону. На строительство оборонительных рубежей у противника было достаточно времени, объективно у нас перед противником нет решительного преимущества, необходимого для преодоления его обороны, но командование приняло решение о наступлении, и мы обязаны должным образом поддержать успех Красной Армии в Сталинграде. Чтобы выполнить приказ командования, для преодоления оборонительных рубежей противника нашему дивизиону предстоит решить непростую задачу по обнаружению и подавлению огневых позиций противника, иначе продвижение наших войск будет сопряжено с большими потерями. Для решения этой задачи мы готовы попробовать реализовать предложение, поступившее от наших разведчиков.

Командир дивизиона прервал начальника штаба:

— Извини, Иван Савельевич, здесь я должен сообщить вновь прибывшим, — он посмотрел на лейтенанта и Арсения, — наше совещание касается подготовки контрнаступления и носит исключительно секретный характер, исходя из этого число участников ограничено и здесь нет никого из ваших, товарищ сержант, командиров. О порядке и плане действий кому следует, будет сообщено непосредственно перед началом операции, а вас, товарищ сержант, я попрошу подробно сообщить существо предложения, поступившего из артиллерийской разведки.

Лейтенант с удивлением посмотрел на Арсения, а когда тот начал спокойно и уверенно рассказывать сидящим рядом старшим офицерам о том, каким образом можно получить преимущество в наступлении при использовании фанерных макетов орудий и танков, у лейтенанта, похоже, что-то сместилось в сознании. В его представлении о том, как устроена армия со строгой дисциплиной, подчиненностью и безусловным исполнением приказов и распоряжений вышестоящих командиров никак не вписывалась манера поведения сержанта Панарина, который, получив поручение сделать доклад, не встал по стойке смирно перед своими командирами. В представлении лейтенанта сержант должен был кратко бойким голосом доложить о том, о чем ему поручено отчитаться. Он же пространно и как бы на равных говорил со старшими командирами о своих соображениях, а те внимательно его слушали.

То, что происходило на глазах молодого лейтенанта, настолько его смутило, что это стало заметно командиру дивизиона, он прервал доклад Арсения и, оглядев присутствующих, заметил:

— Товарищи, то, что мы сейчас обсуждаем — необычная тактика ведения боя, но она может создать для нас определенное преимущество. Если мы сможем использовать это преимущество, это станет нашим вкладом в успех всей операции, — переведя взгляд на лейтенанта, он продолжил, — вашему взводу, лейтенант, я намерен поручить расстановку, перемещение макетов и создание звуковых эффектов во время начала и проведения операции. Прошу действовать совместно с сержантом и не пренебрегать его советами.

Лейтенант встал со своего места и с готовностью произнес:

— Есть, товарищ командир дивизиона.

Командир качнул головой, махнул рукой на лейтенанта и перевел взгляд на Арсения:

— Продолжайте, товарищ сержант.

Арсений завершил свое сообщение, сказав, что по его мнению макеты следует расставлять на границах перелесков и в низинах, это создаст эффект скрытности и в сумерках противнику будет сложнее отличить макеты от реальной военной техники.

Командир вновь оглядел присутствующих:

— Если всем все понятно и нет вопросов к сержанту, я попрошу начальника штаба доложить о диспозиции на сегодняшний день и плане операции на нашем участке фронта.

Начальник штаба вновь взял в руку карандаш и обратился к карте:

— Итак, товарищи, до начала операции совсем немного времени и нам предстоит выполнить большой объем работы. Макеты уже в высокой степени готовности, к ночи условленного для начала операции дня они будут доставлены к местам установки. Нам сейчас предстоит определить эти места. Посмотрите на карту, здесь показаны наши передовые позиции и линия обороны противника. По донесениям разведки здесь расположены наиболее вероятные места огневых позиций противника, — сопровождая свои слова, он водил карандашом по карте, — по этой линии размещены позиции нашей артиллерии. Впереди этих позиций, на безопасном расстоянии мы разместим макеты. Я предлагаю: здесь, здесь и здесь. Здесь как раз перелески и низины, мы используем залесенность, и скрытность рельефа, как предлагал товарищ сержант. Эти места удобны и тем, что размещение макетов в этих местах не станет помехой для выдвижения наших танков и пехоты, когда последует команда об атаке позиций противника.

Завершая совещание, командир дивизиона отдал распоряжения своим подчиненным, в том числе, он объявил Арсению, что с этого дня на время проведения операции он переходит в подчинение лейтенанту в качестве его заместителя, и об этом известят его командиров.

Ранним утром пятого февраля должна была начаться наступательная операция. Взвод лейтенанта всю ночь скрытно устанавливал макеты военной техники. Макеты артиллерийских орудий уложили на дно небольших специально подготовленных траншей. Когда начало светать, макеты одновременно по команде стали поднимать, и они потихоньку стали появляться над поверхностью земли, одновременно включились лебедки и из-за кустов и деревьев тросами начали вытягивать макеты похожие на танки и самоходные орудия. Звуки лебедок вполне можно было принять за звуки работающих двигателей танков и самоходок.

Инсценировка произвела на противника должное впечатление, и с его стороны открылся огонь. Огонь был такой силы, что Арсений, находящийся в той же траншее, в которой располагались лебедки для подъема и перемещения макетов и из которой он руководил манипуляциями с этими макетами, немедленно почувствовал, что и он и бойцы, находящиеся в его подчинении оказались в положении разведчиков, которые ради обнаружения огневых позиций противника, вызвали огонь на себя. Он и его бойцы не могли поднять головы. Оставалось только постараться спрятаться, зарыться в мерзлую землю и ждать, когда огневые позиции врага будут подавлены. Было и страшно и весело, его режиссерский замысел сработал, и Арсения охватило приятное чувство, наверное, такое же, как если бы он получил престижную премию за режиссерскую работу в кино. Он лежал на дне траншеи и прислушивался к музыке взрывов, ему послышалось, что частота взрывов и их звучание стали отдаляться в сторону позиций противника, казалось, что вот-вот можно будет поднять голову, осмотреться и подняться в атаку вслед за идущими на врага пехотой и танками. Ждать оставалось совсем недолго, все громче слышался рокот танковых моторов, их звук приближался со стороны наших позиций, но тут прозвучала очень громкая и фальшивая нота, где-то совсем рядом упал вражеский снаряд, Арсений почувствовал сильную боль в ноге и успел подумать: «В атаку не придется».

Почти месяц Арсений пролежал в госпитале, рана оказалась не очень тяжелой, и после выписки он отправился в свой артиллерийский дивизион. Та наступательная операция, в которой Арсений получил ранение, все еще продолжалась, но большого успеха не имела. Линия фронта немного переместилась к западу и остановилась, сил, как у наступающих, так и у обороняющихся хватало только на позиционные бои.

В штабе дивизиона Арсений узнал, что взвод, к которому он был приписан перед началом операции, понес большие потери. После действий по обнаружению огневых точек противника в начале наступательной операции, взводу были возращены функции стрелкового подразделения и в одной из атак лейтенант, командир взвода погиб. Выслушав эту скорбную информацию, Арсений получил предписание вернуться к своим прежним обязанностям командира отделения артиллерийской разведки и отправился к месту расположения, но на пороге штаба он столкнулся с дивизионным комиссаром. Тот остановился и внимательно посмотрел на Арсения:

— Сержант Панарин, кажется?

— Точно так. Панарин.

— А пройдемте-ка ко мне, сержант Панарин.

Они прошли в небольшую комнатку, в которой был устроен кабинет комиссара, ординарец получил распоряжение принести два чая и тут же заспешил выполнять указание начальника. Комиссар проводил его взглядом:

— Старается. У него инвалидность после ранения, упросил меня не отправлять его в тыл, хочет, как может помогать, быть ближе к фронту. Вы, я тоже вижу после ранения?

— Да, пустяки. В самом начале операции зацепило ногу. Вот возвращаюсь.

— Про ваше ранение знаю. Хотел с вами повидаться в начале наступления, но мне сообщили, что вы в госпитале. Как нога?

— В порядке, признали годной, возвращается к себе в отделение.

Комиссар улыбнулся:

— Не спешите. Я, когда вас разыскивал, хотел поговорить про эксперимент с макетами.

Ординарец принес чай, комиссар пододвинул стакан в подстаканнике к Арсению:

— Угощайтесь.

Арсений взял в руки подстаканник:

— Давно не держал в руках подстаканник со стаканом из тонкого стекла. Это что-то из довоенной жизни.

— Грешен. Таскаю за собой осколки цивилизации. Я ведь, как и вы не являюсь кадровым военным.

— Это заметно. Вы и разговариваете иначе. Признаюсь, я первое время не все распоряжения и команды понимал, пришлось привыкать.

— У каждой профессии свой язык. Кстати, о вашей затее с макетами. Получилось удачно. На нашем участке в первые дни наступления стрелковые части продвинулись глубже, чем у соседей и потери были меньше. Правда потом все выровнялось и пришлось остановиться, но командование фронта наши усилия оценило.

— Думаю, без вашего участия мой рапорт вероятнее всего оказался бы в корзине для бумаг.

Комиссар еще раз улыбнулся:

— Каждый из нас выполняет отведенную ему функцию, так что давайте продолжать делать то, что можем и умеем, а сейчас пора вернуться к своим обязанностям. Будет время и возможность, еще попьем с вами чаю. Больше не задерживаю, отправляйтесь в свое подразделение.

Арсений встал, поднес правую руку к виску и пошел разыскивать свое отделение.

Через три дня он был вызван в штаб, где получил новое назначение. Его отправили на краткосрочные курсы младших командиров, после курсов Арсений был назначен командиром взвода артиллерийской разведки. Таким образом, сбылось предположение одного из бойцов его прежнего отделения, который услышав, что Арсения вызывают в штаб, провожая, сказал: «Товарищ сержант, опять до вас пришли. Как бы не забрали вас на повышение в большие командиры».

Глава ХV. Возвращение домой в Москву, неизбежные хлопоты, свадьба и Большой вальс

К концу лета сорок третьего года на фронтах произошли большие изменения, после Сталинградской и Курской битвы началось уверенное движение фронта в западном направлении.

Илья Григорьевич, Анна, Гриша, Анастасия Георгиевна, все жители Саранска, всей страны и всей Европы, внимательно следили за событиями Великой войны, а когда стало известно, о прогремевшем в Москве, первом в этой войне праздничном салюте в честь освобождения городов Белгорода и Орла, Илья Григорьевич за завтраком объявил:

— Думаю, время пришло, и нам всем пора возвращаться в Москву.

Гриша и Анна радостно заулыбались, только Анастасии Георгиевне было трудно прогнать грусть со своего лица, но все же она попробовала улыбнуться и тихо произнесла:

— Да, конечно, вам уже можно возвращаться домой.

Гриша и Анна тут же почувствовали неловкость, их внезапная радость могла обидеть Анастасию Георгиевну, для которой их отъезд будет означать возврат к одинокой жизни в Саранске. Гриша посмотрел на Илью Григорьевича:

— Дед. Ты сказал, что нам всем пора возвращаться в Москву. Я тебя правильно понял?

Илья Григорьевич посмотрел на часы:

— Ты, кажется, собирался пойти с друзьями в кино, на утренний сеанс, будешь задавать вопросы, опоздаешь. Ты, Аннушка, тоже собирайся, иди в театр без меня, я немного задержусь. Хочу попросить Анастасию Георгиевну налить мне еще чашечку чая.

Анна тут же поднялась:

— Гриша, пойдем, а то, правда, опоздаешь.

Гриша прекрасно понимал, что у него достаточно времени, чтобы не спеша собраться, но возражать не стал и они с Анной быстро удалились.

Илья Григорьевич дождался, когда Анастасия Георгиевна подаст ему чашку:

— Хотелось бы выпить кофе, но это мы отложим до Москвы, там у меня остались небольшие запасы. Правда, считается, что кофе, как и чай, живет только год, но к соблюдению его срока жизни мы вернемся после войны.

Анастасия Георгиевна присела напротив:

— Когда планируете ехать?

— Пока не знаю. Поговорим об этом вечером. Сейчас мне хотелось бы обсудить главный на нашу с вами оставшуюся жизнь вопрос.

Илья Григорьевич, не отрываясь, смотрел в глаза Анастасии Георгиевны, она молча ожидала, что он скажет дальше.

— Два, может быть самых тяжелых года в нашей жизни, мы прожили в вашем доме, — он, не прикасаясь к чаю, продолжал смотреть ей в глаза, — мне было очень хорошо здесь, и мне кажется, поправьте, если ошибаюсь, мы здесь стали одной семьей.

Илья Григорьевич замолчал, ожидая, как среагирует Анастасия Георгиевна на его слова. Она чуть улыбнулась:

— Вы, кажется, забыли про свой чай.

— Да, — Илья Григорьевич чуть придвинул чашку к себе, — и я не могу допустить, чтобы в нашей семье что-то нарушилось. Гриша называет вас бабой Настей, меня дедом. Вы замечаете, что у нас с вами один общий внук? Но, главное даже не в этом. Я не хочу и не могу расстаться с вами. Мы, особенно я, далеко не молоды, но никто не посмеет запретить нам думать о будущем. Я смею надеяться, что вы не лишите меня своей благосклонности и разрешите просить вас поехать с нами в Москву. Я очень хочу, чтобы вы стали мне женой и прошу согласиться не задумываясь, ждать долго вашего решения у меня уже недостаточно времени.

Анастасия Георгиевна опустила глаза, она уже не раз задумывалась о том, что будет после того, как война закончится? Она предполагала, что ставшие ей близкими люди уедут в свою Москву, и изредка будут приезжать или приглашать ее к себе. Вариант замужества и переезд в Москву в ее воображении не возникал? То, что она только что услышала это неожиданно? Или не совсем так? Все-таки не совсем так. Что ответить? Согласиться? Или согласиться, но не сразу? Пожалуй, лучше не сразу.

Она сверкнула на него своими глазами:

— Не торопите с ответом. Давайте, пока, попробуем привыкнуть обращаться друг к другу просто по имени.

— И без «вы». Я на это сразу согласен, и вы, пожалуйста, берите с меня пример — соглашайтесь. Нам не нужно расставаться, будем скучать, ждать встречи. Зачем?

— Давайте-ка, я налью вам нового чаю, и себе тоже.

Анастасия Георгиевна налила чаю и достала из буфета конфеты. Это было очень похоже на молчаливое согласие с предложением Ильи Григорьевича.

После чая с конфетой Илья Григорьевич отправился в театр.

Вечером все собрались к ужину. Анна и Гриша были немало удивлены, услышав, что Анастасия Георгиевна называет Илью Григорьевича Илюшей, и сама отзывается на Настеньку.

Анна, усаживаясь за стол, с некоторым недоумением поинтересовалась:

— А почему я не вижу на столе шампанского?

Илья Григорьевич с сожалением ответил:

— Рано еще, Настенька скрывает свое отношение ко мне и не дала согласия.

Гриша засветился и радостно спросил:

— Дед, ты позвал бабу Настю замуж?

Анастасия Георгиевна отозвалась:

— Очень забавно все это звучит.

Анна, улыбаясь, не преминула ей заметить:

— Забавно, не забавно, а отвечать придется. Мы все хотим услышать ответ и мечтаем, чтобы он стал положительным.

Гриша ее поддержал:

— Правда, Ба, скажи «да».

Анастасия Георгиевна рассмеялась:

— Этот маленький мальчик уже уверенно научился говорить по слогам и произносить: «ба» и «да».

Гриша тут же ответил:

— Хорошо бы бабушка также уверенно ответила деду одним многократно повторяющимся слогом: «да-да-да».

Анастасия Георгиевна, обращаясь к Грише и Илье Григорьевичу, сделала вид, что сердится:

— Вы будете уже садиться за стол? Ужин стынет.

Гриша покосился на деда:

— Может нам объявить голодовку, пока она не согласится?

Анастасия Георгиевна глубоко вздохнула:

— Ладно, садитесь уже. Поеду я с вами в Москву.

— Ур-а! — Гриша бросился обнимать бабу Настю.

К переезду готовились недолго. Илье Григорьевичу и особенно Грише хотелось побыстрее увидеть и узнать: как она там была без них, Москва? Сомнения в своевременности переезда были только у Анны, она не знала, вернулись ли из эвакуации киностудии и театры, и если не вернулись, сможет ли она найти работу в Москве? Илья Григорьевич ее успокаивал даже, когда они шли к театру подавать заявления об увольнении по собственному желанию:

— Если твой Союздетфильм еще не вернулся, отдохнешь, выспишься, с Гришей позанимаешься, продержимся. Спрос на таперов и лабухов, думаю, никогда не пропадет. Вернусь в ресторан на Чистых прудах, его-то точно не эвакуировали.

Анна возражала:

— Это совсем не правильно взвалить на вас одного заботу обо всей нашей семье.

— Аннушка, дорогая, я, хоть и пожилой, но все же мужчина, и не могу не позаботиться о тех, кого я люблю и кто мне дорог. Развлекать ресторанную публику неподалеку от дома много проще и легче, чем ездить с концертами по прифронтовым госпиталям. Фронт отодвигается все дальше, и я думаю, что здешний театр скоро вернется к своей привычной жизни, и если мы останемся здесь, мне все равно придется расстаться со своим аккордеоном.

В театре первым делом они зашли поговорить с Иваном Николаевичем. Илья Григорьевич, увидев у него на столе, рассыпь бумаг, поинтересовался:

— Вы, Иван Николаевич, готовитесь ставить новую пьесу?

Анна увидела под ворохом бумаг небольшого формата книгу:

— Можно взглянуть?

Иван Николаевич согласно кивнул:

— Да-да, конечно, пожалуйста.

Анна взяла в руки книгу.

— «Василий Теркин. Книга про бойца». Вы хотите поставить Теркина? Это интересно. Кому отдадите роль Теркина?

Иван Николаевич хитро улыбнулся:

— Сначала вы предложите, не задумываясь.

Илья Григорьевич развел руками:

— Я не со всей труппой знаком, отдаю право назвать кандидата на роль Аннушке.

Анна ответила сразу, как и просил Иван Николаевич:

— Если, не задумываясь, то Коржикову, мне кажется, он и характером и внешними данными вполне соответствует. Сыграет, как самого себя.

— Он один из троих, кого я наметил, но, видимо придется с тобой согласиться, если отдел культуры даст добро на постановку.

Илья Григорьевич удивился:

— Вы думаете, они могут отказать?

— Я знаю, что в московской прессе критиковали поэму. Недоброжелатели обвиняли Твардовского в пессимизме и отсутствии упоминаний о руководящей роли партии, а наши начальники очень внимательно следят и учитывают мнение Москвы.

Иван Николаевич указал на стол:

— Ну, не стоит предполагать плохое, вот этот ворох бумаг и есть сценарий, поэма необыкновенно популярна и надеюсь, ее постановке не будет препятствий, но подозреваю, что вы пришли не только для того, чтобы обсудить наши творческие планы.

— Да, — Илья Григорьевич опередил с ответом Анну, полагая, что ему будет легче объявить об их решении, покинуть театр, — мы решили, что нам пора возвращаться в Москву. Там наш дом, он уже почти два года без присмотра, возможно, его придется обживать заново. Подозреваю, что там мы столкнемся с массой вопросов, которые придется решать, и чем дальше откладывать возвращение, тем больше будет вопросов. Первый из них: у Гриши скоро начнется учебный год, нужно определиться со школой.

— Понимаю, — Иван Николаевич немного погрустнел, — настает время, когда можно начинать задумываться о будущем: и своем, и главное о будущем детей и внуков. Жаль с вами расставаться, ваш аккордеон, Илья Григорьевич, был бы очень кстати в новой постановке, а с тобой, Аннушка, ты знаешь, мне всегда приятно и комфортно работать, но, к сожалению, мне вас здесь не удержать. Аннушка милая, мы с тобой уже, кажется, дважды прощались, надеюсь, это наше прощание тоже будет не последним.

— Я тоже так думаю, — Анна подошла к Ивану Николаевичу, — можно я ничего не буду говорить, а просто вас поцелую?

Иван Николаевич улыбнулся и обнял Анну.

На этот раз прощание с коллективом было спокойным и даже повседневным, так прощаются, уходя с работы, зная, что завтра с огромной вероятностью снова увидятся. Ни Илья Григорьевич, ни Анна не знали, что с их домом в Москве, они помнили рассказы Арсения о бомбежках, о том, как совсем неподалеку от их дома в Машковом переулке мощным взрывом было разрушено здание посольства. Они уезжали, не зная, как их встретит Москва и без уверенности, что им снова не придется возвращаться.

Анастасия Георгиевна не стала сообщать никому из знакомых о своем намерении выйти замуж и переехать в Москву, она оставила свою квартиру на попечение Василия Черняйкина, взяв с собой только самое необходимое, уместив все это в небольшой чемоданчик. Все прощались с ней в уверенности, что через пару недель она вернется. Только у Евдокии Петровны закралось подозрение, что с отъездом подруги не все так просто и за этим что-то кроется, а небольшой чемоданчик Насти в руке Ильи Григорьевича не развеял, но поколебал ее подозрения.

Опасения, что в Москве их могут ожидать неприятности оказались напрасными. Бомбежки, пожары и грабежи обошли их дом стороной, и даже Айдар был по-прежнему на посту. Он встретил их у ворот и помог донести поклажу до квартиры. Амалия Францевна вышла навстречу, услышав голоса в прихожей. Было заметно, что она неважно себя чувствует, Илья Григорьевич и Анна подошли к ней, стали расспрашивать, как она перенесла это тяжелое время, но Амалия Францевна только обняла Анну и заплакала. Решили расспросы отложить на потом. Анна отвела ее в комнату и уложила в постель.

Предстояло привести в порядок имущество и комнаты, которые просуществовали без хозяев почти два года. Две холодные зимы без отопления сказались на состоянии квартиры, нужно было все проветрить и просушить, особенно огорчило Илью Григорьевича, что его пианино оказалось совершенно расстроенным. Он тут же отложил все прочие дела и взялся за телефон, стал звонить знакомому настройщику. Анна и Анастасия Георгиевна прибирались в комнатах, Гриша рассматривал свои старые игрушки, они напоминали о довоенном времени и играх со школьными приятелями, потом он достал с книжной полки самолет, с которым он приехал из Саранска и побежал в коридор к телефону, позвонить, узнать: как и что с Сашей? Илья Григорьевич как раз закончил разговор с настройщиком и помог Грише набрать номер Саши, но там не ответили, тогда он пообещал, что завтра они вместе сходят к Саше и все узнают.

На следующий день было намечено много дел, помимо завершения уже начатых нужно было заявить о воем возвращении из эвакуации, это было необходимо для получения продовольственных и промтоварных карточек. Илья Григорьевич с Гришей прямо с утра отправились по делам, начали с того, что отправились к Саше.

Сашу не застали, но соседка рассказала, что осенью сорок первого, когда театр эвакуировали, Саша остался в Москве и записался в ополчение, но больше ей о нем ничего не известно, ни писем, ни других сообщений на его адрес не приходило. Гриша расстроился, но Илья Григорьевич попробовал его успокоить, сказав, что главное в том, что нет плохих известий и нужно спросить Арсения, может быть, он знает о Саше, может даже переписывается с ним. Это немного успокоило Гришу, и он решил сегодня же написать письмо Арсению.

От Саши они отправились в отделение милиции, там получили подробную инструкцию о том, что следует делать, чтобы вновь стать полноправными москвичами. После этого Илья Григорьевич отвел Гришу домой, а сам отправился по инстанциям.

Вернулся он к обеду. Обед был очень скромный и состоял из запасов, привезенных из Саранска. Илья Григорьевич сразу объявил, что оставшиеся запасы следует экономить, поскольку потребуется время, чтобы оформить все необходимые документы и получить продовольственные карточки. Он сразу же обратился к Анастасии Георгиевне:

— Настенька, милая, тебе придется немедленно выйти за меня замуж. Это не только составит мое счастье, но и позволит прописать тебя в этой квартире и, что тоже важно, даст право получать продовольственные и промтоварные карточки.

Анастасия Георгиевна пожала плечами:

— Жуть какая-то. Из всего тобой сказанного получается, что я должна идти замуж, чтобы не умереть с голоду.

— Жаль ты не заметила, что я расставил приоритеты: первое: то, что твое замужество составит мое счастье, остальное вторично, но является условиями теперешней жизни.

— Ладно, убедил. Что будем делать?

— Оденемся красиво, пригласим Анну, Гришу и Амалию Францевну, и отправимся в ЗАГС. К сожалению, почти все рестораны в Москве закрыты и мой любимый на Чистых прудах тоже, поэтому отметим это событие, чем бог подаст, у себя дома.

По возвращении из ЗАГСА, Илья Григорьевич, достал из книжного шкафа, сохранившуюся еще с довоенного времени бутылку вина, Амалия Францевна принесла давно засохшее печенье, заварили припрятанный с лучших времен кофе и пировали тем, что удалось найти в доме. Очень сожалели, что настройщик не успел поработать с пианино, пришлось обойтись патефоном. Танец жениха и невесты все же состоялся, но спеть на французском Амалии Францевне не довелось.

На следующий день хлопоты продолжились, Анастасию Георгиевну прописали пока временно, поскольку была не закрыта постоянная прописка в Саранске, но в Исполкоме пошли навстречу и включили ее в списки на получение карточек на следующий месяц. Здесь сыграло роль, кстати, полученное Свидетельство о браке.

Илья Григорьевич поднял все возможные старые связи, пытаясь найти какую-нибудь подработку, но все его попытки получить прямо сейчас хоть небольшой заработок, ограничивались сочувствием тех, к кому он обращался. Однако знающие люди советовали не отчаиваться, поскольку ожидалось, что уже в сентябре в Москве будет открыто чуть ли не до тридцати ресторанов, списки, правда, еще не окончательно утверждены, но готовиться к этому уже пора. Илья Григорьевич воодушевился и начал собирать команду музыкантов для создания небольшого оркестра.

Начиналась работа, о которой он мог только вспоминать после начала войны: выбор солистов и репертуара, создание партитур, поиск помещения для проведения репетиций. Здесь конечно была определенная моральная закавыка. Все это совсем не соответствовало военному времени и жизни москвичей в условиях распределительной карточной системы, но открытие ресторанов — это, по всей видимости, осознанное решение властей и, почему бы простому музыканту не воспользоваться возможностью получить работу и таким образом поддерживать семью?

Размышления Ильи Григорьевича на эту тему быстро прекратились, как только стали иссякать запасы продовольствия, привезенные из Саранска, а до получения и использования продовольственных карточек оставалось еще немало времени.

Так или иначе, трудный период преодоления бюрократических процедур и восстановления статуса москвичей у семьи Панариных все же в скором времени завершился. Илья Григорьевич создал свой оркестр и начал работать с ним в маленьком коммерческом ресторане в центре Москвы. Гриша в сентябре пошел в школу, Анна дождалась возвращения киностудии «Союздетфильм» из Сталинабада и восстановилась на работу. Анастасия Георгиевна привыкала к жизни в столице и вела домашнее хозяйство, в конце года они с Ильей Григорьевичем съездили в Саранск, расстались с квартирой и имуществом, попрощались с друзьями, знакомыми и городом и, вернувшись в Москву, Анастасия Георгиевна получила постоянную московскую прописку.

Сорок четвертый год встречали совсем с другим настроением, чем прежние военные годы. Фронт постепенно приближался к границам СССР, Москва оживала, из эвакуации возвращались учреждения и предприятия, налаживалась работа транспорта, на улицах стало много больше прохожих. Особенно многолюдно бывало на улицах и площадях, когда гремели салюты в честь освобождения очередных городов и населенных пунктов, но радость побед соседствовала с горечью утрат и беспокойством о тех, кто на фронте ежедневно и ежечасно продолжает рисковать жизнью ради победы над врагом. Дни, когда приходили письма от Арсения, в семье Панариных были много праздничнее тех, в которые звучали салюты на улицах. Эти письма читали по очереди, потом вслух, и хотя главное право переписки принадлежало Анне, время от времени другие члены семьи писали Арсению и от своего имени, рассказывая о важных событиях, касающихся их лично. Илья Григорьевич не преминул и с удовольствием поделился изменением в своем семейном положении и о том что, как и раньше стал подрабатывать выступлениями со своим небольшим оркестром и это помогает всему их увеличившемуся семейству переживать продолжающиеся трудные времена. Гриша писал о беспокойстве за судьбу своего старшего друга Саши, о новой школе и о том, что приходится догонять сверстников, поскольку требования в этой школе повыше тех, что были в Саранске, но он старается и хочет порадовать Арсения своими успехами, главное, чтобы тот побыстрее возвращался живым и здоровым.

Весной сорок четвертого года произошло ожидаемое и знаменательное событие войска 2-го Украинского фронта пересекли границу СССР, военные действия были перенесены на чужую территорию. Продолжалось наступление по всему фронту от Карелии до Черного моря. Однако москвичи не проявляли того энтузиазма, с которым они встретили известия о победах под Сталинградом и на Курской дуге. Радость от успехов на фронте становилась привычной, скудное питание и тяжелый труд сказывались на настроении людей, давала себя знать усталость от войны. Чтобы поднять моральный и боевой дух населения и наглядно продемонстрировать москвичам и представителям стран союзников успехи в войне, руководством страны была задумана показательна операция, которую почему-то назвали «Большой вальс», в ходе этой демонстративной операции по московским улицам должны были провести пленных немцев.

Утром 17 июля Панарины, за исключением Анны, которая встала раньше всех и уже отправилась на студию, как обычно за завтраком, слушали радио, услышав о готовящемся марше пленных по улицам Москвы, Гриша спросил у Ильи Григорьевича:

— Дед, ты пойдешь смотреть на пленных?

— Не думаю, что это будет приятное зрелище, но чувствую, что придется пойти с тобой.

— Если ты занят, я могу пойти и один. Бабу Настю ты ведь тоже не отпустишь?

Илья Григорьевич посмотрел на супругу:

— Настя, ты как?

Анастасия Георгиевна отрицательно покачала головой:

— Нет. Я, пожалуй, останусь дома. Лучше приготовлю вам обед.

Илья Григорьевич и Гриша вышли из дома уже ближе к двенадцати. Шествие должно было начаться в одиннадцать, пленных собирались провести от стадиона Динамо до площади Маяковского, дальше по Садовому кольцу. По расчету Ильи Григорьевича до пересечения с улицей Чернышевского они могли бы добраться не раньше часа дня, но Гриша настоял, чтобы вышли пораньше.

