Ледобой-3. Зов

Пролог

Пролог

Горячий вороной стрелой влетел на широченный двор, и стременной, ловя повод, забежал справа. Только справа. Чарзар спешивается одним размашистым рывком, проносит ногу над шеей коня, р-р-р-раз, и на земле. Встанешь слева — снесёт сапогом голову первый наследник дерабанна, ох снесёт! Только искры из глаз подбирай. Проходили, учёные. Ещё бы, эдакая туша, даже Гезек переступает ногами, хоть и привычный. Следом под трехсоставной дугой ворот, облицованных песчаной глазурью небесного цвета, пронёсся весь охотничий отряд, и пыльный хвост, клубясь и заворачиваясь сам в себя, последним медленно вплывал в розовый сад повелителя Хизаны, будто верная собака. Площадку перед воротами шагов на тридцать в глубину двора не стали облагораживать — никакие посадки не выдержат подкованных лошадиных копыт — а дальше, за чертой из карминового камня начиналось буйство травяной зелени с цветочными клумбами, разбитыми тут и там, и получалось, будто всамделишные острова поднялись из пучин в изумрудном океане.

— Что? — взлетев на ступени дворца, Чарзар только бородой мрачно дернул, черной, как вороново крыло.

— Отец послал за тобой, — встречал человек, лицом, осанкой и ростом очень похожий на первого дерабиза, только помоложе и не столь плотный. — А дальше повелитель и наследник займутся тайными делами княжества. Так ведь?

— Всё жалеешь о том, что не родился старшим? — Чарзар смерил брата колючим взглядом, и Дуртур поспорил бы на что угодно — уезжал на охоту совсем другой человек, будто лицо в степи обронил на скаку. Или то и была личина, а лицо — это?

— Лист не выбирает ветку, на которой распуститься, — младший дерабиз пожал плечами, и легкий кожаный доспех тонко скрипнул под среднёвкой, расшитой золотыми нитями, — Хотя…

Дуртур замолчал, скривив губы.

— Договаривай.

— Хотя мне кажется, что когда дерабанном Хизаны станешь ты, весной почки деревьев будут спрашивать у тебя позволения распуститься, а ветер, пролетая над дворцом, вынужден будет платить проездную пошлину.

Чарзар смерил брата тяжёлым немигающим взглядом.

— Скорее всего, вот-вот случится то, чего мы оба ждём долгие годы — ты с ужасом, я… с нетерпением — и это изменит наши судьбы. Но когда я выйду из покоев отца, ты должен для себя крепко усвоить: свой, не свой, на дороге не стой.

Отпихнув брата плечом, Чарзар скрылся в покоях. Дуртур, потемнев лицом, проводил его глазами и ещё долго гладил рукоять кинжала, время от времени опуская осмысленный взгляд на пояс. По боковой дорожке, вдоль оградительной стены на площадку перед воротами шагом вышел гнедой в поводу у посыльного, за карминовой каменной границей гонец дерабанна резко вскочил в седло, рванул коня в намёт и молнией выскочил за ворота. Зимняя придорожная пыль, поднятая копытами, медленно поплыла в обратную сторону, прочь из дворца. Совсем как собака, кто мимо едет, с тем играет.

— Отец, ты посылал за мной? Что-то случилось?

— Мне пришлось послать. Сядь, — высокий седобородый человек отвернулся от серединного окна, закрытого стекольной розой с разноцветными лепестками, от чего цветной бутон, играя с солнцем в прятки, каждый день «перебегал» по стенам покоев с запада на восток. — Как прошла охота?

— Я насадил на копье кабана, Жерпис подстрелил косулю.

Седобородый дерабанн холодно кивнул.

— Помнишь слова, что я сказал тебе в день восемнадцатилетия? Те самые?

— Ты предупредил меня, чтобы я не вздумал покушаться на тебя, дабы самому сделаться правителем Хизаны.

— Почему я так сказал?

Чарзар нахмурился.

— Потому что если бы ты умер преждевременно, я никогда не узнал бы того, что сделает меня могущественнее любого дерабанна под солнцем и луной.

Правитель Хизаны медленно подошёл к сыну. Первый дерабиз, прищурив чёрные глаза, смотрел на отца внимательно и зорко. Что случилось? Зачем звал? Почему заставил прервать охоту? Вроде бы здоров… разве что бледнее обычного. И пошатывает его… да, точно шатает.

— Пятнадцать лет назад ты первый раз задумался о том, что я мешаю тебе жить и ничего не понимаю в премудрости управления страной. Так?

Чарзар молча кивнул. «Пятнадцать лет назад у меня просто руки чесались изрубить тебя, отец».

— Сказав, что в свое время открою тебе секрет высшего могущества, я обезопасил себя и обеспечил стране несколько спокойных лет. Ты вычистил дворец от шакалов и лизоблюдов, а три раскрытых заговора против меня чего-нибудь да стоят. Да, Чарзар?

«Да. Я не мог дать тебе умереть от кинжала предателя или меча взбунтовавшегося наместника. Ты откроешь мне секрет, и лишь тогда мечи, ножи и копья попробуют на вкус кровь Зимограсса, дерабанна Хизаны. Не раньше, старый кабан, не раньше».

Зимограсс, не отрывая глаз, читал лицо сына, и впервые с начала разговора улыбка оживила густющие усы и бороду правителя.

— Ты этого не помнишь, но за несколько лет до твоего рождения Небесный наш Отец отправился воевать с дерабанном Зла. Три года продолжалась битва, три года земля пребывала в забытьи необласканная Небесным Отцом, три года летом стояли морозы, падал снег, и посевы не всходили. Люди мёрли, как мухи, живые не успевали хоронить павших, а те, что остались жить, походили на тени, так были слабы и немощны. Хизана заслужила лучшей доли, но тогда было ещё не время. Понимаешь?

Чарзар на мгновение задумался и молча кивнул. Да, не помню, но те предания знаю наизусть.

— Небесный Отец победил дерабанна Зла, с тех пор солнце щедро заливает наши поля живительным светом, а пахари на полудне княжества снимают по два урожая в год. Хизана стала оправляться после схватки Небесного Отца со злом, но тогда тоже было ещё рано, понимаешь?

Дерабиз прикрыл веки, соглашаясь.

— Закрома хизанцев с тех пор каждый год засыпают горы зерна так, что не всякий раз можно широко раскрыть дверь, в каждой миске, на каждом столе, в каждой хижине есть пища. Горы золотого зерна уплывают с пристаней за моря, и настоящее золото, наоборот, с тех пор течёт в страну.

Чарзар выжидающе смотрел на отца. Зимограсс покачал головой.

— Тогда тоже было нельзя. Не время. После победы Небесного Отца наша земля стала похожа на большой котел, который снизу ласкает жаркое пламя. Только солнце ласкало нас сверху. Котёл кипит, булькает, люди теснят друг друга, так их стало много, от золота распухают и трескаются сундуки, и всегда настаёт мгновение, когда похлёбка начинает срывать крышку.

Дерабиз холодно смотрел на отца.

— Это время настало. Сейчас.

Чарзар встал, медленно пошёл к Зимограссу, и, остановившись в шаге, передёрнул широченными плечами.

— Ради чего я не убил тебя пятнадцать лет назад, отец? То могущество, есть ли оно вообще?

— Ты не смог бы убить меня пятнадцать лет назад, мой мальчик, — седобородый усмехнулся так, что первый дерабиз почувствовал себя шкодливым мальчишкой, уверенным в том, что все эти годы, упражняясь в бое на мечах, стоял с отцом вровень, и лишь теперь старые дворцовые слуги по секрету открыли страшную тайну — меч отца был двое тяжелее обычного. — Но я уверен, за эти пятнадцать лет ты не раз задавал себе этот вопрос. Даже не скрываешь своего желания избавиться от меня и расчистить дорогу к престолу.

— Ради чего я не убил тебя пятнадцать лет назад? Чем ты отгородился от кинжала? — с нажимом повторил первый наследник, слегка наклоняя голову.

«Если бы взгляд Чарзара был подобен острому мечу, моя голова за эти пятнадцать лет тысячу раз скатилась бы с плеч».

— Я болен. Без надежды на лучший исход.

— Как болен? — дерабиз от неожиданности сдал на шаг, распахнул глаза и раскрыл рот. — Как болен?

— Не пугайся, я успею раскрыть тебе секрет, — дерабанн презрительно сплюнул улыбку, и на короткое мгновение Чарзар увидел того Зимограсса, который время от времени выглядывал из-под личины весёлого усача с окладистой бородой и широким носом с горбинкой. Того самого, который, улыбаясь, наводил на придворных ужас, а первенца своего как-то испугал в детстве до глубины души, да так, что маленький Чарзар не нашёл достойной меры измерить пропасть между добродушным отцом и жестоким правителем. Этих двоих в его воображении разделил целый мир, добряк был на полуночи, чудовище — на полудне, один на вершине самой высокой горы, второй — на дне самой глубокой океанской впадины, и лишь одна штука во всем мире сводила обоих воедино — заклинание, услышанное от кого-то из знати: «Небесный Отец неизбывно мудр, если наделил Зимограсса терпением. Без него наши головы каждый день выносили бы из дворца в корзинах, ибо катиться по ступеням они не смогли бы, разрубленные начетверо».

«Тебя, змеёныш, посмеешь ещё раз жечь кошку или собаку живьём, я заставлю съесть несчастное животное целиком, вместе с шерстью. Никогда не думал, что из моего первенца, как из гнилого яблока под сапогом, вытечет гнуснопахнущее нутро. Клянусь Небесным Отцом, я вас разделю, моего сына и того мерзавчика, который сидит в тебе с самого твоего рождения! Мечом или голыми руками, секирой или кинжалом, но я вырежу из тебя подлеца, и вы двое больше никогда не сойдётесь! Никогда! Пусть напоминанием о моих словах станет тебе ухо. О-о-о, к утру оно славно распухнет!»

— Завтра выступаем.

— Выступаем? Куда?

— Расскажу в дороге. И не трясись. Лекарь дает мне не меньше двух лун. Я и сам так чувствую.

Чарзар несколько мгновений ковырял взглядом плитчатый пол, затем кивнул и направился к дверям, но у самого порога замедлился и остановился.

— Отец, один вопрос. Если времени ещё много, отчего ты так срочно прервал мою охоту? Удачную охоту? — первый дерабиз мрачно улыбнулся.

Зимограсс вернул сыну усмешку, только вышла она острой, как меч и студёной, как мир без солнца.

— Привыкай душить развлечения на середине. Из этого теперь и будет состоять твоя жизнь…

— Люди готовы, лошади оседланы. Выступаем?

— Ещё одно дело. Пойдём со мной.

Зимограсс в походном облачении ярко-синего цвета коротко кивнул сыну и первым вышел из оружейной, стены которой от пола до высокого потолка разметили клинки, боевые топоры и прочее оружие, сведённое в пары и перекрещенное. Переход с резным арочным сводом высотой в два человеческих роста выложенный белоснежной глазурной плиткой и расписанный причудливым красно-синим узором, бросался в глаза отражёнными огнями, украденными у светочей в пурпурных стенных розетках.

— Когда свадебные торжества отгремели и я, тогда молодой дерабанн, по обычаю повёл твою мать по дворцу, ну ты знаешь — оружейная, сокровищница, готовильня — именно здесь, в этом переходе она достаточно осмелела, приподняла свадебное покрывало и впервые подала голос, — Зимограсс нарисовал улыбку в усах и бороде, глядя куда-то в бездонное зазеркалье глянцевых пятигранников.

— Что сказала?

— Три дня она молчала, не поднимала головы под свадебной бакедрой, а тут, в этом переходе у неё прорезался голос. Сказала, что даже эта межзальная штольня — так она назвала этот красивейший переход из оружейной в усыпальницу — более приятен глазу, чем мой нос, — дерабанн хитро покосился на сына, — и, наверное, я уже никогда не пойму, почему мой хищный нос казался ей отвратительным, а твой носик с божественной горбинкой, она целовала по сто раз на дню, хотя не сойти мне с этого места, разницы я не вижу.

Первый дерабиз шумно выдохнул и закатил глаза.

— Что ещё сказала?

— Что, что… Открыла правду, которую от меня скрывали всю жизнь. Оказалось, что лицо моё Небесный Отец вырубил топором от скуки одной только левой ногой. Сказала, что лицо мое настолько угловато, что рваться должно даже изголовье, и к утру я, наверняка, всякий раз превращаюсь в чучело, вывалянное в перьях. И что такая участь постигает всех, кто берёт за себя замуж невинных девушек, которых в жизни ждала более счастливая доля в лице какого-нибудь красавчика с божественным носом, светлыми глазами и окладистой бородой, черной, как вороново крыло.

Чарзар дернул было рукой — невольно хотел огладить бороду — но сдержался и мрачно зыркнул на отца. Зимограсс, пряча ухмылку, покачал головой, развел руками — кто поймёт этих женщин — и остановился.

— Зачем мы здесь?

Правитель настоящий не ответил, только рукой вперед махнул, а правитель будущий, пожав плечами, с усилием потянул на себя одну из двух створок арочных дверей из каменного дерева, и даже не столько дверей, сколько небольших ворот. Потемневшие от времени широкие доски стрелками сходились одна с другой остриём вверх или вниз, темнее их были только шляпки заклепок, разбежавшихся вдоль позеленевшей бронзовой полосы, оковавшей края. Смазанные петли издали тихий сип, а неровный свет настенных огней, первым ворвавшийся в узкую усыпальницу, как непослушный озорник, убежал к дальней стене, и там спрятался в темноту.

— Иди за мной, — сняв со стены светоч, седобородый дерабанн первым ступил в родовую усыпальницу.

Единственным, что стояло в этом княжестве покоящихся, была тишина, но даже она казалась мертвой, лишенной тела и глубины — плоская, безвкусная, бесцветная и пыльная. Звук метался в стенах и возвращался слишком быстро, пахло полынной пылью, и здесь, в этом жутковатом месте родство отца с иссохшими телами предков в каменных ложах под тяжёлыми крышками сделалось острее и безусловнее чем когда-либо раньше. Прямо-таки занозой под шкуру влезло — так нож в грудь мгновенно приносит понимание скорой смерти. Зимограсс и сам это понял. Теперь, после недавнего признания, он немногим отличался от отца, деда, прадеда, прапрадеда, плечи его заметно поникли, шаг стал короче и медленнее, а та жизнь, что ещё теплилась в некогда всевластном дерабанне Хизаны, здесь казалась лишь временным недоразумением. Ужег, лекарь отца, волосы съевший на умении оздоравливать, не ошибается никогда. Ровно собака, нюхом чует болячки, разве что стойку не делает и не лает на добычу. В детстве Чарзар долго считал Ужега тем самым дерабанном Зла, а попробуй не посчитай, если откуда-то свысока на тебя смотрят мрачным взглядом, и с годами не меняется ничто: ни взгляд, ни выражение лица, ни умение видеть насквозь, насаживая больных и здоровых на острый взгляд, как на мясницкий крюк. Старики говорили, что такой взгляд бывает у тех, в кого попадает молния с небес — только охотник и жертва в таких случаях меняются местами. Эти жуткие люди сами съедают небесный огонь, просто проглатывают, как вишенку, и он беснуется у них внутри, без надежды выбраться, стучится в глаза, просится на свободу. Им нельзя смотреть долго в глаза — не приманивай небесный огонь к себе. Страшно. Лет до пяти дерабанном Зла для Чарзара был Ужег. Потом стал отец, решительно и бесповоротно. «Тебя, змеёныш, посмеешь ещё раз жечь кошку или собаку живьём…»

— Сюда, — стоя у каменной изложницы Пергая, Зимограсс кивком подозвал сына.

Чарзар подошёл, вопросительно взглянул на отца.

— Плита. Сдвинь.

Сдвинь? Да каменная крышка схватилась со стенками гранитного короба, прикипела, приросла! Точно сдвинь? Это не шутка? Чарзар для верности кивнул на усыпальницу, поднял брови.

— Да, сдвинь.

Первый дерабиз, пожав плечами, впрягся в плиту, упёрся ручищами в шероховатый камень, мало ногами не врылся в утоптанную землю, жутким усилием сплёл жилы и плоть в один узел где-то в животе, и медленно, с каменным скрипом и ручейками пыли каменная крышка поползла.

— Ещё… ещё… хватит!

Чарзар встал ровно, покачнулся, помотал головой — разноцветные блохи ну-ка брысь! Зимограсс посветил в приоткрытую усыпальцу, увидел то, что хотел увидеть и коротко кивнул.

— Достань. Ларец из каменного дерева, там у головы. Я посвечу.

Будущий дерабанн смерил отца мерзлым взглядом. Сначала крышку сдвинь, теперь в усыпальницу лезь? Шарить у головы Пергая? Прадед — последний человек на земле, которого смогут обвинить в праведности и незлобивом нраве, и может быть, сразу покончить с собой и не ждать призрака разъярённого старика в гости в ночных сновидениях?

Чарзар, до последнего пожирая отца злыми глазами, перегнулся через бортик усыпальницы, быстро схватил узкий, темный ларец, и так резко вынес себя из мрачного чрева, что мало в воздух не взвился, отпрыгнув.

— Полегче, полегче! — Зимограсс пальцем показал, дай сюда, — Не сломай! Да разожми ты лапищу!

— Что это?

Дерабанн поёжился, уже было перенял у сына старую коробчонку, да только рука перед ларцом затряслась, как у пропойцы, ни туда, ни сюда. Какое-то время он ломал себя, дышал тяжело, как загнанный, и наконец с видимым усилием взял ларец в руки. На вопрос не ответил. Казалось, вообще не услышал. Его качнуло, лицо исказилось ожиданием близких и хорошо знакомых мучений, и Чарзар отчего-то вспомнил себя самого, пьяного до беспамятства, за мгновение до рвоты. Уже готов лопнуть от дурноты, уже окатило всего липким потом, голову растягивают изнутри, как мех для воды, ноги не держат, и вот-вот сунешь два пальца в рот.

— На воздух, — прохрипел Зимограсс, нетвёрдо покачиваясь, — на солнце! И дай мешок.

Шажок по шажку, отец и сын вышли из усыпальницы, двинулись по узорчатому переходу, и по мере того, как солнца под сводами дворца становилось больше, дерабанн оживал на глазах. Подгляди кто со стороны — так идут отец и заботливый сын, властитель Хизаны держит мешок с чем-то в пыльном чреве и почти висит на Чарзаре. Ну шепчутся… ну улыбаются. Умилится, слезу пустит.

— Не было бы тайны, сбросил бы в усыпальницу и дело с концом, да, наследничек? — шепнул Зимограсс на ухо сыну.

— Ты ни за что не сдвинул бы плиту, и никому в голову не пришло бы искать правителя там. И ещё… никто не говорил, что улыбка у тебя просто жуткая?

— Говорили. Ужег.

Чарзар споткнулся, Зимограсс, едва не рухнул наземь, и лишь в последний момент дерабиз подхватил отца. Ужег? Чудовище с жутким взглядом признало, что на белом свете есть нечто более страшное, нежели его оскал, от которого так и пробирает до самого нутра?

— А тебе?

— Что мне?

— Не говорили того же?

— Нет.

— Просто у тебя нет своего Ужега. Всё, отпусти, могу идти сам…

Два десятка конных «железодревых» во главе с дерабанном и наследным правителем ровно игла с нитью прошили главный свод трехстворчатых ворот, и в какое-то мгновение Чарзар нахмурился — не соврал ли отец? В седле сидит, как влитой, улыбается солнцу… а так ли он болен? Ушёл на полкорпуса вперед, бросил косой взгляд. Нет, всё-таки болен. Кривится иногда, губа дёргается, вон ус пляшет.

— Ты так и не сказал, куда мы направляемся.

— Вчера я отослал гонца. На море нас ждёт корабль.

— И?

Дерабанн смерил сына стылым взглядом.

— Главное скажу сейчас, остальное — на месте. Ни при каких обстоятельствах не открывай ларец и не бери в руки то, что там лежит. В жизни случается всякое, не только мы носим мечи, и если по пути случится непредвиденное, ларец ты должен утопить. Закопать. Увезти в горы и бросить в самую глубокую и узкую расщелину. Понял?

Чарзар молча буравил отца взглядом. Шёл рысью рядом и молчал. Зимограсс, устало скривившись, бросил своего серого в яблоках вперёд, в два скачка вырвался вперед, дернул повод и встал сыну поперек дороги.

— Я будто въяве слышу, как ворочаются твои мысли, гремят, ровно полозы, шипят, расталкивают друг друга. Пытаешься выгоду свою просчитать. Во имя Отца нашего Небесного, если дорога тебе твоя жизнь, если Хизана для тебя не пустой звук, если желание воссесть на престол страны не пустое баловство, сделай, как я говорю. Не играй с огнём. Утопи. Закопай. Брось в пропасть. И ни за что не открывай. Понял?

Чарзар молчал, упрямо поджав губы. Зыркал по сторонам и молчал. Дерабанн обречённо покачал головой, одним гладким рывком изножил кривой меч и коротко свистнул. Два десятка клинков с прозрачным шипением одномоментно покинули ножны и простёрлись остриями к наследнику. Двадцать клинков. Старый кабан мрачно качает головой, горько улыбается… прощается. Сейчас сломает бровь, и за несколько мгновений два десятка мечей оставят в поле свежую сочную струганину, эй, волки, вороны, лисы, налетай.

— Конечно, обещаю. Отец, я послушный сын!

— Тебе не говорили, что улыбка у тебя жуткая?

— У меня ведь нет преданного Ужега, а своего, как я понял, ты мне не дашь…

На закате следующего дня вышли к границе Хизанских земель. Ночлег уже ждал — в гостевом доме Бестая, наместника этих краёв хватило места всему отряду.

— Выспись, — беззвучно рыча и морщась от боли, Зимограсс едва не упал с коня перед конюшней. — Дружелюбный мир за теми холмами заканчивается.

— Не стоило скакать целый день, отец. Ты вымотался.

— У нас мало времени. И становится уже неважно, кто вымотался, а кто нет.

— Ты больше ничего не хочешь мне сказать?

Дерабанн, прислонившись к столбу c причудливой резьбой, с закрытыми глазами прислушивался к себе. Изредка морщился.

— Есть ещё одна вещь, сделать которую ты просто обязан. Оглянись вокруг, что ты видишь?

— Ну… железодревые спешиваются, рассёдлывают лошадей.