Ждать пришлось долго, рядом останавливались такие же ожидающие. За несколько часов ожидания устали все, и москвичи что расположились вдоль Садового кольца в ожидании увидеть плененного покоренного и униженного врага, и пленные, которым пришлось преодолеть длинный скорбный путь по улицам Москвы, слушая проклятия и ловя на себе презрительные взгляды москвичей. У ожидавших уже почти не осталось сил для проклятий. Когда же они увидели перед собой грязных, оборванных, изможденных людей, у некоторых из ожидавших, вместо гнева, ненависти и презрения возникло иное чувство. Это было очень похоже на сострадание. Его вполне может почувствовать обыкновенный человек, увидев перед собой другого себе подобного, пусть даже совершившего ужасное преступление, но босого, оборванного, голодного, обреченного на унижения и страдания и не имеющего перспективы что-то исправить в своей дальнейшей жизни. Но, таких было немного, большинство, если не извергало проклятья, то угрюмо молчало, провожая недобрым взглядом проходящих мимо пленных.

После того, как все закончилось, Илья Григорьевич и Гриша почти всю дорогу шли молча и вернулись домой в одинаково подавленном состоянии. Анастасия Георгиевна, увидев их в таком настроении, поинтересовалась:

— Устали? Что же такое вас так поразило?

Гриша, как будто очнулся и выпалил громким срывающимся голосом:

— Именно поразило. То, что мы увидели ужасно!

Илья Григорьевич приобнял Гришу за плечи и Анастасия Георгиевна почувствовала, что его ответ на вопрос, который она задала, скорее адресован не ей, а внуку.

— То, что мы увидели, дает серьезную пищу для размышлений. То, в чем мы сами сегодня участвовали очень похоже, вернуло нас в глубокое средневековье. Прогон пленных по улицам города вполне соответствовал публичному показу преступника перед совершением над ним казни. Совершая публичную казнь, средневековые правители достигали вполне определенных целей, главная из которых — показать свою власть и то, как эта власть расправляется с человеком, совершившим преступление. Другая цель: показать, что публичная казнь это призыв к смирению, и еще, это зрелище, отвлекающее толпу от повседневных трудностей и забот. Полагаю, что нам, вышедшим на улицы Москвы, было предоставлено зрелище, о целях которого мы можем поразмыслить сами. Участвуя в этом, я например, понял, что мы недалеко ушли от состояния средневекового общества. Среди тех, кто собрался вдоль Садового кольца, мы видели очень много людей. Для всех это было зрелище, но люди воспринимали его по-разному, кто-то остался верен ненависти к врагу, у кого-то возникла внутренняя борьба между ненавистью и состраданием к раздавленным побежденным и униженным бойцам чужой армии, у кого-то сострадание возможно преодолело ненависть.

Анастасия Георгиевна не смогла удержаться, чтобы не спросить, что же более всего привело их в состояние такой глубокой задумчивости:

— Я, не ожидала, что увиденное произведет на вас такое впечатление. Неужели пленные?

— Да все, и само событие, и москвичи, и пленные. Особенно пленные, среди них были не очень здоровые люди, на их лицах чаще всего читались мука и отчаяние, у других страх и покорность судьбе, офицеры старались показать безразличие к происходящему, но это далеко не у всех получалось. Мы увидели, до чего может довести людей война, мы увидели, во что может превратиться человек, если он не погиб и не стал инвалидом, а попал в плен. Пленные — жалкие, потерявшие человеческое достоинство люди, их тысячи, десятки, а может и сотни тысяч. Перед нами провели немецких пленных, а сколько в плену наших? Выживут ли, и что с ними будет потом? Я смотрел на пленных, которые прошли перед нами, и думал обо всех, кто участвует в этой войне и пришел разорять чужую землю. Когда все это закончится, смогут ли они найти ответы на простые вопросы: зачем они оставили мирную жизнь и пошли убивать? Зачем стали инвалидами? Зачем погибли их товарищи? Зачем они сами потеряли годы жизни? Зачем?

Анастасия Георгиевна обернулась к Грише:

— Мальчик мой, тебе не стоило ходить туда.

Илья Григорьевич возразил:

— Отчего же? Гриша наравне с нами переносит неудобства и лишения, которые принесла война, теперь он своими глазами увидел, что она несет солдатам, попавшим в плен. Гриша уже вполне взрослый и разумный человек, чтобы из всего происходящего сделать правильные выводы. Так ведь?

Гриша слушал рассуждения Ильи Григорьевича, опустив голову, теперь он поднял глаза и тихонько заговорил:

— Я думал о том, что Арсений и Саша там, на фронте. Неизвестно сколько еще продлится война. Как все сложится? То, что мы сегодня увидели ужасно, невозможно представить, что они тоже могут оказаться в плену. Что можно сделать, чтобы с ними этого не случилось?

— Нам остается только верить и молиться, — Анастасия Георгиевна погладила Гришу по голове, — жить надеждой и ждать их возвращения.

— Я пионер. Пионерам молиться нельзя.

Анастасия Георгиевна улыбнулась:

— Ничего, мы с дедушкой помолимся, нам можно, а тебе надо верить, надеяться и ждать. Другого не дано.

Вечером с работы вернулась Анна, она рассказала, что тоже была на Садовом кольце. Их сняли с работы, погрузили на грузовики и отвезли к месту, где они должны были провожать проклятиями проходящих мимо них пленных. Рядом располагались рабочие и служащие других московских предприятий и учреждений.

Гриша удивился:

— Рядом с нами тоже было много людей, я думал, что все они сами пришли, никаких грузовиков мы не видели.

— Сегодня понедельник, рабочий день, — Анна вздохнула, было заметно, что она тоже устала, после участия в сегодняшнем мероприятии, — все, как обычно, вышли на работу, ты понимаешь, что не выйти на работу нельзя. Поэтому те, кто работает, сами пойти увидеть шествие пленных не могли, а массовость нужно было обеспечить, нельзя же было вести пленных по пустым улицам. Те, кто работает недалеко от Садового кольца приходили пешком, а нас с улицы Эйзенштейна привезли на машинах.

Гриша молча покивал головой, так он впервые узнал, как обеспечивается массовость общественных мероприятий.

Глава XVI. Александр. Фронт, наступление, контузия, плен, партизанский отряд

Находясь в специальном лагере, Александр Гаврин между беседами с угрюмым особистом вспоминал многое из своего непростого, но интересного и часто даже красивого довоенного бытия. Это было светлое время детства, юности и начала взрослой жизни, но оно прервалось, и за ним последовали месяцы и годы уже другой трудной и опасной фронтовой и партизанской жизни.

Здесь в лагере он вспоминал самых близких людей, эти воспоминания в самые трудные времена помогали не впадать в отчаяние. Он знал, что его помнят, о нем беспокоятся, ему верят, и он должен пройти все испытания, восстановить свое доброе имя, вернуться на фронт, закончить войну и остаться живым, снова войти в тот дом, где ему будут рады, в дом своих друзей, которые заменили ему родных. А пока идет следствие, есть время для воспоминаний о своей жизни.

Его судьба очень похожа на судьбы множества людей рожденных в первые годы после двух революций. Сашу, выросшего сиротой, не оставил друг его отца, он сначала часто навещал его в приюте, куда Саша попал после потери всех своих родных.

Когда Саша подрос, друг отца стал приводить его к себе домой. Там Саша познакомился с его сыном Арсением и уже во время учебы в Щепкинском училище на почве общих интересов они очень сблизились, а когда у Арсения появилась семья, Александр почти поселился в их доме. Он был не только виновен в знакомстве Арсения и Анны, но и, пренебрегая огромной разницей в возрасте, подружился и очень сблизился с Гришей, сыном Анны.

Своих родных Александр не помнил, были только друзья, Виктор — близкий друг и ровесник, пропал, уже несколько лет о нем нет известий. Из друзей остались только Панарины. Как они теперь? Где они? Что с ними? Расставались вроде бы совсем ненадолго, но случилась эта война.

Он вспоминал, как в начале лета сорок первого года ему с театром предстояло поехать на гастроли на Украину. Артисты Малого театра, разделившись на три группы, должны были отправиться в Донецк, Днепропетровск и на запад Украины. Та часть труппы, в которую попал Александр, отправилась на Западную Украину. Перед отъездом Александр успел проводить Гришу и Илью Григорьевича на каникулы в Саранск.

Он вспоминал, как они прощались на вокзале, это было три года назад. То прощание отчетливо сохранилось в памяти, Гриша спросил его тогда:

— Саша, когда твои гастроли закончатся, у тебя будет отпуск?

Он тогда ответил:

— Думаю, что после гастролей ничто не помешает мне пойти в отпуск.

Гриша с надеждой посмотрел на него:

— Ты сможешь тогда приехать к нам в Саранск?

И он без сомнения согласился:

— Конечно, если успею вас там застать.

Не пришлось. Совсем скоро в судьбах огромного множества людей произошли необратимые перемены. Уже через несколько дней после прощания на вокзале Александр в составе бригады артистов колесил по Украине, давали концерты в красноармейских лагерях.

Он вспоминал, но не мог знать всего, что происходило вокруг него во все время от начала войны и до того, как он попал в специальный лагерь НКВД, но он твердо знал, что все, что с ним произошло, определило во многом его дальнейшую судьбу, а события развивались внезапно и стремительно.

Их концертная бригада работала на западе Украины в полевых красноармейских лагерях, после одного из концертов они возвращались в Ковель, где их разместили на время гастролей, это было предрассветное время 22 июня и уже перед самым въездом в город они попали под бомбежку. В небе кружили чужие самолеты, сбрасывали бомбы, расстреливали из пулеметов все, что двигалось по дороге. Чудом они добрались до города.

Город тоже бомбили, там началась паника, найти какое-нибудь начальство артисты не смогли, слава богу, автобус в котором путешествовала их группа, не пострадал, и тогда они приняли самостоятельное решение под покровом ночи отправиться в Киев. Из Киева кое-как добрались до Москвы, по дороге пришло осознание, что началась настоящая большая война.

Вернувшись в Москву, Александр отправился к Панариным, узнать, что и как, но застал только соседку Амалию Францевну, от нее узнал, что Арсений постоянно пропадает на службе, а Анна после известия о начале войны собралась и уехала в Саранск. Только через несколько дней удалось застать Арсения, потом вернулась и Анна. Когда Александр не был занят в театре, он приходил к Панариным, хотелось побыть с друзьями, поговорить. В немногие тихие минуты вспоминали недавнюю мирную жизнь, доставали альбомы с фотографиями, Александр, находя на фото Гришу, рассказывал о какой-нибудь их общей шалости, относящейся ко времени, когда было сделано это фото. Не было случая, чтобы в такие вечера не прозвучала воздушная тревога, если Арсений был дома, они с Александром отправляли Анну в бомбоубежище, а сами поднимались на крышу. Смотрели, как работают зенитки и следили, куда падают зажигалки, при попадании такой зажигалки на их крышу нужно было успеть сбросить ее вниз, чтобы она не наделала беды.

После злоключений первых дней войны, концертная бригада, в составе которой был Александр, продолжила работу уже в Москве. Давали концерты на призывных пунктах, вокзалах, а когда в Москву стали поступать раненные — в госпиталях. Работали много, уставали. Эта работа была признана важной и полезной и в сентябре концертные бригады стали посылать на фронт. Артистам, работающим во фронтовых бригадах, давали бронь.

В начале октября немцы уже совсем близко подошли к Москве, началась массовая эвакуация предприятий и учреждений из Москвы, Анна уволилась с киностудии и поехала в Саранск.

Когда началась третья волна мобилизации, Арсений был зачислен в подразделение, которое отправили на строительство оборонительных сооружений на подступах к Москве, Александр, узнав об эвакуации Малого театра в Челябинск, отправился в военкомат. Он совершенно не имел навыков, необходимых для военной службы, в руках держал только бутафорское оружие во время спектаклей на сцене театра. Пришлось осваивать азы военного искусства по дороге к фронту, а потом уже на передовой.

Сейчас, по прошествии трех лет войны Александр благодарил судьбу, что в самые первые дни, попав на передовую, он остался жив, постепенно навык пришел. Первое время были только оборонительные бои, и он научился хорониться от пуль и разрывов снарядов. Потом в начале декабря началось наступление, но оно не оказалось активным, полгода отступления и оборонительных боев давали себя знать, не было опыта наступательных операций, уверенности в собственных силах и сказывались недостатки во взаимодействии с соседями. Не хватало бронемашин и танков, пехота со слабой поддержкой была уязвима для яростно отбивающегося врага, тем не менее, к середине января удалось оттеснить немцев от Москвы на расстояние до ста километров.

К этому времени были освобождены многие населенные пункты и несколько городов, среди них Калинин, Клин, Наро-Фоминск, Малоярославец, Боровск, но уже в первой декаде января наступательные возможности Красной Армии были исчерпаны, и оно было приостановлено.

Нужна была передышка. Ожидали, что вот-вот подтянутся тыловые части, подойдут резервы, пополнятся боеприпасы. Немцам тоже удалось использовать передышку для перегруппировки своих сил и, когда наступление Красной Армии возобновилось, приходилось преодолевать хорошо организованную оборону противника, но впереди были Вязьма, Смоленск, Витебск и дальше — территория Белоруссии и государственная граница.

К весне сорок второго года Александр вполне освоился, приноровился к особенностям военно-полевой жизни. После начала наступления потери в подразделении, в котором он служил, значительно увеличились, приходило пополнение не всегда хорошо обученное и молодые бойцы считали Александра опытным бывалым солдатом, брали с него пример и прислушивались к его советам. Его считали удачливым бойцом, он прослужил на передовой уже полгода и ни одной царапины, но в одном из боев удача ему изменила, совсем близко разорвался снаряд, Александр упал, его частично присыпало землей, он потерял сознание.

Через какое-то время сознание вернулось, он ощущал непрекращающийся гул в ушах, сквозь который все же едва доносился шум продолжающегося вокруг боя. Александр попробовал подняться, но удалось только сесть. Глаза застилала пелена, сквозь которую он едва различал движущиеся вокруг фигуры. Рядом с ним остановился человек во вражеской военной форме и направил на него автомат. Александр почувствовал, что сейчас раздастся выстрел и только успел подумать: «Ну вот, кажется, все кончилось». Однако выстрел не прозвучал, его остановил голос молодого офицера. Александр не знал немецкого языка, но слова офицера, которые услышал, запомнил на всю жизнь: «Nicht schießen. Hol ihn ab», уже потом он узнал, что они означали спасение его жизни: «Не стрелять. Забрать его». Немцы отходили на свои позиции после контратаки, офицер, увидев русского солдата без видимых повреждений, вероятно только контуженного, решил отправить его в штаб для допроса, как возможного носителя ценной информации. Два рослых солдата подхватили Александра под руки и поволокли к немецким окопам. Там его передали старшим офицерам, но в расположении не оказалось никого, кто бы мог хоть немного говорить по-русски. Связанного Александра до утра продержали в окопе, а на утро, промерзшего с головной болью и не проходящим гулом в ушах, погрузили на грузовик и, по всей видимости, повезли в штаб. Пока ехали, несмотря на тряскую дорогу Александр все же задремал. Нельзя сказать, сколько продолжалась его дрема, но он очнулся, услышав взрыв гранаты, а затем выстрелы. После того, как выстрелы затихли, над бортом грузовика показалась голова в ушанке. Голова разочарованно прокричала:

— Здесь нет ни оружия, ни снарядов, ни патронов, только связанный солдат.

Так Александр оказался у партизан, но радость чудесного спасения очень скоро была омрачена недоверием и подозрением со стороны командования отрядом.

Александр в подробностях рассказал обо всем, что с ним произошло за последние два дня, но командир отряда и его заместитель не могли или не хотели верить, что не раненный, без синяков и ссадин солдат не сопротивляясь, по его словам в полубессознательном состоянии, был силой захвачен в плен. Их недоверие было несколько смягчено женщиной врачом, которая обнаружила характерные симптомы, подтверждающие контузию у Александра. Вдобавок к вечеру у него поднялась высокая температура, и проявились признаки сильной простуды, которые в сочетании с контузией вызвали серьезное осложнение. Несколько дней Александр был в бреду, его поместили в землянку, используемую по необходимости в качестве временного лазарета, она находилась рядом с другой землянкой, в которой был оборудован медпункт. Женщина-врач несколько дней не отходила от его постели. Заместитель командира в эти дни несколько раз заглядывал в землянку, где содержался под охраной Александр и был крайне недоволен тем, что доктор проявляет такую заботу к подозреваемому, и совершенно не отвечает на его знаки внимания. Каждый раз, заходя в землянку, заместитель заговаривал с врачом и, убедившись, что больной не в состоянии давать показания, тут же забывал о нем и начинал говорить о постороннем. Например, о том, что жизнь в лесу однообразна и скучна и надо ее как-то украшать, больше общаться, и почему бы, вечерами не встречаться, пить чай, разговаривать. Это были по большей части монологи, и один из них закончился такими словами:

— Наталия Андреевна, оставьте своего подопечного санитару, оглянитесь вокруг, весна пришла, предлагаю вечером прогуляться, хотя бы к озеру, потом можем заглянуть ко мне, хочу вас угостить, у меня есть настоящий чай.

Наталия Андреевна подняла на него усталые глаза и ответила тихим спокойным голосом:

— Спасибо, Виталий Петрович, за приглашение, чай — это хорошо, но боюсь, вам со мной будет скучно, я все время думаю, как достать бинты и лекарства, как сделать, чтобы больные и раненные так не страдали. Еще очень хочется просто выспаться. Веселого вечера у нас с вами не получится. Даст бог, доживем до победы, вот тогда можно будет вспомнить и о весне и полюбоваться красотами природы.

Раздосадованный отказом доктора, Виталий Петрович удалился, предупредив охранника, немедленно сообщить, когда больной придет в себя.

Узнав, что больной очнулся, заместитель тут же появился в медпункте, но, когда он увидел Наталию Андреевну, с такой же заботой хлопочущую подле больного, раздражение по отношению к Александру у Виталия Петровича только возросло.

Наталия Андреевна возражала против немедленного продолжения дознания, ссылаясь на слабость больного, но заместитель командира отряда проявил непреклонность и власть и с нескрываемым пристрастием прямо в медпункте начал задавать вопросы о том, как Александр оказался в плену у немцев. Он с настойчивостью пытался добиться признания Александра в том, что тот добровольно согласился на сотрудничество с врагом и заслан в отряд с особым поручением, сам Виталий Петрович, похоже, в этом не сомневался, оставалось только добиться, в чем же заключалось это самое особое поручение. Александр монотонно повторял один и тот же рассказ, который был озвучен им в первый же день, когда он был освобожден из недолгого плена.

Теперь, находясь в специальном лагере, Александр уже хорошо понимал тактику ведения допросов дознавателями особых отделов НКВД, но тогда в отряде, ему казалось, что тот заместитель всего лишь испытывал к нему личную неприязнь и, имея такую возможность, просто издевался, многократно повторяя одни и те же вопросы.

В тот день заместитель так увлекся допросом, что даже забыл, что с ним и подозреваемым в одном помещении находится женщина, благосклонности которой он пытается добиться, казалось, что вот-вот он потеряет контроль над собой, но тут уже не выдержала Наталия Андреевна, ей также пришлось повысить голос:

— Товарищ Сорокин, пожалуйста, покиньте помещение лазарета. Это не место для проведения допросов. У моего пациента контузия, ваши действия могут ухудшить состояние его здоровья. Пожалуйста, уйдите.

— Извините, Наталия Андреевна, — заместитель командира не ожидал такой реакции врача, он поднялся с табурета, на котором сидел верхом и направился к двери, — ухожу, а вы Гаврин, подумайте о своем будущем, советую вам во всем признаться.

Товарищ Сорокин ушел, но уже на следующий день за Александром явился конвоир и отвел его в штаб отряда на допрос.

Допросы продолжались несколько дней, пока командир не прекратил это бессмысленное дознание, заявив своему заместителю, что есть только одно средство для проверки: свой Александр Гаврин или враг? Ему нужно поручить опасное и ответственное задание и, оттого как оно будет выполнено, будет зависеть его судьба, а товарищ Сорокин должен лично проконтролировать выполнение этого задания.

Этот способ проверки искренности показаний рядового Гаврина, предложенный командиром, совсем не пришелся по нраву Виталию Петровичу, он всегда предпочитал участвовать в разработке штабом отряда опасных и рискованных операций, но сам участвовать в выполнении задуманного не предполагал, это не его дело, это дело подготовленных бойцов отряда. Он уже собирался возразить командиру, но увидев на лице у того улыбку, отложил возражения и задумался. То, что предложил командир, могло означать очень разное. Командир сам неоднократно участвовал в рискованных и опасных операциях. Командир и другие бойцы понимали, что делают одно общее, опасное и очень важное дело, это их сближало, и они видели, что заместитель командира не рвется и даже сторонится участия в боевых операциях и потому относились к нему весьма сдержанно и отстраненно. Это обстоятельство угнетало Виталия Петровича, и он догадывался, что эта проверка задумана командиром не только для рядового Гаврина, но и для него, хотя может быть в большей степени командир и бойцы отряда хотят проверить именно его, Сорокина Виталия Петровича. Может быть, таким образом, от него хотят избавиться. Размышлять о целях, которые может преследовать эта проверка больше не хотелось, такие рассуждения порой заводят слишком далеко, важно понять и принять, что отказаться от участия в задуманной командиром операции невозможно.

Внезапно для Александра допросы прекратились, охрана, дежурившая возле землянки, в которой был временный лазарет, была снята, можно было свободно выйти и подышать свежим воздухом. Александр восстанавливался после болезни, все еще давала о себе знать контузия, возвращались головокружения и головные боли. Наталия Андреевна не спешила давать заключение о его полном выздоровлении, она считала, что последствия контузии пока не позволяют ему стать полноценным бойцом отряда. Пациент уже не требовал прежнего внимания, но она продолжала регулярно навещать Александра, появилось время для того, чтобы просто побеседовать. Эти беседы, как правило, касались прошлого, как-то Александр поинтересовался:

— Наталия Андреевна, расскажите, как случилось, что вы оказались в отряде?

Наталия Андреевна грустно улыбнулась и вздохнула:

— Перед самой войной я поехала в отпуск в Минск к подруге, мы с ней учились в Первом Меде в Москве, потом переписывались, и тут подвернулся случай повидаться. Подруга повезла меня к своей бабушке в деревню, там лес, озеро, творог, молоко, сметана. Было хорошо, но потом случилось то, что случилось. Мы сначала ничего понять не могли, видели самолеты, слышали канонаду, там ни радио, ни газет, но уже на второй день по дороге пошли машины, потом повозки, лошади, люди, так мы узнали, что началась война. Подруга заспешила в Минск к родным, а я к себе в Смоленск. Оказалось, что немцы шли на восток быстрее, чем мы. До Смоленска я так и не добралась. Сначала прибилась к отступающим красноармейцам, у них были раненные, и моя помощь оказалась нелишней. Вместе с ними оказалась в окружении, долго скитались по лесам, вышли на отряд, с той поры я здесь.

— У вас в Смоленске родные, семья?

— Да. Родители и старший брат, я о них ничего не знаю.

— Может быть, вашим родителям удалось уйти из города. Когда все это началось, эвакуировали целые предприятия, из Москвы вывозили женщин и детей.

— Так-то из Москвы. Все равно, остается только надеяться, что родители и брат живы.

Наталия Андреевна замолчала, разговор навеял грустные воспоминания. Александр не решался заговорить, но испугался, что она вот-вот уйдет и прервал молчание:

— Скажите. Вас все называют Наталией Андреевной, по имени-отчеству, но вы ведь не так уж солидно выглядите. Меня мучает вопрос: почему это так?

Ей пришлось улыбнуться.

— Наверное, это от уважения к профессии, я врач, ко мне прислушиваются, доверяют. Хотя окончила институт я всего три года назад.

Александр прикинул в уме и оценил ее возраст примерно в 24–25 лет, не больше.

— Может быть, вы проявляете строгость к пациентам и к тем, кто их навещает, и все вас побаиваются? Я заметил, вы были строги с заместителем командира.

— Не люблю, когда меня попусту отвлекают от дела.

— Мне казалось, он хотел проявить заботу к вам, извините, я не мог этого не слышать, кажется, он приглашал вас в гости.

— А мне кажется, я сейчас к вам начну проявлять строгость.

Александр не удержался, рассмеялся. Наталия тоже улыбнулась и направилась к выходу.

— О себе вы мне расскажете в другой раз, хотя я уже поняла, что вы москвич.

Александр некоторое время лежал, прикрыв глаза, размышляя о том, какие все-таки бывают симпатичные и приятные врачи, но его размышления прервал вошедший боец, который сообщил, что его срочно вызывает в штаб командир.

Командир, заместитель и еще два незнакомых Александру члена отряда сидели в штабе, склонившись над картой. Командир пригласил Александра присесть к столу.

— Как вы себя чувствуете? — командир налил из чайника ароматную жидкость и подвинул ее к Александру, — привычного в прежней жизни чая нет, приходится пить травяной, но, кажется и этот неплох, здесь мята, душица, что-то еще.

Александр попробовал чай, взглянул на заместителя, потом на командира.

— Спасибо. Приятный чай. Чувствую себя нормально. К тому, о чем вы меня уже спрашивали, ничего добавить не могу.

Командир строго посмотрел на Александра:

— Сейчас речь не о том, как и почему вы попали в наш отряд. Будем считать, что у нас пока нет подтверждения, что вы добровольно сдались в плен, нет и уверенности, что это произошло помимо вашей воли. Поэтому о вас мы будем судить не по разговорам, а по делам. Так вот, есть возможность проверить вас в деле. Я интересовался у Наталии Андреевны о вашем состоянии и возможности вашего участия в боевой операции. Она пока не рекомендовала этого делать, сказала, что у вас бывают головокружения, и вы даже можете потерять сознание. Что вы на это скажете?

— Думаю, Наталия Андреевна немного преувеличивает последствия контузии, из-за которой я оказался в плену, и я с вами совершенно согласен, о людях следует судить исключительно по делам. Если вы мне доверите, я готов доказать на деле, что я не предатель и не диверсант.

— Хорошо, — командир продолжал внимательно следить за поведением Александра, — сегодня ночью мы должны уничтожить склад боеприпасов, его хорошо охраняют, при складе гарнизон, в нем до батальона солдат, но, мы должны это сделать, потому что это важно для наступления наших войск. Для выполнения поставленной задачи мы разделим отряд на две группы, одну возглавит Виталий Петрович, вы Гаврин, войдете в эту группу. Группа Виталия Петровича выполнит задачу по отвлечению на себя основных сил гарнизона и охраны склада. Ваша группа, — он обращался уже непосредственно к Виталию Петровичу, — навяжет бой и это надо сделать так, чтобы враг поверил, что его атакует большое подразделение регулярной армии. Я со второй группой зайду на территорию склада с противоположной стороны, убедившись, что основные силы врага отвлечены группой Виталия Петровича. В задачу моей группы войдет уничтожение вооружения и боеприпасов, хранящихся на складе. Все это нам нужно сделать очень быстро, до вероятного появления подкрепления врага. Мы должны взорвать оружие и боеприпасы по сигналу одновременно. Вы Виталий Петрович, как услышите взрывы, немедленно снимайтесь с позиций и отходите. Так товарищи, всем все ясно?

Командир оглядел сидящих у стола и, не услышав вопросов, продолжил:

— Тогда готовимся. В 22:00 выдвигаемся, в 2:00 начало операции. Вам, Гаврин, дается шанс доказать, что вы чисты перед Родиной, присоединяйтесь к отряду, получайте оружие и теплую одежду.

Из штаба Саша отправился в лазарет поблагодарить Наталию Андреевну за внимание и заботу, проявленные к нему во время болезни. Наталию Андреевну он застал в медпункте, она была одна.

— Мне повезло, у вас пауза, нет пациентов.

— Вот, один появился, — Наталия Андреевна указала Саше на табурет, — присядьте, проверим ваши реакции.

Александр подчинился, стал следить за молоточком в руке Наталии Андреевны. Посмотрел налево, направо, постарался вести глаза к кончику носа, одновременно не получалось, только по очереди.

— Так уж сложилось. У меня каждый глаз утверждает свою независимость и живет своей жизнью, это с детства.

Наталия Андреевна улыбнулась:

— Ничего страшного, так бывает. Лучше скажите, Гаврин, как ваша голова? Кружится, болит?

Александр сделал очень серьезное лицо:

— У меня к вам очень большая личная просьба.

— Вы хотите попросить, чтобы я дала заключение о вашем полном выздоровлении?

— Это будет следующая просьба, а сейчас я хочу просить обращаться ко мне по имени, называйте меня просто Саша. Мы ведь почти ровесники.

— Хорошо, Саша.

— Вы знаете, я ведь на этом не успокоюсь. Можно еще одну просьбу?

— Ну, хорошо, просите.

— Скажите, как вне работы вас называли друзья, подруги?

Наталия Андреевна вздохнула:

— Друзья меня звали Ташка, но это было так давно.

Саша, не отрываясь, смотрел на Наталию Андреевну, когда они разговаривали, все отходило на второй план, главным, было то, что она рядом и можно любоваться ей, слышать ее голос, смотреть в ее глаза. Что будет завтра? Если оно будет, можно надеяться на новую встречу. Что она думает о нем? На что он смеет надеяться?

— Ташка. Очень нежно и красиво. Это имя для мирного времени и вам очень подходит. Мне бы очень хотелось, чтобы вы разрешили и мне, когда-нибудь вас так назвать.

Наталия Андреевна снова улыбнулась:

— Да. Это имя врачу партизанского отряда не очень подходит. Пожалуй, разрешу вам называть меня Наташей, но только в личных беседах.

— А я, обязуюсь хранить тайну вашего истинного имени.

В дверь постучали. Вошел товарищ Сорокин.

— Гаврин, вы здесь. Вам разрешено присоединиться к отряду, идите, получайте оружие и обмундирование.

Александр встал, поклонился Наташе:

— Наталия Андреевна, еще раз благодарю вас за участие и заботу. Чувствую себя окрепшим и отдохнувшим, разрешите откланяться, пойду выполнять распоряжение командования.

Сорокин дождался, когда за Александром закрылась дверь, и обратился к доктору:

— Вижу, лазарет опустел, кроме этого контуженного других больных пока нет?

— Нет. Вы же знаете, в войну не болеют.

— Да, в войну воюют и бывают раненые. Я как раз пришел предупредить вас, не исключено, что завтра у вас может появиться работа. Так что советую подготовиться. Кстати, где ваши подчиненные?

— Медсестру Оксану я отпустила навестить мать, завтра утром она появится, а Борис, санитар, отдыхает. Вы знаете, у него нога после ранения часто болит. Как погода меняется, так появляется боль.

— То, что Оксану отпустили нехорошо. Как она сможет завтра работать? Нам ночью предстоит серьезная операция, пойдем всем отрядом.

Наталия Андреевна подняла на Сорокина удивленные глаза:

— Всем отрядом? Командир и вы, тоже пойдете?

— Да, и командир, и я, мы оба идем. Что тут удивительного?

— Да-нет, просто обычно один из вас остается в лагере.

Наталия едва сдерживалась, чтобы не ухмыльнуться. В отряде не упускали случая, чтобы за глаза не подшутить над товарищем Сорокиным. Бойцы давно заметили, что Сорокин обычно покорно соглашается с командиром и остается за старшего в лагере, когда тот берется руководить очередной боевой операцией. И, кажется, ей это удалось, потому что Виталий Петрович, не заметил ее стараний спрятать улыбку и продолжил рассуждения о предстоящей операции:

— Мы получили очень ответственное задание, для его выполнения потребуются все наши силы, будем действовать двумя группами, одну из них поручено возглавить мне.

— Да, понимаю. Вам, наверное, нужно готовиться к выполнению задания. Постарайтесь его выполнить так, чтобы у меня не было много работы. Спасибо, что предупредили. Мне тоже нужно заняться делами.

Виталий Петрович медлил уходить, он пришел поделиться новостью о том, что ночью ему предстоит ответственное и рискованное дело и надеялся услышать теплые слова поддержки от женщины, внимания которой он так упорно добивался с первого дня, ее появления в отряде.

— Пожелайте мне удачи.

Наталия смягчилась, улыбнулась и ответила:

— Я желаю твердости, стойкости и удачи вам и всем бойцам нашего отряда. Я бы хотела увидеть завтра всех вас живыми, здоровыми и веселыми.

Вечером лагерь опустел, остались только женщины и старики, которые занимались хозяйством. Лагерь располагался в лесу, рядом было большое озеро и его окружали болота, так что лагерь был надежно защищен самой природой. Пройти в лагерь можно было только секретными тропами. Партизаны доставляли определенное беспокойство оккупантам своими диверсионными вылазками, но добраться до лагеря по земле оккупантам не удавалось, тропы хорошо охранялись, а когда фронт стал приближаться, оккупантам стало уже не до партизан, все силы были направлены на сопротивление наступающей Красной Армии и охрану своих военных объектов. При приближении фронта партизанам удалось наладить связь с наступающими частями Красной Армии, на замерзшее озеро стали сбрасывать продукты питания, вооружение и боеприпасы. Чувствовалась поддержка и это давало силы.

Отряд, разделенный на две части, осторожно продвигался к намеченным зонам атаки. Большая часть отряда, вооруженная трофейным и отечественным автоматическим оружием и гранатами, под руководством товарища Сорокина должна была зайти с юга, там был залесенный участок местности, имеющий естественные укрытия и наиболее удобный для атаки. Другая часть отряда, состоящая из молодых и крепких парней с тяжелыми вещмешками за плечами и оснащенных легким вооружением, должна была подойти с противоположной стороны.

Ровно в два часа с южной стороны склада раздались выстрелы и взрывы гранат. На территории склада началось движение, завыла сирена, едва были слышны крики офицеров, подгонявших солдат выдвигаться к месту боя. Дождавшись, когда движение поблизости от изгороди стихло, и осталась только охрана на вышках и по периметру склада, командир отряда дал команду своей группе начать штурм. Сигналом для штурма послужили выстрелы двух снайперов, снявших дежуривших на вышках немецких пулеметчиков. Тут же бойцы перемахнули через высокий забор и начали преодолевать рубежи колючей проволоки, завязалась перестрелка с солдатами, выбежавшими из караульного помещения, но перестрелка была недолгой, после ликвидации караульных оставалось только справиться с охраной на входах в каждый ангар. Сопротивление охраны было также быстро подавлено, многие не оказывали сопротивления, поднимали руки. Крепкие парни из отряда с охранниками поступали, как поступали раньше с противниками в деревенской драке, хороший удар кулаком обездвиживал соперника на довольно продолжительное время. По плану вся операция по минированию склада должна была продолжаться не более двадцати минут, и подрыв необходимо было произвести по сигнальной ракете. В назначенное время командир отряда выпустил ракету, стали раздаваться взрывы и к командиру начали подтягиваться бойцы. Недосчитались двоих, были и раненные.

На противоположной стороне склада бой продолжался уже почти сорок минут. Немцы поверили, что целью штурма является захват оружия и боеприпасов, поэтому подтянули все силы своего гарнизона к месту, где завязался бой. Партизанам удалось незаметно подобраться близко к ограждению склада, они рассыпались по перелеску, прячась за стволами деревьев, в кустарнике и за неровностями на поверхности земли. По сигналу товарища Сорокина одновременными одиночными выстрелами были поражены пулеметчики на вышках, и из миномета был проделан проход в ограждении склада. В проеме ограждения появились немецкие солдаты, началась перестрелка. Миномет продолжал работать, увеличивая проем в ограждении, но огонь со стороны защитников склада не давал возможности партизанам атаковать склад, хотя в их задачу это и не входило, они не прекращали огонь, показывая активность и отвлекая на себя все силы немецкого гарнизона. Александр выбрал удачную позицию, укрываясь от огня противника за довольно толстым поваленным деревом. Давая короткие очереди из трофейного автомата, он перекатывался то влево, то вправо, постоянно меняя положение, чтобы не попасть под прицел вражеских стрелков, которым было бы легко ориентироваться в темноте на отблески его выстрелов, если бы он оставался на одном месте. Сорокин укрылся за стволом растущего дерева неподалеку от Александра, ему приходилось намного сложней, сказывался недостаток опыта участия в боях, было трудно вести прицельный огонь, поскольку как только он высовывался из своего укрытия, тут же раздавались встречные выстрелы, и приходилось снова прятаться.

Выбор такой не очень удачной позиции товарищем Сорокиным не удивил опытных бойцов отряда, которые едва могли припомнить, когда заместитель командира участвовал в боевых операциях, но такое укрытие было удобным и позволяло Сорокину следить и держать под прицелом Александра. Виталий Петрович помнил о поручении командира присматривать за Александром в бою и готов был при малейшем подозрении в трусости или предательстве применить оружие. Его позиция была очень удобной именно для этого, но Александр не давал ему ни малейшего повода, к тому же рядом были другие бойцы и они видели и чувствовали, как грамотно и уверенно ведет бой Александр.

Так или иначе, но обороняющиеся были хорошо вооружены и вели массированный огонь по партизанам, которые из своих укрытий вели встречный огонь, их поддерживал огнем миномет и, казалось, вот-вот партизаны перейдут в атаку. Но вдруг за спинами обороняющихся поднялась сигнальная ракета и стали раздаваться мощные взрывы, это создало в их рядах сумятицу, на какое-то время даже их командиры почувствовали растерянность. Для партизан же взрывы означали сигнал к отходу, нужно было, не теряя времени, оставить свои укрытия и скрыться в лесу. Партизаны заранее были оповещены о том, как следует поступать, услышав взрывы, но Виталий Петрович все же решил дать команду к отходу, он выглянул из своего укрытия и что есть силы, прокричал:

— Отходим. Быстро отходим к лесу.

Его крик вывел из ступора одного из немецких офицеров, этот офицер мгновенно среагировал на отделившуюся от дерева темную фигуру на фоне белого снега. Раздался выстрел, и Виталий Петрович, опустившись на снег, прислонился к дереву, которое служило ему убежищем на протяжении всего боя.

Александр был ближе всех и первым заметил, что произошло, он подполз к Сорокину, который морщился от боли и держался за плечо. Александр махнул рукой бойцу, находящемуся неподалеку, тот также подполз, и они вдвоем потащили Сорокина к лесу.

К утру добрались до лагеря, по дороге соорудили носилки и по очереди несли раненых. Потери оказались много меньше, чем можно было предположить, сказалась внезапность нападения и тактическая хитрость. Главный удар — подрыв складов оружия и боеприпасов, был нанесен, как и планировалось, только после того, как основные силы немецкого гарнизона ввязались в бой с отвлекающим отрядом партизан. Шестерых раненных разместили в лазарете, седьмой тяжелый скончался уже на подходе к лагерю, еще двоих погибших пришлось оставить на поле боя.

Наталия Андреевна со своим небольшим штатом тут же приступила к обязанностям единственного и главного врача. Командир отряда распорядился передать в ее подчинения трех работниц кухни, которые должны были дежурить в лазарете. У всех раненных были пулевые ранения, и всем нужно было сделать операции разной степени сложности. За год работы в лагере Наталия приобрела навыки хирурга, хотя в институте готовилась к терапевтической практике. В необходимых случаях под операционную приспосабливалась землянка, в которой размещался медицинский пункт. К возвращению отряда в лагерь там уже все было готово.

Наталия с большей, чем обычно, тревогой ожидала возвращения отряда, и когда отряд появился в лагере она занялась приемом раненных, среди них оказался товарищ Сорокин, но того бойца, о котором она неожиданно для себя очень беспокоилась не увидела ни среди раненных, ни среди живых, которые приносили носилки с раненными. Доставку раненных бойцов в лазарет контролировал сам командир, и Наталия не утерпела, чтобы не спросить:

— Станислав Сергеевич, здесь все? Или будут еще раненные?

Командир устало кивнул:

— Это все. Сегодня мы могли потерять много больше. Есть погибшие. Было сложно.

— Кто?

Командир назвал имена погибших. Наталия не услышала среди названных имен того, чье имя она так не хотела сейчас услышать, но всех погибших она хорошо знала и, услышав их имена, она скорбно склонила голову. Командир приобнял ее за плечо:

— К сожалению, на войне гибель людей неизбежна, и с этим ничего поделать нельзя. Вам сейчас надо заняться пострадавшими, живыми. Ночь была тяжелая, бойцы отдохнут, вечером помянем погибших.

Наталия отправилась в лазарет, и они с медсестрой Оксаной начали с осмотра пациентов для того, чтобы определить степень тяжести ранений и очередность выполнения операций.

После осмотра Оксана начала готовить к операции первого пострадавшего, а Наталия вышла на улицу подышать. Она стояла и улыбалась, удивляясь себе, никак не ожидала, что в такое время, в этом лесу у нее возникнет интерес к простому солдату. Хотя нет. Не похож он на простого солдата, и манерами и разговором, и очень даже симпатичный, но тут ее размышления прервал голос Оксаны.

— Наталия Андреевна, мы готовы можно начинать.

Наталия оперировала раненых до самого вечера. Очень хорошо, что третьего дня самолетом были доставлены медикаменты, очень пригодившиеся сегодня, это значит, что уже тогда было известно о ночной боевой операции. Наталия вышла на улицу и присела на завалинку, было темно, и в ночное время редко кто передвигался по лагерю, но сегодня было заметно движение. Вдали, в лесу за деревьями был заметен огонь костра и туда мимо Наталии, шла небольшая группа бойцов отряда. Один из них остановился и махнув рукой в сторону костра проговорил:

— Наталия Андреевна, командир приказал вас предупредить, что в восемь начнется собрание, и если вы сможете, приходите вон на ту поляну, к костру.

Наталия оставила Оксану дежурить в лазарете, а сама отправилась к месту проведения собрания. Бойцы расселись на бревнах по кругу возле костра, Наталии уступили место, она присела и приготовилась слушать.

Командир стоял поблизости и читал бумагу, которую ему только что принесли из штаба. Наконец, он поднял руку с бумагой над головой и приготовился говорить, разговоры и смешки стихли, все внимательно слушали, что он скажет.

— Только что получена радиограмма. Нас благодарят за успешно выполненное прошлой ночью задание. Уничтожение склада вооружения и боеприпасов должно способствовать успеху наступления Красной Армии, но мы с вами разворошили логово врага, и он постарается нанести ответный удар. До прошлой ночи мы чувствовали себя в относительной безопасности, наш лагерь окружен непроходимыми болотами и, не зная пути к нам, по земле добраться практически невозможно. Мы нанесли тяжелую рану врагу, а раненный зверь вдвойне опасен, к тому же наши войска продолжают наступать, они уже близко и враг отступая, уничтожает все на своем пути, враг обязательно постарается рассчитаться с нами за причиненный ему ущерб и оскорбление. Принято решение и нам приказано оставить лагерь и отходить на запад в Белоруссию, там хорошо организовано и налажено партизанское движение и мы должны влиться в отряд, который действует в Витебской области. Уходить будем завтра, налегке. Нельзя исключать, что уже в ближайшие часы по лагерю может быть нанесен авиаудар.

Командир среди бойцов отряда взглядом нашел Наталию.

— Очень хорошо, что вы пришли, Наталия Андреевна, подскажите, как состояние раненных бойцов? Как себя чувствует Виталий Петрович?

— Все раненные прооперированы, находятся в удовлетворительном состоянии, но длительный переход не все смогут выдержать. Среди раненных два легких, думаю, они смогут справиться, остальных надо транспортировать.

— А как Виталий Петрович?

— У Виталия Петровича легкое ранение.

Услышав информацию о необходимости сниматься и уходить на запад, среди бойцов отряда возникло легкое движение и обсуждение услышанной новости. Командир дождался, когда ропот стих и продолжил говорить.

— К утру прилетит самолет. Он заберет четверых раненных тех, кому противопоказан длительный переход и женщин на Большую землю. Вы Наталия Андреевна будете сопровождать раненых. Оксана если согласится, останется с нами, по дороге может понадобиться медицинская помощь.

Наталия попыталась возразить:

— Станислав Сергеевич, может лучше мне остаться с отрядом?

Командир отрицательно покачал головой:

— Нет. Вы отправитесь на Большую землю.

Наталия знала, что дальше возражать командиру бесполезно, пришлось согласиться, хотя известие о перелете на Большую землю, стыдно признаться, немного порадовало, все же сказывалась усталость от продолжительного нахождения в лесу.

Командир еще раз поднял руку, требуя внимания:

— Для посадки и взлета самолета необходимо подготовить полосу и костры — ориентиры. Заведующего хозяйством прошу организовать выполнение этой задачи не позднее трех часов ночи. Вас, Наталия Андреевна также прошу подготовить всех и все необходимое к этому времени. На этом все, можно расходиться.

Наталия отправилась в лазарет и медпункт готовить раненных бойцов к перелету, собрать необходимые медикаменты и свои личные вещи. Так неожиданно заканчивалась ее партизанская жизнь.

У входа в медпункт она увидела ожидавшего ее Александра. Он шагнул ей навстречу:

— Здравствуйте, мой милый доктор! Простите, что так обращаюсь к вам, надеюсь, меня кроме вас никто не слышит и ваш авторитет среди пациентов не пострадает. Просто, мы все теперь понимаем, что этой ночью вас унесет самолет и со мной останется только надежда когда-нибудь увидеть вас снова.

Наталия остановилась в двух шагах от него и, улыбаясь, ответила:

— Здравствуйте, мой самый разговорчивый пациент! Как вы себя чувствуете? Голова не болит?

— Сердце болит, и боюсь, нет такого лекарства, которое способно успокоить эту боль. Почему так получается? Только встретишь милого и приятного человека, с которым не успеваешь, как следует, подружиться, как прилетает самолет и уносит его куда-то за облака.

Наталия продолжала улыбаться:

— Вижу, вам не очень нравятся самолеты.

— Ничего в них не вижу хорошего. Мало того, что они бросаются бомбами, они еще разлучают людей.

Наталия уже без улыбки смотрела на Александра:

— Саша, давайте уже оставим в покое современные достижения технического прогресса. Скажите, почему вы сразу не пришли ко мне, когда утром вернулись в лагерь? Я беспокоилась.

— Простите, Наташа, это больше не повторится… Ну, если у меня, когда-то потом появится возможность своевременно сообщать о себе, я непременно буду это делать. Если будем живы, я обязательно разыщу вас в Смоленске. Если подскажете, как вас там найти.

— Я оставлю на Главпочтамте письмо до востребования.

— Не забудьте указать: Александру Михайловичу Гаврину от..?

— Наталии Андреевны Голиковой.

Александр просиял:

— Здорово! Теперь я знаю ваше полное имя.

— Да. Наконец, познакомились. Однако надо собираться и вам, кажется, самое время снег чистить.

— Я приду помахать вам рукой, буду рад, если вы махнете мне в ответ.

Прошло уже два с лишним года с той прощальной ночи, но Александр хорошо помнил, как Наташа вместе с раненными бойцами подходила к самолету, по лесенке поднималась на борт, затем остановилась, махнула рукой и скрылась в дверном проеме. После этого были дни и месяцы партизанской жизни в лесах Белоруссии, было новое наступление Красной Армии и тот бой, в котором их отряд соединился с наступающими войсками. Была большая общая радость, которая неожиданно для Александра сменилась арестом и отправкой в спецлагерь. Он не сразу понял, как и почему это произошло, и только в лагере от дознавателя стало известно, что этим он обязан Виталию Петровичу Сорокину, человеку, с которым более двух лет они партизанили в российских и белорусских лесах. Вместе с Александром в спецлагерь попали еще несколько бойцов, которые выходили из окружения и вместе с Наталией прибились к отряду, в котором Сорокин был заместителем командира. Про Сорокина среди бойцов ходили разговоры, что в отряде он не случайный человек и к нему с настороженностью относились даже его номинальные командиры. Он редко участвовал в выполнении боевых задач, но все же единственный раз, был ранен, а когда произошло соединение с частями Красной Армии, за ним приехал Виллис и партизаны больше его не видели.

У Александра с первого дня не заладились отношения с товарищем Сорокиным, но после того, как Александр помог раненному Сорокину выбраться с поля боя, тот как будто перестал цепляться к Александру. Но, как видно, это было только до поры, до времени и тайная неприязнь проявилась в удобных обстоятельствах.

Хорошо, что Александр попал в спецлагерь вместе с бойцами отряда, с которыми прослужил более двух лет, в ходе перекрестных допросов никто из них не показал, что Александр был замечен в трусости или каких-либо неблаговидных поступках. Но главное, что пришел ответ на запрос, в котором подтверждалось, что рядовой Гаврин пропал без вести 10 апреля 1942 года, а показания партизан и главное рапорт товарища Сорокина свидетельствовали, что Гаврин был отбит у немцев уже 11 апреля того же года и при этом у него была зафиксирована контузия. Таким образом, произведенное дознание определило, что рядовой Гаврин не мог, попав в плен, пройти специальную подготовку и быть заслан в партизанский отряд с преступными намерениями. С Александра было снято подозрение, и он был направлен в часть, проходящую переформирование и готовящуюся к отправке на фронт.

Глава XVII. Конец войны, ожидание победителей. Трудное возвращение к творчеству. В Смоленск на поиски врача партизанского отряда

В конце августа 44 года Гриша вернулся из подмосковного колхоза, где с одноклассниками работал в поле, помогая собирать созревший к этому времени урожай.

Целый месяц Гриша и его товарищи прожили за городом, и это было нелегкое, но очень полезное приключение, потому что в городе было голодно, а в колхозе их кормили и по тем временам совсем неплохо.

Ребят поселили в сельской школе, они спали на полу, утром вставали рано, завтракали и отправлялись на работу, после обеда: короткий отдых и снова на работу, первое время вечером после ужина уже без сил валились спать. Работа на свежем воздухе должна была укрепить их растущие организмы и в сентябре они должны были прийти в школу окрепшими и посвежевшими.

Так и произошло. Уже через две недели у москвичей после целого дня работы в поле еще оставались силы. За эти две недели они успели познакомиться и подружиться с местными ребятами и теперь вечерами все вместе играли в футбол, потом бегали на речку купаться. Местные иногда приводили на реку лошадей, купали их и показывали, как лихо они с ними управляются. Активные юношеские забавы привлекали внимание сельчан, на футбольные баталии приходили посмотреть и взрослые и дети. На край поляны, где устраивались матчи, прикатили большое бревно, на него усаживались старики, крутили самокрутки, курили и комментировали происходящее на поле. Если местные ребята привычно отвечали на их реплики улыбкой или смехом, то на москвичей их замысловатые комментарии, обильно сдобренные неупотребительными в привычной для них школьной и домашней среде выражениями, производили почти гипнотическое действие. Некоторые словосочетания настолько отвлекали внимание игроков, что легкое замешательство от услышанного приводило к потере мяча и даже к пропущенным голам, и уже совсем вечером перед сном некоторые любознательные игроки пытались восстановить в памяти и даже записать адресованные им необычайные фольклорные конструкции, которые прозвучали во время футбольного матча.

В целом поездка в подмосковный колхоз подарила ребятам массу впечатлений, познакомила с бытом и нравами сельских жителей, они действительно посвежели и окрепли. До этой поездки, Гриша вряд ли сумел бы дотащить до дома рюкзак с капустой, морковью и свеклой, со всем тем богатством, которое он получил в награду за трудодни, отработанные в колхозе.

Гриша пришел под вечер, дома была только Анастасия Георгиевна, Анна была на студии, а Илья Григорьевич уже отправился на заработки в ресторан. Анастасия Георгиевна очень обрадовалась появлению Гриши, а когда он начал выгружать содержимое своего рюкзака даже заплакала.

— Гришенька, какой ты молодец, добытчик. Мы завтра обязательно утроим праздник, я сварю настоящий борщ, будем наслаждаться дарами подмосковных полей.

Гриша был доволен эффектом, который произвело содержимое рюкзака, но он постарался скрыть свою гордость за свой вклад в продовольственную поддержку семьи и скромно перевел разговор в другое русло:

— Баба Настя, расскажи лучше, как у вас дела, есть ли новости?

— Расскажем, все расскажем. Скоро мама придет, сядем ужинать и все тебе расскажем. Сейчас ты иди в ванну отмойся от дорожной пыли, а я загляну к Амалии Францевне, приболела она, уже неделю лежит.

Анастасия Георгиевна пошла к Амалии Францевне, но остановилась в дверях кухни и резко повернулась к Грише:

— Ой, прости мальчик мой, совсем вылетело из головы. Пока тебя не было, письмо пришло от Саши, нашелся он.

Она взяла Гришу за руку и повела в свою с Ильей Григорьевичем комнату.

— Вот оно письмо, — Анастасия Георгиевна достала из ящика письменного стола письмо и отдала его Грише, — правда, прости, пожалуйста, ты так ждал известий о нем, а я забыла.

Гриша взял письмо, присел на кровать и начал читать:

«Здравствуйте, мои родные Гриша, Анна Леонидовна, Арсений и Илья Григорьевич!

Верю и надеюсь, что вы все живы и здоровы и вновь собрались в своей московской квартире. Когда я отправился на фронт, вы были в разъездах, и я не смог с вами проститься.

Вы, наверное, потеряли меня, за всю войну ни одной весточки, но надеюсь, вы все же помнили обо мне. Так получилось, что у меня долгое время не было возможности связаться с вами, теперь я не стану упускать случая, чтобы написать вам хоть короткую записочку. Сейчас жду направления в часть, поэтому сообщить свой адрес не могу, но как узнаю, снова напишу и буду ждать вашего ответа. Главное для всех нас, что граница уже близко, война закончится и мы, очень надеюсь, скоро увидимся.

Безмерно скучаю и жду встречи.

Ваш Александр Гаврин».

Гриша несколько раз перечитал письмо, задумался и до ванны так и не добрался. Когда в комнату вернулась Анастасия Георгиевна, он попросил:

— Можно я это письмо оставлю у себя?

— Конечно, ведь Саша твой лучший друг.

Гриша еще раз, посмотрев на первые строки письма, обернулся к Анастасии Георгиевне:

— Баба Настя, а Саша не знает, что ты живешь с нами в Москве. Интересно: удивится, обрадуется?

— Саша умный и добрый мальчик, думаю, он одобрит наше решение быть всем вместе.

— Я тоже так думаю. — Гриша свернул письмо и положил в карман, — Ладно. Пойду, избавлюсь от дорожной пыли.

До позднего вечера Гриша рассказывал Анастасии Георгиевне и Анне о том, как он жил и работал в колхозе, пробовал учиться ездить верхом на лошади, сначала не очень получалось, местные девчонки над ним смеялись. Пару раз даже упал, но не сдался.

Совсем поздно вернулся Илья Григорьевич, но сил хватило только поздороваться, все устали, Анне утром на работу, поэтому разошлись спать.

На следующий день праздничное настроение вернулось, обедали борщом, и борщ удался, и Гриша продолжал делиться впечатлениями о поездке за город, и еще он все возвращался к новости о том, что Саша нашелся.

До Сашиного письма только письма Арсения приносили в дом радость, успокоение и надежду, что наступит время, когда близкие и родные люди вновь соберутся под одной крышей и, наконец, настанет мирная и счастливая жизнь. Все горевали и беспокоились от того, что от Саши, тоже очень близкого для семьи человека уже очень давно нет никаких известий, и более всех горевал, конечно, Гриша. Но, теперь, получив и уже выучив наизусть Сашино письмо, Гриша заряжал оптимизмом всех домашних. Он не утерпел и постучался в дверь к Амалии Францевне, она ответила на его приветствие и пожелание выздоровления кивком и грустной улыбкой, но когда Гриша прочитал письмо, и она увидела его светящееся радостью лицо, радость отразилась и у нее на лице. Только это, вероятно, была одна из последних радостей в ее жизни, через несколько дней она умерла.

Родных у Амалии Францевны в Москве не было, искать их в других городах и странах возможности не нашли, поэтому хлопоты о похоронах взял на себя Илья Григорьевич.

После похорон к Илье Григорьевичу подошел участковый милиционер, они были давно знакомы и всегда вежливо здоровались. Милиционер посоветовал Илье Григорьевичу похлопотать о комнате, оставшейся после смерти Амалии Францевны, иначе в нее поселят нового жильца. Илья Григорьевич прислушался к совету участкового милиционера, обзавелся письмом из Большого театра, в котором говорилось о том, что он верой и правдой много лет прослужил в этом театре и теперь категорически нуждается в улучшении жилищных условий.

С этим письмом он отправился в Райисполком. После нескольких совещаний, телефонных звонков от руководства театра и личных посещений Ильей Григорьевичем жилищной комиссии, наконец, решение было принято в его пользу. Дома приняли это, как память и наследство от Амалии Францевны, но решили пока ничего в своей жизни не менять, комнату закрыли до возвращения Арсения.

Осень, зима и весна прошли в тревожном ожидании сообщений от Арсения и Александра. Все очень устали от войны, уже было ясно, что ее конец близок, но горе от потери отцов, братьев и сыновей продолжало приходить в дома знакомых и незнакомых москвичей. Время ожидания от письма до письма, казалось, тянулось бесконечно, напряжение и беспокойство за близких, каждый день рискующих жизнью на фронте только возрастало, но вот наступил май.

Пришел тот день, когда объявили о капитуляции германских войск, необыкновенная радость выплеснулась на улицы города. Панарины вместе со всеми москвичами вышли на улицу. С раннего утра до глубокой ночи на улицах и площадях города продолжался праздник. Вечером был грандиозный салют. Казалось, счастье пришло, только бы любимые побыстрей возвращались домой.

Ждать пришлось долго, целых три недели, и вот, наконец, пришло письмо от Арсения. Прочитав его, Анна заплакала, все эти три недели ее не покидала тревога, письмо датировано восьмым мая, значит Арсений, узнав об окончании войны, сразу поспешил поделиться радостью и сообщить о том, что он в порядке. Значит, беспокоился и хотел порадовать близких. А почему письмо шло так долго? Так, наверное, бывает, когда у всех праздник.

На московские вокзалы уже приходили эшелоны с победителями. Гриша после уроков каждый день мотался то на Белорусский, то на Киевский вокзал, встречал поезда. Он очень хотел встретить Арсения и Сашу, ожидал, что Арсений прибудет на Белорусский вокзал, а Саша на Киевский. Он не мог оказаться сразу на двух вокзалах и боялся пропустить приезд кого-то из двух близких ему воинов-победителей. Илья Григорьевич посмеивался над Гришей, говорил: «Учебу забросил, пропах паровозным дымом. Что ты не угомонишься? Они ведь могут приехать на другой вокзал или добраться до Москвы иным способом». Но Гриша не оставлял надежды первым увидеть Сашу или Арсения, уже закончился учебный год и ничто не мешало Грише ежедневно встречать поезда. После ежедневных пеших походов, он с легкостью преодолевал расстояния от дома до Белорусского или Киевского вокзала и, несмотря на настойчивость его все же постигло легкое разочарование. В один из дней вернувшись с вокзала, он застал дома Арсения. Еще через неделю в их доме объявился и Саша.

Годы разлуки не прошли без следа, и у одного и другого появились привычки, которых раньше не было, оба стали курить, Александр стал задумчив, от него теперь редко можно было услышать шутку или свежий анекдот. Арсений тоже стал молчалив, после возвращения домой он часто просыпался среди ночи, выходил на кухню, курил, мог простоять у окна до самого утра.

Ночами приходили мысли, которые не получалось отогнать. Он вспоминал начало войны, вражеские авианалеты на Москву, ночные дежурства на крышах домов, потом ополчение и добровольный уход на фронт. Рядом в окопах были очень разные люди, но все были объединены одной простой, понятной и общей идеей: защитить свой дом, свою семью, сохранить жизнь родным, близким и по возможности свою. Конечно, откликались на призывы политруков и командиров, поднимавших в атаку словами: «За Родину! За Сталина!» Но эти ли слова на самом деле поднимали солдат из окопов навстречу смертельной опасности и были ли эти слова искренними, каждый это понимал по-своему. Арсению не раз приходилось слышать из уст тяжело раненных, находящихся в бреду совсем другие слова, и это были имена невест, жен и матерей.

Первый год был самым тяжелым, оказалось, воевать против такого врага и в такой войне почти нечем, против танков по большей части шла пехота и кавалерия, да и не очень-то умели воевать, опыт приобретали отступлением и большими потерями.

Мучали вопросы: как и почему это произошло? Страна почти тридцать лет либо воевала, либо готовилась к войне и оказалась не готова. Почему? Много лет учили гордиться достижениями, которые произошли благодаря мудрому руководству партии и вождя, правда партии и вождю мешало враждебное окружение, и еще очень досаждали внутренние враги.

Внутренние враги. Совсем незадолго до начала войны ими оказались многие командиры Красной Армии в прошлом герои Гражданской войны. Случайное совпадение? Может и совпадение, только почему многих, кого называли врагами и предателями обвиняли в шпионаже в пользу стран, которые очень скоро стали союзниками в войне против Германии, и воевать пришлось со страной, которая до самого начала войны считалась, если не союзником, то надежным партнером. Одним из важных достижений партии и вождя было то, что благодаря такому партнерству к стране были присоединены западные земли Украины и Белоруссии и страны Балтии, но оказалось ненадолго, началась война с недавним партнером и в начале этой войны остро ощущалась нехватка опытных армейских командиров. А вот предательство бывшего партнера оказалось столь неожиданным, что первые месяцы войны едва не привели к катастрофе и небывалые достижения в строительстве армии, промышленности и экономики страны, достижения, которые должны были показать врагу мощь и непобедимость нашей армии не помогли избежать огромных территориальных и людских потерь. Потребовались годы и огромные усилия, чтобы остановить и прогнать врага со своей земли.