— Правильно. Они такая же туманная дымка, как та, что поднимается в закатном солнце от леса, вон там, взгляни. Настанет утро, и от нее не останется и следа. Даже если звёзды посыплются с неба, до конца должны доехать ты, я и ларец. Всё остальное не важно. Ты, я и ларец. Только это сейчас имеет значение.

— Твой Кебал на себя не похож. Храпит, пугается собственной тени, взбрыкивает, — Чарзар, запрокинув голову, равнодушно таращился в небо, на облака.

— Я всё равно не скажу, что в ларце. Не сейчас. Ты ждал пятнадцать лет, подождёшь ещё немного, — Зимограсс тяжело поднялся на крыльцо, остановился в самых дверях. — И без глупостей. С Бестаем трапезу разделишь ты. Привыкай к бремени дерабанна. И не засиживайся.

С восходом солнца подошли к приграничной заставе соседей. Сказались путешественниками из Саквы, страны к полудню от Хизаны, заплатили положенную пошлину, двинулись дальше. Дерабанн молча, глазами показал «смотри кругом внимательно», Чарзар так же молча кивнул, «смотрю». Застава, человек десять воинов, старший заставы — битый жизнью вояка. Что битый, и что вояка видно сразу, взгляд тяжелый, смотрит, будто шкуру с тебя поясами спускает, и мурахи по спине бегают, ровно тебя, освежёванного, солью присыпали.

Ушли дальше. Дорогами, тропами, трактами, через поселения, города, заставы. «Смотри кругом внимательно»; «Смотрю». Несколько раз на отряд вылетали сторожевые конные разъезды — двадцать конных всё-таки не шутка, не оказались бы лиходеями — так отговаривались делами торговыми, показывали путевые свитки, сопроводительные письма. Долго ли выправить проездные по собственной земле: «Мы едем к морю, Великий дерабанн Зимограсс любезно разрешил нам конно и оружно пересечь земли благословенной Хизаны…»

— Что заметил? — Зимограсс дал знак перейти с походной рыси на шаг.

— Люди другие. Голову держат прямо, глаза по земле не таскают. Даже простолюдины. Спины не гнут.

— Глаз охотника, — дерабанн довольно огладил бороду. — Запомни это наблюдение. Вот и постоялый двор. Завтра утром увидим море.

Рассвет Сивый встретил на крыльце. Сизо кругом ещё, вон едва-едва на востоке просветлело. Сон ушёл. Сдуло полуночным ветром. На ступеньку сзади присела Верна, задрала подол ночной рубашки повыше, обняла ногами.

— Опять?

— Да. Уже близко. Спят?

— Спят, куда денутся.

Верна запустила пальцы в сивую гриву, легонько затеребила вихры. Любит он это дело до невозможности, иной раз ввечеру приляжет на лавку, голову — к ней на колени и урчит, ровно кот у сметаны, и пока рука не отяжелеет, знай, перебирай вихры. Пока не сгонишь, сам не встанет. Но в такие мгновения, как теперь… Через руки вползает, в ноги отдаёт — трясёт его, будто коня под мошкой, ровно промёрз до костей, согреться не может. Только не холодно ему.

Приглушенно зазвучали копыта, на поляну из зимнего промозглого леса выметнулся Гюст на Бутуре. Ничего не сказал, молча кивнул себе за спину, унёсся обратно.

— Сиди, сама приведу, — Верна, как девчонка, порскнула с крыльца, а Сивый, как ни был занят собой, усмехнулся — иным всегда пятнадцать, хоть двадцать лет насчитай, хоть сорок.

Подвела Теньку. Сивый вскочил в седло, а Верна открыла было рот что-то сказать, да беззвучно закрыла.

— Чего?

— Да ничего. Просто в тупик ставишь. Как все глупые жёны сейчас я должна сказать, чтобы не лез на рожон и шейку потеплей укутал. Но ты ведь уходишь на Улльге именно лезть на рожон! И что мне сказать? Попутного ветра?

— Я ухожу лезть на рожон, — Безрод криво усмехнулся. Обоих трясёт — человека и коня, и поди пойми, кто кого дразнит.

— И чем всё закончится? Однажды налетит жуткий ветер, и тебя унесёт?

Сивый плечами пожал, согнал прочь ухмылку.

— Я становлюсь опасен. Не прекратится — уеду.

— Уедем! — жёстко поправила Верна и в сердцах ладонью хлопнула Теньку по крупу.

Вороной удивлённо фыркнул, припустил рысью, а Сивый, обернувшись в седле, смотрел на Верну, пока дом на опушке не закрыли деревья.

— Уедет он, — безродиха негромко матернулась, опустилась на ступеньку, спрятала лицо в ладонях, и… плечи её заходили часто-часто.

— Где-то здесь орудуют поганцы, — Гюст описал указательным пальцем круг над головой, понимай — на полдня пути окрест.

Щёлк слушал и всё косился на скамьи гребцов. Шли под ветром, и по большинству скамьи пустовали, гребли только на двух — слева весло ломал Сивый, справа — оба Неслуха. Братья раскраснелись, подвывали от усилий — не закрутило бы Улльгу вокруг левого борта — фыркали, что ломовоз под неподъёмной ношей. Безрод грёб один, весло не то что пропахивало море — окажись вода чуть гуще, да хотя бы как холодец — накрутил бы на вёсельную лапу, рванул бы ото дна со всей живностью, островами и ладьями и зашвырнул к такой-то матери в небо, летела бы огромная синяя лепёха к звёздам, рыба сверху падала.

— Рядяша, Вороток, смените, — Щёлк кивнул на Неслухов, те мало не сползли со скамьи и затрясли отсохшими руками.

— Не найдём — всех уполовинит, — Гюст показал глазами на Сивого. Тот греб вовсе без верховки, тёмное пятно расползлось по рубахе синего цвета, пар поднимался, как от горшка с варевом.

— Интересно, надолго хватит в этот раз?

— В тот раз, как помнишь, повезло.

— Парус! — крикнул вперёдсмотрящий, простёр руку на осьмушку право. — Красный!

— Оттниры, — улыбнулся Щёлк и благодарно закатил глаза.

— Груддисы, — Гюст понарошку презрительно плюнул, всамделишным плевком никогда Улльгу не оскорбит, — была бы моя воля, запретил бы недоумкам красить паруса красным.

— Почему?

— Не для придурков цвет.

Подошли ближе. Нет, вы только поглядите — устроили возню в чистом море. Груддисы на здоровенном чёрном корабле посчитали граппр трюдов лёгкой добычей, и, наверное, этот день когда-то должен был наступить. Бешеных собак однажды да пристрелят, кто — всё равно, но пристрелят. Утыкают стрелами, получится битый ёжик. Кусают всех подряд, своих, чужих, налетают исподтишка, укусят и обратно — в логово. Устроили себе лёжку на одном из необитаемых островов, каждый раз на другом — поди, найди иголку в стоге сена.

— Кто такие, не пойму, — Гюст щурил глаза, пытался разглядеть граппр-жертву, да парус груддисов мешал.

— Белый вроде, с чёрными кругами.

— Что трюды, сам вижу. Нет, там ещё кто-то.

— Товсь! — рявкнул Щёлк.

Подходили левым бортом, из-за щитов — случайная стрела дура — швырнули крюки, подтянулись к граппру груддисов и… остались на месте. Только Сивый с секирой перемахнул через борт под красный парус, ровно в гости заскочил через плетень.

— Уффф, — Рядяша поморщился, — гля, первого до груди развалил.

— Ага, — кивнул старший Неслух, — а вынул взад, ровно нож из масла.

— Рвал бы я секиру с такой силой, сам сломался бы, — опершись локтями о борт Улльги, Гюст качал головой и прицокивал.

Шестерых груддисов, что пытались задержать чужака, Безрод не заметил. И без того успокоил бы, но теперь… Глаза почти белые, рот дёргается, секиру из первого рванул так, что тело унесло в борт, и бездыханная туша лишь глухо звякнула доспехом на досках.

— Знаю, под мечом воздух поёт, — Ледок присвистнул, — но чтобы под секирой…

Двоих сломал. Просто сломал. Обушком уработал в кашу. Вот стоят… вернее стояли, рты раззявлены, глаза огромные, страшные, чужака разрубить на куски — как наземь плюнуть, но в неясную тень размывается синее пятно перед глазами, что-то свистит, и оба становятся неправильных очертаний: сбоку вмятина — рёбра вбиты до хребта, плечо опущено — ключицы, грудины, лопатки больше нет, рука уже не поднимется, и не остаётся внутри ничего целого. Кровь гонять нечем, дышать нечем, жить нечем. Падайте. Упали…

— Ровно муха в меду, против нашего, — Вороток опасливо хмыкнул, — я глазом-то за ним не успеваю, куда там мечами.

— И хорошего в том мало, — буркнул второй Неслух. — Уйдёт он. Всё равно уйдёт.

— Это ещё почему?

— За нас боится. А ну как накатит это буйство внезапно, а врага под рукой и нет? Только мы. На Скалистом всякий раз из последних сил держится. На зубах, на воле. Деревья рубит. А не совладает с собой? О, гляди, башку свернул, ровно курёнку!

Последнего, шестого Сивый просто швырнул за борт. Сломал шею и отбросил, ровно ветошь. Промахнулся малость — вынеся пару щитов из стройного ряда, изломанное тело глухо шмякнулось на настил Улльги, а очумевшие Поршень и Кленок после недолгой возни с круглыми глазами выбрались из-под тела и только головами качали ошеломлённые.

— Говорил же, чужаки там, — Гюст пихнул Щёлка в плечо и простёр палец вперёд. — Кто такие?

— Уж солнышко на них оттопталось за милую душу, — Щёлк прищурился. — Откуда-то с полудня. Хизанцы, похоже. Может из Саквы.

— А ничего так держатся, — Рядяша одобрительно кивнул, навалился на борт локтями, подпёр щёки ладонями, — во, зырь, кусаются!

— Ага, не по зубам добыча, — согласился Ледок. — А тут ещё наш с цепи сорвался.

— Ох, видать, непростая то цепь, — Рядяша многозначительно ткнул толстенным пальцем в небо.

— Гля на нос! — Щёлк кивнул на граппр трюдов.

Схватка сама собой разбилась надвое, трюды рубились на корме, полуденники — на носу, и всем чернолесским сделалось ясно, что на этот раз груддисы потянули на голову шапку не по мерке. Не появись Улльга, трюды и чернобородые дорубили бы этих бешеных собак и сами. А тут ещё Сивый на граппр трюдов перемахнул…

— Было бы топорище из дерева, сломал бы, — убеждённо кивнул Кленок.

— Ясное дело, — согласился Поршень, потирая плечо. Ноет и горит. Ещё бы — приложат тебя о палубные доски со всей дури, ещё не так запричитаешь. — Особо ведь секиру делали. Вся из железа.

За простые вдох-выдох, вдох-выдох Сивый раскатал кормовых груддисов по палубе, подмигнул трюдам, показал самому крепкому, скорее всего предводителю дружины: «Всё кончилось, рты позакрывайте». Как… как позакрывайте, если всё, что ты знал о бое, этот сивый с ухмылкой перечеркнул одной жирной чертой? Ну не разлетаются здоровенные лбы по сторонам, ровно не секирой их оприходовали, а мачтовая перекладина с бедро толщиной обманула привязные узлы и расшвыряла тех вправо, этих — влево. И звук боевой секиры не такой — короткий, отрывистый, звонкий, если удар пришёлся в доспех, глуше — если в щит, смачный — если в плоть. А тут звонкий и глухой сразу, и протяжный, и зычный, и треск, и почти слились в один, ровно рубаха по шву ползёт, и влажное «хлю-у-у-уп», и спросил бы кто: «А что ты видел?», ответил бы: «А ничего!». Ну мелькнуло синее пятно перед глазами, ну ветерком обдало, ну свист слышал, и все. Плюнь за борт — плевок до воды не долетел бы, как всё кончилось, вон стоит, секиру отряхивает, лыбится. Нет, ухмыляется. Показал, стойте на месте, дальше я сам. Повернулся спиной, пошёл на нос. И лишь теперь опускаешь меч, которым ты собирался разрубить этого недоумка-груддиса, да страхолюд сивый буквально из под носа выдернул добычу, что-то сделал, и только вот-вот стало видно, что именно сделал. Лежит у борта под скамьей, взгляд удивлённый, пытается встать, руками сучит, но если туловище почти надвое разрублено, кровью истечёшь быстрее нежели поймёшь, что вот это — собственные ноги, только лежат наискось, под углом, потому и не узнаёшь, хотя сапоги вроде твои. И остальные лежат, ровно изломанные тряпичные куклы, неправильно лежат, аж глазам больно. И клещами стискивает темя зубастая и безжалостная мысль — захотел бы рядом постелить всех без разбору, что трюдов, что груддисов, уже лежал бы, таращил бессмысленные зенки в небо, стискивал бесполезный меч.

— Гля на нос, — Щёлк показал Гюсту, — старого прикрывают что ли?

— Ага, вроде того, — кормчий убеждённо кивнул, — И не похоже, что седой испуган.

— А полуденники ничего такие, — одобрительно поцокал языком Кленок. — Отчаянные.

— Уф-ф-ф-ф-ф, — Неслухов аж перекосило, даже по глазу прикрыли, не сговариваясь — то Сивый вгрызся в схватку.

Груддисы уже поняли, что попали между молотом и наковальней, четверо отделились от схватки на носу, встретили Безрода у мачты. Первого срубил, ровно тонкое дерево — с двух рук, справа-налево, стряхивая тело с секиры, пнул ногой так, что мёртвый снес живого рядом и обоих успокоил борт, зарубленного и оглушенного. Третьему кулаком в боевой рукавице с щедрого бокового замаха испортил голову — ну… Неслухам показалось, что это был боковой замах, а Поршень готов был поклясться, что видел, как кулак мало не целиком погрузился в череп, но вот честное слово, уже сам сомневаешься, что видел, то ли удар в голову, то ли то, как доламывает четвёртого. Одно только и верно — был звук «кр-рак».

— А вот интересно, стрелу поймает? — Поршень, как зачарованный, смотрел на изуродованную голову третьего. Точно, вон вмятина после кулака. Здоровенная. Жуткая. Голова в шлеме теперь, ровно яблоко надкушенное. И будто самого кто-то изнутри щекочет ледяными пальцами, к горлу поднимается. Бр-р-р-р!

— Поймает? — переспросил старший Неслух. — Пустишь стрелу — догонит, пристроится рядом и зубами на лету перекусит. И это… глазками мне тут не сверкай! Это не дар, а проклятие! Понимать надо!

— Знать бы ещё, за что ему такое, — буркнул Щёлк, — Ведь три дня потом сам не свой будет.

— А что ему снится, одна Верна и знает. Поди, усни после такого. Я вот здесь стою, меча в руки не брал, и то… Не дайте боги, эта башка пробитая приснится.

— Гля, наш-то в себя приходит, кажись, — Гюст кивнул на граппр трюдов, — глаза посинели, трясти перестало.

Остальных груддисов полуденники добили и таращились на Сивого, разинув рты и не зная, что сказать. Мечи вперёд простёрли, просто так жизни не отдадут, но… в глазах нет надежды после того, что видели.

— Кто такие? — крикнул воевода трюдов с кормы. — Зачем вмешались? Мы и сами справились бы.

— Заставные, — приложив ладони ко рту, через ладью ответил Щёлк, — со Скалистого острова. И, между прочим, бешеные псы не ваша собственность. Кто нашёл, того и сапоги.

— А это тот самый унд с рубцами на лице, который в ту войну… — трюд кивнул на Сивого, что присел на гребную скамью.

— Да.

Только теперь бояны полезли через борта, спокойно, деловито. Безрод скинул рукавицы, показал «дайте пить», Рядяша снял питейку с пояса, передал.

— Благодарю тебя, храбрый воитель, — полуденники раздались вправо-влево, и седой ступил вперед. — Как бы сам ни был силён, помощь всегда оказывается вовремя. Из сказанного мы немногое поняли. Кто вы, удачливое и храбрейшее войско?

— Бояны, со Скалистого острова, с Чернолесской заставы.

Седой и чернобородый здоровяк, наверное отец и сын, переглянулись.

— Подобного искусства в умерщвлении врагов я давненько не видел.

Щёлк нахмурился было, но Рядяша весело махнул рукой и прогремел, как весенний гром, которым вскорости наступит урочное время:

— Это ещё мы не встряли. Думаешь, отец, почему нас на Скалистый загнали? Ага, не знаешь… Сам видел, что один натворил и то полуголодным остался. А встряли бы мы, целая дружина? Вот и воюем с деревьями на Скалистом, если врагов нет. Тесно нам в городе.

Седой и чернобородый вновь переглянулись.

— И самое время прикинуть, соратнички, как добычу поделим. Наш-то, ого-ого сколько намолотил.

А когда с Улльги раздался свист, и угрюмый, потерянный Поршень мрачно кивнул куда-то вниз, в ладейное чрево, Щёлк и Рядяша на граппре оттниров тревожно переглянулись…

Домой шли под парусом, никакой гребли. Без потерь всё-таки не обошлось. Поршень нашёл Кленка внизу, на ступеньке со свёрнутой шеей. И ведь цел-целёхонек, ни мечной раны, ни клевка стрелы, сам при оружии, да в броне. Как? Всего-то и крови — висок рассадил об угол. Упал неудачно. Странная и нелепая смерть. Костлявая отметила двоих, так один и нашёл второго. Поршень да Кленок.

Чёрный граппр груддисов плёлся сзади привязанный, как бодливый бычок. Трюды свою часть добычи взяли прибытком из трюма, и вышло там барахла приблизительно равноценно граппру, с собой что ли груддисы всё таскали? Сомнительно, граппр потяжелел, не всякую погоню выиграешь. Перепрятывать шли, а тут добыча подвернулась? Похоже на правду…

Сивый дремал на носу, укрытый верховками, время от времени его корёжило, ровно секирой бьёт, головой мотал, точно с глаз что-то долой прогоняет, и постанывал. Еле слышно, почти в себя. Слегка отпустило, но пока окончательно похорошеет… Когда будет следующий приступ?

— Ты чего смурной? — на корме Гюст шутливо пихнул Щёлка в бок. — Зуб что ли ноет?

— Ноет, но не зуб. Мысль убежала. Поймал было, а выскользнула, как склизкая рыба, поганка такая! Только хвостом махнула.

— Важная мысль?

— Показалось, что важная. Странно тут что-то. Неправильно. Ладно, сама вернётся в урочное время…

Граппр трюдов пристал к пустынному каменистому берегу в самом вечеру, оттниры едва не наощупь завели корабль в губу, и даже не губу, а так — небольшую губку, места нашлось едва-едва, второй граппр деть было бы просто некуда.

— Необитаемый? — спросил Зимограсс.

— Самый необитаемый из всех необитаемых в этой части моря, — кивнул Тустис, вожак дружины трюдов.

Дерабанн кивком показал сыну «иди за мной», ладонью остановил железодревых, готовых следовать за повелителем дальше на этом краю света, и с масляным светочем первый по веслу сбежал с борта на каменный порожек. Чарзар, вскинув на плечо мешок, стоявший у борта, последовал за отцом.

— Теперь нас не видно и не слышно, — Зимограсс остановился в котловине небольшой долины с невысокими, но крутыми склонами. Снег здесь ещё держался большими белыми шапками, склоны поросли редким невысоким лесом, и всюду на белом чернели камни, камни, камни… — Поставь мешок.

— Уверен, что продержишься? Не маловато припаса?

— У меня почти не будет времени предаваться чревоугодию, — Зимограсс обречённо покачал головой.

Чарзар без единого слова уселся на валун, сцепил руки в пальцах, поднял брови «я слушаю».

— Настало время осуществить мечту наших с тобой славных предков. Хизана должна стать великой державой и обрести то поистине ослепительно сияние, которого достойна. И никто… никто во всем остальном мире не скажет тебе того же самого! Никто во всей остальной вселенной не желает возвеличивания нашей с тобой земли, и уж не знаю почему так случается, но когда один истово жаждет сделать то, что противно второму, льётся кровь. Когда ты ступишь на этот тернистый пусть, прольётся кровь. Обязательно прольётся. И много. И мы здесь только с одной целью, — Зимограсс бросил быстрый взгляд на мешок, — сделать так, чтобы больше пролилось крови наших врагов, нежели нашей.

Чарзар слушал молча, не перебивал. Брови его постепенно опустились и сошлись на переносице в одну линию.

— Не лезь в лобовую, если это не принесёт ожидаемой победы, расшатай врага изнутри, найди его слабое место и ударь. Бей по больному, посей раздор, страви отца с сыном, соседа с соседом, и когда они будут заняты грызней друг с другом, ударь! Неожиданно и сокрушительно. Обрати соседа в свою веру, дай ему свои глаза, он должен видеть то, что видишь ты, слышать то, что слышишь ты! Перетащи на свою сторону золотом, посулами, оторви от корней, и когда станет возможно, сожги всё!

Будущий дерабанн слушал недвижимо, будто каменное изваяние.

— И всегда случается так, что когда ты что-либо задумываешь, находится кто-то, способный разрушить твои начинания. И всегда это очень опасный человек. Нужно найти такого и уничтожить. Если он достаточно силен, необходимо ударить ему в спину. Если он пользуется доверием и уважением, очерни его в глазах последователей, слуг, друзей, заставь оправдываться, а ещё лучше опозорь его имя и выставь конченным подонком и ублюдком. Если сможешь сделать так, чтобы черная тень этого опасного человека упала на дерабанна враждебных нам земель — будет просто замечательно. Поищи такого в окружении правителя и, если найдёшь, одной стрелой подстрелишь двух зайцев. Ты меня понял?

Чарзар без единого слова кивнул. Поучения старого кабана вдруг утратили привкус невыносимой горечи и на какое-то время перестали раздражать. Очень похоже на изустное завещание и передачу власти. Ой, сладость-то какая!

— Тебе понадобится поддержка и опора. Рабанн восточных земель почти готов отдать за тебя свою дочь, но его смущает одно обстоятельство, точнее три.

— Я в этом не виноват, — Чарзар хмуро покачал головой.

— Виноват или нет, за тобой тянется дурная слава. Три твои жены умерли родами, не оставив после себя ребёнка, и по землям ползёт слушок, что такова судьба твоей наречённой. И если девушки ещё надеются разорвать силки судеб своей красотой, их отцы уже не так сговорчивы. Выдав дочь замуж за тебя, владетели своих земель теряют дочерей и не приобретают ровным счётом ничего, поскольку общего будущего на свете не появляется. Ведь если появился второй счастливчик, выдавший за тебя свою дочь, а потом и третий, возможен и четвертый, и пятый. А вторым, третьим, четвертым и уж тем более пятым никто становиться на хочет.