Эти мысли и воспоминания не дают покоя, и это лежит тяжелым грузом на сердце, и крайне досадно слышать, как со всех трибун и из громкоговорителей не перестает звучать хвала мудрому руководству партии и твердости вождя, благодаря которым советскому народу удалось достичь Великой победы.

И снова под этим же руководством Великий народ победитель опять преодолевает голод и разруху. Голод и разруху еще большие, чем после прошлых германской и гражданской войн. В нищете вынуждены жить престарелые, вдовы и сироты, по городам в надежде на подаяние бродят покалеченные победители, и у всех у них почти нет надежды на помощь и сострадание.

Помощь и сострадание, понятия из далекого прошлого, преданные забвению. Многое, что почиталось в далеком прошлом, оказалось ненужным и даже вредным. Даже заповеди Господни в этой стране преданы забвению, пренебрежение этими заповедями стало нормой, что говорить о помощи и сострадании, если ложное свидетельство стало инструментом достижения не только личной выгоды, но и уже привычно используется для целей политической целесообразности.

Может оттого в начале войны так не хватало опытных армейских командиров, по той же причине не хватало квалифицированных руководителей на предприятиях. Вероятно, они думали и задавали вопросы и те, кто пытался найти на них ответы, в большинстве своем в скором времени валили лес, рубили уголь или даже мыли золото вдали от родных мест. Остальным пришлось привыкать к мысли, что добиваться истины и справедливости в этом мире все равно, что биться головой о стену.

Арсений понимал, что мучавшими его вопросами и размышлениями лучше не делиться даже с самыми близкими людьми. Он понимал, что и отец и Анна тоже по-своему оценивают окружающий мир, но говорить с ними об этом он сам себе отказывал, молчал и делился своими мыслями только со звездами, стоя у открытого кухонного окна.

Анна не могла не заметить, что Арсения мучают ночные беспокойства, она относила их к переживаемым военным воспоминаниям, окружала его заботой и вниманием, старалась отвлечь от мыслей о недавнем прошлом. Они как никогда раньше часто стали ходить по музеям выставкам и театрам. Очень скоро после возвращения с фронта Арсений вернулся к работе на студии, прошлые военные воспоминания стали постепенно вытесняться ежедневными рабочими заботами.

От документального послевоенного кино руководство студии, да и вышестоящее руководство ожидало оптимистического взгляда на победное завершение войны, следовало уделять большое внимание великой роли руководства страны и армии, преданности Родине и героизму Советского солдата. В документальных лентах было рекомендовано показывать разбитого и уничтоженного врага и ограниченно разрушения, которые принес этот враг на нашу землю, но касаться вопроса какой ценой досталась победа и особенно, какими жертвами она была добыта, считалось несвоевременным. Приходилось работать в рамках дозволенного. При этом ощущался усиливающийся контроль выполнения спущенной сверху директивы.

Арсений позволял себе обсуждать происходящее на студии только с Александром, который также делился с ним тем, как обстоят дела в московских театрах. Театры также чувствовали повышенное внимание руководства города к своей деятельности, оказалось, что в подавляющем большинстве московских театров в репертуаре ощущался перекос не в пользу современных советских авторов, и руководство культурой требовало незамедлительно приступить к исправлению сложившегося положения дел. Александру в разговорах с Арсением приходилось только разводить руками:

— В традиции нашего театра постановка классической русской пьесы, как можно отказаться от Островского, Чехова, Грибоедова, Толстого и заменить великие пьесы на то, что предлагают современные авторы?

Арсению, как старшему более опытному товарищу, пришлось ответить назидательным тоном:

— Я надеюсь, ты не обсуждаешь с такой же горячностью это в своем театре?

Александр уже с улыбкой:

— Нет, только с тобой. Меня это волнует, но есть и другие дела. Ты знаешь? Я попросил небольшой отпуск и это не связано с театром.

— Интересно. Ты же только поступил в труппу, как тебя отпустили?

Александр рассмеялся:

— Пришлось немного постоять на коленях. Объяснил, что необходимо повидать кое-кого из фронтовых товарищей.

— Очень интересно. Могу узнать подробности?

— Подробности по возвращении, если все получится. Если не получится, то и говорить не о чем.

— Ладно. Желаю успеха и надеюсь узнать, как уже понимаю, важные подробности.

Александр попрощался и следующим утром отправился в Смоленск. Он поехал туда с надеждой отыскать фронтового товарища, женщину — врача партизанского отряда, Наташу. С Наташей он был знаком совсем недолго, когда попал в лазарет после освобождения из плена, но, даже краткое знакомство, оставило глубокий след в его памяти, а заодно в душе и сердце. Всю дорогу он волновался и размышлял о том, удастся ли ему ее разыскать. Как она его встретит, помнит ли она его? Что он ей скажет? Он сидел у окна вагона, был занят своими мыслями и почти не обращал внимания на пробегающие мимо полуразрушенные деревни и незасеянные поля и только, когда услышал объявление, что поезд прибыл в Смоленск, очнулся и вернулся к действительности.

Спустившись на частично восстановленный перрон, ему пришлось обойти разрушенное здание вокзала. Перед Александром расположился город, который был освобожден уже почти два года назад, но мало что изменилось в его облике с того времени. Отступая, гитлеровцы попытались сравнять с землей этот город, прямо с вокзала открывался вид на частично или полностью разрушенные каменные дома, памятниками сгоревших деревянных домов стояли печные трубы, разрушения были такие, что жить было негде, и люди ютились в землянках и наскоро отстроенных деревянных бараках. Александр стал спрашивать Главпочтамт и ему подсказали, где его искать, оказалось это недалеко. Среди немногих сохранившихся домов над руинами города возвышалось здание Главпочтамта. Александр принял это как хороший знак. Он надеялся, что там его ждет письмо с адресом Наташи, она пообещала оставить его, когда они прощались.

Письма не было. Это могло означать, что письмо могло затеряться или Наташи нет в городе, или она забыла о своем обещании, но об этом не хотелось думать.

Александр помнил, что у Наташи в Смоленске оставались родители и, кажется, брат, поэтому она обязательно после освобождения города должна была появиться здесь, нельзя опускать руки, надо искать. Он стал обходить медицинские учреждения и очень быстро пожалел, что приехал в Смоленск в гражданском костюме. Его облик совсем не соответствовал легенде, по которой Наталия Андреевна Голикова спасла ему жизнь в партизанском отряде, и его рассказ скорее вызывал улыбку, а не сочувствие и желание помочь ему в поиске.

Вскоре поиски пришлось прекратить, наступил вечер, медицинские пункты закрывались, нужно было искать место для ночлега, и в этом тоже была проблема. В разрушенном городе не могло быть гостиниц, даже на вокзале нельзя было найти место, где незадачливый путешественник, в крайнем случае, мог найти приют.

Оказавшись на безлюдной ночной улице, Александр почти безнадежно спросил у проходящей мимо случайной старушки, где он мог бы переночевать, та, сочувственно посмотрев на него, посоветовала сходить к крепостной стене и там попроситься на ночлег.

Крепостная стена, которую не смог разрушить враг, стала жилищем для многих потерявших кров смолян. Там даже был создан пункт регистрации вселяющихся граждан.

За столом скучала средних лет полноватая женщина. Перед тем, как попросится на ночлег, Александр рассказал ей свою историю, он чувствовал, что так он сможет расположить к себе эту женщину, и у него появится больше шансов найти здесь приют. Женщина-администратор внимательно выслушала его рассказ, как показалось Александру, сочувственно вздохнула, чуть подумала и просила:

— Скажите, а как имя доктора, лечившего вас в партизанском отряде?

— Наталия Андреевна Голикова.

Женщина еще раз вздохнула, покачала головой, оценила взглядом Александра и сказала:

— Тогда, идите за мной.

Они шли по слабоосвещенному внутреннему пространству стены, служившему временным пристанищем потерявшим жилье горожанам. Это пространство было кое-как приспособлено под общежитие и люди, ютившиеся здесь, продолжали переносить неудобства и тяготы уже закончившейся войны. Вскоре Женщина остановилась перед дверью, из-под которой пробивался слабый свет, женщина-администратор позвала:

— Наташа, ты дома? К тебе можно?

Сердце Александра, как будто замерло, когда из-за двери послышался знакомый голос:

— Да-да, я здесь, заходите.

Женщина-администратор показала знаком Александру оставаться на месте, а сама шагнула за дверь. Александр вновь услышал знакомый голос Наташи.

— Добрый вечер, Антонина, что-то случилось? Нужна моя помощь?

— Нет-нет, сегодня пока все спокойно. Правда, есть одно обращение, но оно не медицинского свойства.

— Не пугайте. Оно имеет отношение ко мне?

— Появился еще один гражданин, похоже, приезжий, и тоже спрашивает тебя.

— И что же вы ему сказали? Он ушел?

В голосе Наташи послышалось волнение.

Женщина-администратор выдержала легкую паузу, потом ответила:

— Нет, не ушел. Стоит за дверью.

— Он никак не представился? Нет? — Наташа повысила голос, — Входите, неизвестный гражданин.

Александр шагнул через порог. Наташа, взглянув на него, опустилась на топчан, служивший ей кроватью.

— Саша ты? Живой. Слава богу, живой.

Александр остановился у двери. Он замер и не мог ничего сказать. Так он мог стоять долго-долго, просто смотреть на нее и радоваться, что нашел. Наконец, сбылось то, о чем он непрестанно думал все эти почти три года войны, с той поры, как пришлось расстаться.

Наташа поднялась, шагнула навстречу, остановилась близко-близко.

— Как хорошо, что ты приехал.

Они смотрели друг другу в глаза и улыбались.

Женщина-администратор почувствовала неловкость своего присутствия при встрече двух молодых людей, которых, как ей показалось, возможно, связывает общее романтическое прошлое. Она аккуратно стала перемещаться к двери:

— Ну, я, пожалуй, пойду. Не стану вам мешать.

Женщина-администратор скрылась за дверью, а Наташа поспешила объяснить ее несколько странное поведение:

— Не обижайся, что Антонина оставила тебя за дверью. Она беспокоится обо мне и старается защитить от недобрых людей.

— Немного странно было оставаться за дверью, но она посчитала, что так будет правильно. И что, здесь, правда, ей приходится тебя защищать?

— Почти нет. Была недавно одна история, потом я тебе расскажу, а сейчас ты расскажи, как ты жил все это время?

— Скажу честно. Скучал. Вспоминал. Очень хотел тебя увидеть, очень мешала война. Когда она закончилась, вернулся домой, даже попробовал вернуться к работе, но продержался недолго. Решил, что сначала надо попробовать разыскать тебя. Вот, очень рад, что получилось.

Саша присел на единственный стул, стоящий возле стола. Наташа снова опустилась на топчан, улыбалась и слушала.

— Приехал в Смоленск сегодня, уже во второй половине дня. Очень испугался, когда увидел, что город почти полностью разрушен, думал, как искать в разрушенном городе? Потом мне сказали, что Главпочтамт не сильно пострадал. Когда увидел, как он возвышается среди развалин, я почувствовал, что это хороший знак и воспрял духом, появилась надежда получить твое письмо. Помнишь? Ты собиралась его там оставить, но письма не оказалось, тогда я стал тебя искать по всем местам, связанным с медициной, но навалился вечер. Пришлось искать ночлег. Одна старушка посоветовала пойти сюда. Спасибо старушке.

Наташа вдруг вспомнила, что у нее гость и она хозяйка:

— Ты, наверное, голоден, устал? С дороги, целый день на ногах. Подожди, я сейчас.

Она выбежала и через несколько минут вернулась, в руках у нее был кипящий чайник и кусок пирога с капустой.

— Вот, теперь можем посидеть и спокойно поговорить.

Наташа поставила перед Сашей кружку с чаем, подвинула к нему тарелку с пирогом села напротив и опять приготовилась слушать. Александр взялся за кружку, он действительно был очень голоден, покосился на пирог:

— Ну, раз так? Стану есть этот замечательный пирог, а говорить придется тебе. Расскажи, — он огляделся, — как ты здесь живешь?

Наташа вздохнула и начала рассказывать:

— Из отряда нас самолетом доставили в Москву. Раненых отправили в госпиталь, я поехала с ними, там и осталась. Работала там до известия об освобождении Смоленска, отпросилась и приехала сюда. Увидела то, что увидел ты сегодня. Удалось найти соседку, она рассказала, что наш дом разбомбили в первые дни войны, это было ночью, родители спали…

Наташа замолчала и сидела, прикрыв глаза. Александр отставил кружку, взял ее за руку:

— Я своих родителей не помню. Не знаю, что страшней? Помнить любимых и ушедших или не помнить и не знать, какими они были.

Наташа не отняла руку и продолжила говорить:

— Соседка рассказала, что брата мобилизовали на другой день после Указа. Война уже закончилась, а о нем так ничего и не слышно. Вот так я вернулась. Родителей больше нет, о брате известий нет, и дома тоже нет. Живу теперь здесь. Работаю в госпитале.

— Эта женщина, Антонина, как-то сразу поняла, что я именно тебя разыскиваю. Неужели она так хорошо знает всех, кто здесь живет?

Наташа улыбнулась:

— Здесь живет много немолодых переживших войну людей, а я врач, иногда приходится работать скорой помощью, вот поэтому она меня знает, может быть, лучше других.

— Ты хотела мне рассказать о том, как ей пришлось тебя защищать от каких-то недобрых людей.

Наташа поморщилась:

— Не очень приятная история, но зато Антонина проявила себя настоящим бойцом.

— Если тебе неприятно, то не стоит и рассказывать.

— Нет, пожалуй расскажу, чтобы ты знал, какие женщины еще встречаются в русских селениях.

Александр покончил с пирогом и приготовился слушать. Наташа посмотрела на него серьезным взглядом и продолжила свой рассказ:

— Может быть, помнишь товарища Сорокина? — Александр кивнул, она кивнула в ответ, — примерно месяц назад он появился здесь и спросил меня также как и ты. Антонина его привела. Мы поговорили, повспоминали как жили в отряде в лесу, было поздно, я сказала ему, что мне утром на дежурство в госпиталь, он ушел. На другой день вечером снова пришел, принес торт. Я тогда удивилась, где он взял торт? Опять посидели, поговорили. На третий день опять пришел, показалось, не совсем трезвый, был чрезмерно любезен. Его поведение мне не понравилось, и я попросила его уйти, но он не уходил. Пришлось пошуметь, вышли соседи, прибежала Антонина. Сорокин стал требовать, чтобы все разошлись, достал удостоверение, но для Антонины порядок выше любого удостоверения, Сорокину пришлось уйти. Антонина решила так это не оставлять и утром пошла в Управление НКВД. Вернулась озабоченная, оказалось, что его удостоверение главнее всех других удостоверений во всем Управлении. Подумала и отправилась в Горком партии, там ее выслушали и пообещали поговорить с товарищем. Несколько дней мы с ней ждали, что он опять вернется или пришлет за нами, но обошлось. Не пришел. С той поры он пока больше не появлялся, может быть уехал.

Александр не смог усидеть на месте, зашагал вокруг стола и взволновано заговорил:

— Господи, как мы живем? Что за напасть такая? Сколько же этих Сорокиных на этом свете? Сколько еще они будут измываться над нами?

Немного остыв, он стал рассуждать уже более спокойным голосом, но все еще довольно эмоционально:

— Плетут свою паутину, поджидают жертву. Молодец Антонина, защитница.

Александр снова присел к столу, было заметно, что волнение его не проходит:

— Тогда в отряде никто не знал, что у Сорокина особые полномочия. Я узнал об этом много позже, а тогда в отряде он должен был сохранять секретность и выглядеть обыкновенным бойцом. Кажется, это не всегда удавалось. Когда я попал к тебе в лазарет, сразу заметил, что ты ему нравишься, и он ищет твоего внимания, правда, мне уже тогда показалось, что он пытается расчистить путь к твоему сердцу, используя служебное положение. Он не торопился, был уверен, что добьется своего, нужно немного подождать, и ты сдашься, потому что в замкнутом лесном пространстве люди остро нуждаются в тепле, поддержке. Не получилось, обстоятельства изменились, тебя унес самолет.

Наташа слушала Александра, и ей было приятно видеть, как его беспокоит эта недавняя история.

Александр, чуть помолчав, вновь заговорил:

— Ты уверена, что он больше не вернется? Теперь ему не нужно скрывать какое ведомство он представляет, на его стороне сила, а в кармане удостоверение, которое в нужный момент может даже очень пригодиться. Этим удостоверением он прокладывает себе дорогу к власти над людьми и к радостям жизни. Ты знаешь? Я ведь по его милости, попал в спецлагерь НКВД, как боец, побывавший в плену. Слава богу, недолго разбирались и меня вернули в часть, а так бы пришлось лес валить. Думаю, от него можно ожидать очередной пакости, за Антонину я очень опасаюсь, а о тебе давай поговорим завтра. Устала? Завтра в госпиталь? Надо отдохнуть, а я пойду, попрошу Антонину пристроить меня на ночлег.

Наташа встала и загородила ему дорогу к выходу.

— Нет, останься. Я теперь тебя никуда не отпущу.

Александр проснулся рано. Неудобно было спать сидя на стуле, приклонив голову к столу. Сквозь щели в перегородке пробивался слабый свет, он посмотрел на Наташу, во сне ее лицо было необыкновенно красиво, он улыбнулся и тихонько шепнул:

— Моя Ташка.

Она удобно устроилась на узком топчане, блаженно поеживаясь во сне, такого небольшого пространства едва хватало на одного человека. Александр улыбнулся, ведь они долго не замечали этого, и только глубокой ночью, когда почувствовал, что Наташа заснула, Александр тихонько выбрался из-под одеяла и перебрался к столу. Он долго сидел, смотрел на нее и думал о долгожданном и, наконец, пришедшем счастье и только под утро ему удалось заснуть.

Наташа проснулась, когда за перегородкой зашуршали соседи, посмотрела на Александра и, улыбнувшись, сказала:

— Очень хочу есть.

Александр подсел к ней, наклонился, поцеловал.

— Вполне разделяю твое желание, но еще больше хочется прилечь. Устал, очень неудобно спать сидя. Мне кажется, меня стоит пожалеть.

Наташа потрепала его по кудрявой голове.

— Думаю, тебя надо будет пожалеть, но не сейчас. В восемь пятиминутка, потом обход, поэтому срочно следует удовлетворить первое высказанное мной желание, к остальным вернемся позже. Присядь, пожалуйста, к столу и отвернись, буду одеваться.

Через десять минут они уже были на улице, и Наташа повела Александра в сторону госпиталя, где работала. Рядом с госпиталем в недавно восстановленном здании расположилась столовая для сотрудников городских учреждений. Наташа получила свой завтрак и разделила его с Александром, он не стал возражать, но пообещал, что ответит ей тем же, как только представится случай. За завтраком Наташа вспомнила, что ничего не знает о гражданской жизни Александра.

— Мы с тобой знакомы уже три года, а я о тебе ничего не знаю. Раньше я тебя видела в военной форме, она вопросов не вызывала, теперь в этом костюме тебя можно принять за человека из другого мира.

— Да, знакомы мы уже три года, но общались, кажется, недели две, из них неделю я был не совсем живой.

— Ты хочешь сказать, что вчера вечером я повела себя легкомысленно, повисла на шее у малознакомого человека?

— Нет, ты была мила и доброжелательна и позволила реализовать мои самые смелые мечты.

— То-то же. Что ты можешь сказать в оправдание своего неподобающего для провинции внешнего вида?

— Действительно, когда я занимался поиском, и мне приходилось вспоминать о нашем общем партизанском прошлом, некоторые бдительные смолянки, окидывая меня взглядом, относились к моим откровениям с подозрением. Теперь я вижу, что ты одна из них, но чем дольше я нахожусь в этом городе, тем больше мне нравится одна местная жительница. У меня даже возникло горячее желание немедленно жениться на ней.

— Подозрительные смолянки так легко не отдают свою руку малознакомым приезжим, — Наташа посмотрела на часы, висевшие на стене, — у тебя не более пяти минут, чтобы рассказать о себе все, что успеешь придумать.

Александр скромно опустил голову и начал говорить:

— Пяти минут вполне достаточно, чтобы кратко рассказать о моей небогатой событиями жизни. Постараюсь нарисовать свой автопортрет несколькими не очень яркими мазками. Родился я в не очень удобное для подобного события время, еще не закончилась германская война, но уже случилась февральская революция. Родители мои были творческими людьми, отец, говорят, был склонен к авантюризму, его увлекали новые необычные события и он был подвержен влиянию ветров перемен, матушка его боготворила и во всем следовала за ним. Кончилось для них все это печально, их поглотила пучина бурно происходивших тогда событий, я остался на попечении бабушки, которая продержалась только до окончания Гражданской войны, после ее кончины меня отправили в сиротский приют. Это было сложное шальное время, но за мной присматривал друг моего отца, он навещал меня, рассказывал о родителях, которых я, конечно, не помнил. Когда я подрос, он время от времени приводил меня в свой дом, я познакомился и подружился с его сыном, он был много меня старше и был для меня примером. Я неплохо учился, много читал, когда пришло время выбирать профессию, сказалась наследственность, и я поступил в Щепкинское училище. После училища стал служить в Малом театре. Так что мой внешний вид не противоречит моей профессии и месту жительства.

— Так ты артист? — Наташа окинула его критическим взглядом, — А я-то думала, как тебе удалось так быстро обаять Антонину — наше живое воплощение крепостной стены.

— Она просто почувствовала, как мне необходимо тебя найти.

— Да, с тобой нужно держать ухо востро. Ладно, пора бежать. Увидимся здесь же в два часа, у нас будет обед.

Наташа чмокнула его в щеку и убежала. Александр еще немного посидел и отправился бродить по городу. С его лица не сходила улыбка, и он не знал, что с этим делать. Его душевное состояние и настроение вступали в противоречие с тем, что его окружало, а это — разрушенный город, пожилые бедно одетые прохожие и дети, играющие в пыли неубранных улиц. Осматриваясь по сторонам, он постепенно вернулся к реальности и первое о чем подумал, это то, что кроме предложения Наташи поделиться с ним завтраком и обедом в столовой, неплохо было бы позаботиться еще о какой-нибудь еде. Он поругал себя за то, что поступил безрассудно, приехав в Смоленск без хоть какого-то запаса провианта. В разрушенном городе не было коммерческой торговли, город жил в условиях жесткой карточной системы и купить что-то из продуктов питания представлялось проблематичным. Все же он набрел на нечто подобное блошиному рынку, там можно было обменять что-то из вещей на продукты питания, но брали и деньгами. Торговаться Александру было непросто, его внешний вид автоматически поднимал цену на интересующий товар. В конце концов, удалось выторговать за безумные деньги дюжину пирожков и десяток яиц. С гордо поднятой головой и добычей Александр отправился на встречу с Наташей.

Без четверти два он уже стоял у входа в столовую, Наташа пришла минуту в минуту, увидев его с кульками в руках, она весело рассмеялась:

— Неужели это плата от местных почитательниц классической драматургии? Ты читал им монолог Гамлета или что-нибудь из Островского?

— Извини, не догадался. Можно было попробовать, но мне показалось, что деньгами берут лучше.

— Да, время такое, не до искусства, — она посмотрела, что у него в кульках, — ты молодец, у нас будет шикарный ужин. Пойдем обедать, потом я свободна, можем погулять или ты уже нагулялся?

— Честно сказать, да. Мне бы часок поспать.

Наташа, также как и утром разделила свой обед на две неравные части, большую отдала Александру. Он покачал головой и со вздохом сказал:

— Спасибо, конечно, но мы так долго не протянем, надо что-то решать, как жить дальше.

— Давай-ка хоть денек поживем, чтобы ничего не решать, а дальше, посмотрим.

— Хорошо, можем попробовать, но учти, когда я голодный у меня портится характер.

После обеда они вернулись в Наташину каморку, Александр, оглядев это скромное помещение с узким топчаном, письменным столом и стоящим рядом с ним стулом, как будто бы вдруг вспомнил:

— Так неудобно было спать и, кажется, кто-то обещал меня пожалеть?

Наташа склонила голову ему на плечо и тихо произнесла:

— Обещала.

Александр проспал почти до самого вечера. Проснулся, когда стали слышны голоса возвращающихся с работы жильцов общежития. Наташи в каморке не было. Он чувствовал себя хорошо, но очень хотелось есть. Наташи в каморке не было, Александр сел к столу и задумался. Все-таки он решил не откладывать важный разговор на потом, ему все было ясно и если у Наташи оставались сомнения об их совместном будущем, то он готов был постараться их развеять.

Через несколько минут Наташа вернулась со сковородкой и шипящей на ней яичницей, поставила на стол тарелку с пирогами и бутылку портвейна, смущенно улыбнувшись, оправдалась:

— Другого вина добыть не удалось.

Александр блаженно улыбался:

— Ты необыкновенное, божественное создание, твой голос погружает сознание в романтическую сказку, твои глаза озаряют все вокруг от них невозможно оторваться, а из твоих рук простая вода будет казаться волшебным самым изысканным напитком.

Она обернулась, на лице ее была ироническая улыбка:

— Это из какой пьесы цитата?

Александр хмыкнул:

— Это мое. Я абсолютно искренен, а ты теперь всегда будешь шутить над моей профессией, и подозревать в лицедействе?

— Ну, почему всегда? Так немного пошучу, и может быть, перестану. Если увижу тебя на сцене и поверю в твой талант?

Александр удивленно поднял брови:

— В твоих словах сомнение и неопределенность, боишься разочароваться во мне, как в актере? Могу прямо здесь, и сейчас прочитать что-нибудь из какой-нибудь пьесы, — он улыбнулся, — какой-нибудь трагический монолог.

— Ой, нет. Только не здесь и не сейчас. Здесь хорошая слышимость, боюсь, соседи снова прибегут меня спасать.

— Ладно, давай оставим в покое театр и наше с тобой доброе отношение к нему, хотя я бы не возражал на протяжении своей, надеюсь долгой жизни выслушивать твои шутки и насмешки надо мной и моей профессией, но сейчас мне надо собраться и поговорить с тобой серьезно.

Наташа, будто не замечая слов Александра, не спеша раскладывала яичницу по тарелкам. Александр, после короткой паузы, продолжил говорить:

— Я приехал сюда с надеждой тебя увидеть, это стало реальностью, теперь мои желания сильно возросли и я очень хочу на тебе незамедлительно жениться, — он улыбнулся и шепотом произнес, чтобы не услышали соседи, — как честный и порядочный человек, я просто обязан это сделать.

Наташа поставила перед Александром тарелку и села напротив:

— А ты не забыл спросить, согласна ли я стать твоей женой?

— Прости, забыл.

— Хорошо, я немного подумаю, а сейчас я хочу есть, яичница остывает.

— Нет, извини, — Александр отложил вилку, и глядя в глаза Наташе, очень серьезно произнес:

— Нескончаемые годы разлуки я мечтал о нашей встрече, надеялся, что ты обо мне не забыла, даже думал о том, как мне повезло, что получил контузию, это позволило нам познакомиться. Теперь в своих мечтах я продвинулся дальше, появилась надежда, что больше нам не придется разлучаться, и дальнейшую жизнь мы всегда будем вместе. Я прошу тебя и очень надеюсь, что ты не откажешься стать моей женой.

Наташа улыбалась, в ее глазах уже не было заметно иронии:

— В принципе, я ей фактически уже стала.

— Значит, согласна?

— Да. Согласна.

Александр зажмурился, потом потянулся к ней и стал целовать ее руки. Наташа тоже поцеловала его в темечко и потрепала по кудрявой голове:

— Еще немного и твоя голова окажется в тарелке. Это погубит наш ужин и мы останемся голодными.

Александр дотянулся и поцеловал Наташу в щеку:

— Бог бы с ним, с ужином, но жаль твоих стараний и, правда, есть очень хочется.

После того, как удалось утолить голод, Александр вернулся к разговору о том, что им необходимо решить, как жить дальше.

— Ты не хотела говорить сегодня о будущем, но меня отпустили из театра всего на три дня. Может, все-таки поговорим?

— Давай поговорим.

Александр взял Наташу за руку и заговорил:

— Я понимаю, что вся твоя жизнь связана со Смоленском, но, если мы хотим быть вместе, то единственное рациональное решение для нас двоих — это переезд в Москву. Ты врач с хорошей практикой в сложных даже боевых условиях и нам не трудно будет найти в Москве для тебя достойное место. Я же актер, здесь, как я понимаю, мне сейчас работы не найти, а там коллектив, в котором я проработал не один год, правда, ролей я пока не получил, но впереди новый сезон, меня включили в штат и даст бог я вернусь на сцену. Так что, предлагаю нам с тобой поехать в Москву.

— Все что с нами произошло так внезапно и неожиданно. Конечно, я вспоминала наше короткое знакомство, но не думала, что ты обо мне помнишь и станешь меня разыскивать. Когда ты здесь появился, произошла стремительная перемена. Еще вчера я была одинока, были только воспоминания и потери. Приехав сюда, я оказалась на пепелище, я так и не знаю, где похоронены мои родители, ничего не знаю о брате. Весь последний год мою жизнь заполняла только работа в госпитале, и не было надежды, что что-то в ней может измениться к лучшему, но ты появился, и мне показалось, что дождь кончился, облака рассеялись, но надолго ли? Хотелось немного погреться на солнышке, подумалось, вдруг ты уедешь, и снова пойдет дождь. Поэтому я и просила ничего не решать и побыть немного в этом приятном настоящем.

Александр не отпускал руку Наташи и, не отрываясь, смотрел ей в глаза.

— Твои родители покоятся здесь, в этой земле, но главное, что они живы в твоей памяти. Мы сможем приезжать сюда поклониться им и городу, который они любили и не покинули в самое страшное время, а нам надо думать о будущем. Я приехал сюда в надежде найти тебя и выстроить с тобой отношения, теперь я очень хочу продолжить это строительство.

— Конечно, мы поедем в Москву, только мне надо решить с госпиталем. Боюсь, меня так сразу не отпустят.

— У тебя есть железный аргумент, ты выходишь замуж.

— Попробую отпроситься, но это будет только завтра, а сейчас пойду договариваться о том, где ты будешь ночевать.

— Ты уже меня прогоняешь?

— Если ты привыкнешь спать сидя за столом, то станешь плохо выглядеть. Не боишься разонравиться почитательницам твоего таланта?

— Страшнее этого я и представить себе не могу.

Утром Александр постучался в Наташину каморку. Наташа была уже готова, и они отправились по направлению к госпиталю. Наташа пообещала написать заявление и поговорить с главврачом об увольнении в связи с замужеством и переездом в другой город. Проводив ее до госпиталя, Александр отправился на станцию, узнать, как с поездами на Москву.

Они встретились, как и вчера, в два пополудни возле столовой. Наташа рассказала, что главврач подписал ее заявление и передал его начальнику госпиталя. Ей пришлось пообещать, что она задержится в Смоленске на несколько дней, пока решат вопрос о ее замене. После обеда Наташа была свободна, и они провели этот день вместе, а вечером Наташа проводила Александра на станцию, договорились, что она даст телеграмму, и он встретит ее в Москве.

Приехала в Москву Наташа только через три месяца, Александр еще четырежды ездил ее навестить, а она никак не могла оставить госпиталь и своих пациентов. Наконец, нашлась ей замена, Наташа приехала и немедленно окунулась в счастье, о котором она не могла позволить себе думать на протяжении четырех военных лет.

Здесь ее встретил, окружил заботой и вниманием красивый, уверенный в себе и, главное, любимый мужчина. Он посвящал ей всего себя, они обошли все парки, скверы, музеи и театры, и все ее памятные места. Он помог ей разыскать нескольких однокурсников по мединституту, ее очень хорошо встретили и приняли его друзья, которых он считал своими самыми родными людьми. Все складывалось легко и красиво, но в какой-то момент Наташа почувствовала, а потом и увидела беспокойство в глазах Александра, ему пришлось признаться, что в театре над ним сгустились тучи, в последнее время он довольно легкомысленно относился к своей работе и получил строгое предупреждение. Чтобы не потерять место в театре ему придется больше времени уделять работе, а им надо вернуться к обычной, но все же, не совсем лишенной праздника жизни.

Впервые после приезда Наташи в Москву они задумались о дальнейшем устройстве своей жизни. Александр повел ее в ЗАГС и через некоторое время сыграли свадьбу. Ради этого события, Илья Григорьевич, уже окончательно прекративший свою артистическую деятельность, пригласил музыкантов, с которыми работал в московских ресторанах совсем недавно. Свадьбу играли на Чистых прудах, Илью Григорьевича в этом ресторане помнили, оркестр постарался, персонал постарался, были гости из театра, случилось даже небольшое представление, что-то вроде капустника. Наташа и плакала и смеялась, то счастье, которое ее окружало, было так нереально и так красиво. Казалось, что все это не может продолжаться долго, все, что с ней происходило после переезда в Москву, было похоже на сон, ей было страшно проснуться и вновь оказаться в каморке крепостной стены города Смоленска. Но она каждый вечер укладывалась спать, и каждое утро просыпалась в небольшой комнатке коммунальной квартиры на улице Чернышевского, и рядом с ней каждую ночь спал безмятежным приятным сном и утром радостно просыпался ее Саша, и не было больше той крепостной каморки, долгих холодных и часто бессонных грустных ночей. Она признавалась в своих страхах Александру, он прижимал ее к себе и обещал, что никому и никогда не позволит нарушить их приятный счастливый и радостный сон.

У Александра постепенно наладилось в театре, Наташа тоже вскоре устроилась на работу. Этому поспособствовал Илья Григорьевич. Он часто повторял, что благодарен Александру за то, что на склоне лет в его жизни появились три дорогие ему женщины — Анастасия Георгиевна, Анна и Наташа. Он утверждал, что именно Александр виновен в том, что все эти женщины появились в его доме, благодаря ему: Арсений познакомился с Анной, он со своей Настей и им пришлось перебраться из Саранска в Москву. А потом Александр привез из Смоленска красавицу и замечательного доктора Наташу. Москва стала еще красивей и привлекательней, а поскольку Илья Григорьевич, благодаря трудам Александра, стал много счастливее, он счел себя обязанным позаботиться о профессиональном будущем его супруги. У Ильи Григорьевича в Москве было очень много добрых знакомых, поэтому всего нескольких телефонных звонков стало достаточно, чтобы Наташу приняли и вскоре утвердили на работе в известной московской клинике.

Глава XVIII. Гостья из Саранска — будущий доктор

Если в Москве профессиональное будущее одного медицинского работника можно считать уже определилось, то в Саранске предметом больших волнений всех Черняйкиных, было будущее Ларисы, потому что ее будущее, как медицинского работника, только начинало выстраиваться. Она, также как и мать, мечтала стать врачом. Варвара горячо поддерживала Ларису в ее желании и вот уже почти сорок минут прогуливалась по улице возле Фельдшерско-Акушерской школы. Она ждала, когда в дверях школы появится Лариса. Сегодня ее дочь должна получить свой первый документ о медицинском образовании. В этом документе должно быть указано, что она получила квалификацию медицинской сестры.

Варвара с дочерью уже не раз обсуждали, что делать дальше. Остаться медицинской сестрой или выбрать более сложный и ответственный путь? Есть выбор: или положиться на распределение в неизвестное ей пока лечебное учреждение Мордовии, но не факт, что это учреждение будет находиться в Саранске или она может продолжить образование и стать врачом, но для этого все равно придется уехать из Саранска.

В семье на этот счет были сомнения, Варвара и Сеня полностью на стороне Ларисы, которая хотела поехать учиться, они втроем часто в последнее время вечерами обсуждали в какой институт и в какой город ей стоит поехать. Евдокия Петровна, слыша эти разговоры, сначала тихо грустила, она не возражала против желания Ларисы, но очень не хотелось расставаться с любимой внучкой, и все же решилась, взяла лист бумаги и написала письмо подруге в Москву.

«Здравствуй, дорогая моя Настя!

Уже три года, как мы не виделись, но то была война. Теперь уж год, как война кончилась, время хоть и трудное, но мы живы и, слава богу. Очень хочется с тобой повидаться. Может, вы с Ильей Григорьевичем соберетесь и приедете, хоть ненадолго? Может и Гриша с вами приедет? Сенечка и Лариса будут очень рады. Внуки стали совсем большими. Лариса оканчивает фельдшерскую школу, хочет учиться дальше, но в Саранске медицинского института нет, они с Варей решают, куда ей поехать. Мне жаль ее отпускать, но, понимаю, что держать девочку всегда возле себя не получится. Вот оттого у меня все время и сердце и голова болит. Хочу тебя попросить, если Лариса решит поехать в Москву, присмотришь тогда за ней? А я, буду за вас молиться.

Напиши, сможешь ли сама приехать? А если Лариса решит поехать в Москву, прошу, помоги.

Любящая тебя, твоя Авдоша.»

Евдокия Петровна не стала никому показывать это письмо, и только когда получила ответ, рассказала об этом всем домашним за ужином.

— Вот вы все думаете, решаете: куда поехать? Где учиться? А я, вам прямо скажу: в Москву надо ехать, поступать и учиться там. Я с Настей посоветовалась, она вам привет прислала и сказала: «Нечего, мол, думать. Пусть в Москву приезжает и учится, а мы за ней приглядим».

Лариса не усидела на месте, подбежала, обняла Евдокию Петровну:

— Спасибо, бабушка, мы с мамой думали об этом, хотели, но все не решались попросить Анну Леонидовну, а ты сама, без нас, все решила.

— Ладно, оставь эти свои причитания. Получше готовься и поступай.

Варвара вспомнила об этом разговоре, случившемся три дня назад, но тут, как раз Лариса появилась на крыльце школы, оказалось, что ее появления ждала не только она. Варвара была на другой стороне улицы и не успела даже шага сделать в сторону дочери, как увидела, что перед Ларисой вырос высокий молодой человек с букетом цветов. Варвара замерла и отступила за афишную тумбу, оказавшуюся, как нельзя, кстати, совсем рядом. «Придется поздравления отложить до вечера», подумала она. Ей хотелось получше разглядеть молодого человека, но она решила не смущать молодых людей, повернулась и заспешила домой.

По дороге вспомнила, как когда-то сама собиралась в Казань, поступать на медицинский факультет, но встретила Василия и та встреча изменила ее судьбу. Зато у нее теперь муж и двое детей, а старшая дочь, так же, как и она, когда-то, мечтает стать врачом. «Интересно, а как звать этого молодого человека, который подошел к Ларисе? Не Василием ли, случайно?» Она улыбнулась и прибавила шагу.

Уже через месяц Ларису провожали в Москву. На вокзал пришли всей семьей и тут, Варвара опять заметила высокого молодого человека с похожим букетом цветов, он стоял поодаль от их компании и не решался подойти. Варвара тронула Ларису за плечо и шепнула:

— Позови его к нам. Пора уже и познакомиться.

Лариса махнула рукой и молодой человек нерешительно, но все же приблизился. Лариса взяла у него букет и повернула его лицом к родителям.

— Это Дмитрий, мы друзья.

Дмитрий поклонился и встретился взглядом с Василием, который пришел на вокзал в милицейской форме, ему, как начальнику райотдела милиции прямо с вокзала нужно было успеть на совещание в Горотдел. Василий протянул Дмитрию руку:

— Приходи к нам вечерком, познакомимся, — он показал на проводницу, которая попросила пассажиров занять места в вагоне, — а сейчас пора прощаться с Ларисой.

Прозвучал станционный колокол, все забыли про Дмитрия, стали обнимать и целовать Ларису, а Дмитрий не растерялся, раньше Василия ухватил чемодан и первым шагнул в вагон. Василий встретился взглядом с Варварой и тихонько проговорил:

— Молодец парень.

Варвара готова была заплакать:

— Может мне стоило поехать с ней?

— Там Анна и Анастасия Георгиевна, почти родные нам люди, помогут. Если поступит? Будет приезжать на каникулы, да и мы будем ее навещать.

Они провожали взглядом уходящий поезд, понимая, что их девочка отправилась в самостоятельную жизнь.

Этой ночью Лариса спала очень плохо, сначала вспоминала прощание на вокзале, грустные лица мамы и бабушки, злилась на Дмитрия, ведь просила не приходить на вокзал, вчера попрощались, даже разрешила себя поцеловать, а он все равно пришел. Букет принес, красивый. Думала, отец его увидит, будет злиться, а он ничего, даже руку ему пожал. От этих воспоминаний на лице Ларисы появилась улыбка и под мерный стук колес она задремала.

Спала совсем недолго, на какой-то остановке в возникшей тишине вдруг раздался резкий гудок паровоза проходящего поезда, Лариса вздрогнула и открыла глаза, другие пассажиры купе тоже зашевелились, но скоро вновь послышалось посапывание и похрапывание, а Ларисе уснуть уже не удалось.

Пришло ожидание новых впечатлений, знакомства с Москвой. В свои почти девятнадцать лет Лариса никогда не выезжала за пределы Саранска. Родители были привязаны к городу своей работой. Мама — медсестра в больнице, потом в госпитале, теперь старшая медсестра. Папа — участковый милиционер, потом война, он много раз просился на фронт, но не отпускали, требовалось поддерживать порядок в городе, получил повышение, теперь начальник райотдела милиции. До войны отпуски были, но часто не совпадали, да и не до поездок было, в войну про них и вовсе забыли. Так что это первое настоящее и самостоятельное путешествие.

Лариса поднялась, когда весь вагон еще спал, вышла в коридор и встала у окна. Она вглядывалась в проплывающие мимо леса, поля и деревни, и думала о том, как много интересного ей предстоит впереди. Наконец, вагон зашевелился, мимо стали проходить пассажиры, выстроилась очередь с полотенцами через плечо и зубными щетками в руках. Лариса стала им помехой и вернулась в свое купе, проводница принесла чай, Москва приближалась.

На перроне Казанского вокзала Ларису встречали Анастасия Георгиевна и Гриша. Гриша забрал у Ларисы чемодан, а Анастасия Георгиевна обняла ее и расцеловала.

— Какая ты стала высокая, красивая и букет какой, прелесть! Молодой человек провожал?

— Провожал. Дурак!

— Почему дурак? Может, ты ему нравишься, и он хотел, чтобы ты его запомнила. Подарил такой красивый букет. Правда, Гриша?

Гриша взглянул на букет:

— Такие букеты просто так не дарят.

Пассажиры и встречающие с тюками и чемоданами стремились к выходу в город, а Анастасия Георгиевна не выпускала из рук Ларису, они стояли посреди перрона и мешали проходу граждан. Гриша встал перед ними, чтобы загородить их от спешащих к выходу людей, на него натыкались, толкали его своими тюками и чемоданами. Наконец, Анастасия Георгиевна услышала неприятные слова, которые раздавались в адрес Гриши. Она выпустила из рук Ларису, строго посмотрела на человека, который толкал Гришу своим чемоданом, и с достоинством произнесла, обращаясь к Грише и Ларисе:

— Ладно. Пойдемте уже, и не обращайте на это внимания.

Вышли на площадь, на стоянке такси уже образовалась большая очередь, Анастасия Георгиевна махнула рукой:

— Не будем ждать, спустимся в метро.

Для Ларисы это было первое яркое приключение в Москве, она спустилась в подземелье по движущейся лестнице, крепко держась за такие же движущиеся перила, потом оказалась в огромном зале пол и колонны которого были выполнены в мраморе и граните. Вдоль стен, отделанных красивой керамической плиткой проходили настоящие железнодорожные пути, а над ними вдоль всего зала были устроены длинные балконы, по которым спешили пассажиры. Вдруг послышался нарастающий шум и из туннеля на большой скорости выехал поезд, он стал тормозить и остановился, открылись двери и Гриша потянул Ларису за руку в вагон. В вагоне они опустились на удобный мягкий диван, двери автоматически закрылись и поезд тронулся. Анастасия Георгиевна стала спрашивать Ларису о том, как поживает ее семья в Саранске, но Лариса не очень внимательно ее слушала, было шумно, и она следила за мельканием в окне лампочек, освещающих туннель. Анастасия Георгиевна, заметив, как Лариса увлечена новым для себя впечатлением, оставила попытки поговорить с ней, тем более, что уже на второй остановке им следовало выходить.

Они вышли на Кировской и решили пешком пройтись по Чистопрудному бульвару. Анастасия Георгиевна поинтересовалась у Ларисы:

— Ты в первый раз в метро? Как, тебе понравилось?

— Сначала было немного страшно. Надо привыкнуть, а так, там очень красиво.

— У тебя впереди еще много открытий, Москва большой и очень разный город. Гриша тебе поможет с ним познакомиться.

Гриша вступил в разговор:

— Да, думаю, и сегодня же начнем.

Лариса попыталась возразить:

— Вообще-то я приехала поступать в институт.

Анастасия Георгиевна улыбнулась:

— Да, мы знаем о твоих планах. Я хочу тебя сегодня вечером познакомить с женой Саши Гаврина, ты его, может быть, помнишь. Он до войны приезжал в Саранск с театром, они тогда очень подружились с Гришей. Так вот, его жена врач, училась в Москве, она тебе может посоветовать, подсказать, как действовать, к чему быть готовой.

Дома их встретил Илья Григорьевич.

— Милая девушка, здравствуйте! Боже милостивый! Неужели это Лариса? Как изменилась, похорошела. Да, медицина становится все привлекательней. Может, стоит подумать? Может, попробовать в театральный?

Ларису смутила такая встреча Ильи Григорьевича, она сразу не нашлась, что ответить, но за нее вступилась Анастасия Георгиевна:

— Тебе Илюша, всех бы отправить в театральный. Будто другой дороги нет.

Илья Григорьевич поднял руки:

— Извини Лариса, не удержался. Медицина, так медицина, хотя в нашем доме о медицине не с кем поговорить. О кино и театре, пожалуйста, так что тебе придется услышать много чего о том, как делается кино и чем живет современный театр.

Его снова поправила Анастасия Георгиевна:

— Не все так однозначно в этом доме. Я уже пообещала познакомить Ларису с Наташей, так что тебе Илюша будет интересно узнать и о новостях медицины, и что думают о театре медицинские работники.

Ларису поселили в Гришиной комнате, доставшейся в наследство от Амалии Францевны, а Гриша переселился к родителям. Ларису это обстоятельство очень смутило, и она подумала, что ее появление очень стеснило Гришу и ей стоит подумать о переезде в студенческое общежитие, но это потом, а сегодня можно провести целый день с очень близкими людьми, с которыми не виделась целых три года.

— А теперь я тебя накормлю завтраком, — Анастасия Георгиевна позвала Ларису на кухню, поставила на плиту чайник и посадила ее за стол, где все уже было приготовлено к завтраку, — и потом, если хочешь, можешь прилечь отдохнуть. Устала с дороги?

— Совсем не устала. Ой, забыла, я же привезла вам письмо и пирожки от бабушки. Гриша, помнишь? Наши любимые с яблоками, а для взрослых, — Лариса посмотрела на Анастасию Георгиевну, — с капустой.

Она убежала и быстро вернулась с кульком в одной и письмом в другой руке.

Анастасия Георгиевна взяла письмо и пироги.

— Милая Авдоша, искусница, пироги, как пахнут. Пойду письмо читать, а ты Гриша поухаживай за Ларисой.

Гриша присел рядом с Ларисой:

— Я пирожок попробую? — он взял пирожок, — вкусно. Если ты не устала, тогда пойдем, погуляем по Москве? У тебя есть пожелания, что хочешь посмотреть?

— Мне все интересно. Покажи сначала, что сам любишь.

Гриша улыбнулся:

— Сам больше всего люблю улицу Чернышевского, родители называют ее по-старому Покровкой, переулки и Чистые пруды. По прудам мы уже прошли. Ну, ничего, пройдем еще раз. Есть еще одно место, но оно как раз по пути.

Пошли пешком. Дошли до улицы Кирова, по ней до площади Дзержинского, потом до площади Свердлова. Гриша остановился возле фонтана напротив Большого театра.

— Это один из старейших фонтанов Москвы, когда-то из него поили лошадей. Теперь он не работает, но красивый и возле него с удовольствием гуляют люди. Вообще-то эта площадь главная в Москве для нашей семьи, сейчас она называется площадь Свердлова, но дед называет ее как раньше Театральной, вон перед нами Большой театр, дед прослужил в нем почти всю свою жизнь, а там справа Малый театр, в нем сейчас служит Саша. Мы с тобой обязательно сходим и в тот и в другой.

Лариса смотрела на все широко раскрытыми удивленными глазами, для нее открывался новый мир огромного города с широкими улицами, большими площадями, высокими современными домами и утопающими в зелени старинными особняками. Она слушала рассказ Гриши о городе с большим интересом, и ему показалось, что она на какое-то время почувствовала себя просто туристкой и забыла о цели своего приезда в Москву. Грише было очень приятно ее внимание, но было заметно, что Лариса устала, он усадил ее на скамью.

— Давай немного отдохнем и пойдем в обратный путь. Выйдем на Кузнецкий мост, потом переулками до Маросейки, дальше по Чернышевского и мы дома.

— Да, пожалуй, ты прав. Надо возвращаться.

— У нас еще будет время прогуляться по Москве. Может завтра? Тут совсем рядом Кремль, Красная площадь, Александровский сад и Манеж.

— Завтра я должна подать документы в институт. И надо готовиться к экзаменам.

— Да-да, конечно. Ну, все равно, я рядом. Когда сможешь? Скажи.

Вечером все собрались за ужином, после него Гриша с Ларисой пошли провожать Сашу и Наташу. Наташа рассказывала о том, как она поступала в Первый Мед, о своих студенческих годах, о преподавателях, некоторые из которых и сейчас руководят кафедрами. Они с Ларисой договорились вместе заниматься вечерами, поскольку Саша вечерами часто занят в театре.

На следующий день Гриша поехал с Ларисой в институт подавать документы и после этого уговорил ее продолжить экскурсию по Москве.

Вечером, когда все опять собрались за ужином, Лариса вдруг объявила:

— Я, пожалуй, завтра опять съезжу в институт, подам заявление, чтобы мне предоставили общежитие. У вас в доме слишком хорошо и весело, а мне нужно сосредоточиться на подготовке к экзаменам.

Такое заявление всех немного озадачило, Анастасия Георгиевна задумчиво произнесла:

— Нет, Лариса, даже не думай об этом. Как я это смогу объяснить Авдоше?

Илья Григорьевич поддержал возражение супруги:

— Лариса, в нашем доме на время твоих экзаменов установится тишина. Я обязуюсь не садиться за пианино все это время.

Арсений, улыбаясь, заметил:

— Ну, мы с Анной только вечерами дома и против тишины возражать не станем, а как нейтрализовать Гришу? Я не знаю.

Гриша удивленно посмотрел по сторонам:

— Я самый тихий и самый скромный в этом доме. За что меня нейтрализовывать?

Гришина реплика всех немного развеселила, Анна встала из-за стола, подошла к Ларисе и поцеловала ее в щеку:

— Мы очень хотим, чтобы у тебя все получилось. Очень рады, что ты приехала и, наверное, немного переборщили своей опекой. Не обращай внимания на то, что тебе здесь говорят. Делай, как считаешь правильным. Это никого не обидит, и все тебя поддержат. Если считаешь, что для достижения результата, тебе лучше перебраться в общежитие, перебирайся. Если тебе там не понравится, возвращайся и тогда убедишься, что Илья Григорьевич сможет целый месяц не подходить к пианино.

Скоро в институте начались вступительные экзамены, и еще до их начала Лариса перебралась в общежитие. Первый экзамен по химии сдала на четверку, очень расстроилась, по биологии была пятерка, но самый трудный для нее экзамен — это сочинение по русскому языку. Очень волновалась, но обошлось.

Списки абитуриентов, зачисленных в студенты, пошли смотреть втроем с Анной и Гришей. У Ларисы от волнения глаза застилал туман, Гриша первым разглядел ее фамилию где-то в конце списка:

— Есть, Черняйкина Лариса Васильевна. Ура! Зачислена!

Пережив первую радость, отправились на почту отправлять телеграмму в Саранск. Потом домой на улицу Чернышевского. Илья Григорьевич увидев их лица сел за пианино и троекратно сыграл туш. Лариса светилась от счастья.

Через два дня приехали Варвара с Василием. Анне показалось, что Василий сильно переменился, в сорок третьем, когда Панарины возвращались в Москву, он был уставшим, но таким же, как прежде, открытым, готовым помочь, успокоить, поддержать человека в нелегкой ситуации. Теперь же, когда они встретились, Василий едва улыбнулся, на его лице не было заметно радости оттого, что его дочь поступила в институт и оттого, что мечту его жены удалось реализовать дочери. Зато Варвара была наполнена счастьем, она не отходила от дочери, без конца рассказывала ей о том, как они с Евдокией Петровной волновались и ждали сообщений из Москвы, дежурили, поджидая почтальона с телеграммой, которой Анна сообщала результат каждого прошедшего экзамена. Лариса не знала об этом и была очень удивлена тому, что в Саранске было известно все самое важное, что происходило с ней в Москве. Варвара рассказала, что к ним несколько раз приходил Дмитрий, интересовался, как ее успехи, она присматривалась к реакции Ларисы на это сообщение, но не могла понять, как к этому относится дочь.

Еще на вокзале Варвара сказала Анне, что они приехали всего на три дня, очень хотелось повидаться, побыть вместе подольше, но Василию нельзя отлучаться надолго и Евдокия Петровна ждет внучку, хочет обнять, поздравить, а то сентябрь совсем скоро и тогда Лариса снова уедет в Москву.

Вечером, после ужина и нескольких рюмок водки, Анне все же удалось расшевелить Василия, на вопрос, почему он такой хмурый, после некоторой паузы он все же ответил:

— Ты тоже это заметила. Варя мне об этом все время говорит, она меня и сюда-то привезла, чтобы я немного отвлекся, окунулся в другую жизнь.

— Да, понимаю, работа у тебя непростая, но я помню, как ты хорошо справлялся, и соседские бабушки тебя любили.

— Это было до войны, даже в войну было проще, даже то, что не пускали на фронт, можно было пережить, и было объяснимо. Нужно было поддерживать порядок в городе, бороться против вредителей и диверсантов, тогда все делалось для победы.

— Так, но война-то закончилась и напряжение спало. Я понимаю, в вашем ведомстве всегда много работы, а за годы войны ты устал. Может, стоит отдохнуть и все наладится?

— Ты знаешь? Когда я был простым участковым, дальше своего участка не заглядывал, и там хватало забот, но, как правило, на участке все сводилось к мелкому хулиганству, разбору ссор и скандалов. Теперь должность повыше, горизонт подальше и вопросов побольше, и некоторые вопросы даже после отдыха не исчезнут вместе с усталостью.

Анна улыбнулась и коснулась руки Василия:

— Ты удивишься, но то, что с тобой происходит, это нормально. Меня раньше смущала твоя абсолютная доверчивость к тому, что пишут газеты и говорит радио. Теперь ты стал опытней, горизонт расширился и, похоже, у тебя появился критический взгляд на происходящее вокруг. Так живут многие, это трудно, теперь ты это понимаешь.

— Раньше многое было проще объяснить. Например, когда на моем участке случались аресты людей совсем не похожих на преступников, это вызывало удивление, недоумение, но их обвиняли в саботаже, вредительстве, сотрудничестве с недобитым белогвардейским подпольем. Нам говорили, что эти люди когда-то служили или были связаны с царским режимом, а потом и с белогвардейским движением. Они скрывали свое прошлое, проникали в партию и руководящие органы, и там вели свою подрывную работу. Это объясняло их арест, и было понятно.

— По этой логике всех, кто родился и не дай бог учился в прошлом веке в университетах, надо было арестовывать и сажать в лагеря?

— По этой логике… Понимаешь, когда меня назначили начальником райотдела милиции, стали приглашать на разные совещания, там многое говорят о происшествиях и о задачах, которые стоят перед нашим ведомством. Наше ведомство самое сильное в стране, главная наша задача — борьба с преступностью, охрана заключенных, а для этого необходимо создание и содержание лагерей, а лагеря нынче — большое хозяйство, это стройки, шахты, лесозаготовка и разные другие предприятия, рядом с лагерями возникают поселки, которые потом становятся городами. В одной Мордовии таких лагерей не счесть числа, заключенные заняты производством, местные жители обеспечивают жизнедеятельность лагерей. Это система, ее надо поддерживать, она должна работать. Вот вам работникам культуры неведомо, да и не все простые люди обращают на это внимание, но если немного отъехать от Москвы, километров на пятьдесят, то замечаешь: заборы с колючей проволокой, вышки с часовыми и чем дальше отъезжаешь, тем чаще этот пейзаж повторяется. Почему, зачем мы так живем?

Для Анны, эти рассуждения, Василия не стали откровением, она уже много лет живет с болью в сердце от того, что произошло с ней и ее мужем много лет назад и не может не замечать, что это происходит и сейчас с разными людьми в этой стране. Теперь она увидела, что неожиданная трансформация произошла с человеком, казалось, из другого мира, из другой культурной среды и это было удивительно, потому что она считала, что такие люди, как Василий должны быть опорой для существующей власти в стране. И все же, происходящее вокруг поколебало его уверенность в справедливости и правильности того, что происходит в ведомстве, которому он посвятил свою жизнь. Анна очень хорошо относилась к Василию и чувствовала, что их разговор может помочь ему разобраться в своих сомнениях. Вся их компания была увлечена представлением, которое разыграли Илья Григорьевич с Александром. Александр декламировал и пел, а Илья Григорьевич поддерживал его музыкально. Анна, пользуясь этим, продолжала разговор с Василием:

— Не знаю, как тебе помочь, что посоветовать, чтобы избавиться от навязчивых вопросов. Бывает так, что когда вслух произносишь то, что рождает сомнения, решение приходит само собой.

— Получается, что чтобы что-то создать или построить, в нашей системе без труда заключенных обойтись трудно. Вот я слышал, что здание МГБ на площади Дзержинского и многие дома в Москве строят пленные немцы. Ладно, немцы. Наши пленные, их и сейчас возвращают из немецких концлагерей, и куда? Прямиком в спецлагеря. Проверяют, как они попали в плен. Если не смог доказать, что не сам сдался, отправляйся опять в лагерь, трудись там, на благо отечества, а ведь среди этих солдат многие добровольно пошли на фронт. Их ли вина в том, что они попали в плен? Но, теперь на них до конца жизни будет клеймо предателя.

— Я думала, что так было только во время войны. Наш Саша прошел через это, но прошел проверку, и его вернули в строй.

— Ему повезло. И сейчас, проверяют. Ко мне по старой памяти приходят матери таких солдат, просят помочь, а что я могу? Я человек системы, маленький винтик.

— Понимаю. Проверяют и часто без сочувствия и сострадания, — Анна, наконец, поняла, в чем главная причина перемены душевного состояния Василия, — а попавших в плен солдат и их матерей жаль. После нашего разговора, что-то захотелось выпить. Давай потихоньку от всех выпьем за то, чтобы у бывших пленных было будущее, а к их матерям вернулся покой.

Они тайком выпили по рюмке водки и вернулись к обществу. К концу вечера Анна стала замечать, что на лице Василия стала появляться улыбка.

Следующий день Черняйкины посвятили прогулкам по городу, Лариса приняла на себя роль экскурсовода, Гриша ей помогал, и они за один день успели осмотреть многие достопримечательности Москвы. Обошли Кремль, сосчитали все его башни. Прошли по набережной, много времени провели в ГУМе, там Грише и Василию пришлось подождать и потерпеть, потом отдыхали в Александровском саду и ели мороженое.

На третий день Черняйкины отправились домой в Саранск и все заметили, что поездка пошла Василию на пользу.

К первому сентября Лариса вернулась в Москву, начался ее первый учебный год в медицинском институте. Ей настойчиво предлагали поселиться в доме Панариных, но она твердо решила остаться жить в общежитии, там у нее уже появились подруги, и началась настоящая студенческая жизнь.

Учеба успешно совмещалась с посещением музеев, выставок, театров. По театрам главным куратором был Илья Григорьевич, он направлял и помогал доставать билеты на самые интересные представления и спектакли. Поскольку у Наташи муж вечерами бывал занят в своем театре, чтобы не скучать в одиночестве она предложила свою компанию Ларисе, и они вместе стали ходить в театры и на выставки. Иногда к ним присоединялся Гриша, но рядом с Наташей он чувствовал себя подростком, и вскоре его перетянула на себя его школьная компания. Наташу с Ларисой это не смутило и помимо профессиональных у них вскоре появились и другие общие интересы, они подружились стали проводить много времени вместе, Наташа помогала Ларисе в учебе, а когда она забеременела, Лариса узнала об этом даже раньше, чем Александр.