Чарзар мрачно развёл руками и ожесточённо плюнул.

— Но я уже…

— Нет! Ты должен забыть эту свою деву для услад. Дочь мелкого баннчика не пара для наследника Хизаны. Впрочем, уверен: ты и сам это понимаешь, просто перечить мне и делать назло — это у тебя уже в крови. Как её зовут?

— Ассуна.

— Перестань скрипеть зубами и начни скрипеть мыслями. Дело предстоит нешуточное, ты должен собрать рабаннов в один кулак.

Чарзар ожесточённо сплюнул.

— Свадьба?

— Свадьба. Она состоится, но только после того, как ты завершишь начатое, а Кесай получит то, о чём мы договорились.

— О чём договорились?

— Одна десятая часть доходов будет принадлежать ему, когда дорога окажется прорублена.

— Я уже во сне вижу эту дорогу, — Чарзар устало помотал головой. — Сколько себя помню, столько и слышу «дорога», «дорога»…

— Когда я был мальчишкой, больше всего на свете любил слушать песни сказителей, про то, что однажды найдётся смельчак, который сквозь тьму врагов проложит вожделенную дорогу в светлое будущее, а себя видел тем самым храбрецом, который, как красивую девушку, поведёт Хизану туда, где текут реки из молока, а на деревьях растут яблоки из золота, — Зимограсс с улыбкой огладил бороду, — Видит Отец наш Небесный, ничего не хотел я так истово, как славы спасителя нашей страны. И заклинаю тебя именами наших предков, как ядовитую змею, дави тех, кто смеет утверждать, что дорога не нужна. Это враги, это наши с тобой враги. Хизана принадлежит нам, и то, что хорошо для нас, хорошо и для страны. Если нужно будет принести в жертву половину страны, принеси. Залей кровью полночь и полдень, запад и восток, но наши враги как внутри, так и снаружи должны быть сокрушены, и на их земле должны оставить следы наши боевые кони.

— Что в ларце? Самое время сорвать тайные покровы, отец, — Чарзар холодно кивнул на мешок.

— Достань, но не открывай… Так… осторожно. Передай мне… Держу. Ты хочешь знать, что там. Что ж, смотри.

Дерабанн поставил светоч на камень, будто собираясь с силами, выдохнул, тряскими руками расцепил старый бронзовый замок и откинул крышку. Внутри на чёрной парче лежал… Чарзар недоверчиво покосился на отца.

— Это ноготь? Ты бледнеешь и трясёшься, как в падучей, только лишь от того, что держишь ларец с куском чьего-то пальца⁈

— Зная меня не первый год, ты мог бы предположить, что в этом кусочке засохшей и почерневшей плоти есть нечто такое, что заставляет меня бледнеть и трястись. Нет, не так… заставляет человека бледнеть и трястись.

— Да, мог предположить, — будущий правитель угрюмо кивнул, соглашаясь. — Просто удивлён.

— В тот год, когда Отец наш Небесный вступил в схватку с дерабанном Зла, в битве, наверное, сошлись не только боги, — Зимограсс со вздохом сдался в плен воспоминаниям, увёл взгляд в стремительно темнеющее небо, и Чарзар поклялся бы чем угодно, что сейчас отца на земле нет — хоть ножом проткни, рухнет наземь, не заметив собственной смерти. — Я охотился тогда лесах восточнее Хизан-Тар. Ощущение чего-то неминуемо страшного просто в воздухе висело, и это чувствовали все — люди, животные, птицы, рыбы. Жара становилась год от года сильней, пересыхали ручьи, уходили в землю ключи, мелели колодцы, озёра паршивели, как будто не водоёмы они, а овцы. Вода тянулась, точно слизь, от нее отвратительно воняло, ее невозможно было пить: те, кому не хватало воли удержаться, умирали от этой воды в страшных муках. Горел лес, падал скот, поговаривали, что силы зла идут войной на род людской, и не за горами битва не на жизнь, а насмерть, но одно дело разговоры старух на городском торге, и другое дело — твои собственные глаза, молодые и цепкие.

— Ты что-то видел? — Чарзар задержал дыхание.

— Да, — дерабанн спрятал лицо в ладони, растёр и помял, огладил бороду. — Я видел его.

— Кого?

— Не хватайся за меч, сейчас мы одни, — Зимограсс улыбнулся. — Не знаю, кто это был, но уверен я лишь в одном — Отцом своим Небесным он называл не того, к кому в молитвах взываем мы. Я на вороном ушёл вперёд от охотничьего отряда, пить хотелось неимоверно, и когда в лучах солнца меж деревьев блеснуло долгожданное водное зерцало, я припустил Келая во всю прыть. Каков он был? Вот подходишь ты к воде, в горле пересохло, перед глазами роится разноцветная мошкара, и видишь, что над водой у самого берега склонился человек. Весь в чёрном, будто и не жарко ему вовсе, на голове клобук, стоит на колене, держит ладонь ковшиком перед лицом и что-то шепчет. С ладони капает, но не пьет он жадно и торопливо, а шепчет, и пальцами второй руки перебирает, точно песок просеивает. И не только капает с ладони — в воду падают гады: черви, змеи, мерзкие жабы, скорпионы и пауки. И внезапно мир вокруг делается смазан, как если смотришь на всё через слюдяное окно, и вселенная в пляс пускается, будто всё сущее перед глазами на холсте нарисовано, а холст в разные стороны тянут, и тот в чёрном то больше становится, то меньше, то уже делается, то в ширину раздаётся. И ко всему озноб разбивает, и колотить начинает просто жутко. Подобный страх меня переполнял только в детстве, когда я шёл к дерабанну за наказанием.

— Мне это знакомо, — буркнул Чарзар и поёжился, бросив на отца мрачный взгляд.

— Но по крайней мере, своих отцов мы с тобой знали и знали, что нас ожидает. Там же у озера… чувство опасности и ужаса низвергается на тебя ниоткуда.

— Как жар волнами исходит от костра?

— Ты верно схватил суть. Костёр горит, и жар истекает из сердца огня во все стороны, человек в чёрном полыхал невидимым пламенем жути, только холодно делалось от того пламени, зуб на зуб не попадал. Когда он услышал меня и повернулся… — Зимограсс на мгновение закрыл глаза и его передёрнуло от воспоминаний. — Это лицо… С таким лицом невозможно пахать и сеять — рожь и пшеница не взойдут, погибнут от ядовитого дыхания, обуглятся, как на полуденном солнце, с таким лицом невозможно гончарить, под этим взглядом даже глина не примет очертаний кувшина, развалится… с такой отвратительной личиной невозможно любить женщину — бедняжка отдаст душу Отцу нашему Небесному от ужаса. И одну вещь я понял в тот же миг — он сотворен не для созидания, а только для разрушения. Для того, чтобы отрывать головы таким как я.

— Да кто это был такой?

— Не знаю. Он отравил воду, я слышал этот мерзкий запах, видел зелёные сопли в воде, и больше всего на свете молодому дерабанну тогда хотелось бежать прочь, сломя голову. Но от страха я сделал прямо обратное — выхватил меч и бросился на Чёрного.

— И? — Чарзар аж дыхание затаил.

— Подоспел мой отряд, четырнадцать мечей, только… — старик помотал головой и махнул рукой, — с таким же успехом нас могло быть сто сорок. Представь себе медведя, быстрого, как стрела и юркого, как мангуст. Чёрный был настолько быстр и силён, что… в общем, для меня время схватки растянулось до медлительной бесконечности, но на самом деле, последний из моих людей упал ещё до того, как перестал хлестать кровью первый, обезглавленный Чёрным одним движением.

Чарзар прикусил губу и невольно бросил косой взгляд за спину, на море. Зимограсс кивнул, соглашаясь.

— Он выбил меч из моей руки, и честное слово, тем, что жив, я обязан исключительно Келаю. Мой вороной заржал и взвился на дыбы за спиной Чёрного и только поэтому мне удалось полоснуть это отродье кинжалом. Убить не убил, лишь ссек ноготь с мизинца.

— А дальше?

— А дальше мне показалось, будто он замедлился настолько, что я смог биться с ним на равных. Хотя как на равных… я держал клинок из последних сил, и всякий раз мне казалось, что на лезвие падает удар кузнечного молота — руки сушило и отдавалось аж в плечо. Он не кривил рот, нанося жуткие по силе удары, не кричал и шумно не дышал. Он не оступался, не поскальзывался, не терял равновесие, его не вело, он не проваливался. Просто стоял в боевой стойке, когда надо подшагивал и просто вышибал из меня дух. А ещё у него из раны текла черная, густая кровь. Чёрная! И вот ещё что…

Зимограсс на мгновение замолчал, бросил на сына острый взгляд.

— Не все рабанны меня любят, несколько раз на меня покушались, я видел собственных ненавистников вот как тебя сейчас, глаза в глаза. Я много раз сходился с врагом лицом к лицу, но ни рабанны-заговорщики, ни враги на поле боя не морозили мне кровь одним взглядом. Рядом с Чёрным все они просто милейшие люди, ну может быть, слегка не в духе.

— Но ты жив! Победил? Или…

— Или. На последнем издыхании, я уцепился за седло Келая, и вороной умчал меня прочь. Долго не получалось сесть в седло — руки трясло, не мог расцепить пальцы — конь уволок меня так далеко, что даже сапоги стёрлись до дыр. Потом я вернулся с подмогой, и мы увезли наших павших. А на месте схватки нашёл ноготь. Трава вокруг пожухла и высохла. И озеро было испоганено. Вода просто кишела мерзкими тварями.

— Какая нам польза от ногтя?

— Не спрашивай, как я это узнал, но кусочек плоти Чёрного могущественен необычайно.

Годами дни напролёт греешь рукоять кинжала, кипишь внутри и булькаешь, в мечтах сотню раз обезглавил старого кабана и сотню раз насадил на копьё, и лишь холодный взгляд отца и его понимающая издевательская улыбочка кандалами сковывали руки и ноги — не хватало только издевательского: «Ну давай, рискни, щенок!» — но тут, на краю света, в княжестве холода и льда доводы благоразумия скользят к кромке и исчезают во тьме. Он уже никто. Ни-кто.

— Ты столько лет владеешь невообразимо могущественной вещью, а всё, на что тебя хватает — это мечтания о славе героя? Да я бы давно…

— Вдохни, — холодно процедил Зимограсс, — и закрой рот.

— Да ты просто…

— Я сказал, вдохни! Набей соплями рот и слушай отца молча!

«Ни рабанны-заговорщики, ни враги на поле боя не морозили мне кровь одним взглядом…» так, кажется? Это передается из глаз в глаза? Чёрный тебя укусил?

Зимограсс долго, не мигая, молча смотрел на сына. Наконец заговорил.

— Слушай меня, придурок, внимательно и не упусти ни слова…

Когда до граппра оставалось не более полусотни шагов, Чарзар остановился. Глаза бегали, рот его подёргивался, он постоянно поводил плечами и оттягивал ворот, будто что-то душило.

— Чего встал?

— Мы больше не увидимся… Напоследок хочу спросить, почему я? — ожесточённо бросил Чарзар, — Более чем уверен, ты думаешь, что Дуртур распорядился бы мощами Чёрного лучше. Так почему я?

Дерабанн несколько мгновений смотрел в землю, а когда поднял глаза, в неровном пламени светоча взгляд отца показался Чарзару холодным и безжалостно отрешённым, будто из-за кромки смотрит только что обезглавленный — ни единая искорка жизни и огня не пляшет в тёмных зрачках. Без одного дня нового дерабанна будто встряхнули, аж колени сплясали, разве что не щёлкнули.

— Мудрецы говорят, что жизнь — это две реки, и все мы плывём, кто по чистым прозрачным водам, кто по нечистым. Оглядываясь назад, никак не могу понять, когда тебя смыло мутными вонючими водами зловонного потока, которым до цели добираются подлецы и негодяи. Во владениях Отца нашего Небесного мне тоже не придётся носить белые одежды праведника, но ты просто обречён там жить в свинарнике по колено в чёрной грязи. Всему своё время.

— Старый кабан, почему мне ты предпочёл бы Дуртура?

Зимограсс криво усмехнулся.

— С радостью отдал бы ноготь Чёрного твоему брату, не будь я уверен, что первым делом после моей кончины ты погубишь Дуртура. А так… само провидение распределило ваши судьбы — старший брат крушит и ломает, младший — восстанавливает то, что осталось.

— С каким удовольствием я прикончил бы тебя сейчас, — Чарзар едва не провыл эти слова, позывом рубить всё живое тело свело так, что дерабиз мало пальцы не сломал о рукоять меча, даже зубы разомкнул едва-едва.

— На кону стоит слишком многое, — старик засмеялся и покачал головой. — Не посмеешь.

— А знаешь, что я сделаю, когда вернусь в Хизану? — Чарзар стремительно подшагнул и бодливо навис над отцом лоб-в-лоб, едва не снеся того наземь. — Укорочу на голову твоего Ужега, он мне давно не нравится. Премерзкий урод. Потом разорю владения Чекая, заберу себе все земли, надругаюсь над его женой и продам в рабство, а самого четвертую!

— Ты плохо кончишь, стервятник! Об одном лишь прошу Небесного Отца, чтобы твоя гибель пошла на пользу стране и династии.

Чарзар порывисто отпрянул, развернулся и, не удостоив отца прощального взгляда, огромными скачками умчался на корабль. Зимограсс холодно улыбнулся вослед.

— Дурак. Ты не найдешь на месте Ужега, он уехал из Хизаны в день нашего отъезда, а Чекая тебе не дадут на съедение рабанны и ещё кое-кто, что станет для тебя полнейшей неожиданностью.

Там, впереди зажглись светочи, зычным голосом Тустис расколотил ночную тишину в осколки, и те осколки потревоженные моречники в раскрытых клювах и на шумных крыльях унесли в ночное небо. «Канаты в бочки…», «одеяла не забудьте…», «костры туши…», «Последние три весла товсь…»

На востоке солнце отчаянно стучалось в черную небесную завесу и протёрло темноту до тоненького, а в губе граппр, будто морское чудовище с горящими глазами, сторожко пятясь кормой, выбирался из каменного ложа. В скупом свете пары светочей на корме Зимограсс рассмотрел трюдов на вёслах — отличные воины и мореходы, Чарзара — нарочно поганец встал спиной к берегу, и железодревых — все как один простёрли мечи в сторону острова и оглушительно единогласно грянули: «Дерабанну слава!»

— Я не попаду в благоухающий сад Небесного Отца, — обречённо прошептал Зимограсс. — За славу и величие я бьюсь оружием зла. То, что меня ждёт, я заслужил.

Глава 1

Глава 1

— А для чего тебе белые корешки? Бери чёрные и не горя не знай!

Старуха с крючковатым носом гневно стреляла глазами и, ворча, размахивала руками, точно белье на верёвке во дворе под внезапным порывом ветра — резко и непредсказуемо. Лавчонка со специями, травами и притирками встала на самом углу торговой площади, едва не влезла под белый полотняный полог охранителя порядка. Самого охранителя на месте не было — прохаживался между рядами, следил за порядком — но в те моменты, когда на крошечном пятачке сходились трое: ворчливая старуха, он — оплот наместника дерабанна в этих краях, отдыхающий на резном сиденье в тени навеса, и этот странный покупатель, блюстителю праведности и спокойствия всегда делалось смешно. Спорят, торгуются, учат друг друга уму-разуму, один обещает больше не брать в «этой дряной лавчонке ничего, даже придорожной пыли, потому что даже такая мелочь окажется у отвратительной старухи плохой и разбавленной», вторая костерит привередливого покупателя со всем искусством уроженки Кебесы, самого полуденного рабанна, и призывает на голову «этого наглеца» все кары Небесного Отца.

— Дружище, чем? Чем Ценгуза может разбавить придорожную пыль? — в тот день Якай не выдержал и расхохотался, придерживая на боку меч, чтобы не гулял, пока тряское необъятное чрево занято смехоугодием. — Это же пыль! Пыль можно развести только пылью!

— Уважаемый Якай, ты проживаешь полезную и полную смысла жизнь и умудрён годами достаточно чтобы понять — женщины способны испортить даже придорожную пыль.

Видимо, семя упало в плодородную почву — охранитель спокойствия невольно дернул шеей и бросил косой взгляд в сторону, где, как понял покупатель, стоял его дом. Улыбка блюстителя благочинности сразу стала кислой и горько-умудрённой. Он закашлялся, хмыкнул и, оправив пояс, деловито и даже как-то торопливо зашагал на обход.

Сегодня Ценгуза и странный покупатель сошлись в обычной схватке без наблюдателя в лице Якая, тот был где-то на другом конце торговой площади.

— Мне нужны именно белые корешки. В наставлении для приготовления жумейской каши предписывается класть в котёл именно белые корешки.

— Белые корешки ему подавай! Да знаешь ли ты, недостойный, что на сто чёрных корешков попадается всего один белый? А-а-а-а, я поняла! Ты думаешь, что старая Ценгуза сейчас же сорвётся с места и, сверкая пятками, побежит к предгорьям собирать куф? А может быть мне созвать всех мальчишек округи, дать каждому по серебряной монете и велеть носом распахать предгорные леса во исполнение прихоти капризного покупателя, уродливого настолько, что его кривые зубы, оттопыренные уши и мерзкую, слюнявую нижнюю губу облагородит только мешок на голову с прорезями для глаз?

— Ты тоже не похожа на первую красавицу, уважаемая Ценгуза, и я советовал бы тебе не кричать над прилавком, неблаго ядовитая слюна, которой ты разбрасываешься, может попасть на травы и порошки и отравить их. Мне придётся искать другого продавца трав и кореньев.

— Нет, вы только посмотрите на этого привереду! Даже представить боюсь, какой отравой ты кормишь конюхов и свинопасов нашего наместника! Я, кажется, начинаю понимать, почему тебя не допустили к готовке для самого уважаемого наместника Фанкила! Всё твое, так называемое, искусство заключается в умении разбить над сковородой пару яиц! Я бы тебя не доверила готовить даже для рабов!

— А теперь, старуха с крючковатым носом, бельмом на глазу и бородавкой на губе, слушай внимательно! Я хочу приготовить жумейскую кашу вовсе не для свинопасов и конюхов! Скоро состоится охота, на которую меня возьмут как третьего готовильщика и если мне удастся дать попробовать наместнику моё необыкновенное блюдо, я вполне могу стать вторым готовильщиком, а со временем и первым! Смекаешь выгоду?

Старуха, уже было приготовившая обжигающий ответ-отлуп, часто-часто заморгала и прикрыла рот. Глаза её мигом приобрели осмысленное выражение, дурашливость уличной торговки облетела с неё, будто пыль с ковра под выбивалкой.

— Ты хочешь сказать, уважаемый Емсан, что станешь брать у меня травы, приправы и коренья?

— Да. И больше, нежели сейчас!

Ценгуза, не медля ни мгновения, деловито закатал рукава сунула указательные пальцы в рот и оглушительно свистнула. Откуда-то — Емсан даже не понял откуда, из-под земли что ли — вынырнул мальчишка, подбежал к старухе, и она что-то нашептала сорванцу на ухо. Тот мигом убежал, только рубашка захлопала на ходу. Торговка показала пальцем вслед мальчишке, мол, дело уже делается, и со значением протянула руку.

— Половина. Серебром, — Емсан сунул монету в подставленную ладонь и едва не рассмеялся. Даже ладонь старухи походила на птичью лапу — пальцы скрючены, ровно когти орла, готовы сомкнуться в любой момент, схватить добычу и более не выпустить. — А когда со временем я стану первым готовильщиком, ты сможешь отказаться от чёрных одежд, лавка твоя переедет ближе к середине торговой площади и возможно…

Старуха жадно впилась в мерзейшего коротышку липким взглядом. Что?

— И возможно, со временем мы даже выдадим тебя замуж! Богатая невеста — товар ходкий.

Ценгуза едва слюни наземь не роняла, глядя в спину уходящему Емсану круглыми от жадности глазами. Вы только поглядите, сморчок-сморчком, уродливый, мерзкий, слюнявый, лупоглазый, но мало ли чем может быть вымазан самородок золота! Раскрылся, наконец! А то ходил, ходил, настроение портил. Рассказывали, даже в дерьме находят золото. Тут главное не дышать, не смотреть и отмывать быстро-быстро. Замуж… Ха! Берегись Панкуш, всю жизнь бегал-бегал, а на старости лет жениться всё-таки придётся…

— Есть будешь? — статная женщина с красивым волевым лицом и тёплыми газельими глазами выглянула из-за покрывала, отделяющего женскую половину дома от мужской.

— Устал, как собака, — Емсан бросил плащ на крюк у входной двери, с шумом рухнул на резной табурет. Мальчик лет десяти резво выбежал из глубины дома, опустился на колени и стянул с него онучи на бычьей подмётке.

— Отец, нашёл?

— Белые корни так просто не найти, но их уже собирают.

— Успеешь?

— Нужно успеть. Во что бы то ни стало… Так, стоп! Дайка, у тебя новая бакедра?

— Правда красивая? Торговка сказала, что она очень подходит к моим волосам, а если обернуть вокруг шеи, так и вовсе видится, будто лицо, подобно самоцвету, заключили в бирюзовую оправу. Опаловое на бирюзовом…

Дайка опасливо стрельнула глазами вправо-влево, широким жестом отдернула занавес, и, не выходя за пределы женской половины, сделала несколько танцевальных движений, по-птичьи взмахивая руками. От рождения гибкая, она с полулёта схватывала любую отбивку, могла на слух выстучать на барабане только что впервые услышанный наигрыш, даже теперь, без музыки Емсан без труда перевёл в звуки все телодвижения жены. «Шла девушка за водой». Сбоку из-за отдернутой занавески выглянула девчачья мордаха в расписной бакедре, и следом, где-то-то там, за тканой перегородкой раздался скрип дверных петель.

— Нет, вы только посмотрите на нее! — невидимая с места, на котором сидел Емсан, на той стороне заговорила женщина, по голосу пожилая, — Кот из дома, мыши в пляс! Ты всё сделала? Приготовила? Воды нанесла?

— Я сделала всё, а вам, мама, вредно сердиться, — на женской стороне послышалась возня никак не менее трёх человек, звуки поцелуев и весёлый девчачий смех.