Глава XIX. Родился Андрюша — новый член семьи

В этот день не нужно было спешить на студию, и Анна проснулась позже обычного. Арсения уже не было в комнате, с кухни доносился аромат кофе. Анна, не раздумывая встала, накинула халат и поспешила на кухню в надежде, что успеет получить от Арсения чашечку любимого утреннего напитка.

Арсений встретил ее, держа в руке изящный медный сосуд, источающий тонкий притягивающий аромат. Он поставил сосуд на стол и достал из буфета вторую чашку.

— Извини. Тебя разбудил не я, это он, — Арсений покосился на джезву, — твой любимый кофе.

Анна поежилась и с улыбкой ответила:

— Это было очень приятное пробуждение и надеюсь, начало хорошего дня.

Следом за Анной на кухне возникла Анастасия Георгиевна.

— Доброе утро! Можно к вам присоединиться?

— Конечно, — Арсений потянулся еще за одной чашкой, — и вам доброе утро! Как спали? Как отец себя чувствует?

— Ночью беспокоил кашель, к утру стало полегче, заснул.

Арсений налил кофе и поставил перед Анастасией Георгиевной чашку.

— Пожалуйста. Не выпускайте отца на улицу, при его кашле февральская погода не пойдет ему на пользу.

Анастасия Георгиевна поспешила успокоить Арсения:

— Да-да, конечно, он уже вчера не выходил.

— Вы говорили, вчера был врач. Что он порекомендовал? Может нужно что-то из лекарств? Мы с Анной после завтрака отправимся в роддом, Наташу с наследником выписывают. У нас достаточно времени, по дороге можем зайти в аптеку.

— Нет-нет, не беспокойтесь. Я сама схожу. Вам нельзя опоздать, сегодня такой важный день для Наташи и Саши. Они уже как-то назвали мальчика?

Анна пожала плечами:

— Саша заходил вчера, ничего не сказал. В самом деле, времени у нас не так много, Арсений, нужно еще купить цветы.

Арсений улыбнулся:

— Не беспокойся, Гриша позаботится об этом, он уже в поиске.

Анна повернулась к Арсению, было заметно, что она удивлена и обеспокоена:

— Как? Он, что не пошел в школу?

— Конечно, нет. Разве возможно было его туда отправить в такой день. Он считает своим долгом встретить племянника. Так, и не как иначе, он относится к сыну Александра.

Анастасия Георгиевна, стараясь смягчить беспокойство Анны, попробовала ее отвлечь:

— Все-таки, как Саше повезло. Наташа такая милая, и так хорошо влияет на Сашу.

Анна промолчала, зато Арсений не удержался, чтобы не поддержать стремление Анастасии Георгиевны отвлечь Анну от неожиданного для нее поступка Гриши:

— Да, ему повезло, но мне, кажется, повезло много больше.

Тут уже Анна не удержалась от комментария:

— При чем тут ты? Речь не о тебе и какой-то твоей удаче. Саше повезло, у него такая милая жена и еще у него родился сын, а твой сын прогуливает школу.

Теперь Арсений пожал плечами:

— Анастасия Георгиевна, кажется, запах кофе поднял Анну с постели, но не пробудил ее сознание. Она воспринимает поступающую извне информацию, но анализировать ее ей пока не удается.

Анастасия Георгиевна вопросительно смотрела на Арсения:

— Тогда я тоже не полностью проснулась и моему сознанию не хватает чашечки кофе. Поясни, что стоит за твоими словами?

Арсений покачал головой:

— Поясняю. Гриша большой мальчик, вполне способен и вправе самостоятельно принимать решения, как себя вести и что делать в важных жизненных ситуациях. Он посчитал, что встретить сына своего старшего друга для него важно и ради этого он готов пропустить занятия в школе. Можно с ним согласиться? Я посчитал, что можно. Гриша очень обрадовался и сегодня считает себя счастливым человеком. Разве можно было лишать его счастья? Теперь относительно моей удачи. Я, в самом деле, считаю большим подарком судьбы то, что мне удалось встретиться с Анной, и вот неакцентированный комплимент в ее адрес остался не просто незамеченным, он потонул в обеспокоенности поступком сына и недовольстве моим эгоцентричным поведением. А я ведь перед этим успел поделиться с ней этим прекрасным утренним кофе.

Анне пришлось смягчиться:

— Неакцентированный комплимент. Это такой кинематографический прием? Пора бы уже понять и запомнить, режиссер, что сложные смысловые конструкции, это для узкого круга высокоинтеллектуальных зрителей, преимущественно мужчин, а обыкновенные женщины любят цветы, подарки и незатейливые, но красивые комплименты желательно без неопределенных прилагательных.

Арсений выслушал ее отповедь, улыбаясь.

— Ладно, учту и внесу правки в сценарий, но чуть позже, а сейчас нам пора собираться.

Анастасия Георгиевна проводила их и напутствовала словами:

— От нас с Ильей Григорьевичем передайте Наташе самые добрые пожелания: чтобы жизнь ее была наполнена счастьем, любовью и поддержкой мужа, а ее мальчик, чтобы рос умным, здоровым и красивым, радовал родителей своими успехами, вниманием и любовью.

Арсений и Анна вышли на улицу, был бодрящий февральский морозец и они решили прогуляться до роддома пешком. За ночь опять навалило снега, и дворники сгребали его в придорожные сугробы. Идти было не очень комфортно, потому Арсений предложил Анне не рисковать, передвигаясь по скользкой неубранной мостовой. Они как раз проходили мимо редкой по нынешним временам кофейни, и он предложил посидеть там до назначенного времени, потом подъехать к роддому в такси. Оно все равно пригодится, поскольку молодую маму с ребенком необходимо будет доставить домой.

Александр пришел заранее и прогуливался вдоль фасада родильного дома, он очень волновался, много больше, чем это было перед недавней премьерой, в которой ему была поручена одна из ведущих ролей. Эта премьера состоялась около месяца назад. После возвращения в театр прошло уже почти четыре года, все это время ему приходилось играть незначительные второстепенные роли. Вернувшимся с фронта актерам приходилось искать достойное место в труппе среди актеров, получивших опыт и признание во время работы театра в годы войны, и во время выступления во фронтовых бригадах. Такую конкуренцию нелегко было выдержать, правда, у Александра после возвращения в театр были и другие заботы, которым он посвящал свои мысли, время и силы.

После приезда Наташи в Москву, Александр все свое внимание и почти все время посвятил ей, и неизбежно у него начались настоящие проблемы в театре. Он опаздывал, а иногда и пропускал репетиции, получал замечания и выговоры, дошло даже до беседы с директором театра, который сурово заявил, что если бы не фронтовое прошлое, то он бы его без раздумий и немедленно уволил. Пришлось пообещать изменить отношение к служению театру, он перестал опаздывать, стал внимательней относиться к требованиям режиссера, но еще очень долго за ним тянулся след и отблеск былой бесшабашности и безалаберности.

И все равно это было самое счастливое время и, слава богу, что оно продолжается, у него любимая жена, вот теперь родился сын, кажется, ему удалось восстановить доверие руководства театра, появились роли и, похоже, он начинает приобретать солидность.

Александр очнулся от размышлений, услышав голос Гриши, в руках у которого красовался букет цветов.

— Саша, привет. Ты один? Я думал, что опоздаю, но, кажется, успел.

— Какой ты молодец! Где тебе удалось раздобыть цветы? Я прошелся, поискал, везде пусто, не сезон.

— У Курского вокзала, там есть тихое место, южане торгуют. Немного помялся букет, продавцы просили спрятать от милиционеров, когда буду мимо проходить. Ну, что? Пора?

— Да, пойдем, а вот и Лариса идет, очень хорошо, только Арсений с Анной что-то задерживаются.

— Обещали быть вовремя, — Гриша помахал Ларисе букетом, — привет Лариса! Как успехи советской медицины?

Лариса подошла радостно улыбаясь:

— Все прекрасно! Медицина на высоте, сейчас тебе представят убедительное доказательство.

Их остановили в фойе, дальше нельзя. Пришлось ждать. Вскоре подошли и Анна с Арсением, все с нетерпением смотрели в сторону лестницы, где должна была появиться Наташа с младенцем. У Арсения в руках был торт и бутылка шампанского.

Анна его укоряла:

— Зачем ты принес это сюда? Оставил бы в машине.

Арсений рассмеялся:

— Ага. Мы бы вышли с Наташей и младенцем, а там ни машины, ни торта, ни шампанского. Вот было бы забавно.

Но тут появилась Наташа, она медленно спускалась по лестнице, на лице была улыбка, казалось, эта улыбка освещает все вокруг, ее улыбка немедленно отразилась на лицах ожидающих и всех находящихся в это время в фойе. Рядом с Наташей спускалась по лестнице медсестра, в руках у нее был упакованный в одеяльце маленький ребенок, которому через мгновения предстояло впервые в жизни почувствовать тепло и силу рук отца, затем также впервые оказаться на улице и вдохнуть свежего морозного воздуха. Сразу столько настоящих мужских впечатлений.

Первые восклицания приветствия и восторги скоро утихли, на улицу вышли притихшими, как будто боялись испугать малыша, все улыбались и щурились от нежданно выглянувшего солнца и свежевыпавшего снега. Уже подойдя к машине, Арсений не утерпел и поинтересовался:

— Ну, как? Уже решили, как назовете малыша, или все еще думаете?

Наташа посмотрела на Александра и тихо сказала:

— Я решила.

Александр поднял бровь и стал вглядываться в лицо малыша, для него такой ответ жены был неожиданным.

— Ну, подскажи, поведай, как тебя называет мама? У тебя впереди долгая жизнь и твое имя может принести тебе удачу, и может быть, ты станешь знаменитым и прославишь свое имя?

Александр посмотрел на Наташу:

— Не колется. Молчит. Это влияние нашего партизанского прошлого. Ну, скажи хоть ты, что ты решила?

— Я назвала его Андреем.

Услышав это имя, Анна вздрогнула, ей сразу захотелось взять малыша на руки, она подумала, что будет любить его, как родного. Да, почему будет? Она уже его любит. В ее жизни два имени имеют особое значение, это Андрей и Арсений. Арсений сейчас с ней, теперь снова будет и Андрей.

Арсений взглянул на Александра:

— А что? Андрей Александрович, звучит очень даже солидно и красиво.

Александр снова посмотрел в лицо сына:

— Здравствуй, Андрюша. Поехали домой?

Арсений открыл заднюю дверь автомобиля:

— «Победа» машина небольшая, все не поместимся. Анна с Наташей и малышом садитесь сзади, Саша впереди, а мы с Гришей и Ларисой прогуляемся, осмыслим произошедшее.

Анна забралась на заднее сиденье и попросила Наташу:

— Можно я подержу Андрюшу? — она бережно взяла его на руки и глаза ее наполнились слезами.

Этот день и все последующие были наполнены для Александра новыми необычными впечатлениями, они с Наташей учились быть родителями. По возможности прибегала Лариса, молодым родителям старалась помогать и Анна, но и у нее и у Ларисы не было опыта обращения с грудными детьми, и в сложных ситуациях приходилось искать помощи и совета у соседей по квартире. Они этим опытом делились с удовольствием, у них уже было двое детей, ждали третьего, так что обещали, что Андрюше в этой квартире будет жить не скучно.

Постепенно у молодых родителей развились необходимые навыки, и появилась уверенность, они привыкли к новому расписанию. Наташа первые два месяца могла оставаться дома с ребенком, потом следовало выйти на работу. В ясли двухмесячного малыша отдавать не хотелось, на помощь пришла Анастасия Георгиевна, они с Наташей, Ларисой и Анной по очереди занимались малышом, Наташа и Анна, когда не были заняты на работе, Анастасия Георгиевна и Лариса все оставшееся время.

Атмосфера в семье, в которой теперь окончательно соединились два дома, дом Панариных и дом Гавриных была легкая, светлая и прозрачная, наполненная радостью общения, добрыми отношениями и равенством всех поколений, с поправкой на то, что все же самое главное положение в семье занимал маленький Андрюша. Эта атмосфера была такой, когда дело касалось своих внутренних семейных отношений, но, если речь заходила о каких-то внешних обстоятельствах, особенно если дело касалось служебных дел, то настроение у собеседников портилось, говорить об этом не любили, но избежать таких разговоров было невозможно. Все, что происходило снаружи, так или иначе, влияло на каждого члена семьи.

Александр, когда удавалось, выкраивал время для прогулок с малышом. Он брал коляску и отправлялся на Чистопрудный бульвар, иногда захватывал текст новой пьесы, иногда старой. Хотелось освежить уже заученную привычную роль, если казалось, что в ней появилась некая затертость, поношенность. Бывало так, что просто хотелось побыть наедине со своими мыслями, тогда он откладывал бумаги, садился на скамью. Малыш спал, а Александр погружался в раздумья и воспоминания.

В последнее время он заметил за собой особенность, от которой становилось не по себе, но с этим приходилось мириться. Находясь наедине со своими мыслями, он отправлялся исключительно в прошлое. Думать о будущем как-то не получалось. Настоящее все больше и чаще преподносило неожиданные и неприятные сюрпризы, и чем дальше, тем реже возникало желание заглянуть за горизонт, посмотреть, что ожидает нас там, пусть даже в самом недалеком будущем. Это касалось, как службы в театре, так и обычной повседневной жизни.

Александр помнил, как сразу после войны, когда он только вернулся в театр, усилились признаки партийного давления с установкой на советский патриотизм, это незамедлительно проявилось в требовании руководства культурой исправить перекос, привычно существующий в театре в пользу старого классического репертуара и больше внимания уделять пьесам современных советских авторов.

Думали, рассосется, но стала нарастать борьба, не только с памятью о нашем дореволюционном прошлом, но и с вредным влиянием вражеского капиталистического окружения страны, появились требования запретить постановки пьес буржуазных авторов, даже вышли партийные постановления с установкой на усиление патриотической работы. Театр и не только театр, вся жизнь ограничилась узкими рамками бытия и творчества, которые устанавливало партийное начальство, а ведь совсем недавно война позволила очень многим советским солдатам и офицерам познакомиться с бытом, образом жизни, традициями и ценностями обыкновенных жителей старой Европы.

Знакомились по-разному, кто-то пропускал через голову и душу увиденное, кто-то паковал и отправлял на Родину то, что оказывалось в руках или можно было получить силой. Теперь все это богатство находится в домах ныне действующих и бывших офицеров, радует глаз их жен и детей и рождает мысли о том, как неплохо было бы устроить свою жизнь по образу и подобию увиденного в даже разрушенной и разоренной Европе. Не исключено, что такие мысли могли возникнуть и в головах жен и детей партийного начальства.

Как это может не беспокоить тех, кто поставлен беречь советский строй? Была война, и капиталистический враг на время стал союзником. Бывший враг оказывал помощь, помогал бороться с голодом, присылал одежду и обувь. Гриша до сих пор ходит в американском френче и высоких ботинках на толстой подошве, все помнят американскую тушенку и шоколад. Теперь это необходимо стереть из памяти и это лучше всего, получается, когда в головах обыкновенных советских граждан поселяется страх. Для этого есть надежные и давно проверенные средства и инструменты, это ненависть, зависть и конечно активисты, которые с готовностью и энтузиазмом заклеймят поборников и почитателей западной культуры и чуждого образа жизни.

Для краткости и удобства, людей похожих на таких поборников и почитателей, стали называть космополитами, а поскольку слово не очень понятно простому человеку то, для упрощения восприятия космополитизма, как явления вредного для советского общества, к нему стали относить людей с нестандартным мышлением, думающих и читающих. Лучше всего для этого годились интеллигенты, поэтому начали с ученых.

В научных организациях и на предприятиях появились «суды чести». Известно, как могут меняться люди на собраниях под присмотром партийного начальства, и какая участь грозит тем, кто оказывается под таким судом. Для них следующая остановка — кабинет следователя. С учеными еще не разобрались, а уже обратились к деятелям культуры.

В театре и не только в театре очень неуютно стали чувствовать себя лица еврейской национальности, кажется, их назначили жертвами. Что же дальше? Хочется надеяться, что не дойдет до погромов. Кажется, нас опять подталкивают спуститься в средневековье.

Что же с этим делать? Ведь рождаются дети, подрастают, становятся октябрятами, потом пионерами, комсомольцами, этого не избежать, как не избежать и того, что каждый день им придется слушать радио, читать газеты и тогда, чем наполнятся их головы?

Андрюша пошевелился, как будто почувствовал, что отец подумал о его будущем, и заплакал, а Александр решил, что, вероятно пора менять пеленки и кормить малыша, он отбросил неудобные мысли, поднялся со скамьи и поспешил к дому.

В это же время Гриша подходил к тому месту, которое по старинке москвичи продолжали называть Покровскими воротами и издали заметил Александра с коляской.

В этом году Гриша оканчивал школу, и пора уже было выбрать институт, в который летом надо будет поступать. Гриша вырос в творческой семье, все его близкие были связаны с кино или театром и, казалось, у него просто не могло быть другой дороги, но он не был уверен, что именно в этом его призвание. Его также привлекала романтика путешествий, хотелось увидеть море, побывать в горах, ощутить горячий воздух пустыни, все это можно было сделать став журналистом или инженером и рассказывать или участвовать в реализации планов восстановления и развития народного хозяйства, о которых так много пишут в газетах и говорят по радио. Сейчас он шел в геологоразведочный институт послушать преподавателей и студентов старших курсов о романтике, красоте и трудностях этой профессии.

Гриша махнул рукой Александру и перебежал дорогу.

— Привет папаша! — поздоровавшись с Александром, он склонился над коляской, — Как дела, племянник? Что нагулялись? Пора покушать и опять поспать?

Он перевел взгляд на Александра:

— Вот бы мне так пожить, хотя бы денек.

Александр улыбнулся:

— У тебя все это было и уже далеко позади, и как ты знаешь, дважды в одну реку не войти.

— Да, ты прав. Хотя с философской точки зрения это немного другой случай.

— Ах ты, умник. Ты не на философский случайно собрался поступать?

Тут уже рассмеялся Гриша:

— Нет, избави бог, меня, а главное родных и близких. Я к геологам. Хочу послушать, как они молоточком простукивают породу.

— Ладно, дерзай. Вечером расскажешь, какой нотой звучит золото, а какой серебро.

Гриша поспешил дальше, а Александр подумал, что и правда, вечером надо зайти к Панариным, повидать Илью Григорьевича, что-то он стал в последнее время прихварывать.

Придя домой, Александр передал Андрюшу на попечение Анастасии Георгиевны, быстро перекусил и отправился в театр. Там после репетиции должно состояться собрание, на нем информация о политической обстановке в мире, затем персональное дело одного молодого актера.

Александр не был занят в вечернем спектакле и собрание, назначенное на четыре пополудни, было совсем некстати, но не пойти на него было нельзя, и Александр выбрал себе место в зале подальше от президиума.

Первым, как обычно выступил директор театра, после его короткого выступления слово взял инструктор райкома партии. Он долго рассуждал о глубоком противостоянии капиталистического мира и Советского союза, о том, что недавно созданный военный блок НАТО является прямой угрозой мирному существованию стран социалистического лагеря, интересы которого не жалея сил отстаивает СССР. В конце своего выступления он с торжеством в голосе заявил:

— Теперь, дорогие товарищи, я хочу от души вас поздравить! Советская наука совершила исторический подвиг, теперь мы твердо знаем, что ни у кого в мире нет, и никогда уже не будет преимущества над нами в военно-технической сфере. Хочу зачитать вам краткое сообщение, которое распространило сегодня агентство ТАСС. Вот, как оно звучит: «Советский Союз уже открыл секрет атомного оружия, и он имеет в своем распоряжении это оружие».

Зачитав эту крайне важную информацию, инструктор поднял глаза в зал. Первым правильно понял сигнал инструктора директор театра, он быстро встал со своего места и зааплодировал, залу ничего не оставалось, как повторить это действие. Похлопал и инструктор, когда он перестал хлопать, перестал аплодировать и зал, все расселись на свои места, а инструктор продолжил свое выступление:

— Как кратко, но как мощно звучит это сообщение, у Советской страны появился надежный щит, который способен сохранить в неприкосновенности наши границы от любых посягательств внешнего врага, но мы не можем забывать о бдительности. Враг очень коварен, он стремится воздействовать на нас не только извне, он пытается воздействовать на несознательных граждан соблазнительными эффектами буржуазной культуры и мы обязаны противостоять и строго осуждать любого члена нашего общества подверженного капиталистическому дурману. Мне говорили, что в повестке сегодняшнего собрания персональное дело актера вашего театра. Если не возражаете, я бы хотел послушать, что вы решите по этому делу.

Члены президиума согласно покивали, и инструктор присел на свое место.

Александр едва знал молодого актера, которому сегодня приписывали слабости и грехи, которым было подвержено большинство присутствующих в зале. Единственное, чем он выделялся, это тем, что он не вполне организован и недостаточно дисциплинирован, отчего страдает репетиционный процесс, однажды он даже опоздал к началу спектакля, что стало поводом и сигналом к обсуждению его поведения на собрании коллектива театра.

Александр, слушая выступления коллег, вспоминал своего друга Виктора, который, как он считал, был ненамного более виноват перед Родиной, чем этот молодой человек. То, что с ним случилось, произошло много лет назад, тогда Виктора оговорили, написали донос, а коллектив не решился или не смог за него заступиться. Где он теперь и что с ним никто из его бывших коллег ничего не знает. Да и вспоминает о нем кто-нибудь кроме Александра? Неужели участь Виктора может постигнуть этого парня?

Собрание шло к завершению, молодого актера осуждали, но, как-то так не очень строго, скорее журили, не было похоже, что коллектив видел в нем испорченного влиянием западной культуры, потерянного для Советского театра молодого человека. Такая атмосфера собрания озадачила инструктора, и он удивленно поглядывал на председателя собрания. Председатель испугался, что инструктор подумает, будто он недостаточно хорошо подготовил собрание и пустил в ход, припасенный для завершения собрания сильный с его точки зрения аргумент, пригласил выступить молодую актрису, активистку комсомольской организации. Эта девушка уже года три служила в театре, но была замечена только на подменах во второстепенных ролях, при этом свою энергию она с энтузиазмом использовала в ходе общественных мероприятий. Большинство ведущих актеров понимали, что за счет своей общественно активной позиции она и удерживается в театре, и этой ее позицией удобно пользовались партийные и профсоюзные руководители. Она встала перед президиумом собрания и уверенно заговорила:

— Нам, молодым актерам, выпало огромное счастье служить в одном из главных драматических театров нашей страны. Большинство молодых актеров отдают все силы и способности служению театру, видят свое будущее в стенах театра и старательно перенимают знания и опыт актеров старшего поколения, но, к сожалению, в наш здоровый творческий коллектив попал случайный человек. Зададимся вопросом: что отличает современного молодого Советского актера? Это, без всякого сомнения, патриотизм, любовь к Родине, служение театру и всему нашему обществу, высочайшая дисциплина, преданность партии и Советскому правительству. Мы можем с уверенностью подтвердить, что все перечисленные качества присущи актеру Аркадию Зорину? Молодому человеку, начинающему актеру, потерявшемуся в собственных заблуждениях и стремлении поближе познакомиться с сомнительными ценностями буржуазной культуры. Нет, мы видим, что в этом своих поступках и стремлениях он потерял чувство товарищества, он практически не участвует в общественной жизни коллектива. Мы также не можем не видеть в нем проявления чуждого советским актерам явления — стремления подражать манерам и поведению героев западных фильмов, которые почему-то, несмотря на возражения общественности, продолжают демонстрировать в наших кинотеатрах. В этом его подражании, а также манере одеваться и поведении в коллективе мы не можем не видеть признаков поклонения буржуазному образу жизни, что, безусловно, является признаком проявления безродного космополитизма. Считаю правильным и своевременным поднять вопрос о дальнейшем пребывании Аркадия Зорина в нашем дружном и сплоченном коллективе.

Девушка обернулась к президиуму, ожидая поддержки, зал замер в ожидании, что скажет председатель собрания, а тот попытался сориентироваться на мнение инструктора райкома, но инструктор загадочно улыбался, и по его лицу не было понятно, к чему он склоняется. Председателю ничего не оставалось, как задать залу вопрос:

— Может быть, у кого-то есть еще желание высказаться?

Александр посмотрел по сторонам, неподалеку от него сидело несколько уважаемых заслуженных актеров — корифеев сцены, ему показалось, что они озадачены выступлением молодой незначительной актрисы. На их лицах обозначилось недоумение от неожиданного и решительного требования девушки избавиться от своего товарища, но, вероятно, они посчитали, что им не следует вмешиваться в дела молодых и, похоже, были готовы промолчать. Александр почувствовал, что для молодого человека все это может плохо кончиться и еще раз подумал о судьбе своего друга Виктора. Он поднял руку и встал со своего места. Председатель обратился к инструктору:

— Есть предложение послушать мнение одного из наших перспективных актеров, фронтовика Александра Михайловича Гаврина.

Инструктор благожелательно кивнул.

Александр взглянул на сидевшего с низко опущенной головой совсем поникшего, Аркадия Зорина и начал говорить. В его голосе не чувствовалось волнения, была спокойная уверенность, потому что сейчас он произносил слова, которые он уже многократно продумал и пережил и эти слова были направлены на защиту молодого коллеги, который мог пострадать по молодости, неопытности, беспечности и наивности.

— Уважаемые коллеги. Я внимательно выслушал выступление Ирины Анатольевны Скворцовой, к сожалению, я знаю ее только по выступлениям на собраниях и видел ее активное участие в первомайской демонстрации. Нам предстоит скоро отмечать 32-ю годовщину Великой Октябрьской Социалистической Революции, надеюсь, что она также заметно и ярко проявит себя во время празднования этого знаменательного события. Аркадия Зорина я и многие присутствующие на собрании, больше знают по работе на сцене. Полагаю, что не случайно руководство театра доверяет ему не последние роли в спектаклях нашего театра. Мало кто из нас станет отрицать, что этот молодой человек имеет незаурядные способности, иначе мы бы увидели его совсем в другом амплуа.

Александру пришлось выдержать небольшую паузу, поскольку в зале после его последних слов послышалось шевеление и одобрительный шепот, улыбались даже знаменитости. Когда шевеление прекратилось, Александр продолжил:

— Актер Зорин, по меркам нашего театра, еще очень молодой человек, а молодости, как известно, свойственны метания, поиски и даже заблуждения. Думаю, что многие из наших заслуженных мастеров с улыбкой вспоминают свою молодость и свои поиски и заблуждения. Может быть, как раз эти поиски и даже ошибки и заблуждения помогли им найти свой путь к индивидуальности, к своему предназначению и месту на сцене. Актера нельзя оценивать, как работника, занятого на конвейерном производстве. Если бы актер без возможности импровизировать ежедневно выполнял одну и ту же операцию, то есть свою роль в спектакле, в которой ему запрещено отвлечься и сделать даже небольшое отступление от текста, изменить интонацию или повысить голос для усиления эффекта от происходящего на сцене, стал бы зритель ходить на наши спектакли? Может один раз и сходил бы, но мы видим, как одни и те же зрители приходят к нам много раз, чтобы увидеть одних и тех же актеров, в одних и тех же спектаклях. Почему? Потому что зритель ждет от актера новой глубины, нового проникновения в замысел роли и самого произведения. Может быть, в этом и есть секрет популярности, как отдельного актера, так и самого театра? Можем ли мы дать ответ на простой вопрос. Что было бы с нашими знаменитыми и заслуженными актерами, если бы в их яркой и насыщенной событиями молодости встретились люди, которые строго указали бы на их заблуждения, нарушения дисциплины и ошибки, и потребовали забыть о собственной индивидуальности, держаться общего порядка и предписаний руководства? Я, ни в коей мере, не хочу сравнивать этого молодого актера с заслуженными корифеями сцены, но мне кажется, что если мы начнем избавляться от актеров, которые претендуют на индивидуальность и не вписываются в привычный общий порядок, мы рискуем популярностью и будущим нашего театра. Какие претензии были высказаны в адрес Аркадия Зорина? Проявляет интерес к зарубежному искусству: смотрит кино, читает книги, слушает музыку, но смотрит кино он в Советских кинотеатрах, читает книги и слушает музыку, выпущенные издательствами и музыкальными фабриками в нашей стране. Говорит ли это нам об отсутствии патриотизма? Кто из нас станет утверждать, что никогда не делал чего-то подобного?

Александр вздохнул и вопросительно осмотрелся вокруг. Зал зашуршал, отреагировав на вполне театральную паузу, показалось, что настроение зала улучшилось. Александр немного помолчал и продолжил:

— А вот, что касается замечаний по поводу участия в общественной жизни и нарушений дисциплины, то тут, нельзя не согласиться с Ириной Анатольевной. Безусловно, актеру Зорину над этим стоит задуматься, и все же, выскажу мнение, и надеюсь на поддержку собрания, что поднимать вопрос о дальнейшем пребывании Аркадия Зорина в нашем дружном коллективе пока еще преждевременно.

По залу пробежал ропот похожий на одобрение. Взгляды собравшихся за столом президиума были направлены на инструктора райкома, от него ждали сигнала: как следует вести себя дальше, все понимали, что только от него зависит судьба актера Зорина. Инструктор был опытный, гибкий и понимающий человек. Он не мог не обратить внимания на то, как по-разному собрание реагировало на замечания и обвинения, высказанные в адрес молодого актера и на последнее выступление в его защиту. Инструктор не стал упускать удобный момент для того, чтобы укрепить в коллективе театра свой собственный авторитет, а за одно и престиж партии. Он встал со своего места и произнес слова, которые должны были успокоить сомневающихся и позволить большинству членов труппы покинуть собрание с улыбками на лице:

— Должен признаться, что получил большое удовольствие от сегодняшней встречи и разговора с вами. Надеюсь, вы согласитесь, что сегодня состоялся большой и серьезный разговор об общественно-политической ситуации в мире, в стране и даже в вашем замечательном театре. Очень приятно отметить, как с душой и открытым сердцем вы обсуждаете настоящие события и смотрите в будущее своего театра. Прозвучали острые критические замечания в адрес молодого актера, вероятно, несколько отстранившегося от прогрессивного патриотического общественного молодежного движения артистов театра. Мне показалось, что коллектив театра готов согласиться с такой категоричной оценкой молодежи, но, мы услышали и другое выступление. В нем чувствовались взвешенность и опыт среднего закаленного в сражениях прошедшей войны поколения, предложившего не делать поспешных выводов из ошибок и заблуждений молодого, но еще не потерянного для нашего общества человека, а дать ему возможность задуматься и встать на твердую патриотическую позицию Советского актера. Мне кажется, стоит прислушаться к такому предложению и дать возможность, — он заглянул в свои записи, — Аркадию Зорину встать на путь исправления. В заключение я хочу вернуться к началу нашего собрания, когда мы порадовались важному известию о том, что наша страна теперь надежно защищена от любого вражеского нападения надежным ядерным щитом, и в такой особенный день мы можем проявить мягкость и снисхождение к заблудившемуся в своих поисках молодому человеку.