В дом через главную дверь вошёл старик, молча показал Емсану на женскую половину, покачал головой, улыбнулся. Тот вскочил, усадил вошедшего на своё место, а мальчик без лишних слов принялся стаскивать с деда онучи, как чуть ранее обиходил отца.

— Что нового, сынок?

— На базаре говорят, что маленькому сыну наместника становится хуже. Говорят, он не выживет, раны слишком обширны.

— Трудно остаться в добром здравии, когда тебя в четыре года рвут боевые псы, — старик покачал головой, а на женской стороне внезапно стихла всякая возня.

— Ты ведь не полезешь в это дело? — из-за ширмы выступила убелённая сединами женщина в бордовой бакедре.

Емсан молчал, поджав губы, и прятал от матери взгляд.

— Маленького сына наместника псы порвали восемь дней назад, и всякий раз, приходя с базара, ты мрачен, будто грозовая туча. Нам с Дайкой кажется, что ты ходишь на торговую площадь только с одной целью — узнать о состоянии мальчика. Сынок, ты не о том думаешь!

— Мама, гроза будет через пару дней. С нами будет всё хорошо. А ребенок этой пары дней не переживёт.

— Но как? Как ты собираешься это сделать?

— Мать, закрой рот и перестань махать руками, чисто мельница. Мы воспитали достойного мужчину, и не забывай — это лишь мы с тобой можем отчитывать его, как мальчишку, остальные даже в глаза ему смотреть не смеют. Он ведь не сможет иначе, и ты сама это знаешь.

— Когда? — только и спросили на женской половине севшими голосами. Одновременно.

— Сегодня ночью, — Емсан обменялся с отцом мрачным взглядам, и старик лишь руками развел — надо, значит, надо.

Мальчик прижался к отцу и выглянул снизу вверх. Слез не было. Емсан улыбнулся и взъерошил сыну вихры, чёрные, как перо ворона.

Покои наместника местополагались у самого острия двора, если его очертания уподобить капле, как это и виделось с отдалённых вершин. В преддверии ночи, в темноте, когда по двору перестали сновать рабы и слуги, уже нырнувшие с головой в короткий но такой блаженный отдых в свои каморках, а вода и дрова для утренней готовки были натасканы и заготовлены, одинокая тень со светочем пересекла двор и приблизилась к белой двухуровневой постройке с башенками под круглыми остроконечными крышами.

— Кто такой?

— Емсан, третий готовильщик.

Стража у входа в покои наместника преградила путь мечами, но Емсан лишь повторил, с чуть большим нажимом:

— Емсан, третий готовильщик. Несу ужин для сиделок маленького Шестая.

Здоровенные, угрюмые головорезы, переглянувшись, как по знаку сдали в стороны, и Емсан переступил порог. Прошёл большие завходные покои, расписанные синими, красными и жёлтыми цветами по белому, поднялся по той из двух лестниц, что вела в правое крыло жилых покоев. Пару стражей, несших службу у самой лестницы, он миновал даже не остановившись, а те как играли в камни, так и продолжили играть, будто никто только что по лестнице не поднялся. Переход от лестницы к покоям Шестая неизвестный зодчий сделал недлинным, как будто угадав детское желание после пробуждения и утренней трапезы поскорее спуститься во двор для игр и всякоразных проказ, Емсан лишь раз повернул за угол, хотя назвать этот полукруглый поворот углом язык не повернулся бы. У тяжёлых резных дверей на широкой скамье, принесённой снизу, из завходных покоев, дремал лекарь наместника, вернее, один из двух. Уже взявшись за тяжёлую дверную ручку, Емсан лишь покосился на бедолагу под плащом, скрюченного сном и крайней степенью усталости, будто узорный стебель цветка из настенных росписей.

Петли, хорошо смазанные, даже не скрипнули, и Емсан, стараясь не шуметь, ступил во владения маленького Шестая. В огромных покоях, углы которых небольшой светоч облизывал лишь едва-едва, у самого окна стояло ложе, завешенное цветастой тканью, а повсюду были разбросаны игрушки — наместник распорядился не трогать ничего и не прибирать, как будто уборка подманит смерть. Емсан согласно кивнул. Да, после обеих — уборки и смерти — становится пусто и мертвенно чисто, и нет ничего более противоестественного, нежели дети-чистюли и дети-покойники.

Он подошёл к ложу, и в тот момент, когда, ухватив полог, собирался его откинуть, света вокруг стало больше. Много больше, ровно где-то здесь в покоях волей Небесного Отца прямо в воздухе существовали ямы, до этого мгновения прикрытые непроглядной завесой, и некто, сдернув тонкий слой бытия, совсем как он только что хотел откинуть полог, явил светочи из воздушных ям. Глазам сделалось больно, Емсан прикрылся свободной рукой, и знакомый до боли голос, сочась ядом и коля шипами хрипотцы, распотрошил мертвенную тишину детских покоев:

— Какая встреча! Глазам своим не верю!

Емсан, щурясь, выглянул из-под руки. Четыре больших масляных светоча полыхали в стеклянных темницах, и да, их прятали в воздушных ямах, прикрыв завесой — во второй руке, каждый из светоносцев, держал покрывало из плотной чёрной кожи.

— Как младший, я поздороваюсь первым. Здравствуй, старый друг!

Емсан, сведя брови в нить и сощурив глаза, впился в того из четверых, что стоял в ближайшем углу. Сухой, поджарый, в чёрном кожаном панцире с нашитыми красными листьями на плече, он смотрел Емсану прямо в глаза и не отводил взгляда. Какое-то время ничего не происходило, затем хрупкую тишину разорвал тот же голос:

— Напрягся. Стараешься. Ломаешь ему голову, да ничего не выходит. Что ты ему приказывал? Удавить меня? Разрубить на куски? Облить маслом и поджечь? Не трать силы. Ещё понадобятся.

Трое, поставив светочи на пол, обнажили мечи, подошли ближе. Четвертый, тот самый обладатель ядовитого голоса, усмехаясь, неспешно прошёл к ложу маленького Шестая, собрал полог в горсть, повернулся, замер. Резко отдёрнул цветастый занавес, насмешливо кивнул на заправленную постель без единой морщины.

— Что я вижу? Где же маленький Шестай? Казалось бы, время позднее, и малышу давно полагается видеть сладкие сны. Неужели случилось худшее, и он не дождался помощи самого милосердного из живущих и самого могущественного из милосердных? Кстати, а кто ты сейчас? Я слышал, теперь ты готовильщик?

Емсан стоял недвижимо, прямой, как столб, молчал, смотрел в пол и усмирял дыхание.

— Признаться, я не был уверен, что ты клюнешь. А согласись, придумка стоящая. Другой бы и ухом не повёл, но не ты.

Емсан, наконец, выгладил дыхание, медленно поднял глаза, а говоривший — высоченный, плотный бородач — напротив сделался беспокоен, как пьяница наутро после возлияний. Он вдруг затрясся, руки задрожали и, переламывая себя — лицо чернобородого исказил оскал бессильной ненависти — медленно потащил из ножен меч, да рычал при том так, что волки, встав с ним нос к носу, убежали бы, трусливо поджав хвосты. Преодолевая собственную волю, чернобородый неуклюже сделал вперед несколько шагов, наконец, вытащил клинок, и тряскими руками, будто неимоверную тяжесть, с мукой на лице протянул Емсану рукоятью вперед. И когда тот уже был готов объять рукоять меча с крупной бирюзой в навершии, за какое-то невесомое мгновение движением плеч, будто сбрасывает плащ, чернобородый стряхнул с себя дрожь и тряску, издевательски улыбнулся и руку, свободную от оружия и собранную в здоровенный кулак, вонзил в живот Емсану.

— Вот скажи, что ты сделал бы с моим мечом, вислогубый? Зарубил меня? Моих воинов? Обездвижил бы, лишил воли и зарезал, как оглушенную скотину?

Вислогубый мычал, елозя по полу. Емсана по знаку высокого вздернули на ноги, впрочем, стоять сам он не мог — висел на руках краснолистых.

— Хотя исчез ты ловко, признаю. Я долго не мог тебя найти, но прошлой луной ты раскрылся. Спросишь как? А просто воздух зазвенел, и прилетела волна тепла, легко-легко, тихо-тихо, будто на том краю земли кто-то шепнул твое имя и зажег светоч. Но я услышал. И почувствовал свет. Светило, кстати, ещё на полуночи, в дремучих непроходимых лесах, да притом в нескольких местах, и не просто светило, а даже полыхало. Тех умельцев я тоже найду, но всему своё время.

— Морок ослабел, — прохрипел Емсан и дёрнул руками — отпустите, встану сам. — До грозы я бы не дотянул. Пришлось подновлять в тихую ночь.

— Чтобы приручить рабаннов, мне понадобилось время — они сопротивлялись, шипели, показывали зубы, но если бы ты знал, как быстро ломают остальных жуткие мучения самого строптивого, — Чёрная Борода с хитрой улыбкой зорко наблюдал за пленником и вдруг замахал перед собой руками. — Что ты, что ты! Я и пальцем никого не тронул, не делай страшные глаза! Хотя, честно говоря, хотел. Мне просто не дали. На всё про всё мне хватило пары месяцев. А вот ты ловко придумал прятаться за грозу. И наверное, смог бы прятаться дальше, искать среди тысяч жителей Льябая подлого предателя я мог месяцами. Но тебя подвело милосердие. А знаешь, что будет дальше?

Емсан промолчал. Последний из воинов, тот, что ещё оставался незадействованым, принёс небольшое зерцало в серебряной оправе, передал чернобородому, и тот развернул зерцало к Емсану, схватив пленника за бороду.

— Ты присягнёшь мне своим настоящим именем, — протянул он, хищно улыбаясь. — Можешь морочить голову старой Ценгузе на торге, этому толстопузому охранителю, отводи глаза пастухам и свинопасам, но не мне. Ты готов снова стать самим собой?

Емсана затрясло, он из всех сил стискивал челюсти, чтобы не заговорить, но чернобородый просто расстегнул ворот своего пардая, и сопротивление пленника кончилось за мгновение, будто вода разом вытекла в трещину глиняного кувшина.

— Говори, вислогубый, что ты видишь в зерцале! Я приказываю!

— Человек средних лет с сединой в бороде, глаза карие, посажены глубоко, взгляд пронзительный, брови кустистые, лоб высокий, лицо квадратное, челюсть квадратная, нос с небольшой горбинкой…

— Будь точнее. Глаза карие, расширены от ужаса.

— Глаза карие, расширены от ужаса, — с трудом повторил Емсан, каждое мгновение обуздывая собственные челюсть и язык, пошедшие от тряски вразнос. — Шея широкая…

— А губа? У этого человека вислая губа? — Черная Борода едва не смеялся.

— Губа тонкая, не вислая, обычно губы его плотно сжаты.

— Вы только поглядите! Значит ты не вислогубый и уродливый Емсан? Кто же ты?

Человек с пронзительным взглядом и плотно сжатыми губами какое-то время молчал, с ужасом пожирая глазами предмет на шейной цепочке своего пленителя, затем обречённо выдохнул:

— Я Ужег, бывший целитель дерабанна Хизаны Зимограсса, да наполнятся смыслом его дни в чертогах Небесного Отца нашего.

— А я кто?

Ужег закрыл глаза. По крайней мере не видеть выродка по собственной воле пока в его власти.

— Ты новый дерабанн Хизаны, Чарзар.

— Полностью!

— Ты новый дерабанн Хизаны, да пребудет власть дерабанна под солнцем и луной полна и всеохватна.

— Согласен, пусть пребудет, — Чарзар улыбчиво и покладисто махнул рукой. — Кстати, именно теперь эта самая власть исполняется полно и всеохватно и держит за горло всех обитателей одной весьма примечательной крошечной лачуги на краю города. Не могу ручаться, но говорят…

Новый дерабанн Хизаны заговорщицки понизил голос и воровато оглянулся туда-сюда.

— Говорят, вислогубый Емсан, третий готовильщик наместника — вовсе не готовильщик, а колдун, который отводит людям глаза, представляясь уродом. Но ничего, всё его грязное семейство в моих руках.

— Лжёшь! Ты не мог знать заранее, где я живу! Ты узнал, кто скрывается под личиной Емсана, только что.

— Да, не знал. Просто подозревал. Едва ты ступил в пределы дворца наместника, по твоему следу ушли несколько моих людей. И вели их по следу не простые собачки, — Чарзар поддел пальцем амулет на шейной цепи и многозначительно покачал. — Даже представить не возьмусь, как испугаются твои дети, когда звери с глазами, горящими красным огнём, поднимут их ото сна громоподобным лаем. Надо же… дети и собаки. Последние несколько дней постоянно слышу про детей, которых покусали собаки. Вот не зря с детства не люблю собак! Мерзкие твари. А что делать? Терплю. А чём это я?.. Ах да, дети и собаки. Не знаешь, к чему бы это?

— Выродок, — прохрипел Ужег, — чего ты хочешь?

— Твоей покорности. Покорности и готовности слепо выполнять то, что я прикажу. У тебя нет выбора. Откажешься — твоих жену, дочь и мать я отдам в девки для наслаждений самого низкого пошиба. Их предложат любому нищему, который сможет заплатить за удовольствие простым плевком. К ним выстроится очередь, протянут они не более дня, их уработают так, что между ног у них со свистом влетит конское копыто, от мужского семени в их желудках всю троицу вывернет наизнанку с дюжину раз, и в конце своего жизненного пути твои красавицы будут смердеть почище выгребной ямы, так, что проводить их тела в лучший мир по обычаю не решится никто. Собаки просто выедят им внутренности вдали от города. Твоего сына я, пожалуй, просто продам в рабство. А может оскоплю. А может предложу любителям мальчиков, я ещё не решил. Старика четвертую. А может, вытяну жилы. А может, сниму шкуру и засыплю солью и пряностями.

Ужег молча пожирал Чарзара ненавидящим взглядом.

— Ты не удостоишь своего дерабанна ответом?

— С малых лет ты обещал вырасти в конченного мерзавца и обещание своё выполнил.

— Вот этого твоего взгляда я боялся с детства. Мне всегда казалось, что ты и есть дерабанн Зла. Ты просто ужас на меня наводил! Не стыдно, так пугать ребёнка?

— Если так, отчего бы мне не побыть на самом деле дерабанном Зла? — Ужег устало потёр виски.

— Ну-ка, ну-ка! Испепелишь взглядом? Убьёшь словами?

— Словами? В каком-то смысле пожалуй и убью.

Ужег вздохнул, закрыл на какое-то время глаза, а когда открыл, Чарзар поклялся бы чем угодно, что целитель отца ослеп. Глаза его резко побледнели, будто оделись бельмами слепых, и ведь что самое жуткое, Чарзар никак не мог найти взгляда Ужега, а если бы смог — новый дерабанн внезапно поймал себя на этой мысли — ни за какие блага мира не согласился бы заглянуть туда, куда смотрит Ужег и увидеть то, что видит он. Чёрный обрубок пальца, заключённый в золотой амулет, вдруг захолодил в горловой впадине, как глыба льда, и отдать бы приказ железодревым закрыть поганцу рот, но язык будто примёрз к гортани, а по всему телу забегали мурашки, гоняя стылые волны.

— В любом человеке сосуществуют двое, а в тебе с младых ногтей мерзавец придавил весельчака, придумщика и беззлобного проказника. Но милосердия Отца нашего Небесного достоин всякий живущий под солнцем, даже ты.

— И?

— В конце концов вас разделят.

Чарзар только шеей дёрнул. Издевательски хмыкнул. Придёт какой-нибудь почтенный старец с морщинами глубиной с горное ущелье, отчитает от сглаза и заставит этого смешливого барана исчезнуть навсегда? Тоже мне, разделят!

— Это ты открыл отцу свойства ногтя?

— Да. Несколько лет Зимограсс держал… эту вещь так далеко от себя, как только смог — не знал, что с ней делать — но когда во дворце появился я, и в один из дней оказался к этому осколку Зла очень близко, сразу почувствовал его силу.

Чарзара перекосило, он, криво улыбнувшись, медленно протянул ручищу, сграбастал в кулак пардай Ужега и подтянул колдуна к самому лицу.

— Верни себе привычный взгляд, твои бельмастые гляделки меня бесят. Вот так, молодец… Запомни три вещи, будто их выжгли тебе на лбу клеймами — беспрекословно выполняй то, что я прикажу; не пытайся применить против меня свои чары — не потянешь, к тому же… ноготь принял меня; твои близкие в шаге от жуткой гибели. У нас полно дел и мы теперь же уезжаем в Хизану. А привет от тебя маленькому Шестаю я передам через наместника, он большой умница, помогал с твоей поимкой как мог.

Ужег обречённо и мрачно кивнул, да собираемся, и уезжаем, но смотрел прямо перед собой таким странным и непонятным взглядом, что Чарзар почувствовал легкую щекотку в подгорловой впадине — ноготь советовал быть осторожнее с этим мерзавцем, ведь там, где взгляд раздавленного и уничтоженного человека сочится покорностью и отчаянием, совершенно нечего делать угрозе, жажде мести и ещё какому-то непонятному чувству, светлому и сладкому, аж до судорог отвращения. Новый дерабанн Хизаны, уже было собравшийся выйти из покоев, вдруг повернулся к пленнику, многозначительно показал взглядом в стороны дверей и, хищно улыбаясь, бросил:

— Какой-то ты мрачный сегодня. Невесёлый. Случилось что? А рассказать, как я ломал рабаннов? Обхохочешься…

Ужег только и кивнул, еле заметно выдохнув: «Разделят!»

Глава 2

Глава 2

Шаг… ещё шаг… ещё шаг. Дорога в город широка, утоптана, но всей её широты не хватит, чтобы пройти ровно и не наткнуться на встречных-поперечных. Прохожих и проезжих, пеших и конных. И не мудрено — шатает и трясёт так, что даже конченный пропойца на смех поднимет, если увидит. Глаза завешивает кровавый туман, и вовсе не осталось на всем белом свете времени, даже крох его. Оно не идёт, не бежит, не течёт, а стоит на месте, шаги вовсе не приближают к Сторожищу, да их вовсе нет шагов этих — ноги просто месят воздух на месте, и стало быть сам застрял там, где есть только безвременье и не осталось никакой жизни и надежды.

— Мне бы в город, — едва не упал на чью-то повозку, проморгался, прогнал с глаз туманную пелену — какой-то пахарь везёт семью в Сторожище.

— Вот ещё! — косматый землепашец, заросший до самых глаз, отпихнул в сторону, а жена его, дородная коровушка ещё и плюнула, свесившись с повозки. — Нальются брагой с утра, а ты вози. Иди, иди, пыли дальше.

Поднимался долго, с роздыхом, хотя нет и не может быть роздыха у человека на последнем издыхании. Роздых, как приятственная волна, бегает по всему телу, силу ищёт, из закромов, из тайников вытаскивает, но если выскоблен до крупинки, вычерпан до капли, нет для тебя роздыху, сколько ни сиди на обочине.

— Мне бы в город…

— Мне бы в город…

— Мне бы в город…

Эта не начала с «пшёл вон», и честное слово, он даже сказать не смог бы, велика баба или нет, молода или не очень, он даже наверняка не сказал бы, что подошёл именно к бабе. Ну, стоит впереди кто-то — человек, наверное. Стоит около чего-то большого — повозка, по всему выходит.

— Эге, досталось же тебе! Ну-ка сел в повозку. Садись, говорю.

— Я… не… пьян…

— Да вижу. Мой смотрел так же, когда его подрезали. Я ваш подранковый взгляд ни с чем не спутаю. В Никуда смотрите, Никого видите. Ого! — будто бабочка на живот села, крылышками гладнула — хозяйка повозки отогнула верховку. — Кто тебя так?

— Беда идёт, — сидеть не смог, повалился на днище, щекой вмазался во что-то податливое под куском холста. Земля что ли? Глина? — Князь… должен… знать.

— Ага, так тебя и пустили в терем. Спокойно лежи, трогаю помалу. Нн-ну, пошла!

— Подвези к воротам… на дорогу вывали.

— Да что стряслось? Говори, пока душу не отпустил! Помрешь — возись потом с тобой. Так хоть знать, за что хлопочу.

— Беда идёт.

— Да что за беда? Война что ли? Опять?

— Бьют нас… как скотину.

— Да кто бьёт-то?

— Они, — только и выдохнул на последнем сознании, дальше всё… темнота.

— Да кто они? Эй, пахарь, не уходи, на меня гляди! Ну, Вишеня, опять вляпалась по самое горлышко!

Пока везла, всё назад оглядывалась, не помер бы. Вроде, держится, хотя на кочках да ямках голова подрезка мотыляется по горке глины, ровно шеяку ему сломали. Хотя нет, держится. Съездила за глиной, называется!

— Ну, положим, ход на княжий двор найти можно…

Откуда он? По узору на рубахе с полдень-востока. Да что там должно было случиться, чтобы мужик не самой первой молодости бросил семью, хозяйство, землю, заполучил копейную дыру в пузо и на последних жилах утянулся в Сторожище, искать правды у князя? Говорят же, если телегу не смажешь, не поедешь, этот, видать, подошвы себе кровью смазал, вон аж куда докатился. Вишеня нахмурилась, оглянулась. А вдруг на самом деле беда набедовалась? А ты умную из себя строишь, сидишь тут в повозке, решаешь, что стоит знать князю, а что нет.

— Ладно, лучше перебдеть, чем недобдеть, — Вишеня решительно тряхнула головой, поправила платок, поторопила вожжами кобылку. — Найдём лазейку на княжий двор, куда денутся! Небось помнят дружинные Вишеньку, Безродову подругу…

Малые ворота для пеших, немногих всадников и телег двое дружинных по знаку десятника раскатили створками вправо-влево. Не возиться же ради одной повозки с большими воротами, красивущими и тяжеленными!

— Где? — Перегуж и Отвада вышли из-за угла без броней и расшитых верховок, в простом, князь — так и вовсе в драной овчиной верховке с колуном. Дрова колол что ли?

— Вишеня привезла, — старый воевода кивнул на середину двора, куда с улицы втягивалась повозка, влекомая яблочной кобылкой. — Говорит, стряслось что-то.

Гончаровна остановила тележку, поклонилась, набрала воздуху в немалую грудь, и глядя куда-то поверх голов, в самое небо, выдохнула, ровно перед чарой крепкого питья.