Зал с облегчением проголосовал за вынесение строгого порицания Аркадию Зорину, директор же заявил, что решение собрания будет отражено в приказе с объявлением строгого выговора артисту. Как и ожидал инструктор райкома, все разошлись с улыбками на лицах и в благостном настроении.

Александр, поспешил к выходу, махнув по пути рукой актеру Зорину, который намеревался подойти и поблагодарить его за выступление, явно повлиявшее на решение собрания. Александр на ходу ему успел сказать:

— Спешу, поговорим в другой раз.

Как и планировал, Александр в половине восьмого уже разговаривал с Ильей Григорьевичем. Илья Григорьевич в последнее время неважно выглядел, сказались трудные годы войны, он уже не брал в руки скрипку, но изредка, все же присаживался к пианино. Александр, как раз сегодня застал его за этим занятием. Увидев Александра, Илья Григорьевич опустил крышку инструмента и пересел к столу. Анастасия Георгиевна принесла чай и присела к ним.

В ответ на вопрос о новостях, Александр коротко рассказал о прошедшем в театре собрании, результат которого удивил Илью Григорьевича и Анастасию Георгиевну. Илья Григорьевич, покачав головой, сказал:

— Удивительно, что молодого человека оставили в театре, мы привыкли к тому, что подобные события заканчиваются весьма печально, для тех, к кому примеряют это слово — космополит. Чаще их лишают работы, а то и передают следственным органам.

Александр на эти слова печально улыбнулся:

— У инструктора райкома было праздничное настроение, и он проявил благодушие.

Анастасия Георгиевна с подозрением посмотрела на Александра:

— Вижу, у тебя тоже праздничное настроение, ты, конечно, был в числе тех, кто заступился за этого актера?

— Этот парень мне напомнил моего друга Виктора. Я сказал несколько слов и если мои слова повлияли на решение собрания, я очень рад.

— Теперь и тебе надо быть очень осторожным, — Илья Григорьевич покачал головой, — твои слова испортили праздник тем, кто не желал добра молодому человеку, ты помог избежать ему больших неприятностей и тем самым дал повод обратить на себя внимание.

— Хорошо. В ближайшие дни буду тих, скромен и опрятно одет. Постараюсь не опаздывать на репетиции, буду вежлив и внимателен к коллегам и начальству.

Илья Григорьевич снова покачал головой:

— Главное, поостерегись шутить с начальством и коллегами. Ты знаешь. Шутку нужно суметь понять, но, к сожалению, не всем это дано.

— Да, это — правда, и главное, что непонимание больше всего обижает. Ладно, шутки в сторону, а где остальные квартиранты? Гришу сегодня случайно встретил, но поговорить не успел, а вот с Арсением мы давно не виделись.

Илья Григорьевич махнул рукой:

— Арсений приходит поздно, говорит много работы, но, кажется, как и ты что-то недоговаривает, но мы-то понимаем, что дело не только в работе. У них на студии слишком много евреев.

— Но, у Арсения с документами-то все чисто, по паспорту он русский.

Илья Григорьевич пожал плечами:

— Ты же знаешь. Бьют-то не по паспорту.

— Вот еще беда, откуда не ждали, а что Гриша? У него-то как с документами?

На эти вопросы отозвалась Анастасия Георгиевна:

— Ты это всерьез спрашиваешь или опять шутишь? По нынешним временам единственный его недостаток это то, что его родители относятся к творческой интеллигенции.

Александр не смог сдержать улыбку:

— А это прямая дорога в космополитизм. Извините. В самом деле, что он говорит? Куда собирается поступать?

Илья Григорьевич развел руками:

— Разговоров много. Ходит, выбирает. Мы стараемся на него не нажимать, хотя, кажется, что у него слишком большой разброс интересов, но думаю, решение придет в последний час.

— Да, я его сегодня встретил на улице. Он меня удивил, шел знакомиться с геологоразведкой. А где он сейчас? Надеюсь, не присоединился к какой-нибудь экспедиции?

Анастасия Георгиевна улыбнулась:

— У него теперь каждый вечер экспедиция, бродит по городу. Мы подозреваем, что с девушкой.

— И это правильно. Ему самое время учиться и любить. Ладно. Засиделся я у вас. Спасибо за прием, спасибо, что увидел вас в полном порядке, пойду.

Анастасия Георгиевна проводила его до двери.

— Анну отправь пораньше, а то она у вас засиживается допоздна. Я очень беспокоюсь, когда она возвращается поздним вечером одна.

— Хорошо. Я ее провожу, не беспокойтесь.

Александр вышел на улицу, моросил дождь, зонта не было, но и это не испортило его хорошего настроения. День прошел удачно.

Глава XX. Приятные заботы об Андрюше, воспоминания и мысли о прошлом

Анне приходилось скрывать от всех даже самых близких, что с Гришей она познакомилась, когда он уже бегал своими ножками, и только теперь, когда позади уже большая часть жизни, она, наконец, научилась пеленать младенца. Была даже некоторая неловкость, когда только приехали из роддома, и потребовалось поменять пеленки малышу, Наташа понадеялась на помощь Анны и хорошо, что рядом оказалась соседка, которая с удовольствием делилась своим богатым опытом.

Все же вскоре Анна спокойно могла оставаться с Андреем одна, она, Анастасия Георгиевна и Лариса по очереди присматривали за малышом, поскольку уже через два месяца после родов Наташе пришлось выйти на работу.

Большая нагрузка легла на плечи Анастасии Георгиевны, но и Анна, когда появлялась возможность, летела ей на смену. Коллеги это заметили и стали интересоваться, не появился ли у нее внук, она радостно улыбалась и говорила, что это пока не внук, но самый любимый племянник.

С появлением маленького Андрея женское внимание в семьях Панариных и Гавриных переключилось с Гриши на малыша, немного доставалось и Илье Григорьевичу, но это только из-за того, что он стал прихварывать. Гриша был рад, что так случилось, у него появилось больше свободы. Арсений особой перемены не заметил, его внимание было поглощено служебными заботами, а ими он делился только с Сашей. Саша с удовольствием осваивал роль отца и мужа, и ему это неплохо удавалось. Анну Арсений в разговоры о том, что происходит на студии, не вовлекал, видел, как она увлечена маленьким Андрюшей и с удовольствием слушал ее рассказы о том, как малыш познает мир.

Анна любила оставаться с Андрюшей одна, когда он засыпал, она, покачивая его, нежно называла по имени, и тогда к ней непременно приходили воспоминания о давно прошедших днях. Вспоминалась молодость, петербуржские литературные и художественные салоны и высокий красивый офицер, случайно оказавшийся в одном из таких салонов, назвавшийся Андреем и навсегда оставшийся в ее сердце. Пока Андрюша спал, она тихонько говорила, рассказывала о прежнем времени, о своих первых встречах с тем Андреем, о счастливых днях, о том, какой он был заботливый и нежный. Глядя на маленького Андрюшу ей представлялось, что с ее словами ему передается все хорошее, что она знала и помнила о своем Андрее, и этот мальчик вырастит таким же умным, добрым и красивым. Она улыбалась, оттого что появился человечек, с которым она свободно без опасения могла говорить о своем тайном прошлом, которое ей приходилось скрывать уже почти двадцать лет.

Ее жизнь разделилась надвое. До недавнего времени она полагала, что о первой половине своей жизни ей суждено только думать и хранить в воспоминаниях все, что ей было дорого из тех светлых счастливых лет. Но были и другие воспоминания о событиях, которые перечеркнули и уничтожили все, что ей было дорого, что она любила, и эти воспоминания тоже сохранялись болью в ее сердце. Это грустные трагические воспоминания о событиях, которые вычеркнули ее прежнюю из списка живых. Она не знает, что сталось с ее Андреем и не может позволить себе поинтересоваться, живы ли, и что сталось с ее прежними друзьями. Она избегает появляться в памятных местах Москвы, которые связаны с ее прежней жизнью. Прежней Елены Вершининой ни для кого, кроме этого малыша больше нет.

Двадцать лет назад случился пожар, в этом пожаре она возродилась в образе Анны Голосовой, матери маленького Гриши, и этот пожар помог ей обрести новую, вторую половину жизни. В этой другой половине жизни она обрела новых друзей, новую интересную профессию, в ее жизни появился Арсений и она счастлива, что вся ее жизнь связана с двумя такими разными, но очень дорогими людьми, Андреем и Арсением.

Маленький Андрюша подрастал, Анна очень внимательно следила, как он меняется, как он воспринимает окружающее, как сначала следил глазами за игрушками, которые вырезали для него из бумаги и раскрашивали в яркие цвета Наташа и Александр, как потом начал тянуться ручками к этим самоделкам, как научился сидеть, потом встал на ножки. Всеми новостями и открытиями, которые происходили с малышом на глазах у Анны, она с увлечением делилась с Наташей и Александром, а потом с Арсением, Ларисой и всеми Панариными.

Анна очень подружилась с Наташей, они стали больше времени проводить вместе и когда Андрюша стал уверенно держаться на ножках, они часто ходили на бульвар. Когда у Ларисы была возможность, она присоединялась к их компании. Андрюша любил смотреть на плавающих в пруду лебедей и уточек, Лариса находилась рядом, держа его за руку, а Наташа с Анной в это время с увлечением беседовали, расположившись неподалеку на скамейке.

Их беседы чаще всего сосредотачивались на малыше, еще беспокоило самочувствие Ильи Григорьевича, Наташа и Лариса внимательно следили за его состоянием, и Анна по секрету им рассказывала, что говорят об этом в их семье, как радуются, что у них появился такой внимательный семейный врач и такая милая медсестра. Наташа с Ларисой скромно улыбались и отвечали, что им тоже очень повезло, что их приняли в эту замечательную семью.

Однако наступило время, когда в городе и в стране возникло новое беспокойство, это беспокойство касалось медицинских работников и это не могло не стать одной из главных тем разговоров Анны и Наташи. Они говорили об этом только тогда, когда рядом не было Ларисы, стараясь не вовлекать ее в свои критические рассуждения. Было о чем задуматься, о врачах стало слишком много разговоров и, похоже, что врачи становились опаснее космополитов.

За многие годы борьбы с разного рода врагами отечества, общество постепенно привыкло к тому, что из его рядов регулярно выпадают лица, которые обвиняются во вредительстве, заговорах, саботаже, шпионаже, измене Родине и еще в разных других грехах по отношению к партии и Советскому государству.

Эти лица, в зависимости от степени вины перед партией и отечеством, либо пропадали навсегда, либо исчезали на многие годы. Их исправляли тяжелым трудом, суровым климатом и строгим распорядком жизни. Те, кто возвращались, были не похожи на себя прежних, понимали, что жить надо тихо, с опущенными глазами и тогда их жизнь продлится, как позволит здоровье.

Многие из тех, к кому по какой-то причине органы безопасности до поры не проявили интереса, старались придерживаться простых правил, которые подсказывала сама жизнь. Главные из этих правил сводились к тому, чтобы непрестанно показывать преданность партии и ее вождям, поддерживать любые патриотические начинания, активно участвовать в общественной жизни, быть дисциплинированными и старательными по службе, но не выделяться среди коллег, чтобы не вызывать у них зависть и недоброжелательство.

Тем, кому это удавалось, могли жить более менее спокойно, но соблюдение правил, которые стали нормой жизни, все равно не могло быть гарантией от неприятностей, поскольку чужая зависть и корысть помогали преодолеть тщательно выстроенную защиту. Что говорить о тех, кто пренебрегал указанными нормами жизни, они часто становились легкой добычей недоброжелателей и непременно оказывались в поле зрения органов безопасности. Однако интерес органов прежде не относился к лицам какой-то определенной гражданской профессии, их интерес касался уклонистов в рядах партии, затем боролись с предателями в армии и вредителями на производстве. Потом, когда с уклонистами и предателями покончили, пришлось отстаивать патриотические ценности, здесь врагов находили по принадлежности к определенным социальным группам или по национальному признаку.

Так продолжалось пока не заговорили о «Деле врачей-убийц». Появились иные причины для беспокойства в обществе, адресованные опять по большей части к лицам еврейской национальности и имеющим отношение к медицине.

В клинике, где работала Наташа, уже случились аресты. Это было совершенно неожиданно, во вредительстве обвиняли авторитетных уважаемых специалистов. Страх парализовал очень многих. Врачи боялись ставить диагнозы, назначать процедуры и выписывать лекарства. В клинике возникла тяжелая атмосфера страха и подозрительности.

Наташа делилась своими переживаниями, в разговорах с Анной она вспоминала, что в войну в партизанском отряде ей пришлось много месяцев жить в условиях постоянной опасности. Тогда это было оправданно, потому что было ясно, почему и зачем она подвергается риску. Сейчас другое дело, невозможно понять, зачем и почему врачей обвиняют во вредительстве и участии в антисоветском заговоре? Она была знакома с одним из врачей, который был арестован прямо в клинике, ей в голову не могло прийти, что он мог быть участником международной сионистской организации. Обычный врач, много лет работал, лечил советских людей, и вдруг оказалось, что он враг.

Анна слушала и понимала, что для Наташи это первый опыт, когда на ее глазах совершается ужасная несправедливость и ей приходится все это пережить и осознать. Ей придется найти способ пройти через осознание творящейся несправедливости, остаться человеком и не подвергнуть риску свою семью и близких людей. Анна старалась подсказать Наташе, что люди, творящие несправедливость живут в другой системе координат, понять их представление о добре и зле невозможно. Самое правильное было бы жить с такими людьми в разных частях света, не видеть и не слышать их, построить такую границу, чтобы они не смогли ее преодолеть, но, к сожалению, такой границы пока никто не построил. На их стороне сила и власть и человеку из другой системы координат остается или погибнуть или найти способ держаться подальше от этих людей, не переступая черты их интересов. Это трудно. Анна хорошо знает это по собственному опыту, но поделиться этим опытом она не может. Остается только советовать сосредоточиться на семье, сыне и его будущем. У Анны и Наташи в эти трудные дни появлялась улыбка на лицах, только когда они обсуждали своих детей — Гришу и Андрюшу.

Андрюша вырос, с ним нельзя уже разговаривать так, как Анна могла с ним говорить, когда он лежал в колыбели. Анна не могла знать, но верила, что рассказы об Андрее и ее тайна о прошлом, которую она открыла Андрюше, не окажутся напрасными. Она видела и чувствовала, что у нее с Андрюшей установилась духовная связь и большая привязанность. Как-то раз Анна повела Андрюшу в зоопарк, Андрюша катался на повозке в упряжке с осликом, потом они наблюдали озабоченного слона и надменного жирафа, долго смеялись стоя у площадки молодняка.

Анне показалось, что Андрюша не очень устал, и она предложила ему прогуляться по городу. Она много лет не решалась пройтись по Малой Никитской, посмотреть на дом, в котором она прожила много счастливых лет с Андреем, и тут, гуляя с маленьким Андрюшей, наконец, решилась.

Мало что изменилось, дом стоял на том же месте, они побыли возле дома, подошли к подъезду в котором Анна жила с Андреем, Андрюша спросил:

— Зачем мы сюда пришли?

— Есть места, куда хочется вернуться. Будешь большой, и у тебя появятся такие места.

Анна взглянула на Андрюшу, было заметно, что он все-таки устал.

— Давай вернемся на Садовое кольцо, сядем в троллейбус и поедем домой.

Анна еще раз взглянула на старый дом, взяла Андрюшу за руку и они отправились в обратный путь.

Конечно, было бы интересно зайти в подъезд, подняться на третий этаж, постучать в дверь, наверное, кто-то откроет, кто-то теперь занимает их прежние комнаты, там другая жизнь и другие люди. Прежнего не вернуть.

Когда все случилось, сначала забрали Андрея, потом ее, она думала, была уверена, что все хорошее в ее жизни закончилось, будет только хуже — поселение, тяжелый труд, бессмысленное и безысходное существование, но ее спас Гриша, он и забота о нем вернули ее к жизни. Теперь маленький Андрюша, своим появлением, возвращает ее к добрым и приятным воспоминаниям и к прежнему времени и вся ее жизнь теперь выстраивается не всегда в стройную, но все же единую цепь событий.

Конечно, катастрофа, случившаяся в 32-ом году, изменила ее жизнь, но новая жизнь под другим именем была выстроена на фундаменте ее прежней жизни, потеря мужа и обретение сына заставили ее использовать знания и способности, спящие в ней до поры.

Ей пришлось стать самостоятельной, ответственной за будущее ребенка женщиной, приобрести новую творческую специальность, у нее появились новые друзья и новый муж, с которым она прожила многие годы и вырастила сына. Тяжестью на сердце лежит то, что она ничего не может узнать о своем прежнем муже, ничего не знает о своих прежних друзьях, которые, скорее всего, если живы, продолжают жить с ней в одном городе. Постараться разыскать их ей не позволяет то, что, не совершив до этого никаких преступлений, ради собственного спасения и спасения Гриши, ей пришлось нарушить закон, воспользоваться чужими документами и принять чужое имя, а как было бы хорошо заявить всему миру: Я Анна Панарина и Анна Голосова, я же Елена Вершинина и Елена Веснина. Я не совершала преступлений, но мне приходится жить под чужим именем и скрывать свое прошлое, а так хочется, и было бы совсем не стыдно, рассказать все о себе своему сыну и мужу, разыскать своих старых друзей и познакомить и подружить их с новыми.

В последнее время Анну довольно часто стали посещать подобные мысли. Если совсем недавно она решительно отгоняла подобные предположения, то теперь многое изменилось.

Год назад умер многолетний бессменный вождь. Многие соотечественники восприняли это событие, как всенародное горе. Все, что делалось и происходило в стране, было связано с его именем, и когда это случилось, многим казалось, что страна осиротела, что без вождя и его сильной руки страна будет подвержена большому риску. Сможет ли страна выдержать натиск внешнего врага — мирового империализма, и до сих пор так и неистребленного внутреннего врага, принимающего все новые изощренные формы?

Но вот прошел уже год, страна не погибла, более того, стало как будто легче дышать, врачей, обвиненных во вредительстве, выпустили и даже восстановили на работе. Безродных космополитов тоже перестали активно выявлять, правда, на еврейское происхождение сохранились ограничения, как при поступлении в учебные заведения, так и при приеме на работу, но так было всегда, а от старых традиций бывает трудно отказаться.

Появилась надежда, что страна сбросит с себя образ осажденной крепости, сбросит с себя военную форму и станет привыкать к мирной жизни. У Арсения и Анны на студиях стала возрождаться творческая жизнь, стали появляться новые смелые сценарии, их далеко не всегда принимали в производство, но год назад авторы, скорее всего, не решились бы их даже показать. Наташа рассказала, что арестованного в их клинике врача восстановили в должности, но в его глазах навсегда поселилась грусть, и на вопросы о том, как там было он не отвечает, молча отворачивается и отходит в сторону.

Анна постепенно стала снимать запреты на посещение мест, связанных с ее прежней жизнью. Она впервые за много лет согласилась пойти с Арсением в Вахтанговский театр. Раньше она всегда находила повод, чтобы отказаться. Для нее район вокруг Арбата многие годы был запретной территорией, она очень боялась случайно встретить там кого-то из прошлой жизни.

В первые годы после возвращения в Москву она даже носила шляпку с вуалью. Арсений посмеивался над ее старорежимными манерами, но она на его насмешки не отвечала, только улыбалась. А тут, посещение Вахтанговского театра совсем рядом со Староконюшенным переулком, где жили, а возможно и сейчас живут их с Андреем самые близкие друзья.

Были в театре, прошлись по Арбату, сердце замирало, и слезы застилали глаза при взгляде на эту старую и такую уютную московскую улицу. Поначалу Анна боялась поднять глаза на проходящих мимо людей, боялась узнать кого-то из старых знакомых, боялась, что узнают ее, но потом подумала, что прошло уже больше двадцати лет, она изменилась и те, кто ее знал когда-то, тоже изменились. Очень вероятно, что она их может не узнать, и они вряд ли узнают ее. Может тогда и не стоит бояться?

Она подняла голову, улыбнулась Арсению и решила оставить все прежние страхи в прошлом, теперь вся Москва для нее открыта, больше нет запретных мест. Она уже давно перестала реагировать, на свое прежнее имя Елена, она уже двадцать два года Анна и за все эти годы никто и никогда не называл ее иначе. Наконец, Анна поверила, что опасности, связанной с ее прошлым уже нет, она может спокойно и свободно гулять по Арбату, могла бы даже перестать носить шляпки с вуалью, но эта мысль вызвала только улыбку. Она так привыкла к своим шляпкам, они у нее на любой сезон и любую погоду и давно перестали быть средством, помогающим скрыть лицо от случайно встретившихся знакомых из прежней жизни. Теперь они останутся с ней, просто как милое привычное украшение.

После избавления от старого страха разоблачения, Анна стала позволять себе свободно бродить по городу и иногда по Арбату. Добираться сюда стало очень удобно. Заново отстроили разрушенный во время войны участок Арбатско-Покровской линии метро. Чтобы доехать от Курской до Арбатской теперь требовалось не больше десяти минут. Анна уже несколько раз приезжала сюда, чтобы пройти пешком от начала и до конца этой улицы. Она вспоминала, что когда-то, иногда, по настроению, возвращаясь с Андреем со Староконюшенного от Николая и Лизы, к себе на Малую Никитскую, они отправлялись не короткой дорогой по бульварному кольцу, а выходили через Арбат на Садовое кольцо. Иногда там брали извозчика, а в другой раз шли до самого дома пешком. Это были поздние, иногда даже ночные прогулки и тихая сонная Москва успокаивала их после встречи с друзьями. Эти встречи не всегда бывали бурными, но всегда оставалось легкое возбуждение после общения с приятными милыми и очень близкими людьми.

После такого вечера и ночной прогулки приходила усталость, наступала легкая истома и непреодолимая слабость, вызывающая острое желание оказаться побыстрее в мягкой постели, прижаться и ощутить тепло любимого человека.

Это были добрые и дорогие воспоминания, но потом Анне пришлось пройти через многие испытания, найти в себе силы выдержать боль потерь и одиночества, потребовалось много времени, чтобы приблизиться к тому душевному состоянию, в котором она тогда жила.

Теперь у нее снова есть семья, друзья, интересная творческая работа, она любима и сама любит, все хорошо, но память непрестанно возвращает ее к событиям двадцатидвухлетней давности.

Тогда, двадцать два года назад, это случилось. Андрей был арестован прямо в служебном кабинете. Потом Анне рассказали, что его провели под конвоем через плац, на котором шли занятия строевой подготовкой.

Курсанты, увидев Андрея в окружении конвоиров, остановились, барабанный бой прекратился, и все молча провожали его взглядом, пока черная машина, на которой его увозили, не скрылась за воротами училища.

Все это было, будто вчера, память сохранила во всех подробностях события тех трагических дней. В тот день, когда арестовали Андрея, она, придя с работы, как всегда приготовила ужин и стала поджидать мужа, но Андрей не вернулся со службы в обычное время, она подумала: учебная тревога или что-то подобное, так случалось много раз, но прошло несколько часов, он все не возвращался.

Ужин простыл, она о нем забыла, подходила к окну, садилась на диван, пробовала читать, ждала, и только поздней ночью Анна тогда еще Елена поняла, что случилось что-то… Но что? Ее охватило сильное беспокойство. Она знала, если внезапная командировка или какое-то другое срочное неотложное дело, он обязательно нашел бы способ ее предупредить, а тут ни звонка, ни записки, полная тишина.

Эту ночь она провела без сна, стояла у окна в надежде разглядеть в ночи знакомую фигуру. Ранним утром, когда послышались первые трамвайные звонки, быстро собралась и отправилась в училище, где преподавал Андрей. На проходной ее задержали, не было пропуска, но к ней вышел дежурный по училищу. Услышав, что она жена Вершинина, дежурный попросил предъявить документы, и только после этого спросил:

— Елена Николаевна, что вы хотите?

Елену возмутил его спокойный равнодушный тон, она списала это на проведенную в казармах бессонную ночь, потому сдержалась, и постаралась как возможно спокойней ему ответить:

— Мой муж, Андрей Александрович Вершинин, всегда предупреждал о своих задержках по служебной надобности, но вчера, по какой-то причине не смог этого сделать. Скажите, могу я его увидеть или хотя бы узнать, где он? И если ему пришлось срочно уехать, почему мне не сообщили об этом?

Дежурный, посмотрев по сторонам, очень тихо обратился к Елене:

— Мы загораживаем проход. Давайте выйдем на улицу, там и поговорим.

Они покинули территорию училища, и дежурный так же тихо ей ответил:

— Не могу сказать вам, где сейчас Андрей Александрович и все ли с ним в порядке. Вчера, во второй половине дня, его увезли сотрудники ОГПУ. Извините, других сведений у меня нет.

Ответ дежурного поверг Елену в замешательство, у нее было плохое предчувствие, но чтобы отсутствие Андрея было связано с ОГПУ, этого она не ожидала. В глазах потемнело, она прислонилась к стене, чтобы не упасть, но собралась и попросила дежурного:

— Могу я увидеть начальника училища? Может быть, он что-то мне скажет об Андрее?

Дежурный отрицательно покачал головой:

— На этот счет мне даны определенные указания.

Он повернулся и скрылся за дверью проходной.

Елена осталась стоять на улице. Сколько так стояла, она не помнит, но очнувшись, почувствовала, что не сможет перенести это известие в одиночестве, надо все рассказать и посоветоваться с близкими людьми, друзьями. Они подскажут, что можно сделать, посоветуют, и Елена заспешила к Ивану Андреевичу.

Иван Андреевич, как обычно, обрадовался ее появлению, но увидев ее грустное лицо, обеспокоился:

— Леночка, дорогая, что случилось? Ты на себя не похожа. Проходи, присаживайся. Скажи, что я могу сделать? Чем помочь?

Елена без сил опустилась на диван.

— Иван Андреевич, ужасно, Андрея забрали в ОГПУ. Не знаю, что делать, куда идти, кого просить?

Ивана Андреевича эта новость сразила, он опустился рядом с Еленой, она прижалась к нему и заплакала.

Иван Андреевич некоторое время не мог прийти в себя, он только гладил ее по плечу и тихо причитал:

— Милая, милая Лена, какое несчастье, что же нам придумать, что же делать? Успокойся родная, давай я тебе принесу водички, а хочешь, попьем с тобой чаю? Успокоимся, а там и решим. Я вижу, ты устала, ночь не спала? Приляг, поспи немного, а я пойду, позвоню Николаю, попрошу приехать.

Иван Андреевич уложил Елену на диван, а сам побежал на соседнюю улицу к автомату, у него в квартире телефона не было.

Елена не думала, что сможет, но все же заснула и поспала минут сорок. К этому времени уже приехал Николай, они с Иваном Андреевичем тихо разговаривали на кухне. Елена прошла в ванную, ополоснула лицо, поправила волосы и вышла. Николай обнял ее и проговорил:

— Иван Андреевич мне все рассказал. Я сейчас поеду к Дановичу, у Григория Всеволодовича везде знакомые, попрошу его разузнать все, что можно про Андрея. Ты оставайся здесь, на улицу не выходи, побудь с Иваном Андреевичем. К вечеру вернусь, надеюсь, все прояснится.

— Хорошо. Буду ждать здесь. Да, еще. Я на работу сегодня не пошла, сможешь туда позвонить, сказать, что я приболела?

— Да, конечно, скажи номер, позвоню.

Елена назвала номер, Николай ушел. Вернулся он к вечеру, лицо у него было серьезное, сосредоточенное, он устало опустился на стул, Лена обрывающимся голосом спросила:

— Ну, что ты молчишь? Удалось что-нибудь узнать?

— Пока ничего определенного, нужно ждать. Мне удалось застать Дановича, он был на месте, выслушал, сделал несколько звонков, потом подумал и предложил поехать в Комиссариат. У Комиссариата оставил меня в машине, а сам вошел в здание. Я ждал минут сорок, может час. Когда он вернулся, предложил мне выйти из машины и пройтись немного пешком. Пока мы шли, он рассказал, что его принял замнаркома, выслушав, спросил фамилию, достал из стола папку, в ней список на несколько страниц. В списке нашел фамилию Андрея, после этого сказал, что список подготовлен по указанию сверху и в ближайшие часы, может быть уже сегодня ночью, будет окончательная резолюция. На вопрос можно ли что-нибудь сделать, он промолчал, потом все-таки сказал, что может быть при окончательной сверке, кого-то из списка вычеркнут, но он об этом узнает только после утверждения документа. Григорий Всеволодович предложил подождать до завтра, потому что получил разрешение посетить замнаркома еще раз. Так что нам ничего не остается, только ждать.

Выслушав Николая, Елена пришла в отчаяние, она и раньше слышала разговоры о том, что будущее людей, попавших в кабинеты дознавателей ОГПУ, решаются быстро и редко кто из этих кабинетов возвращается домой, но то были разговоры о чужих людях, они, конечно, вызывали сочувствие, а теперь это касалось самого близкого ей человека.

— Как же так можно, так просто большим списком решать судьбы людей? Почему списком? Там, вероятно, собраны очень разные люди, может быть, там есть и преступники, но среди них Андрей, он не должен быть в списке среди преступников, это ошибка или несправедливость. Так нельзя, так не может быть.

У Ивана Андреевича болело сердце глядя на Елену, он не знал, как ее успокоить, беда, свалившаяся на них на всех, не давала покоя, и он и Николай старались не терять надежду, но в глубине души оба понимали, что шансов на спасение у Андрея совсем мало. Иван Андреевич подумал, что надо как-то отвлечь Елену от тяжелых мыслей, чем-то ее занять. Он встал с кресла и протянул Елене руку:

— Лена, пойдем на кухню, ты поможешь мне что-нибудь приготовить, я ужасно проголодался, и Николай нам поможет. Пока будем готовить, подумаем, что еще можно предпринять.

Надумать ничего не смогли, Данович был самый влиятельный из знакомых.

После скромного ужина Иван Андреевич предложил Елене остаться и переночевать у него, но она решительно отказалась:

— Нет, Иван Андреевич, я пойду домой, буду ждать, и молиться дома.

На следующий день она отправилась на работу и получила первый в своей жизни выговор за прогул, ей не удалось внятно объяснить, почему она вчера не появилась на работе, а вечером Николай ей сообщил, что Андрей остался в списке заговорщиков, который утвержден высшим руководством страны.