— На дороге подобрала. В живот ранен. Говорит, война началась. Может врёт, может бредит, но как оно там — твоя, забота, князь. По мне, так лучше мелкую царапку зельем залить, чем потом от дурости распухнет.

— В терем, — Отвада коротко кивнул на повозку, уже было повернулся и сам, да помедлил. — Замуж вышла?

— Я? — такого Вишеня ожидала меньше всего, аж слова растеряла. Чуть наземь не села — платье по снегу едва не распузырила.

— Ну не я же.

— Нет. Пока нет, — скривила губы, спрятала глаза. Ничего себе память!

— Не жди. Женатый он.

— Да знаю.

— Если знаешь, чего ждёшь?

Мгновение или два гончаровна ошалело глотала воздух широко раскрытым ртом, а широко раскрытыми глазами подъедала картинку с князем около повозки.

— Вроде и язык у меня подвешен, но ты, князь, спросил, как в лоб кувалдой — все слова растеряла.

— Ты растеряла, да я подскажу. В этом году должна выйти. Договорились?

— Наверное, дерзка я больно, но… тебе своих забот не хватает?

Отвада хмыкнул, пальцем поманил «подойди ближе», и как та сдала ближе, шепнул что-то. Гончаровна немедленно зарделась таким румянцем, аж ворот на себе потянула — жарко стало.

— Ну князь… в краску бросил.

— Жаль, если никто не распробует.

Всё. Ушли и князь, и воевода. А ты стой, как дура. Хотя, приятно, конечно…

Полста конных неспешной рысью прошли вброд Журчайку, взлетели на пологий холм и подковами связали воедино два разнобережных обрывка тропы. Тишком да молчком ехали до тех пор, пока около полудня не вернулся дозорный, не кивнул себе за спину, и не показал руками «ещё чуть-чуть». Отвада, переглянувшись со Стюженем, кивнул Сивому, ну-ка отъедем втроём.

— Скоро уже. Почти на месте, — Отвада кивнул вперёд.

— Так я-то тебе зачем? — усмехнулся Безрод. — С острова сдёрнул, в седло бросил, тащишь куда-то…

— В тебе всё дело, — справа низко громыхнул Стюжень.

— Сижу себе в глухомани, никого не трогаю.

— И того хватит, что землю топчешь, — старик подмигнул. — Стали бы считать, у кого на тебя зубок острее — со счёту сбились бы.

— Ты вот что, — князь помялся, отвёл глаза, — В след год Щёлка у тебя заберу, Неслухов, Рядяшу, короче всех стариков. По заставам да землям воеводами рассую. Засиделись они с тобой. Взамен молодых дам.

— Гюста хоть оставишь?

— Этот вечно при тебе будет. Не ходят ещё корабли по лесам. Не сподобил Ратник.

— В ножки бы поклонился, да в седле сижу.

— Чего смурной такой? Не одичал у себя на Скалистом?

— Просто ветер идёт, — Безрод мрачно кивнул в торону полуночи. — Студёный.

— Ну ветер и ветер, — князь, пожав плечами, плюнул наземь. — Ветром больше, ветром меньше. Зима всё же. Что хочу сказать-то… Как приедем, ничему не удивляйся. То не просто один дурак с головой рассорился, там всё хуже, гораздо хуже.

— И тут я, как шлея кобыле под хвост, — усмехнулся Сивый.

— Откуда знаешь? — Отвада загнал брови на лоб, мало рот не раскрыл.

— Полсотни оружных с нами, не на посиделки едем. И в каждой бочке мёду Сивый — та ложка дёгтя.

— Ну, скажем, посиделки всё равно будут, уклад знаешь. А насчёт ложки дёгтя, не знаю, у Верны нужно спрашивать, — ворожец хитро подмигнул, — А вот боянам ты — истинно прапор. Издалека видно, как на ветру хлопаешь.

— Я?

Отвада и Стюжень разом кивнули.

— Не одному пройдохе совесть разбудил. Бывало и князьям глаза на жизнь раскрывал.

— Ничего не делаю, просто живу.

— Просто жить, оказывается, труднее всего, — князь и ворожец переглянулись, каждый кивнул чему-то своему.

— Дозор впереди, — подъехал Перегуж, показал на дорогу. — Заметили.

— Просто живи, — Отвада сорвал вороного с места, на мгновение раньше старого воеводы, и вдвоём они умчались в голову дружинного порядка.

— Здоров ли? — ворожец нахмурился, свёл брови вместе, посмотрел, будто насквозь продырявил, а Безрод едва не рассмеялся — ровно два седых пёсьих хвоста играют. — Трясёт как будто?

— Есть немного.

— Тебя? Трясёт? Я чего-то не знаю?

Безрод промолчал, бросил мимолётный взгляд в сторону, куда ускакали Отвада с Перегужем.

— Не знаешь. Я и сам не знаю.

— Вернёмся, у меня поживёшь. Поглядим на твою лихоманку.

Конный разъезд чужих выметнулся на дорогу из-за поворота, трое на рыс я х, мечи обнажены, готовы сей же миг развернуться в обратное и умчаться скорее ветра, погрози кто-нибудь мечом. Углядели Отваду, подле него старого воеводу, подъехали ближе, перебросились парой слов, успокоили коней. Один из дозорных свистнул, на открытое из-за деревьев выехали ещё трое. Безрод ухмыльнулся, интересно девки пляшут — встречи и разлуки, жизнь и смерть, горячее и холодное парой ходят, и там, где из-за поворота у кого-то на дорогу вторая половина отряда выметается, у кого-то первая в лесах исчезает. И свистеть не понадобилось, двадцать с лишком верховых по мановению руки Перегужа истаяли в лесной глухомани, едва дозорные доложили о разведчиках. Исчезли, ровно и не было их вовсе. Чужие дозорные не увидели.

— Я не знаю Косоворота близко, — задумчиво бросил Сивый. — Только и помню что взгляд из-под бровей, да нос шишкой. Словом ни разу не перекинулись.

— Самолюбив настолько же, насколько телесами здоров. Сидит в своём медвежьем углу, в Сторожище наезжает только на боярский совет, да по другим важным делам. Войну с оттнирами пересидел в своей глухомани, но окажись в то время в Сторожище с дружиной — ни человечка тебе не дал бы в застенки.

— Уверен, что мне нужно туда ехать? — Безрод усмехнулся.

— Уверен.

— А чего сразу не сказали, куда, зачем?

— А то не знаем тебя! — старик скривился. — «Не хочу», «не поеду»… Пришлось хитрить. Но ты князю очень нужен. Дадут боги, на месте всё сам поймёшь.

Перегуж повернулся к дружине, махнул рукой — едем дальше. Конный порядок, ровно гусеница, пришел в движение, голова уже уползла, середина только ногами перебирает.

Косоворотовы владения встали на крутом холме у реки, у самой излучины, да так хитро, что ни потоками половодными не зальёт, ни возьмёшь с наскоку. Отсюда рукой подать до полуденников, а этим палец в рот не клади, впрочем, весенняя половодная река во время ледохода ничуть не милосерднее налётчиков, так что и холм, и берег, и стена. За насыпной стеной высотой в два человеческих роста поднялся терем, и ведь широко разлёгся боярский двор — от стены до стены стрела враз не пролетит, подкормишь с тетивы на серединке, итого — два перестрела. В пределах стен — всё, что может понадобиться для жизни, приключится вдруг так, что враг запрёт, или река разбежится, да отрежет. Но ещё до того, как пришлые да жестокие споткнутся о запертые ворота и земляную насыпь, ход незваным гостям может закрыть сам хозяин.

— Во, гляди, — Стюжень мотнул головой вперед, — встал в воротах, ровно сторожевой. Кто без рублика, на порог не суйся.

Сивый молча кивнул. Стоит. Тяжеленные ворота из цельных брёвен раскатили на узенькую щёлку — как раз одному закрыть — и на пороге, мало не пустив корни, широко раздав ноги, утвердился лобастый пузан без единого волоса на голове. Все в бороду ушли. Руки скрестил на груди, набычился, глядит исподлобья, в щель воротную ветер порскает, треплет суконную верховку на волчьем подбое, полами играет.

— Здравствуй, Косоворот, — Отвада остановил коня в паре шагов от гостеприимца. — Принимай с дороги. Обнимай, да не слишком, лишь бы сбить пылишку.

— Заблудился?

Будто залез кто в бочку и «бу-бу-бу» оттуда. Голос низкий, тяжёлый, высоко не летит, по земле стелется, ровно дым.

— Мимо ехал, — князь спешился, подошёл, на ходу играя плечами и шеей. Затекли. — Дай, думаю, зайду. Давно не виделись, наезжаешь больно редко. Забыл, как выглядишь.

— Вспомнил?

Косоворот даже не шелохнулся, только усы да борода заходили. Мог бы, молча, кивком восвояси отправил, да велел ворота запереть. Одна только закавыка — не простой смертный на огонёк заскочил. Князь пожаловал. Всё едино пустишь, хоть бы и пришлось рубить корни, которыми у ворот в землю врылся. Так хоть хозяина покорчить. Не у себя. Пусть помнит.

— Как стоишь красиво вспомнил, — Отвада кивнул. — А вот как за столом сидишь, запамятовал. Брюхо не мешает?

— В столе выруб сделал. Особо для брюхливых. Да выруб у меня один, двое не поместятся.

— Здоров ты, ровно лось, но надоест мне препираться, рухнешь — только земля вздрогнет. Нос между щек уйдёт, на затылке вскочит. И дружина твоя мне не помеха. Я — князь, и я старше.

Косоворот скосил глаза на здоровенный княжий кулак, краем глаза прихватил свой. Сравнил. Бесстрашно хмыкнул, плюнул под ноги и таки сдал в сторону. Косоворотовы дружинные мигом впряглись в створки, потащили внутрь, межворотная щель заполоскала простором, пошла в рост, как свободная вода во время слома квёлых льдов.

— Па-а-а-ашли! — зычно рявкнул Перегуж и тронул своего Пегая. — В ряду по два! За мной, ходу!

Отвада ждал в стороне, у ворот, и лишь когда, спешившись, пошли последние — Безрод и Стюжень — встал третьим, ведя вороного в поводу. Сивый оглядел двор. Широченный, просторный, он лез на глаза, наползал, растекался по сторонам, будто опара из кадки, двумя рукавами слился за спину, сомкнулся, взял в кольцо. Сзади громыхнул запорный брус.

— Полагаю там дружинная изба, — Стюжень кивнул на крепкий сруб справа.

— Амбар и овин, — Отвада махнул рукой налево.

— Голубятня, — усмехнулся Безрод, показал вперёд. — Там.

Ворожец и князь переглянулись, задрали головы. В мрачных небесах, на пределе слышимого, на излёте видимого тонко-тонко хлопали крыльями голуби, уже почти неразличимые сизые на сизом.

— Боярин велел проводить князя в гостевые палаты, — подбежал кто-то из дружины, молодой-молодой, усы только-только начали пробиваться, схватил Отвадова вороного под уздцы, показал в сторону терема.

— Ну, веди.

— А дружинных велено с нашими разместить, — паренёк перепугался, мазнул взглядом по Безроду со Стюженем, глаза сделал круглые, даже шаг замедлил.

— Нет, эти со мной, — Отвада легонько подтолкнул вихрастого провожатого, — Звать-то как?

— Меня что ли? Слагаем.

— За что так?

— А песни ладно складываю.

— Заливаешь!

Парнишка осёкся, кашлянул, посерьёзнел.

— Вот ещё… просто люди так говорят.

Отвада глазами показал Безроду, мол, не твой побрательничек? Сивый усмехнулся, швырнул взгляд в тоскливое зимнее небо, на ходу потянул в осьмушку голоса:

— Чёрные лебеди, чёрные пёрышки,

Угольный пух в подушке моей,

В нощных виденьях хотя бы на донышке

Доля-злодейка мне счастья отлей.

Слагай будто впервые увидел Сивого, рот раскрыл, дышать забыл, замер, как встал. Ну да, не вглядывался, глазами не ел, ну мазнул взглядом — говорил же воевода, мол, быстро отведи, куда сказано, да не пялься и языком не мели — а тут глаза поднял, и выходит, что с князем и стариком каким-то Безрод приехал. А Сивый… а про него такое говорили… а болтали, что голосина у него такой, если во всю мощь затянет — чаши на столах трещинами уходят. А про чёрных лебедей вот только-только слышал, дней десять назад, купцы мимоезжие принесли, говорили, откуда-то с полуночи песня, на полудне пока не знают. А тут Сивый сам собой… вот он. Ух, жуткий…

— А там что, — Безрод показал вправо.

— Дыбка, — Слагай шмыгнул носом, отвернулся. Сказано же, не болтай, а если начнут расспрашивать? Так и сказать князю, мол, не твоё это дело, да и не мое тоже? Стало быть, не наше, просто проходим мимо?

Сивый прищурился, потянул носом. Стюжень, подняв на лоб мохнатые брови, с усмешкой на него покосился.

— И кровь на ней как будто свежая?

Слагай молчал. Шёл себе, прикусив губу, молчали и пришлые, но в спину будто что-то кололо, да так, ровно в лопатку вошло, да из языка вышло, ломает, ворочает, выдыхать заставляет, да слова складывать. Затравленно оглянулся и молча кивнул. Свежая. Кивнул и облегчённо выдохнул. Всем угодил, никого не обидел. И князя уважил, и болтать не стал — рта ведь не раскрыл. Безрод мрачно повернулся к Отваде, спросил бровями. Тот не менее мрачно кивнул.

Подошли к терему, не к боярскому, другому, поменьше. Свежий, недавно поднят, тёс ещё живицей пахнет, должно быть, гостевой. Резное крыльцо о шести ступеньках ведёт внутрь, черные волки и синие соколы бегут и летят по резьбе, кое-где в прорези перил намело снегу, и выходило что волки всамделишно несутся по сугробам, а соколы в клочья рвут крыльями белые облака. Поднимаясь по ступеням, Сивый оглянулся. Широченный двор, работа кипит, несколько молодых дружинных мётлами орудуют, около конюшен гомон — пришлых размещают, на готовильню тащат птицу, яйца в корзинах, окорока, бочата, волокут овец, в общем, пир на носу.

Встречальный пир для тутошних и пришлых Косоворот затеял в своём тереме, нашлась хоромина под стать — будто невообразимо большая шапка, на четырёх толстенных столбах встал свод; столбы удобрили обильной резьбой, не скупясь, покрасили; красно-белое, чёрно-синее, волки да соколы, травы, птицы и цветы, свод голубой в цветах и звёздах; и такое приятствие обнаружилось глазу — Сивый усмехнулся — смотрел бы на эту голубизну и смотрел, и плевать, что снаружи сизь, да зимняя темнота. Поперек обширной едальной палаты под самой расписной стеной на двухступенном помостике поставили стол для хозяина и гостя, повдоль встали два стола для пришлых дружинных и косоворотовцев, длинные, на полста едоков каждый, свои по правую руку, пришлые — по левую. К себе за стол хозяин пустил лишь Отваду, Перегужа и Стюженя, а почему там же не нашлось места ему, Сивый слышал сам. Как слушал так и ухмылялся.

— Любого из воев посади, отрока посади, да хоть коня, — незадолго до пира в думной палате Косоворот презрительно кривил рот, брезгливо косил на Безрода и топорщил нос, мол, подванивает что-то, — а этого не пущу.

— Неуважение выказываешь, — вторил хозяину Головач, а Длинноус кивал да поддакивал, — чистый стол норовишь опакостить.

Отвада закипал — побагровел, задышал, челюсти сжал так, что скулы заходили — и не был бы годами умудрён, да головой сед, уже бросился бы в драку за своего. Но через силу, через злость перебросился со Стюженем непонимающим взглядом: а эти двое тут откуда? Старый ворожец усмехнулся, кивнул вверх, закатил глаза к своду и беззвучно, одними губами прошептал «голуби». Долетели-таки.

— Думай, что несёшь, толстопузый, — князь смерил всех троих холодным взглядом.

— Вор, предатель и душегуб за мой стол не сядет! И пока я здесь хозяин, будет по-моему, хоть ты и князь.

— Знаешь про Безрода то, чего не знаю я? — Отвада медленно подошёл, ядовито улыбнулся, и поднёс лицо к лицу норовистого боярина, аж красные прожилки в белках углядел, все до единого. — Не поделишься?

— Продал всю заставу на Скалистом полуночнику, — Косоворот не отвернул, «понёсся» навстречу Отваде, сам сдал вперед, и теперь между носами великовозрастных задир не прошёл бы даже детский мизинец, — украл золото у хорошего человека, убивал, не чинясь, без суда и приговора, продался Злобогу!

— И ведь знаешь, пёс шелудивый, что всё ложь, — Отвада по-ребячески цыкнул, едва не боднул строптивца носом, и Косоворот на мгновение дрогнул — веки дернулись.

— Падали за моим столом не будет! И не дави, не у себя дома!

Стюжень едва заметно покачал головой, и князь, холодно улыбнувшись, отступил на шаг. Косоворот повернулся к Безроду и прошипел:

— Благодари Отваду. Вышвырнул бы за порог. Да что порог — на перестрел не подпустил бы. Ходи потом, гляди, не занялась ли плесень.

Сивый усмехнулся, медленно опустил глаза — до того свод разглядывал, красота неописуемая — поймал взгляд хозяина и накрепко увязал со своим, ни разорвать, ни голову отвернуть. Вот ты Косоворот, здоровенный, грудь, как бочка, пузо, как большая бочка, сердце размером с ведро, а чувствуешь себя ровно тощий заморыш, выпертый злыми родичами на зимнюю стужу — ни тебе крыши над головой, ни одежды, ни жирка на теле, от мороза отгородиться, и нет для тебя завтра — или зима прикончит, или волки, или душегуб мимохожий. И орать хочется: «Уйди, уйди, сволочь, оставь меня!», а не орётся, ровно язык к гортани примёрз.

— Дружище, очнись!

А потом находишь себя в руках соседей — трясут, орут, в себя возвращают.

— Выродок! Скотина! Сядешь так, чтобы глаза мои на тебя не глядели! Внизу сядешь!

Безрод только ухмыльнулся и кивнул. Внизу, так внизу.

Не только что сели. И солнце не только что село. К полному месяцу на небе успели усидеть пару бочат хмельного. Отвада становился всё мрачнее, почти не ел, скрестил руки, упёр локти в стол, косил по сторонам, Косоворот — напротив, делался краснее, громче, развязнее, шире. В какое-то мгновение подозвал одного из молодых дружинных — оказался Слагай — что-то сказал, отпустил. Паренек убежал и скоро вернулся с чашей на подносе. Нёс осторожно, косил под ноги, не споткнуться бы, пыхтел от старания.

— Никто не скажет, что Косоворот не поднёс гостю почётной чаши! — едва не взревел хозяин, встав с места. — Уж не обессудь, Отвада, уважь! Прими!

— Да попомни, как обильно тебя приняли, — сверкая красным глазом, пробормотал Длинноус. Язык еле ворочался.

— Да про хлеб-соль добавить не забудь, — Головач перегнулся над столом, солово посмотрел вправо. — Земля наша щедра и благополучна.

— Слово! Слово князя, — загудели косоворотовские.

Отвада сидел, точно изваяние, и пока волна криков не сошла, не шевельнулся.

— Значит, слово хотите? — встал, обвёл палату колким взглядом, принял у Слагая чашу. — Будет вам слово.

Косоворот хлопнул себя по пузу, устроился поудобнее, приготовился слушать, Головач отчего-то за пустую миску ухватился, не иначе мёд подбирать из княжьих уст.

— Земля эта обильна и щедра, ровно добрая баба…

— Да! Да! Слава князю! — взревели за дружинным столом хозяина.

— Боярин ваш силён и бесстрашен, чисто кабан…

— Да! Да! Слава князю! Слава Косовороту!

— Столы от снеди ломятся, на бочатах обручи трещат, так браги много, и так она ядрёна…

— Слава князю!

— Браги!

— Лей!

— Пей!

— Давай!

— Через край льёшь, пентюх!

— Одного на столе не вижу. Ищу, ищу, никак не найду.

Косоворот на мгновение замер, потом поморщился, ровно в глаз мошка влетела, будто из чаши с добрейшей брагой вдруг сделал глоток кислятины. Непонимающе поднял глаза на Отваду. Впрочем, не он один. Через одного едоки переглядывались друг с другом. Палата стихла. Безрод усмехнулся в бороду. Будто на представление ряженых попал, только те на площади кривляются да рожи корчат за рублики, а тут тебе боярские хоромы и бесплатно. Вон сидят за противоположным столом, глаза круглые, ушам не верят, переглядываются: «Я один это слышал? Недоволен что ли? Может почудилось? Брага в князе буянит?»

— Тебе чего-то не хватило, дорогой гость?

— Есть у тебя в боярстве кое-что, чего даже у меня в Сторожище не подают. Есть, а на стол не кладёшь.

— Что? Ты только скажи!

Отвада окинул едальную быстрым взглядом, скосил глаза влево, коротко хмыкнул.

— Вели подать человечины в подливе из крови! Уж на это земля твоя обильна, как никакая другая.

«Один… два… три…» — глядя в стену поверх голов, Сивый считал про себя. Едва удержался от усмешки. Захотел бы научить Жарика читать по лицам, лучшей возможности не придумать. Двое прямо напротив не верят ушам, косят на собственные чаши, в себе сомневаются… Те трое, наоборот, валят всё на брагу в чаре князя, мол, допился Отвада… остальные пока просто в голове укладывают сказанное, только речи Отвады, ровно упрямый малец-переросток, укладываться не хотят, упираются, лезут прочь из тесной колыбели. Детина с расплющенным носом, едва брагой не поперхнулся, трое жевать перестали, да так и застыли — глаза стеклянные, рты набиты, рожи перекошены, с губ капает, утереться от удивления забыли.

— Да ты с языком рассорился! — Косоворот наконец пришёл в себя, заревел, потянулся было вставать, брюхом чуть стол не опрокинул — чаши и кувшины друг о друга загрохотали, брага по столу потекла, наземь слилась. Закапала. Кап-кап-кап… — Мелет что попало, тебя не слушается!

«Семь…» — Безрод мрачно кивнул и закрыл счёт. Пошла волна. Тутошние дружинные глазами засверкали, с мест повскакивали, кто-то в сердцах кулаками о стол заколотил, иные, залитые брагой до самых бровей, сослепу по поясам зашарили, где-то здесь должен висеть меч. Сивый усмехнулся, а нет мечей, голубцы, не ходят на пиры с мечами. Сам покрутил в пальцах едальный нож — ничего такой, тяжёлый, мясо режет хорошо, покачался на скамье — ничего такая, крепкая — и вдруг замер. В открытое окно влетел порыв холодного полуночного ветра, встрепал вихор.

— Меры, князь, не знаешь, — прошипел Головач, стукнул кулаком по столу, едва глиняную чару в осколки не разнёс, Длинноуса аж затрясло, лицо перекосило, даром что глазами и без того косит. — Оскорбить норовишь!

— А ну-ка закрыли рты!

Будто громыхнуло — рёв Отвады всех просто выморозил, кто как стоял, так и замер, даже рты забыли запереть.

— Сопли по лавкам подберите, потом учите князя жить! Доброй трети из вас я в отцы гожусь!

Дружинные мгновение назад в сердцах по столу стучали, вон, даже Головач кулаком о стол приложился, но под кулаком Отвады дубовый тёс аж загудел. Низко, гулко, стол даже подпрыгнул.

— Хорошенькое благополучие! Пахари на дыбах в крови захлёбываются, бегут на край света! Ты, с-собака, руки распускай, да знай меру!

— А ты меня не стыди! Я тебе самая ровня, а князем тебя мы выбрали! А как выбрали, так и обратно задвинем. Сгинешь в пыли да безвестности!

— Люди тебе не скотина, кровь пускать!

— Это мои пахари! Мои люди!

Косоворот уже давно выбрался из-за стола, Отвада и тутошний хозяин стояли друг против друга, и напряжение меж ними заквасилось такое, хоть ножами режь.

— Они свои собственные!

— Они мои до последней нитки! — Косоворот побагровел, бритая голова замалиновела, ровно обожжённая солнцем, пузан стучал себя кулаком в грудь, и попади такой удар в кого похлипче, унес бы к такой-то матери жалким и поломанным.

— Они свои собственные!

— Они! Продались! Мне! И они мои!

— Думаешь не знаю, как ты и твои дружки людей к земле прибиваете? — Отвада по очереди ткнул пальцем в Головача и Длинноуса. — В голодный год одалживаете зерна пахарям да чтобы вернули с прибытком, в другой голодный год требуете должок, и хоп, земля уже твоя! Хоп, и свободный человек уже твой должник! Хоп, и вся общинная земля уходит под тебя! Хоп, и целая община прибита к земле и вдохнуть без позволения не смеет! А я тебе напомню, что Правда наших богов рабство запрещает! Боги сотворили нас свободными! Сво-бод-ны-ми!

— На полудне, на востоке, на западе не дурнее нас люди с рабством живут!

— На тех землях люди с миру по нитке собирались. Все пришлые. Чужие друг другу и разные, грызлись и собачились. Вот и дособачились! А мы изначально на этой земле! Мы из тьмы вышли вместе! Мы — бояны! И вы, бояре — плоть от плоти тех пахарей!

— А что делать, если в урожайные годы зерно в рост прёт, как подорванное! А что делать, если от золота сундуки лопаются? — Косоворот копытом бил, чисто бешеный бык, разве что ноздри не раздувал, на губах пена запузырилась, ходил вдоль стола, ручищами потрясал. — Что купить? Ладьи? Полно! Ровно муравьи снуют туда-сюда. Товаров? Закрома не закрываются, запоры с мясом выкручивает! Даром раздавать голытьбе? Поить с золотых кубков, кормить с золотых блюд? А на-ка, выкуси!

Косоворот слепил кукиш, подскочил на шаг, сунул под нос Отваде. Тот нехорошо улыбнулся, облапил дулю, рванул боярина на себя. Вроде и здоров Косоворот, вроде пузат, ровно бочонок — на полбочонка могучее князя — а будто к коню привязали, а тот конь рванул со всей дури. Стюжень Безроду незаметно знак дал — смотри в оба, тот кивнул, шепнул Гремляшу, что рядом сидел: «Последние трое за столом — мои, если что. Себе тоже выбери, да парням передай по цепочке».

— И вы решили скупать всё вокруг, скоты?

— Мы, мы — соль этой земли! Мы умнее, сильнее, удачливее, и так хотят боги, в конце концов! Ты и сам не землёй живёшь. Сколько твоих ладей товары возят?

— Верно! И у меня ладьи мечутся меж берегами, как угорелые, в мои сундуки тоже золото сыплется полновесной рекой, но я не земли скупаю и не людей в рабство загоняю. Заставы поднимаю, корабли строю, крепости закладываю!

— Уйди с княжества, освободи место, — Косоворот зашипел Отваде прямо в лицо, — Я тоже в заставы вложусь.

— А пока так?

— А пока так. И когда-нибудь, тебе придётся сделать выбор. Или с голытьбой, или с боярством.

Косоворот отпрянул, шумно выдохнул, сделал дружинным знак и несколько десятков сторожевых псов, уже было вставших в стойку, расслабились, сели на места. Безрод готов был поклясться, что слышал скрип из-за стола напротив — это жилы, обмякали, это расцеплялись челюсти, скрипящие зубами, а кулаки с шелестом распускались пальцами, как цветочные бутоны лепестками. Но едва под голубым, расписным сводом едальной растаяло последнее эхо громких слов, новорождённую тишину немедленно разорвал строенный хлопок с боярского стола. С каменным лицом Стюжень медленно потянулся вставать, и когда оказался на ногах, косоворотовцы в едином порыве восхищённо присвистнули — и без того на полголовы выше самого длинного здесь, так ещё стоит на приступке… Мало того, что стоит на приступке, так ещё здоров, ровно вековой дуб… Мало того, что здоров, так и смотрит, ровно знает о тебе всё. Из-под насупленных бровей ворожец пробежался взглядом по рядам боярских дружинных, и каждому показалось, что по соседу беловолосый ворожец лишь скользнул взглядом, а уж на нём-то, красавце таком, споткнулся, остановился и смотрит… смотрит. Всё нутро видит.

— Я тебе кое-что напомню, Косоворот, — старик вытащил из-за пазухи сшивку свитков, чахлую, ровно осенний лист, расправил, поднял высоко над головой, показал всем в едальной. — Ты Длинноус, и ты Головач тоже слушайте в оба уха. «Вначале были Великий Мрак и Великая Пустота. От их любви пошли боги, а от богов пошли бояны, народ свободный и гордый, и там, в глубинах свободы и гордости спрятали боги непобедимость и право владения землями. А кто станет калечить свободу бояна и попирать гордость, сломает непобедимость всего народа и будет согнан с земли, а земля его перейдёт врагам».

Бояре молчали. Переглядывались, мрачно сопели и молчали. Наконец Косоворот не выдержал, буркнул в бороду:

— Ратник забыл про нас. Сидит себе за столом, ждёт битву со вселенским злом, сам угощается, угощает почивших храбрецов, да видно так долго сидит и так много браги выпил, что память старику отшибло.

— Сам Ратник тебе что ли Правду нашептал, Стюжень? — Длинноус ехидно прищурился. — Я вот, не самый последний забулдыга в своих краях, а до меня Ратник не снизошёл почему-то.

— Да! Мы самые настоящие бояны и есть! — Головач гордо откинул голову и стукнул себя в грудь. — Боги далеко, а мы близко! Мы — правда боянов, мы и есть совесть!

— Совесть? — Отвада презрительно плюнул ему под ноги. — Твоя правда, боги далеко. Ну так я скажу тебе, кто здесь настоящая совесть. А ещё скажу, кто несёт Правду по боянским землям, пока боги заняты. Я тебе покажу, на кого ты должен равняться, будто на знамя!

— И кто это? Ты? — Косоворот сотоварищи дружно, ровно по знаку, глумливо улыбнулись.

— Нет, не я, — Отвада сошёл с приступки, на которой стоял боярский стол, прошагал почти всю палату, остановился у конца гостевого стола, резко выпростал руку. — Он!

В повисшей тишине стала слышна суета огня в светочах. До того всё косоворотовские соловейничали, а тут Безрод сам едва не присвистнул. Вот так, присвистни, да рот от удивления раскрой. Сивый медленно встал. Трудно сидеть перед стоящим князем, особенно если на тебя нацелен его палец. Понял, к чему всё идёт, едва Отвада зашагал по едальной. Под расписным голубым сводом с мест поднялись все, только свои встали в знак уважения — знают не первый год, местные — от неожиданности и чтобы ничего не упустить.

— Кто? Этот? — Косоворот чуть не поперхнулся парой коротких слов, глаза выкатил, стал багров, как закат в ясный день и страшен, точно личина у скоморохов. Длинноуса и Головача едва удар не хватил, один на двоих — разевали рты, как рыбы, да всё немо, без слов. Разве что пузыри не пускали.

— Этот, жирный боров, этот! Вот на кого боян равняется и на кого хочет быть похож! Загибай пальцы, чтобы не забыть! Чужого не возьмёт — умирать будет, не возьмёт. Верен присяге до самого конца, что бы ты ни молол своим грязным языком! К золоту равнодушен, встанет выбор человека спасти или золото взять, живую душу выберет. Единственный, кому умереть даст, руки не протянет — ты кособрюхий, да и то, наверное, потому, что ты уже давно и не живой вовсе! Труп ты смердящий! Если прав, один против дружины выйдет, не отвернёт! И к богам он ближе всех нас вместе взятых! Объяснять надо?

Косоворот слушал, и его распирало — от злобы сделался почти васильковым и пыхтел, точно котелок под крышкой. На последних словах Отвады жалкие остатки трезвомыслия хозяина снесло, ровно хлипкую плотинку половодным потоком, с перекошенным от ярости ртом он вслепую зашарил за спиной по столу, сграбастал плошку с грибами, и с широкого замаха со всей дури швырнул туда, где глумилась, издевалась эта мерзкая рубцеватая рожа. Наверное, стрела не летит быстрее. Сам здоров, силищи как у тяглового жеребца, попал бы — точно убил. Плошку Сивый поймал у самого виска Отвады, глина звонко треснула, грибы зашлёпали на пол, а из кулака Безрода медленно потянулись грибные сопли пополам с кровью.

— Злобожье отродье! — потрясённо пробормотал Косоворот, утирая испарину — за мгновение вымок.

Чуть из князя дух не вышиб, уехала рука, брага прицел сбила. Ну, Косоворот, ну молодец! Не только сам на край пропасти выперся — всех в палате к обрыву притащил, едва не спихнул… Раз… два… три… Вроде тихо? Вроде обошлось? И чьи дружинные оказались бы скорее? Успели бы остервенелые отвадовские волки едальными ножами уработать в мясо или свои спасли бы?

— Я даже не видел! — Длинноус хлопал глазами. — Что это было?

— Плошка. Или миска. — Головач потянул ворот рубахи — дышать стало трудно, воздуха сделалось мало, ровно яростная выходка Косоворота весь выжгла, как в кузне.

— А ещё он бережёт князя пуще всяких бояр, — Отвада нарочито шумно отхаркался, вперил взгляд в хозяина и, не отводя глаз, плюнул на пол.

Не-а, не обошлось. Местные загудели, завыли, повскакивали с мест, и большая кровь встала на пороге. Ударила в дверь, затарабанила, «открывай». Безрод, сощурившись, дырявил взглядом свою троицу: этот обжора со вдавленным носом выпил куда больше других, но не качает его, не ведёт, стоит ровно. Опасный противник. Тот долговязый ножом балуется, ровно не пять у него пальцев, в шесть, перебирает всеми шестью, как чудесник на торгу, сейчас яйцо достанет из ниоткуда. Весь пир кружева плетёт, лезвие порскает, ровно ласточкины крылья, очертаний не видно, только отблеск в глаза прилетает. А тот с половиной уха лишь кажется увальнем, недавно чашу с брагой уронил — так не дал упасть, на ходу поймал. И ведь не всё расплескал, допил, что осталось.

Оглушительный свист угомонил всех, будто холодной водой в каждого плеснули. Косоворот показал своим «садись». Оправился от недавнего потрясения, взял себя в руки, хотя испарина на лбу ещё отдаёт мерзлятиной смерти. Угомонил дыхание, пристудил кровь в жилах, и полезло боярское из боярина, торговое из торгаша: «Мы умнее, сильнее, удачливее, и так хотят боги, в конце концов!»

— А я говорю, что место этому красавцу в чертогах Злобога! И равняться на него должны только душегубы и воры!

— Заговариваешься, брюхливый! — Отвада опасно пригнул голову, набычился. — В нём свету больше чем во всех, кого ты до сих пор встречал. Вот ты… да-да, ты, рыжий, ради незнакомых людей, готовых на ремни тебя распустить, полез бы в середине зимы в ледяное море без уверенности, что вернёшься?

Рыжий детина из середины боярского стола поглядел на соседа справа, повернулся к соседу слева, пожал плечами.

— Так это… говоришь, порешить меня хотели?

— Да. Проходу не давали. И плыть… плыть… плыть…

Рыжий покачал головой. Нет уж.

— А ты, чернявый?

— Если я сдохну, кто будет боярина беречь?

Дружинные грянули хохотом. Отвада, ехидно улыбаясь, кивнул Косовороту на его людей. Тот замотал головой и решительно затряс рукой.

— Светонос говоришь? Да очнись, ты, князь! Это Злобожьи проделки! Невозможно после такого выжить! И после таких ран зимой, на морозе остаться жить тоже нельзя! Если твой человек и был когда-то добрым и пушистым, после встречи со Злобогом ему верить нельзя! Он себе уже не принадлежит! И не от Ратника в нём силища, а от Злобога! А что это значит, известно всем от мала до велика!

— Врешь! В нём сила света и сила Правды! Это свет, который ты должен брать у других, если своего нет!

— А я говорю, этот молодчик знается не с тем богом. Из двух братьев не того себе в друзья взял. Наслышаны про его чудеса, — на какое-то мгновение Косоворот застыл и рот раззявил, будто привидение углядел в углу палаты, потом ожил — глазки забегали, челюсти сомкнул — взял со своего стола нож и швырнул через всю едальную. Безрод на всякий случай едва заметным подшагом встал перед Отвадой. Клинок впился в резной столб позади правого дружинного стола, прямо в изваяние волка, затрепетал, загудел. — А знаете что, дорогие гости? Жукан, Муха, спрячьте это в новом леднике. Если светонос, пусть найдёт без стороннего огня. Согласен, князь?

Отвада переглянулся со Стюженем. Ворожец нахмурился, поджал губы, еле заметно пожал плечами: «Не знаю, что он задумал». И долго, неотрывно смотрел на боярина, глаз не отрывал, будто дыру буравил взглядом. Будет дыра — полезет наружу потаённое.

— Согласен. Найдёт — отдаёшь пахарям их земли. Вы оба тоже. Слышали?

Троица переглянулась, бояре одновременно кивнули, ровно к одной верёвочке их бородами привязали, да дёрнули.

косиц

— Всё! Спрятали!

Жукан и Муха на пороге едальной сбивали шапками снег с верховок. В бороды тоже намело препорядочно, хоть полотенцами утирайся, лица мокрые, будто оба только что умылись.

— Ну ветрище буйствует! — Муха, маленький, чернявый и резкий в движениях махнул за спину, — зима седмицу силу копила, ровно обезумела. Только за порог сунулись — всю морду залепило.

— Ты бы накинул что на плечи, — Жукан покосился на Безрода, — хоть и знаешься со Злобогом, но шутить с зимой лучше под крышей, да около печки. Там же валит, как из худого мешка.

— Твой храбрец ещё шагу наружу не ступил, уже трясётся, чисто зайка, — Косоворот сошёл с возвышения, весомо и значимо попирая пол, подошел, презрительно скривился.

Сивый поймал встревоженный взгляд Стюженя, едва заметно кивнул — да, потряхивает. Старик потянулся было вставать, да замер на середине, углядев знак от Безрода. Опустился обратно на скамью, закачал головой, поджав губы. Сивый ему подмигнул, получил кулак в ответ.

— И руки ему завяжите! — вдруг процедил Косоворот, брезгливо ёжась.

— Может ещё и глаза завяжем? — Перегуж не утерпел, выскочил из-за стола.

— Точно! И глаза! Да не повязкой, а мешком! Делайте, как воевода говорит!

— Пусть вяжет, — шепнул Безрод Отваде, уже было готовому вспылить и выпустить ярость вовне, — становится всё интереснее.

— Ты о чём? Ты хоть понима…

— Парнишка. Слагай, — Сивый оборвал князя, еле заметно обозначил кивок и протянул руки. Жукан, ехидно улыбаясь, показал — нетушки, за спину.

Безрод завёл руки за спину, и Муха сноровисто исполнил на запястьях три узла, мотая верёвку толщиной с мизинец. Проверил, подергал, уважительно покосился на кулаки и запястья Сивого, намотал и четвёртый. Отвада на Муху не смотрел вовсе, острым глазом перебирал у дальней стены дружинных отроков, подносивших еду и питье, Слагаянашёл быстро. Остальные отроки друг с другом шептались, на столы показывали, ну понятно, о чем юнцы языками чешут — какие опаснее, свои или княжеские, одолеет ли кто-нибудь из пришлых рыжего Семиволка, а Безрод, тот что с князем пришёл, жуть какой страшный — и только Слагай столбом стоял, собеседника не слушал, в раскрытый рот летучая мышь влетела бы без труда, а за такие огромные перепуганные глаза девки душу продадут да без всякого торга. Отвада пристально посмотрел на Стюженя, дождался ответного взгляда, еле-еле кивнул на парнишку, тревожно покачал головой.

— Если позволишь, светлый князь, начнём? — низкий голос Косоворота просто маслом сочился, только горчит такое масло, голова от него болит. Князь, Перегуж и Стюжень, не сговариваясь поморщились.

Отвада молча кивнул. Посмотрел на лужицу, что осталась после Жукана и Мухи, досадливо покачал головой. Эх, будь небо ясно, сам во двор вышел бы, но теперь ничего не увидишь, да и простоишь снаружи недолго — вон, ветер окном играет, снег в палату горстями швыряет. Глаза в два счёта залепит. Ничего, не абы с кем взялись играть. Гремляш накинул на плечи Сивому верховку, участливо хлопнул по плечу, наклонился поближе — Безрод что-то сказал едва слышно. Давний соратник ещё по «застенкам», выслушал, отпрянул, недоверчиво покосился, ровно впервые увидел, но Безрод тихо, спокойно моргнул. Просто моргнул. И зашагал к двери, у которой ждали Муха и Жукан даже не с мешком, а с кожаным мехом для воды — на днище прокручена пара отверстий чтобы не задохнулся, да верёвка змеится в прорезях через всю горловину. Ещё ножами ковыряют последние резки, верёвку продевают. Толстая, с палец толщиной…

— Осваивайся, — голос Мухи звучал глухо, ровно уши воском залепили — оно и понятно, всё-таки мех на голову надет.

Безрода легонько подтолкнули в спину, и только сдвоенные шаги затопали сзади по мерзлой земле. Провожатые ушли. Сивый руками за спиной нащупал мерзлый тёс — стало быть стены. Похоже, ледник себе Косоворот делал на совесть, не просто в землю врылся, решил стены бревнами выкладывать, столбами свод подпереть. Холодно. Видно дверь в ледник не закрыли, ветер врывается, да буйствует недолго, о стены разбивается. Безрод усмехнулся, нашли безголовые себе забаву, отыщи то, что видно за перестрел, покажи пальцем на то, что орёт благим матом, да к тому же светится, ровно месяц на чёрном небе. Иному однократная темень — будто крепостная стена для коня, жилы порвутся, а не перепрыгнет, а кому и четверная не помеха, ведь если глухой ночью тебя без светоча заводят в подземный ледник, и не абы как заводят, а с мешком на голове, да к тому же глаза ты закрыл, и всё равно видишь невидимое, ровно ясный день на дворе, одно и выходит — глупости всё эти игрища с «найди, принеси». Дур-рак ты, Косоворот. С ножа ещё кровь не сошла, совсем недавно кто-то на клинке погиб: Эту Сторону и Поусторонье ярко-алая нить скрепила, ровно шитый шов змеится. Здравствуй, охвостье, давно не виделись! Тычок всё пытал-спрашивал, мол, а как это видится? Да никак. Если глаза закрыть, ничего не видать, ни земли, ни неба, сплошь дымка висит, на Этой Стороне — бело-молочная, на Той Стороне, сразу за границей — беспросветно-чёрная, взглядом не за что зацепиться, аж голова кружится. В паре шагов чуть далее в белёсом тумане багровая черта начинается — на ноже, стало быть — переваливает за межу, убегает в Потусторонье, втягивается в беспроглядную пустоту и обрывается, и видится всё, будто красную ленту закусила темнота, в зубах держит. Да не по земле стелется лента, а в воздухе висит. Края её размыты, полоску рвёт-терзает, ровно ледяные ветры с нею играют, она и полощется, вроде столбика дыма под порывом, только не в силах ветер её сорвать-унести-разметать. Всего несколько шагов вперёд. Почти под рукой. Безрод наугад сторожко зашагал вдоль стены, и едва нащупал срубяной зам о к — ну Косоворот, ну размахнулся, не ледник, а прямо терем подземный — откуда-то сзади раздалось далёкое лошадиное ржание, что-то звонко хлопнуло и кругом загрохотало, ровно скала где-нибудь в горах под собственной тяжестью расселась и лавиной вниз ушла.

Полуночный ветер, гуляка блудливый,

С высоких небес на землю скользнул,

Волосы взбил, ровно пёсик игривый,

Хладом мертвящим в щеку лизнул.

Всего и дел-то — заставить ломовозов рвануть что есть их могучей лошадиной силы, а потом обратно в конюшню отвести. По самые брови замотавшись клобуками Муха и Жукан ковыляли обратно в боярские хоромы. Намело уже препорядочно, бредёшь в сугробах до середины голени, и дует так, что снег летит вдоль земли, отворачивайся-не отворачивайся пронзительно-холодный полуночный ветрила упирается в грудь, останавливает. Муха заметил первым. Куча брёвен на том месте, где только что местополагался недостроенный ледник, поползла, ровно песчаная горка, когда дети около неё начинают ногами топать. Увидел и остановился, как вкопанный. За рукав Жукана придержал, на ледник показал, гляди. Показалось? Брёвна что ли до сих пор осаживаются, в лёжку поудобнее укладываются, играют? На какое-то мгновение Муху повело, голова закружилась — представилось, будто с той стороны, ну, с изнанки горы бревён, кто-то такой же хитрый впряг здоровенных ломовозов и растаскивает завал. Жукан помедлил, обменялся с Мухой растерянным взглядом, затем всё же махнул рукой в сторону завала и решительно побрёл к леднику, вернее к тому, что от него осталось. Вверх тормашками они там ходят, что ли?