Вскоре начальству Елены открылась истинная причина ее невыхода на работу, и после этого начались трудные дни, ей перестали давать серьезные рабочие задания. Учреждение, в котором она работала, занималось разработкой планов развития электроэнергетики, многие из рабочих материалов, которые использовались в работе, были под грифом «для служебного пользования». Из-за того, что ее муж был обвинен в участии в заговоре, она потеряла доступ к этим материалам, отношение в коллективе к ней стало таким, что вскоре пришлось уволиться.

Устроиться на другую работу не получалось, везде просили заполнить анкету и составить автобиографию, после представления этих документов Елена незамедлительно получала отказ. Для нее это были очень трудные недели и месяцы, ее поддерживали друзья, но она чувствовала, что сама представляет опасность для окружающих и старалась реже с ними встречаться.

Она устала от собственной неустроенности и неопределенности и даже не почувствовала опасности и страха, когда одним поздним вечером, услышав стук и открыв дверь, она увидела сотрудников ОГПУ, ей стало ясно, что ее ждет впереди, но эта ясность ее не пугала, ей уже было все равно.

С того вечера у Елены наступила другая жизнь, она находилась под следствием, как жена врага трудового народа изменника революции и дознаватели ОГПУ должны были проверить, является ли она участницей заговора, в котором, как они полагали, принимал активное участие ее муж. Дознаватели удивлялись, как получилось, что она была задержана через довольно большой срок после ареста основных фигурантов заговора, те уже получили свои приговоры.

Устанавливать ее причастность к заговору посчитали излишним, достаточно и того, что она являлась женой заговорщика и в таком случае ей полагались пожизненное поражение в правах и обязательная высылка на поселение, как минимум, на пятилетний срок.

Так она оказалась в эшелоне, который шел на восток. По дороге на узловой станции неподалеку от Саранска случился пожар, и в этом пожаре Елена получила возможность избежать, скорбной участи, предначертанной ей действующей властью.

Вспоминая теперь о тех давних событиях и друзьях, которые поддерживали и помогали ей справиться с бедой, пришедшей так внезапно и неожиданно, Анна не забывала, что они много старше ее. С той поры уже прошло более двадцати лет, и она понимала, что увидеть и поблагодарить Ивана Андреевича, у нее совсем не много шансов. Если ему удалось выжить в течение этих страшных и трудных лет, то ему должно быть теперь под девяносто. Николай и Лиза моложе, но все равно им тоже уже немало, и все-таки шанс разыскать их есть и, почему бы не попробовать?

Анна все чаще стала задумываться об этом. Она все ближе и ближе была к решению заглянуть в Староконюшенный переулок, подняться в четвертый этаж шестиэтажного дома дореволюционной постройки, постучаться в дверь большой шести комнатной квартиры и замереть в надежде, что дверь откроет знакомый и очень близкий человек из прошлой жизни.

Анна уже почти решила открыться своим старым друзьям, если удастся с ними встретиться, но возможно ли открыться Арсению и Грише? Нет. Невозможно. Даже если они поверят и поймут, все равно она столько лет от них скрывала очень важную правду о себе. Нет. Слишком большой риск разрушить то, что они построили за годы прожитые вместе.

Грише уже почти двадцать три года и она уверена, что за эти годы он ни разу не усомнился, что она его родная мать. Она любит его как родного сына и знает, что он отвечает ей таким же чувством.

Арсений мудрый человек, он простит ее обман, поймет, что она не могла открыться, потому что боялась, что ее секрет может принести боль и горе всем, кого она любит и кто ей дорог, но все равно от такого открытия может появиться трещина в их отношениях.

Она пришла к решению, что две части ее непростой жизни не стоит объединять и близкие люди из ее разных жизней не должны познакомиться и подружиться, хотя это могло бы стать замечательным финалом драматической пьесы ее жизни. Подумав об этом, Анна не смогла сдержать улыбку, объединение ее друзей могло бы стать прекрасным режиссерским решением, если бы это было в кино, но это невозможно в реальной жизни.

Глава XXI. Долгожданная встреча, которая еще недавно казалась невозможной

В жизни Анны было немало памятных дней, в такие дни случались события, после которых происходили перемены, иногда весьма значительные. Среди таких дней были приятные радостные, обычно они планировались заранее, но бывали и другие, о которых было тяжело вспоминать. Они приходили независимо от ее желания, они случались. С этим ничего нельзя было поделать, но все эти дни были частью ее судьбы и выстраивали ее жизнь.

Сегодня должно произойти важное событие, и этот день обязательно встанет в ряд других памятных дней ее жизни, Анна его запланировала, хотя не знает, будет оно приятным и радостным или грустным не оправдавшим ее надежд.

Сегодня у нее свободный день, не надо идти на студию, за Андрюшей присматривает Наташа, к ним должна присоединиться Лариса и они втроем пойдут в кукольный театр. Анна же решила, что сегодня она обязательно попытается разыскать своих старых друзей, которые должны помнить ее, как Елену Вершинину, и этот день она приготовилась провести под своим прежним именем.

Уже привычным для себя маршрутом она добралась на метро до Арбатской. Вышла на улицу, пересекла площадь, дошла до поворота в Староконюшенный переулок. Постояла. По Арбату проезжали машины, проплывали троллейбусы, по тротуарам спешили пешеходы, было шумно и оживленно. Наконец, она решилась и свернула налево в переулок. Тишину переулка нарушал только шелест листвы. Пока она шла к дому, в котором надеялась застать своих старых друзей, мимо не проехала ни одна машина, встретилось только несколько неторопливых прохожих, все это было похоже на то, что сохранилось в памяти, все как прежде в тихих переулках старой Москвы. Она остановилась у знакомого подъезда, подержалась за бронзовую ручку, сохранившуюся еще со старого времени, потянула тяжелую дверь и вошла в подъезд. Внутри почти ничего не изменилось, только лестница была не такой чистой, как прежде и показалось, что уже давно здесь следовало бы сделать ремонт, со стен местами осыпалась штукатурка и еще на стенах появились не очень грамотные и не очень приятные глазу надписи.

В четвертом этаже у звонка возле двери в квартиру, за которой более двадцати лет назад их с Андреем всегда ждали друзья, была прикреплена табличка с пятью фамилиями, среди них: «Беляковы — 2 звонка». Анну это сначала удивило, а потом все-таки обрадовало. То, что означено на табличке указывает, что теперь их квартира стала коммунальной, такая участь настигла очень многие большие квартиры в Москве. Их квартирантам стоит посочувствовать, поскольку не очень удобно жить в квартире с чужими людьми, но в то же время ее обрадовало то, что в табличке осталась знакомая такая приятная глазу фамилия.

У Анны заколотилось сердце, и она позвонила. Спустя короткое время дверь, насколько позволяла цепочка приоткрылась, и через образовавшуюся щель, выглянула девочка лет пяти. Увидев перед собой незнакомую тетю, она спросила:

— Вы к кому?

Анна улыбнулась, вглядываясь в удивленное лицо девочки и подумала: «Неужели это внучка, а может правнучка Лизы и Николая?» Продолжая улыбаться, ответила:

— Здравствуй девочка. Скажи, как тебя зовут?

Девочка не ответила на улыбку:

— Наташа. А вы к кому?

— Скажи, Наташа, а Елизавета Дмитриевна Белякова, это твоя бабушка?

— Да, бабушка.

— А ты можешь передать ей, что к ней пришла ее старинная знакомая?

— Хорошо, подождите, сейчас.

Она прикрыла дверь и убежала. Анна осталась ждать. Через минуту зазвенела цепочка и дверь отворилась. В дверном проеме показалась пожилая женщина, чертами напоминающая прежнюю Лизу. Лицо женщины выражало удивление, появлению странной посетительницы, прищурившись, чтобы лучше разглядеть, но, не признав в Анне никого из старинных знакомых, она спокойно сказала:

— Вероятно, вы ошиблись, вы не похожи ни на кого из моих знакомых, — и потянулась к дверной ручке, чтобы закрыть дверь.

— Нет, Лиза, я не ошиблась, — Анна сняла шляпку, открыв лицо и повернувшись к свету, проникающему через не очень чистое окно над площадкой между этажами, — время оставляет следы на наших лицах, но голос, интонации почти не меняются. Когда ты заговорила, я сразу узнала тебя. Надеюсь, ты тоже меня узнаешь.

Лиза, услышав голос Анны, вздрогнула и облокотилась на дверной косяк. В это невозможно поверить, но, кажется, перед ней стояла Лена Вершинина, о которой не было вестей более двадцати лет и, которую все кто ее знал, уже никогда не надеялись увидеть.

— Лена? Неужели ты? — она протянула руку к старинной подруге, — поддержи меня, а то упаду от такой радости.

Анна подхватила подругу и, придерживаясь друг за друга, они прошли в квартиру. Немного придя в себя, Лиза обняла Анну:

— Это так неожиданно, я чуть не лишилась чувств, но как я могла тебя узнать? В шляпке, да еще с вуалью.

Она плакала, Анна сквозь смех тоже утирала слезы:

— Прости, я не могла тебя предупредить о своем появлении, когда я расскажу, ты все поймешь.

Лиза, не выпуская руки Анны, повела ее в комнату. За ними шла удивленная и немного испуганная Наташа.

Лиза решила сразу сказать об изменениях в ее семье, о которых не могла знать Анна, Она усадила Анну за стол, стала доставать из буфета чашки и рассказывать:

— Ты заметила, что нас уплотнили? Это произошло уже после войны, когда Николай оставил службу. Теперь в этой комнате живем мы с Зоей.

Услышав это, Анна насторожилась, внимательно слушая, смотрела в глаза Лизе. Лиза присела напротив и, опустив глаза, сказала:

— Уже скоро год, как от нас ушел Николай.

Анна потянулась к Лизе и взяла ее за руку.

— Уже год… Я очень надеялась увидеть вас вместе… Николай, Николай, они были так дружны с Андреем. Мы все были так дружны. Как это случилось? Как он ушел?

— Для всех нас это было большим ударом, это было так неожиданно. Он гулял, остановилось сердце. После ухода со службы, появилось время, не сиделось дома, он много гулял, иногда брал с собой Наташу, но больше любил гулять один. Ходил по бульвару, там его и нашли, на скамье.

— Где его схоронили, покажешь? Надо поклониться.

— В воскресенье. У Таты с Борисом выходной, они побудут с Наташей, а мы можем съездить. Он на Даниловском.

— Ты должна мне все рассказать о детях.

— Расскажу, только чайник согрею, а ты пока полистай альбом с фотографиями.

Лиза положила перед Анной толстый альбом с семейными фотографиями и с Наташей вышла из комнаты. Анна стала листать альбом, на одной из старых фотографий увидела всю их компанию, улыбающихся Андрея, Николая и Ивана Андреевича. Лиза не спросила об Андрее и сама ничего не сказала, значит ей о нем ничего неизвестно. Надо узнать об Иване Андреевиче и в воскресенье съездить на Даниловское кладбище. Подумала об Андрее, всегда бывая в храме, не ставила свечи, не знала, ставить свечу «Во здравие» или «За упокой».

Вернулись Лиза с Наташей, Лиза наполнила чашки, присела напротив и уже с улыбкой попросила:

— Теперь ты все расскажи о себе. Больше двадцати лет мы о тебе ничего не знали, и вдруг появилась, вот она перед нами — Лена Вершинина. Где ты была все это время? Почему ни разу не написала? Мы уже думали, что потеряли тебя навсегда.

— Я должна тебе открыть тайну, с которой жила все последние двадцать лет, — Анна перевела взгляд на Наташу и улыбнулась, — Надеюсь, Наташа тоже никому не откроет мой секрет?

Лизу удивили слова Анны, на всякий случай, она решила оградить внучку от лишней для нее информации.

— Наташа сейчас пойдет в свою комнату, ей нужно уложить спать ее любимую куклу Машу. Ведь маленькие должны спать после обеда? Не правда ли?

— Хорошо, — Наташа перед тем, как уйти, все же спросила Анну, — вы мне потом расскажете свой секрет?

— Обязательно расскажу.

Лиза проводила Наташу и, вернувшись, приготовилась слушать. Анна достала из сумочки паспорт, положила перед собой и заговорила:

— Ты Лиза сегодня несколько раз упоминала имя Елены Вершининой. Должна тебе сказать, что Елена Николаевна Вершинина погибла двадцать два года назад во время пожара на узловой станции в Мордовии, на этапе к месту ссылки. Это засвидетельствовано в уголовном деле по факту пожара, хотя ее тело сильно пострадало от огня, и напрямую опознать ее не представилось возможным. В ходе расследования удалось установить личности погибших и пострадавших. Среди пострадавших была Голосова Анна Леонидовна, впоследствии Панарина. Ее личность была подтверждена свидетельскими показаниями. Она перед тобой и вот ее документы.

Анна подвинула ближе к Лизе свой паспорт. Лиза открыла документ и увидела фотографию подруги рядом с именем и фамилией, написанными красивым каллиграфическим почерком — Анна Леонидовна Панарина. Вернула паспорт и приготовилась внимательно слушать дальнейший рассказ.

Анна успела рассказать о том, как нашла Гришу, как они оказались в местной больнице и ее приняли за мать этого мальчика, о том, как ее поддержали и приютили простые жители Саранска. Правда дальнейший рассказ пришлось отложить, потому что вернулась Наташа со своей любимой куклой, которую она решила познакомить с тетей, старинной знакомой бабушки.

Немного поиграв с Наташей, Анна договорилась о встрече с Лизой и простилась.

Дома пришлось рассказать Арсению, что ей встретилась старинная знакомая, и они сговорились еще раз повидаться в воскресенье. Арсений пожал плечами и сказал:

— Раз так, в воскресенье мне остается поработать дома, есть предложение о новом фильме, надо посмотреть материалы, подумать о сценарии.

В воскресенье Анна встретилась с Лизой у входа на Даниловское кладбище. Лиза проводила подругу на могилу Николая. Потом зашли в храм, поклонились иконам Николая Угодника и Андрея Первозванного, помолились. Вышли из храма в добром расположении духа, Лиза предложила отправиться на Гоголевский бульвар, где когда-то бывали все вместе и где в последние свои дни любил гулять Николай. По дороге она рассказала, как они все переживали ее исчезновение, пытались узнать о ее судьбе, удалось выяснить, что Елена Вершинина поражена в правах и отправлена на поселение. Стали ждать писем, но их не было. Попытки узнать что-нибудь еще не привели к успеху, а потом начались трудные времена, усилились подозрительность, недоверие и появился страх, что раздастся ночной звонок, и на этом привычная жизнь кончится.

Наконец, добрались до бульвара, нашли свободную скамейку, Лиза заметно устала, для своего возраста в этот день она проделала немалый путь. Немного отдохнув, она завершила свой рассказ:

— Иван Андреевич сильно переживал твое исчезновение, а потом и все происходящее, он очень быстро сдал, стал прибаливать и на исходе тридцать пятого года умер. Он был одинок, мы его схоронили, и до прошлого года вместе с Николаем навещали его могилу.

Анна грустно откликнулась:

— Теперь мы с тобой будем навещать их могилы.

Весь этот воскресный день они провели вместе, Анна пригласила Лизу пообедать во вновь открывшемся ресторане «Прага». По очереди рассказывали о событиях прошедших лет, Лиза, увлекаясь воспоминаниями, множество раз, называла Анну ее прежним именем. Анна, грустно улыбаясь, поправляла ее. Когда они прощались, Анна еще раз попросила:

— Лизонька, дорогая, Тебе надо привыкнуть к моему имени, для меня это важно, иначе я не смогу появляться в твоем доме.

Возвращаясь домой, Анна думала о том, что с ней окончательно произошло раздвоение личности, не в психиатрическом смысле, а в человеческом. Вполне осознанное, созданное обстоятельствами жизни раздвоение. О том, что в ней живут два человека, с разными именами и судьбами кроме нее теперь знает Лиза.

Лена Вершинина скрывалась от всех в глубине ее сознания более двадцати лет, все обстоятельства ее прошлой жизни приходилось скрывать от всех, даже самых близких людей. О том, как это трудно, несправедливо и обидно знает только она, но она, наконец, решилась, встретилась с Лизой, открылась, и Лена Вершинина может теперь говорить, вспоминать, обсуждать прошлое, настоящее и будущее со своей подругой, которая знает о ней все. Для Лизы, только для нее, Анна и Елена — один человек, оказавшийся в непростых обстоятельствах, вынужденный мимикрировать, для всех же, как и прежде, существует только Анна.

Анна уже подходила к дому, ее захватило новое ощущение, рожденное двумя встречами со старинной подругой. Какая-то странная неопределенная радость, оттого, что с одной стороны далекое прошлое соединилось с настоящим, и составляет жизнь Анны-Елены, и не является теперь только ее сокровенной тайной, а с другой стороны параллельно продолжается жизнь Анны, любящей и любимой жены и матери. Она не знает пока, как ей будет удаваться жить этими двумя параллельными жизнями, но, что теперь делать? Придется.

В арке дома Анна встретила Гришу, он удивленно развел руками:

— Мы с отцом уже начали серьезно беспокоиться, ты ушла утром и пропала на целый день.

— Я гуляла. А ты, далеко?

— Теперь моя очередь погулять, а тебе предстоит рассказать отцу о своей прогулке.

— Не беспокойся. Я справлюсь.

Гриша поцеловал Анну в щеку и убежал.

Арсений и вправду был недоволен, он поворчал немного и стал накрывать стол к ужину. Анна присела к столу, было заметно, что она устала.

— Сегодня опять ужинаем вдвоем? — она поправила приборы, которые не очень аккуратно разложил Арсений, — я встретила Гришу, но он так спешил, и я не успела спросить, когда он вернется.

— Сказал, как обычно, до полуночи. Да, еще, телеграмму принесли от отца, пишет, что они возвращаются послезавтра. Не очень удобно, у меня съемки загородом.

— Ничего страшного, мы с Гришей их встретим. Хорошо, что они решились навестить Евдокию Петровну и Ларисе выпал случай повидать родных, одних их отпускать было страшновато.

— Да, с Ларисой нам повезло. Отец сомневался, стоит ли им ехать? Когда прощались, он мне шепнул: «Ладно, поеду, но, наверное, в последний раз».

— Будем надеяться, что поездка пойдет им на пользу, Для Анастасии Георгиевны это очень важно. Скажи, а нет ли в нашем доме вина?

— Ого! Вижу, день прошел знатно и время потрачено не зря. Требуется достойное завершение.

Арсений заглянул в буфет.

— Есть Армянский коньяк и Кахетинское, настоящее, недавно прислали из Грузии. Что желаете?

— Подавай Кахетинское.

Арсений ловко открыл бутылку, разлил по бокалам.

— Чувствую, предстоит приятный вечер, но все же хочется узнать, что подвело тебя к решению завершить этот день бокалом вина?

— На самом деле у меня сегодня был не самый веселый день. Моя знакомая сводила меня к могиле своего мужа, потом мы вспоминали друзей из нашей молодости, никого из них уже нет в живых. Так что сегодня был день грустных воспоминаний.

— Ну, если так? Тогда не рассказывай, не стоит второй раз за день вспоминать грустное. Давай-ка я лучше расскажу тебе, как прошел день у нас с Гришей.

— Расскажи, интересно.

Арсений поднял бокал.

— Прежде всего, Хорошего вечера! Пусть это вино поднимет тебе настроение.

— От его аромата уже кружится голова. Ну, так что же произошло сегодня особенного?

— Я говорил, что хотел поработать, но не пришлось. Прямо с утра пришли Гаврины, Саша заявил, что они хотят провести этот день необычно и весело, а без нас это никак не получится. Так что мы с Гришей попали под мобилизацию.

— И, что же придумали? — Анна слушала и задавала вопросы, борясь с усталостью, хотелось поскорей покончить с ужином, прилечь и постараться уснуть. Арсений заметил это, он знал, как ее взбодрить:

— Между прочим, первое, о чем спросил Андрюша, когда они вошли: «А где Аннушка?» Пришлось сказать, что ты ушла по делам, но это не помогло, он заявил, что будет тебя ждать, и когда ты вернешься, отправимся в путь.

Анна улыбнулась:

— Хороший мальчик, надо будет ему сказать, что я тоже скучала.

— Мы стали перебирать варианты, куда поехать: в Сокольники, Измайлово, Парк Культуры, но как-то ни один из вариантов единодушной поддержки не вызвал. Тогда Гриша подсел к Андрюше и тихонько стал шептать ему на ушко, постараюсь близко к тексту повторить то, что все мы с большим интересом услышали: «Когда я был чуть-чуть постарше тебя, родители тоже пытались меня по всякому развлекать, но все это было довольно скучно, до тех пор, пока однажды мы не сели на настоящий корабль и отправились в путешествие по реке. Все с самого начала было загадочно и очень интересно. Мы должны были сойти с причала по покачивающемуся трапу, у трапа стоял матрос и следил, чтобы мы благополучно перебрались на корабль, а корабль встречал нас шумом работающей машины, от работающей машины шел легкий дымок и разливался необычный запах, мы почувствовали, что шум мотора и этот запах влечет нас на кораблик. Мы поднялись на палубу, матросы убрали трап, освободили канаты, которые держали кораблик у причала и наше путешествие началось. Мы разместились на открытой палубе, светило яркое солнце, по реке разливались волны и нас овевал приятный встречный ветер. Как это хорошо — солнце, волны и встречный ветер. Один раз порывом ветра с моей головы сорвало тюбетейку и если бы не ловкость одного смелого матроса, она бы немного покачалась на волнах и ушла на дно, к рыбам, но он успел ее поймать в последний момент. За этот смелый поступок мы наградили его конфетой. Еще, что важно, на корабле был буфет и мы ели мороженое. Ели мороженое и смотрели, как мимо проплывают берега, люди с этих берегов махали нам и что-то кричали, мы отвечали им и тоже махали руками. Наконец, пришли на место, там оказался высокий красивый берег, поросший лесом, а внизу вдоль берега растянулся песчаный пляж. В такую погоду, как сегодня было бы очень неплохо искупаться в реке и поваляться на теплом песке. Согласен?» Андрюша, выслушав рассказ Гриши, покивал головой, кажется, он забыл о своем требовании дождаться тебя, на него рассказ произвел сильное впечатление. Честно скажу, и мы заслушались, и у нас не оставалось выбора кроме как отправиться в путешествие на речном трамвайчике.

Анна, кажется, тоже была впечатлена пересказом Арсения:

— Тебе не кажется, что Гриша ошибся с выбором профессии?

— Не знаю, пока он прилежно занимается геологией, для него сочинительство — увлечение, если появится желание написать, что-нибудь существенное, ничего ему не помешает. Кстати, в его рассказе, который я постарался передать близко к тексту, нет никакого фантазерства. Это ведь реальная история, которая произошла с нами вскоре после вашего с Гришей переезда в Москву.

— Прекрасно помню. Только тогда была уже осень, и нам искупаться не довелось.

— Сегодня нам повезло больше, не смогла окунуться только Наташа, для нее эта поездка на реку оказалась неожиданной и она не подготовилась. Зато остальные накупались вдоволь. Особенно отличились Гриша с Андрюшей. То, что происходило на реке, мне очень напомнило нашу с тобой первую встречу, когда мы наблюдали, как Саша с Гришей беззаветно барахтаются в реке Инсар. Сегодня произошло нечто подобное, только сменились поколения, Гриша взял на себя роль Саши, а место Гриши занял Андрюша.

Анна вздохнула:

— Я уже пожалела, что не была сегодня с вами.

— Полагаю, тебе представится такая возможность уже в ближайшем будущем. Андрюша уже спрашивал, когда мы опять поедем купаться?

Арсений больше не расспрашивал о том, как Анна провела этот день. Вскоре она сослалась на усталость и отправилась спать, но сон не приходил.

Лежала и думала, возвращалась к прошлому. Думала о том, что если бы не арестовали Андрея и ее не отправили в ссылку, жизнь продолжалась бы так, как была устроена до случившегося кошмара. Вероятней всего, она продолжала бы жить в Москве, служила бы в учреждении, работающем над планами развития электроэнергетики, и оставалась женой командира Красной Армии, жила бы в окружении милых добропорядочных приятных друзей. Все это так, но тогда она никогда не стала бы матерью Гриши и женой Арсения. Ей, скорее всего, не довелось бы поработать в театре, а затем на киностудии, ощутить радость и разочарования, неизменно сопутствующие этой работе, и от этого она не хотела бы отказаться. С ней не случилось бы много хорошего, чем она всегда будет гордиться и дорожить. Нет. О том, что могло бы быть, не случись той катастрофы не стоит даже думать и рассуждать. Так сложилось, ей дорого воспоминание об Андрее и так же дорог, существующий и живущий рядом с ней Арсений.

Да, в протяжении всей жизни, беды, потери и несчастья навещали ее чаще, чем хотелось бы, но так случалось, что рядом оказывались люди, помогающие преодолеть, казалось непреодолимое. Они помогали поверить, что в этом мире существует, не только зло, но и есть еще много доброго, и это доброе единственное средство преодоления зла.

Большое зло обрушилось на людей и на страну в первой четверти этого века. Была война, она сама по себе страшное зло, к этому злу присоединилось другое зло, дождавшееся своего часа. Когда час настал, это другое зло действовало решительно и бесцеремонно.

Монархия, Временное правительство, государство, все рухнуло. В руинах оказалась жизнь очень многих соотечественников, выстроенная их трудами и заслугами. Было потеряно все кроме знаний, опыта и приверженности ценностям и традициям многих поколений предков. Чтобы продолжать жить выбор оставался небольшой: бороться с надвигающимся злом, уехать из страны или попытаться встроиться в будущий неизвестный еще порядок жизни.

Тогда, с Андреем они не решились распрощаться с отечеством и попытаться найти пристанище за границей. Андрей не смог расстаться с ней, чтобы со своими прежними сослуживцами попытаться победить зло и вернуть то, что потеряно в водовороте революционных событий. А вот случайная встреча с бывшим командиром Андрея генералом Берковцевым решила их судьбу, они остались в Москве. Андрей, чтобы иметь средства к существованию поступил на службу в Красную Армию. Правильный ли выбор сделали они тогда? Никто этого тогда не знал, однако выбор был сделан. Казалось, что они выбрали из трех существующих возможностей то, что позволяло им оставаться рядом, но при этом им пришлось стать вынужденными союзниками сил зла, и тогда они не могли предположить, что произойдет через четырнадцать лет.

Все это время зло властвовало, оно пожирало все, до чего могло дотянуться до всего доброго и не очень, даже иногда не отказывалось откусить и поглотить часть самого себя, рождая страх, парализующий все вокруг, а добро таилось, чтобы окончательно не погибнуть. У добра не оказывалось средств защиты кроме слов и добрых поступков. Чтобы выжить и не погибнуть от карающего меча этой власти, многим добропорядочным людям также приходилось становиться вынужденными союзниками властвующего зла и стараться как-то воздействовать на него, пробовать смягчить и даже исправить. Всем таким вынужденным союзникам приходилось становиться в ряды непротивленцев злу насилием. Анна нередко вспоминала, как об этих современных толстовцах иронически упоминал их с Андреем старший товарищ Иван Андреевич Петровский, к которым он причислял и себя. Он был уверен, что силы зла будут терпеть своих вынужденных союзников до той поры, пока необходимость в их знаниях, опыте и навыках не перестанет быть существенной, и тогда им припомнят прошлое: разницу в воспитании, образовании, благополучии, а особенно в их жизненной философии и приверженности тому добру, как они его понимают.

Иван Андреевич оказался прав. Зло коварно и мстительно, ему необходимы жертвы и оно их находит, и проще всего их находить среди своих вынужденных союзников.

После ареста, сначала Андрея, а потом и всего того, что случилось с ней, пришла уверенность, что с силами зла, ни в каком случае нельзя пытаться договариваться, нельзя полагаться на их обещания и никак нельзя становиться их даже вынужденными союзниками. Уверенность пришла, но вернуть уже ничего нельзя, и оправданием того прежнего союза с силами зла осталась лишь их счастливая с Андреем четырнадцатилетняя совместная жизнь.

Конечно, она благодарна судьбе и ангелу хранителю, что не оставлял ее в трудные дни, помогал сохранить жизнь и не давал пасть духом, указывал путь, на котором она находила поддержку и помощь и оставалась на стороне добра.

Прошло много лет. Силы зла потеряли своих вождей, кажется, влияние этих сил ослабло, они перестали преследовать врачей и космополитов. Неужели появилась надежда на перемены? Может быть, Гришу и Андрюшу ожидает иное будущее?

Ах, когда же это произойдет?

Наконец, она уснула и ей снились счастливые и беззаботные лица Гриши и Андрюши, она видела, как они стоят у борта речного трамвайчика, который быстро идет привычным маршрутом по Москве-реке. Светит яркое солнце, волосы ребят треплет теплый встречный ветер, в руках у них мороженое эскимо, свободной рукой они машут людям, приветствующим их с берега.

Все бы хорошо, но только из затемненного полупрозрачного окна капитанской рубки за ними неотрывно следит бледное лицо следователя Соколова.

Content

Алексей Жеребцов
Недетская игра в прятки

Глава I. Пожар. Дверь к спасению

Глава II. Маленький человек — сын. Теперь с ним

Глава III. Опять следствие. Подозреваемая или свидетель?

Глава IV. Окончание следствия. Теперь Анна

Глава V. Кажется, это новая жизнь — театр, но почему опять..?

Глава VI. …Следователь, зачем ему театр?

Глава VII. Ночное происшествие. Неужели это позади и теперь можно свободно дышать?

Глава VIII. О знакомстве с секретами киноискусства

Глава IХ. О том, как приятно побывать в театре простым зрителем

Глава Х. Серьезный повод навестить женщину, живущую в другом городе

Глава ХI. Снова Москва, знакомые места, новые впечатления и новый дом

Глава ХII. Каникулы в Саранске, начало войны, театр

Глава ХIII. Как хорошо стать отцом почти взрослого мальчика

ХIV. Арсений. Фронт, наступательная операция, ранение, новое назначение

Глава ХV. Возвращение домой в Москву, неизбежные хлопоты, свадьба и Большой вальс

Глава XVI. Александр. Фронт, наступление, контузия, плен, партизанский отряд

Глава XVII. Конец войны, ожидание победителей. Трудное возвращение к творчеству. В Смоленск на поиски врача партизанского отряда

Глава XVIII. Гостья из Саранска — будущий доктор

Глава XIX. Родился Андрюша — новый член семьи

Глава XX. Приятные заботы об Андрюше, воспоминания и мысли о прошлом

Глава XXI. Долгожданная встреча, которая еще недавно казалась невозможной