— Злобожьи проделки! — зашептал Муха, осеняясь обережным знамением, — всяк знает, что его коня зовут Черныш, и это он там балует.

«Черныш» с той стороны пнул одно из брёвен, которое именно — видно не было, но верхние посыпались-покатились, а то самое «остевое» бревно одним своим концом поползло вверх, и два оставшихся сосновых ствола окончательно с него соскользнули. Жукан встал, ровно вкопанный. Он забыл начисто о снежной буре, о том, что нужно отворачиваться от снега, заметающего глаза; не вспомнил он о том, что нужно кланяться ветру, чтобы не снес; он забыл начисто о том, что у него есть ноги, которым вот прямо теперь нужно сучить с быстротой жеребца Злобога и нестись отсюда подальше, лучше на край света, ведь если ты видишь, как сами собой поднимаются брёвна на месте, где ты только что завалил одного придурка со страшной рожей, тебе только и остается шептать горячечно: «Так не бывает!»

— Там на помостике лежало двенадцать брёвен! — сипнул Муха и не смог заставить себя сделать ни шагу.

Сейчас… вот сейчас начнёт заваливаться бревно, которое непонятно как встало стоймя и держится, зар-раза. В облаке снежной взвеси оно рухнет, земля задрожит, и станет видно, что там за конь Злобога прячется за стволом. Бревно пошло налево, все скорее и скорее, упало на другие заготовки, запрыгало, покатилось, и обоим дружинным ощекотало пятки. Ровно по знаку снегопад стих, последние обрывки снеговой пелены ветер умчал на полночь, тучи раздёрнуло, и через прореху вниз выглянула полная луна.

— Боги, боги, как же холодно! — Муху всего тряхнуло, аж зубы застучали.

— А я, кажется, согрелся, — мрачно буркнул Жукан. — Ниже пояса.

Там впереди, шагах в двадцати, в ледниковой ямище, среди огроменных сосновых срубок толщиной с тело человека стоял некто. Без верховки. В тёмной рубахе. С мешком на голове. Тёмная рубаха поднес к голове руки с обрывками верёвки на запястьях, потянул завязку на шее, и она гулко лопнула. Легко и даже как-то радостно лопнула, точно обычная одёжная нить. Безрод сорвал мех с головы, наклонился, что-то поднял, и когда стремительно обернулся, Муха и Жукан на шаг сдали назад. Сивый, вспархивая по бревнам, чище белки, за несколько счётов выбрался из завала, резвее коня взлетел по наклонному спуску, и сверкая белыми глазами — Мухе показалось, что глаза Безроду залило молоком, а Жукан поспорил бы с кем угодно, что зенки этого ублюдка с изрубцованной рожей светятся почище луны — встал перед обоими.

— Нож этот?

Этот. Муха еле-еле кивнул — шею свело так, что даже головы не отвернуть, чтобы на эту жуть не смотреть. Жукан и того не сделал. Просто стоял столбом и молчал. Вот считал ты мир простым и понятным — одни ходят с мечом и щитом, вторые пашут и сеют, и твоя уверенность в том, что ось этого мира проходит прямо через тебя, крепче крепкого. Нужно десяток пахарей на меч нанизать — значит нужно, небо над головой висит, грязь под ногами чавкает, и никогда грязи с небом не замешаться, сколько вверх ни кидай. Но в кои веки некто невообразимый бьёт всё кругом в осколки, и понятный мир с осью, мечами, пахарями и кровью на ножах и мечах перестаёт существовать, вернее складывается из осколков как-то по-другому, но как… голова не соображает. Видно, ось вынули, через другого пустили. Мечи и ножи останутся, кровь на мечах и ножах всё так же будет ярко пламенеть, но кого-то другого… может быть даже твоя…

Ворожец пальцем поманил молодого дружинного, и когда тот резво подбежал, заговорщицки подмигнул.

— Ну-ка, парень, проводи старого до задка.

Стюжень тяжеловесно выбрался из-за стола, опёрся о Слагая, а тот вопросительно покосился на Косоворота.

— Сведи, сведи. Да в мой, тёплый. Не в дружинный, понял?

— Понял.

Уже за порогом едальной, старик сжал лапищей плечо мальчишки, и тот на мгновение потерялся — боль птицей затрепетала в горле, едва с криком не выпорхнула. Старик второй рукой зажал певуну рот.

— Не орать! Отвечать на вопросы быстро! Куда увели Сивого? Чего ты перепугался? Когда отпущу, не вздумай орать!

— В ледник.

— Что неправильно с тем ледником? У тебя глаза стали больше плошек, когда Безрода увели.

— Дядька Стюжень не знаю, что они задумали, я просто слышал…

— Что слышал? Телись быстрее!

— Ледник пока не достроен, кое-где свода нет. Ещё там на дощатой приступочке бревна сложили, стены обшивать и крепёж своду устраивать. Давеча Косоворот с дружинными брагой заливался, так Муха и Жукан, уже пьяные шутили, дескать, если какого-нибудь вражину под склад брёвен подвести, да опоры ломовозами выдернуть, вот потеха будет. Дескать, пузо лопнет и потроха брызнут в разные стороны. Мол, дерзких землероек слишком скучно на дыбах растягивать, надо что-то позаковыристее.

— Ах, выродки, — Стюжень недобро улыбнулся, из горки овчинных верховок на лавке у стены схватил первую попавшуюся, торопливо пошёл к выходу. — Ты, парень, сделай так, чтобы тебя долго-долго искали и не нашли. Ты понял? Нехорошие дела затеваются. Через смерть переступили, добром тут не кончится.

— А…

— Если спросят, куда я делся, скажи перепил старик, отдыхать ушёл.

Дозорный отряд на воротах грелся в безоконной сторожке, одного Коптяя на охране достанет. Войны сейчас нет, а гости, поди, уже пьянее пьяного. В какое-то мгновение Залыс не смог открыть дверь — посчитали, что это Коптяй шутит, паскудник — но когда под ударами в дверь угадался мощный подпор с той стороны, воротные дозорные переглянулись и перестали улыбаться.

Вот в конюшню стремительно вошёл кто-то в мокрой от снега синей рубахе, деловито протопал к лошадям пришлых, и конюшенные какое-то время изумленно сосали воздух раскрытыми ртами. В эту ночь было велено держать светочи в огне, не спать, и быть готовыми ко всему.

— Эй, стоять! Ты кто? Ну-ка стой, тебе говорят!

Безрод молча подошёл к Теньке, дал себя обнюхать, потянул из справы лук.

Конюшенные переглянулись, и самый старший, сняв со стены светоч, решительно направился к Синей Рубахе.

— Не у себя дома, говорю! Разрешение нужно спрашивать.

Такой звук бывает, когда отбивной молот мясника встречает шмат вырезки — звучно, сочно, полновесно — Трояка аж в воздух на месте поднесло и сломало в поясе. Упал он уже без сознания и землю встретил, как безвольная туша — ноги-руки враскоряку, никакой красоты, ловкости и слитности, вот только Карасю показалось, что светоч как висел в воздухе так и остался висеть, даже огонёк не дрогнул. Только держал его теперь тот с рубцами по всему лицу.

Когда ночное небо расчертили друг за другом три огненных росчерка, Коняй аж рот раззявил. Только что вышел от стряпухи, потягивался, кряхтел и был пуст, что рыбий пузырь, но такая это пустота в членах от которой летать хочется и орать во всю глотку. Долго баба ломалась, да вспыхнула с той же силой, с какой упиралась. Едва вошёл к ней, в темноте горячий язык в шею лизнул и по портам рука заскользила. Ну бабье племя… Несла такое, аж уши подворачивало, мол, а правда, что если кто на коня лицом похож, хозяйство тоже конскому под стать? Чудно жизнь устроена, мгновение назад блаженством был полон по самую макушку, а теперь вернулась волчья звериная сторожкость, и шерсть на загривке колом стоит. Стрелы просто так с тетивы не срываются. Звук пролетел по всему двору — стрельный свист да с пригудом и шелестом. Это ветер с пламенем играет, ровно коня по гриве гладит, с оперением балуется, в перышки дует. Далеко стрелы ушли. Очень далеко, Коняй даже не сказал бы, кому во всей боярской дружине такое под силу. Словно лук тот вдвое больше против обычного и будто натягивали тетиву, впрягши жеребца.

— Пуп ведь развяжется! — изумленно пробормотал дружинный и рванул к себе. Что-то не так этим вечером. Велено держать ухо востро, но если происходит что-то непонятное, кто-то твое ухо перевострил. Как пить дать, перевострил.

Дверь в дружинную была распахнула, и поскрипывала, ветер играл ею, ровно песню на петле наигрывал «Скрииии… скрииии». Коняй на пороге едва не споткнулся, светоча на привычном месте не нашлось, потому и не заметил под ногами помеху. Кто-то ничком лежал в самом пороге, и меньше всего это было похоже на ложе для выпивохи. Остальные светочи висели на своих местах: два на одной стене, два — на другой, но пятый, припорожный кто-то в руках держал. Кто-то в синей мокрой рубахе.

— Что здесь… Ты кто такой?

Синяя рубаха повернулся, а Коняй чуть было не попятился, а может быть, на самом деле попятился, ведь не стены подкрадываются со спины, да подпирают меж лопаток — наоборот. И ни звука в целой дружинной избе, ещё недавно живой, гоготливой и скабрезной. Тишина-жадина скукожилась, прибрала звуки до малейшего шумка. Люди лежат. Все. Кто где. И не шевелятся.

— Ты… ты кто?

— Дед Пихто.

— Ты что устроил, скот?

Молчит, глаз не сводит. Белые, жуткие, с яркой лунной прижелтью, на загорелом лице приметнее огня в тёмной ночи.

— Я тебя узнал.

Сивый молча кивнул. Узнал, так узнал. Коняй плавно потащил из ножен ближайший меч — вынул из рук Махалы, что лежал у самого порога. Косоворот предупреждал об опасности, и всё сходится — княжеские опасность и принесли. Вот они обещанные беды, в десяти шагах стоят, ухмыляются, и настолько жутки белёсые глаза в сетке резких рубцов на лице, что сердце ухает куда-то вниз, точно внутрях образовалась бездонная пропасть. Коняй облапил меч, резко задышал, вдох-выдох, вдох-выдох. Завестись нужно сразу, нет времени на раскачку. Того, кто в лёжку постелил всю дружинную избу, а это десять человек, не самых медленных и не самых тупых, настругать мечом нужно за мгновение-другое. Иначе настругает тебя. Когда сердце нашло дно, на мгновение сжалось и упруго рвануло вверх, к горлу, Коняй прянул вперед. Мгновение назад был лёгок, ровно пух, едва в небеса не поднялся и теперь с криком ярости полетел на врага так быстро, как никогда не летал. «Ничего, и не таких рубили!». А пара лунных светляков порвала пространство чище стрелы, сетка ножевых отметин вокруг них в одно мгновение оказалась возле собственного лица, а светоч… Коняй поклялся бы чем угодно, что видел огненную дорожку, ровно огонь подтаял и оставил за собой в воздухе след: яркий — пол-яркий — осьмушка — хвостик. Будто кистью с краской по доске провели. Только не доска и не кисть — огонь и воздух. «Всё же нет, таких не рубили», только и мелькнуло в голове, мир с десяток раз крутанулся, непонятно откуда в глаза прыгнула дощатая стена и боярский дружинный погас.

Отвада, стиснув едальный нож, пятился в угол. Левый стол, за которым сидели княжеские дружинные, расползся, ровно студень под солнцем. Парни на ногах не стояли, кто под стол скатился, кто на скамьях пластался, тщетно пытаясь встать, иные всё же стояли на ногах, но шагать не могли — ноги тряслись, и у всех в глазах двоилось и пятна цвели. С лица Косоворота сошла глумливая улыбка, он перестал балагурить и сделался серьёзен настолько, что только дурак не прочитал бы на лбу: «Назад ходу нет. Живым не уйдёшь».

— Решился паскудник?

— Ведь не остановишься, правда? — хозяин вышел из-за стола, сделал своим знак, «ждите». — И ты всего лишь один из нас. Не самый лучший, не самый богатый. Тебе намекали, говорили прямо: «Не иди против боярства», но ты никого не слушаешь.

— Я не самый праведный на свете, я тоже сижу на спине пахарей и гончаров, кузнецов и ткачей, я тоже пирую на золотых блюдах и пью вино из серебряных чаш, но мне хватает ума понять — если не можешь изменить ход вещей, не делай хуже. Вы же берега потеряли.

— Боги вложили в нас умение сражаться и побеждать, торговать и преумножать, оборачивать и вкладывать — рявкнул Косоворот и рванул на шее рубаху. — Это дар, от которого грешно отказываться! И не пахари станут мне указывать, как жить! И не гончары с кузнецами!

— Значит, оборачивать и преумножать? Это не дар, а проклятие! Оно губит, причём даже не вас — нас! Всех! И не от светлых богов этот дар. Ты знаешь, от кого.

Косоворот потемнел лицом, резко махнул своим: «Кончайте!» Рыжий детина, тот самый Семиволк из середины стола, сощурив глаза, шагнул вперед. «Шестипалый», играя ножами и рисуясь, встал, по-кошачьи скользнул в сторону жертвы. Заходили с двух сторон. Перегуж мычал, дико вращал глазами, но встать не мог — тело не слушалось. Единственным, кого послушалось, оказался Гремляш. Он собрал все силы, что нашёл, чудом сграбастал со стола нож и швырнул вперёд, туда, где свора бешенных псов клацала зубами и роняла наземь слюну бешенства. Швырнул без надежды попасть, без уверенности, что не ранит своего, но не метнуть было нельзя — жизнь Отвады висела на волоске. А попал! Правда не насмерть. За мгновение до того, как рыжий повел бы дело на замах, клинок вспорол ткань рубахи, клюнул предплечье и едва-едва влез под самую кожу. Душегуб оглянулся и жалостно оскалился. Этот будет следующим после князя. Не больно, не смертельно. Просто горячо и резко.

Странная штука время, мгновениями набита, как мешок песком, вроде песчинки похожи меж собой, только одно мгновение несёт жизнь, другое — гибель, а сказать, какая меж ними разница… и не скажешь. Смерть прилетела следом, песчинкой позже. Две стрелы нашли глаза рыжего, две — издырявили голову «шестипалого», эти двое так и замерли на мгновение перед тем как шумно рухнуть: один слепо таращился на едальную палату оперёнными древками, другой сделался рогат, чисто козёл и уж точно видел, откуда прилетела гибель.

— Не насмерть, — грянуло от дверей, — По ногам!

В едальную с луками наизготовку вваливались вооружённые люди в княжеской справе, здоровенный, седой старик громогласно отдавал приказания — в задке он их нашёл, что ли — а перед Косоворотом вдруг вырос давешний урод с рубцами по лицу, и на какое-то время пузан пожалел обо всём на свете. Вот ты гусем ходишь по едальной палате; борода твоя обширна, как метла, кулачищи — с голову ребёнка; твоё слово ловит дружина, несколько десятков ухарей; ты отправляешь на смерть одним взмахом руки; но встаёт перед тобой некто, которому даже в глаза не заглянуть — ты просто не отражаешься в них — и простой вопрос: «Нож этот?» начисто вытирает навык говорить. Будто язык под корешок скосили. А и мог бы говорить, только и сказал бы: «Окно затворите. Мёрзну!»

Кивнул. Этот.

— Возвращаю.

Правую руку будто выломали — так бывает, когда конь рвёт, а вожжи на кулак намотаны — а ещё запястье чисто в древесную расщелину сунули, да клин выбили, и в ладонь по самую крестовину порождение Злобога молниеносно сунул нож. От боли аж дыхание перемкнуло.

Косоворот ещё стоял, будто вымороженный, бессильный вырвать из цепкой хватки сивого ублюдка собственную руку; его начало потряхивать, когда княжеские в упор, безжалостно принялись рассаживать стрелами его дружинных; а в то мгновение, когда искомый нож всаживают в стол, насколько из ладони осталось торчать лезвия, и с ним к столешнице гвоздят твою руку, одним рывком швырнув самого под лавку, ровно соломенное чучело, глаза сами собой закрылись…

Ясный день один на всех, солнце всем светит одинаково, и той полусотне, что неторопливо идёт верхами в сторону моря, и толпишке, хромой и корявой, что стоит мрачнее мрачного перед свалкой брёвен, ещё недавно бывшей недостроенным ледником. В одно и то же поднебесье улетают слова первых: «Зарежь ты Косоворота, быть бы войне с боярством. Слава богам, сдержался»; и вторых: «На ремни распущу ублюдка… О, нет, Головач, я не о князе… Вернее, не только о нём». На дворе Косоворота лежат вповалку брёвна, то на этом, одно на другом, и там, где стволы четырёх срубок образуют два перекрестья, лежат Жукан и Муха. Аккурат между стволами. Косоворот долго смотрел на завал, не отводя глаз, и в какой-то миг понял, что не видит — голова закружилась, перед глазами пелена заиграла, ровно встал спросонья, веки не разлепил. Будь ты хоть трижды прокалён огнём, выдублен своей и чужой кровью, правлен острым и тупым железом, в такие дни будто в стену упираешься — не твои это игрища. Так ураганные ветры друг другу домишки по воздуху перекидывают, так исполинские волны ладьями играют, ровно берёзовыми корками, так Злобожьи отродья в толкушки играют, бревно и бревно — ступка и пестик, горох для толченья — человек. Муха и Жукан… глаза у обоих протекли, через уши и нос кровь нашла выход, пузо вдрызг, кто нутром послабже вообще взглянуть не смог. Будто положили человека на наковальню, а другой наковальней сверху прикрыли. С размаху. Точно железным одеяльцем. Шляпс — брызги в стороны!

А ещё отрока нашли, Слагая. Принесли сюда, положили в снег перед завалом брёвен. Ни единой раны, ни свежего пореза, ни синяка — только давнишние, спелые — просто лежит мальчишка мёртвый и не встаёт. И никто ничего понять не может. Как помер? За что? И вроде не били, но счёт за эту смерть всё равно княжеским прилетит.

— Ну держись, подонок!

Конный отряд с десяток верховых въехал на двор, предводитель донельзя похожий на Косоворота, но помоложе и стройнее, с бородой покороче, спешившись, бросился к толпе у ледника.

— Отец, да что тут с вами? Что стряслось?

Косоворот одной рукой притянул сына к себе, обнял и шепнул в самое ухо:

— Ты даже представить себе не можешь, насколько охота — правильное дело! Особенно многодневная.

— Отец, что…

— Потом, всё потом.

— А тут это… к нам гости. На границе встретил. Вроде важные птицы. Может по торговым делам? Мне не сказали.

— Что за ряженые? — Косоворот с неохотой отвернулся от ледника.

Трое верховых шагом подъехали ближе. Загорелые, глаза чёрные, в темных одеждах, под сёдлами вороные, справа неброская, но добротная. Спешились.

— Наш повелитель желает владетелю этих земель постичь всё значение противоположностей, одной из которых будет долгая и насыщенная жизнь, а второй — скорейшая гибели его недругов, и прислал нас с делом необыкновенной важности, — усмехнулся старший из троих, чью бороду, некогда вороную, время проредило сединой.

— Смерть врагам очень кстати, — буркнул Косоворт, баюкая правую руку — от неловкого движения прострелило. — И кто ваш повелитель?

— Твой добрый сосед, — зловеще улыбнулся старший, — светлый правитель благословенного народа и щедрых земель.

— Ещё один светонос, — скривившись, под нос буркнул Косоворот, — Эй, Бобрик, сведи этих в гостевой терем. Все разговоры вечером.

И едва послов увели, добавил: «Вот только кровь замоют в едальной».

Глава 3

ГЛАВА 3

— Чего мы здесь? — шепнул Кукиш и пихнул Косоворота в бок. — Глухомань глухоманью! Может, ну его? Дёрнем отсюда, пока не поздно!

— Не пыли! — пузан огляделся: остальные спешивались и так же недоумённо оглядывались. — Всё образуется. В кои веки на твою мельницу воду льют.

— А что в дебри забрались непролазные, — согласно кивнул Головач, спешиваясь, — так и посторонних глаз меньше!

— И без того толпой сюда сходились, — буркнул Длинноус. — Не подметил бы кто, да не доложил кому не след!

— Ещё поглядеть на то, что дружины где-то там кучкуются, — Прихват закрутил шеей туда-сюда, и немедленно на всю поляну раздался хруст. — Так и вовсе получится, будто с прапорами да с горнами по всей Боянщине проехались!

— Не знаю, как твои, — буркнул Лукомор, — а я своим наказал схорониться, да не отсвечивать!

— Ваши лысые бошки сверкают так, что в Сторожище отблеск ловят, — гоготнул Званец и показал на Косоворота с Лукомором.

— А ещё этот явится с хвостом, — Прихват махнул куда-то в сторону, — А того хвоста будет целый перестрел, да все оружные и морды нездешние. Слепым будешь, всё равно увидишь!

— Не будет длинного хвоста, — из чащи на поляну неспешным шагом выехали четверо и среди них давешний посланник, недавний косоворотов гость. — Уверяю, почтенные бояре, опасаться нечего.

— Баба там что ли? — щурясь, буркнул Прихват Званцу.

— Похоже, — мотнул тот головой.

— Ты гляди, все в клобуках, — бросил Кукиш уголком губ. — Лиц не видать. А может под тканиной он матюками меня кроет?

Один из всадников выехал вперёд, и неспешным конским шагом ушёл вокруг толпишки бояр. Косоворот, едва глаза на верхового перевёл, будто в муравейник лицо сунул, рожа сразу зачесалась, совсем как если бы мураши в бороде запутались. Клобучная тень лицо пришлого спрятала, только и видны белёсые пятна, и вроде угадываешь по очертаниям нос, лоб, скулы, но лишь потому, что знаешь — у любого есть нос, лоб и скулы. Ещё людям глаза дадены, но у этого они странные — в полутьме белеет нечто ещё более светлое, чем нос и скулы, даже малость в голубизну отдает и отчего-то чесаться хочется, ровно комарье облепило да крови насосалось. Прихват глазами провожал верхового, когда тот по правой стороне уехал за спину, покосился назад, обменялся непонимающим взглядом со Смекалом. Тот морщился, беспокойно дёргал плечами и беспрестанно щипал себя за ухо. Когда верховой вкруг обошёл всех и вернулся на место с другой стороны, он кивнул своим. Четвёртый незнакомец — не посланник, не баба, не голубоглазый — спешился, подошёл почему-то к Косовороту и без единого слова встал в паре шагов и не просто встал, а замер, чисто истукан. Черный клобук стоит, и Косоворот стоит да рожу скребет, словно в паутину вляпался, а чешется просто невыносимо. Наконец, гость медленным движением совлек замотку, а до того как скинул, оттуда, из неподвижной тени донёсся звук, будто хмыкнули. Косоворот, медленно отвернув шею в сторону, с вызовом сплюнул, а Кукиш, стоявший рядом, обоих глазами пожирал: вот Косоворот откручивает голову, а взглядом в незнакомца уцепился, не оторвёшь, а тот глядит, и уголки губ медленно ползут вверх, а за то, что взгляды не высекают искры, как мечи, только и благодарить богов непрестанно. Этот смотрит пронзительно, глаза тёмные, борода смоляная, шея толстенная, но в какое-то мгновение будто смазалось видимое, и перед глазами мурахи разлетались и цветные круги поплыли, ровно от камня по воде. И ведь не у одного-двоих — у всех.

— Двенадцать?

— Это он? — Косоворот не ответил, только отвернул голову налево и с дерзкой ухмылкой спросил у Кукиша.

— Да вроде он, — Кукиш проморгался и руками разогнал мурашек, что «роились» перед глазами. — Я ж говорю — только разок его и видел. Понимаешь, на какую-то свадьбу у них попал, а тут этого принесло.

— А? Ты что-то спросил? — Косоворот, издевательски улыбаясь, вернул взгляд на чернявого.

— Я спросил, вас всего двенадцать?

— Нас будет столько, сколько захотим! А считать по головам будешь своих овец. Не дома, чай! Понял?

— Понял.

— Ты вообще кто такой? Ты что там себе навоображал? На чужом горбу в полный амбар вздумал заехать? Ты меня, ровно тягловую лошадь, решил в свою упряжку пристегнуть?

Чернобородый молча оглядывал боярскую вольницу, одного за одним, по очереди. Каждого нашёл глазами.

— Мы когда поняли, чего ты удумал, чуть со скамей не рухнули! — вперёд протолкался Длинноус. — Клобук больше вообще не снимай! Башку тебе напекло, видать! Нет, оно дело хорошее, но ты, парень, берега попутал! Не по-твоему будет, а по-нашему! Это наша земля, и принадлежит она нам!

— И делать будем так, как мы скажем — мрачно буркнул Смекал.

— И сливки соберём мы, — Кукиш жалостливо скривил губы. Туговатенький на голову, видать.

— Ещё поглядеть, что ты за птица, — Прихват вынул нож и подбросил в ладони.

— Припёрся в чужую сторону, дверь с ноги распахиваешь! Не боишься что ли? — низко громыхнул Лукомор.

— Вас всего ничего, ты сам четвёртый, — Косоворот шагнул вперёд, и едва не раньше вперёд выехала его челюсть. — Не боишься?

— До двадцати не сосчитаем, сопли кровавые по траве размажешь, — Длинноус сделал шаг вперёд и встал рядом с Косоворотом. — Впредь наука будет! Хозяев на задний двор загнать даже думать не моги! Понял?

Мрачный Лукомор молча потащил рукава на локти, Прихват медленно, издевательски улыбаясь, полез вон из верховки, сначала правый рукав, потом левый.

— Дурень, ты думал что четверых достанет? — Кукиш, ехидно улыбаясь, плюнул Чёрному Клобуку под ноги.

Гость сдал на шаг и согласно кивнул.

— Одно знаю. Страха на этой поляне будет столько, что седмицу потом спать не даст.

— Понимает кошка, чьё мясо съела, — Косоворот, улыбаясь мотнул головой на гостя. — Нет уж. Сначала юшка из носу, потом разговоры. Хозяева в трапезной едят — гости во дворе ждут, пока не позовут. И упаси тебя боги зыркнуть лишний раз без спросу.

— Да в башке держи, что сказать хотел, — хохотнул Званец. — Наземь рухнешь, мысли не растеряй.

А когда Косоворот, Длинноус и Лукомор разом, будто по неслышному приказу рванули вперёд, Чернобородый резко выпростал руку, набычился и молча да медленно повёл десницу вниз. Званец не видел лиц, но первые трое завыли так, будто им кишки наружу по живому тянут. Кукиш ничего не понял, вот только что трое, которым на дороге просто не становись, на колени рухнули и заблажили, чисто младенцы. Там и сам рухнул наземь, а спросил бы кто, да мог бы сам говорить, а не просто глотать воздух ртом, только и просипел бы: «Худо мне. Корёжит, будто кочергу раскалённую в брюхо засунули и давай накручивать требуху вместе с костями!»

Бояре катались по земле, все двенадцать, их курочило, ровно гусениц на противне, поди сами детьми частенько баловались, только не получается выгнуться, как гусеница — вот-вот хребет треснет. Хребет треснет, а тебя крутят в разные стороны, ровно белье баба выжимает — бошку вправо, ноги влево! Потом наоборот, ноги вправо, бошку влево. Стучишь собой землю, будто ямку приминаешь, а как примнёшь, туда бескостный и ляжешь… мягенький… безвольненький…

— Твою-ю-ю-ю-ю ма-а-а-а… — Косоворота замкнуло, он тряс головой, чуть язык не откусил, казалось что нет больше терпежу, вот прямо сейчас распадется плоть и наружу полезут кости, только на это лучше не смотреть, потому как будут кости скручены в бараний рог.

Лукомору был уверен, что глаза давно лопнули, а тот жар на лице — это ошмётки и кровь. Горячая, ровно кипяток. Будто швырнули тебя на пузо, наступили сапогом на спину, рассекли шеяку аж вдоль спины, и ну давай тащить хребет наружу, ещё и дёргают, аж в рёбра отдается — не лезет чего-то. Уцепился за что-то видать.

Длинноус пучил глаза, лежа на спине, но ничего не видел — какие-то пятна перед глазами цветут, а в ушах кто-то ревмя ревёт, и будто привязали тебя за руки-ноги к лошадям и ну давай нахлестывать. Те игогочут, на дыбки встают, а из тебя, мать твою, жилы тянутся, и как будто сам это видишь — вот сейчас рука оторвётся и какие-то нитки повиснут. Сначала красные, а потом, когда стечёт с них кровь, уже и белёсые, грязновато-серые.

И ведь что интересно, когда всё заканчивается, ты этого даже не понимаешь — ещё несколько мгновений нутро корчуют, будто пни под корень, и боль опадает неспешно, слишком неспешно, словно коня, пущенного жесточайшим намётом, замедляют по шажочку, не сразу. А боль знает твоё тело так, как никто другой, и оказывается у тебя внутри есть потайные схроны, пустые, как змеиные щели в горах, она туда и заползает, ровно гадюка. Медленно, не сразу, не вся, ещё и хвостом на прощание елозит, а у тебя от того хвоста остаточки в пузе трепещут, аж гортань изо рта криком лезет.

— Ну, ну, — Черный Клобук присел у Косоворота, потрепал здоровяка по щеке. — Такой большой мальчишка, а притворяешься! Нехорошо. Подъём!

— Страха на этой поляне будет столько… — Длинноус кое-как подсобрался на коленях воедино только от слюны на губах избавиться на получалось — вытянулась ниткой аж до травы, а руки не слушаются. — Что седмицу потом спать не даст.

— Молодец, запомнил, — Чёрная Борода рывком вздёрнул его на ноги, только боярин даже мгновения стоймя не удержался — через хребтину так прострелило, аж глаза на лоб полезли от резкой боли — и рухнул обратно наземь.

Гость заливисто рассмеялся.

— Подъём, лежебоки, — он пнул носком сапога двоих-троих. — Гости во дворе на коленях молят впустить их в дом. Пустите?

— Попробуй не впусти, — сипнул малиновый Кукиш. — Сами ворвутся.

— И по сторонам не коси, — Чёрный усмехнулся, — не придут, не помогут.

— Ты их… того? — булькнул Званец, белый, ровно всю кровь из него выпустили да вдобавок лицо чуть подправили — и не узн а ешь с первого раза. Как будто другой человек.

— Делать мне больше нечего, — гость присел около Смекала, накрутил на палец его длинный вихор и принялся забавляться, ровно малолеток — вытянет за волосы голову вверх, бросит, поднимет-бросит. — Дел впереди невпроворот, а мы людьми разбрасываемся. Встаём, встаём, малышня. Словечко мне скажете. Заветное…

Обратно ехали молча. Ни словом не перебросились, ровно языки отсохли. А может и отсохли, в рот что ли проверять полезешь. Крутило так, что никто не удивился бы. Да и чего болтать? Уже наболтались. Всё сказали, что хотели. И что не хотели, тоже сказали. И мрачны были, словно грозовое небо. Все двенадцать.

Глава 4

Глава 4

Когда боги завешивают сущий свет молочно-белым парк о м, поди разберись как близко полдень, особенно если встал ты недавно, зябко, но с удовольствием потягиваешься и кряхтишь с потягушек так, что хрустит направо и налево, моречники шарахаются. Кто ещё спит, поднимайся лежебока.

— Выспался, Тычок?

— Кабы ещё приплачивал кто, — борода встопорщена, шапка сползла на ухо, щёку рассекла сонная морщина. Хитрец соловым взглядом окинул каждого на Улльге, ровно в душу заглянул, а вдруг посеребрит ладошку не один, так другой? — Я во сне страсть какие завлекательные штуки вижу.

— Про меня что видел? — от кормила крикнул Гюст и тряхнул корабль. Умеют оттниры так сыграть кормилом, что в коленях подломишься. Туда дёрнет, обратно, всех дел на один вдох, а на возвратном нырке ладья бортом аккурат и ловит набегающую волну, и если мягчит ещё колени сонное послевкусие, рухнешь на палубу под всеобщий гогот. Как пить дать, рухнешь. Ага, и шапка с головы вон.

— Ты мне эти шутки брось! — заверещал старик, елозя на верховке — встать пытался, — куль на ногах, колобок в портах!

— Какой куль? — Рядяша аккуратно поднял старика на ноги. Давился смехом, но держался. Не спугнуть бы. Ещё не все рассказал.

— А такой! — егоз разорялся, тряс пальцем. На всякий случай отошел к борту, — Круглый! Полтора шага в длину, полтора в ширину. Вот раскормит тебя Жичиха, станешь кататься по палубе, ровно шар тряпичный. Ручки на пузе не сведешь, в причинное место не попадешь, а покатишься — поймаешь корешком первую же дырку! Помяни мое слово, безрук недоделанный! Надорвем тогда пузяки — растет елка, ни одной иголки, ручки-ножки, рукавички-сапожки…

Безрод сделал Рядяше знак, мол, уйми болтуна, неровен час кормщика потеряем, от смеха лопнет. Вон, повис на кормиле, ржёт как жеребец, багровый стал, того и гляди лопнут жилы. Здоровяк, сам еле сдерживаясь, прикрыл старику рот и смачно поцеловал в макушку. Немой Тычок под Рядяшиной лапой уморительно водил глазами и отплясывал бровями так, как иной ногами не отколёсывает. Казалось бы, уже привыкнуть должны, ан нет — будто в первый раз, полдружины со скамей попадала, остальные сидя гогочут.

— Сколько раз говорил, не сбивай дружину с ходу. Больше не возьму.

— Права не имеешь! Я в битве ранетый! — визгливо заблажил хитрец, рванул рубаху до бороды, показал шрам, — видал след? Мне Стюжень морские воздуся определил! Бойцу поправляться надо! Понял?

— Язык уж точно поправился.

— А хочешь знать, что ещё во сне видел? — Тычок мигом утихомирился.

Сивый прикрыл один глаз, лениво смерил болтуна полувзглядом.

— И что?

— Парни, ну-ка слух прикрой, ежели Верна прознает, укатает нашего воеводу под горочку и сапогов не оставит.

Безрод «поменял» глаз, усмехнулся, покачал головой — этот неисправим.

— Давай, неси чудеса.

— Видел бабу около тебя.

— Сам каждый день вижу.

— Ты дослушай. С правого боку стоит Верна, а с левого — другая. И смотрят обе так, что волю дай, сожрут с косточками.

— Красивая? — усмехнулся.

— М-м-м-м! — Тычок лишь промычал, восторженно закатив глаза. — Сама чернявая, титьки — во! В пояске — во! Бёдра — во!

— На себе не показывай, — под всеобщий смех гоготнул Рядяша.

— Ага, на тебе покажу, — старик было потянулся к обширным рядяшиным телесам, но бугай испуганно попятился и быстренько убежал на корму к Безроду и Гюсту.

Сивый, запрокинув голову, обреченно качал головой. Как людей с небес видят моречники? Идет по морю ладья, стоит на корме тщедушный дед, могучий вой бегает от него, как голозадый босяк от зубастой собаки, Неслухи заходятся хохотом так, что толстенная доска под ними скрипит и постанывает, а молочный туман болтает басовитый дружный рев. Всё как всегда. Мир стоит, жизнь продолжается.

— А про меня? Про нас? — отсмеявшись, Неслухи с пониманием переглянулись.

— Мальчик, мальчик, — старик в каждого ткнул пальцем, поискал глазами Воротка, нашел, — а тебя, ходок, женим вскорости.

— Что?

— Что слышал. И не пучь тут глаза у меня! Набегался, кобель, хватит. Ишь, хитрец. Парни страдают, а этому хоть бы что. Нет уж, страдать, так всем вместе! Правильно я говорю?

Еще никогда Вороток не получал удара так неожиданно, м о лодец обиженно косил по сторонам, с испугом в глазах оглядывал товарищей и, не веря ушам, слышал со всех сторон: «Правильно, Тычок. Пора».

— Молочко, оно, спору нет, послаще, но когда-то нужно на бражку переходить. Конечно, бражка горчит, но такова взрослая жизнь! — болтун уморительно разводил руками и смешно тряс головой.

— Еще! Давай дальше!

— Девочка… будешь ранен… ранен… волк порвет… ранен… ранен… мальчик…

— Никак войну старый пророчит? — Щёлк на корме покачал головой.

— Пророчит редко, да метко, — Рядяша озабоченно поскреб загривок.

— И ведь пока ни разу не ошибся, балабол, — Безрод все смотрел на парус, тряпкой висевший на мачте. Полное безветрие, хоть убейся.

— Странное ранение, — Гюст закусил ус, — никогда про такое не слышал. Раньше просто болтал. Теперь и болтает, и пророчит.

— Тихо! — крикнул вдруг Ледок, — тихо, сказал!

Вострослух поднялся со скамьи, покрутил головой. Безрод поднял руку, «суши вёсла, всем молчать». Ледок перешел на нос, постоял там, вдоль борта сошел на корму, мотнул головой, вернулся на нос.

— Вроде кричал кто-то.

— Как назло туман! — буркнул Рядяша. — Руку вытянешь, и ту не видно.

— И весло как будто плеснуло. Хотя, может, показалось.

Тычок было открыл рот, но Сивый даже слова не бросил, только бровями повел — «молчи, вражина». Журчало под остовом ладьи, кричали моречники, хлюпали волны в борта, скрипело дерево, и в этой тишине кто-то на носу отпустил на волю исполинские ветры. Парни аж напряглись, загоняя смех поглубже, Тычок, проветривая, затеребил порты, виновато пожал плечами «с кем не бывает». Ледок скривился, ровно кислятины хлебнул, ладонью разогнал под носом воздух, красноречиво покосился на болтуна.

— Туда, — наконец показал рукой.

Гюст еле заметно повернул кормило.

— Вёсла на воду… Три гребка… Товсь… Раз… два… три… Суши!

Улльга трижды прыгнул вперёд, трижды зарылся грудью в воду и свободно заскользил по водной глади, ровно жеребец без узды. Разок лениво хлопнул парус, и на мгновение туман раздернуло, будто дунул кто.

— Ага, стон. Перестрел, может меньше.

— Вёсла на воду… Пять гребков… Товсь… Раз… два… три… четыре… пять… Суши!

Ледок повернулся к корме, кивнул. Безрод, Рядяша, Щёлк перешли на нос.

— Кажется, слышу, — Сивый огладил бороду, — вёсла на воду… Пять гребков… Товсь…

Улльга шажками крался в туман, не раздавить бы везунка, если и впрямь кто-то бедствует впереди. Виделось не дальше одной длины, тут уж чем медленнее, тем вернее. И, наконец, Щёлк бросил:

— Вижу! Осьмушка вправо!

Нечто, точка, лишь немногим более тёмная, чем море, пятнела впереди в полутора ладейных длинах. Подошли ближе. Хлипкий плотец, и даже не плотец, а несколько дощатых обломков чудом держала вместе разномастная верёвка, связанная из нескольких обрывков. На плотике в очертаниях бессильного тела лежала груда мокрого, темного тряпья, и некто, ещё живой, бросал слабый стон в никуда, в туман.

С кормы свистнули. Безрод оглянулся. Гюст, сощурив глаза, высматривал нечто на линии дальнокрая. Так посмотрит, так посмотрит. Коротко крякнув, покачал головой. Сивый подошел.

— Что?

— Не пойму. Может быть, глаз врет. Туман. Вон там. Колышется, зараза, ровно ветром волнует, но ведь нет ветра!

— Да, ветра нет.

— То и странно.

Не отводя взгляда от завесы тумана, Сивый бросил парням:

— Заводи два весла.

Дабы не уйти вперёд, одним веслом подцепили плот, увлекли за собой, два весла, друг за другом завели под плотик, подняли и Ледок багром утянул верёвочный конец на ладью. Осторожно, под счёт мелкими протяжками по вёслам, будто по направляющим, подтащили плотец к борту, длиннорукий Рядяша сгреб в охапку куль тряпья, а Вороток и Щёлк рывком зашвырнули плотик на палубу.

Безрод перешёл на нос, развернул тряпьё. Резкий возглас удивления дружно избил воздух, парни мрачно переглянулись, кое-кто даже поискал глазами Тычка. Длинный, толстенный жгут черных волос, перетянутый засоленной лентой, вызмеился по палубе, бледное лицо с синими губами обметали соляные разводы, соль белела в ушах, в носу спасёнки, под ногтями, кое-где в волосах. Нос прямой, длинный, одна серёжка на месте, другой нет, тонкий браслет, также усыпанный крупинками соли, заполз на локоть и застрял. Ступни, ладони девки от воды сморщило, изо рта потекло.

— Видать, нахлебалась, — Щёлк подал Безроду мех с водой.

— То чудо, что вусмерть не упилась, — Сивый ножом пошире разжал спасёнке зубы и влил в рот воды.

Заперхала, закашлялась. Всю её тряхнуло, побило о палубу, а потом ничего, заходило горло, пошла вода впрок.

— Тише, тише, лопнешь, — Сивый отнял мех, дал продышаться.

Дернулись веки, найдёнка в забытьи медленно приоткрыла глаза и тут же закрыла, зажмурилась. Соль защипала. Безрод плеснул чернявой на лицо, смыл соляные разводы, мокрой тряпицей протер глаза. Лежит, ровно бездыханная, молчит. Не шорхнется, не двинется.

— Разворачивай назад! — крикнул он Гюсту, — парни, за вёсла! Щелк, отбей меру.

— Вёсла в воду! — зычно рявкнул Щелк, — тоооовсь! Раз… два… три…

Гюст заложил круто вправо, Улльга рывками набирал ход. Сивый держал пальцы на сонной жиле чернявой, веки смежил, сам дышит вполраза, слушает, смотрит. Открыл глаза, сощурился, послушал дыхание, отошёл.

— Что, Безродушка?

Тычок тут как тут. За спиной стоял, советы давал: «Эх, тютя! Зажми нос и в губы, в губы дуй!», теперь за руку схватил, теребит.

— Жить будет, — Сивый мрачно кивнул.

— Но… — подсказал старик.

— Но недолго, если дышать ей не дашь.

— Безродушка, ты же знаешь, я страсть какой вдумчивый и сердобольный! Мне можешь сказать все!

Безрод какое-то время молча смотрел на нос ладьи. Всё странно этим днем. Туман пал из ниоткуда, не было и нате, получите. Спасёнка посреди безбрежных вод, будто само море родило, а ведь нет штормов дня три уж как.

— Сходи, помоги, — Безрод подтолкнул старика к носу, — ей серьёзный уход нужен.

— А сам что же?

— Бестолочь я, твои ведь слова, — Сивый спрятал ухмылку.

Просила Верна усы и бороду скоротить, видишь ли в рот ей лезут, да всё на потом откладывал. Пригодилось вот, не заметил старый усмешки.

— Эх, Безродушка, седой уже, а как дитё малое! Если тонет кто, так нужно первым делом дыхание вернуть!

— Иди, иди. Верни. Покажи как.

Старик бодро засеменил на нос, опустился у спасённой на колени, для верности ещё раз посмотрел на Безрода.

— Давай, — Сивый кивнул.

Улльга развернулся к дому, полетел махами-рывками, как на крыльях, даже парус-тряпка нет-нет слабо хлопал.

— Задушит, — едва сдерживая смех, шепнул Рядяша.

— Ты гляди, присосался так, что сам не дышит, — Щёлк восхищенно покачал головой.

— Ты сам дыши, не забывай, — бросил Тычку Безрод.

— Ох, Безродушка, тяжко возвращать человека в мир живых! — хитрец на мгновение оторвался от чернявой, отдышался и вновь прильнул к её губам.

— Всю облапал, пройдоха — Рядяша еле сдерживался: ссутулился, уткнулся Щелку в спину и беззвучно ржал, отчего того потряхивало, ровно в падучей.

— Он не сердце ей заводит, а титьки щупает, — Щёлк восхищенно топорщил брови и качал головой. Ну, старик, ну, шустрила.

Безрод ушел на корму, без единого слова сделал знак «Суши вёсла» и, приложив палец к губам, показал на нос. Смотри.

Миг-другой парни укладывали картинку в голове, вроде обычное дело, утопленница-дыхание-сердце, но стоило Тычку оторваться, вытереть губы руками, поднять голову, гребцы как один рухнули со скамей. И никто не удержал бы их сидя.

— По-моему нас на Скалистом слышно, — Безрод с ухмылкой покачал головой.

Всякое в жизни бывает. Если верить старику, грядёт кровавая заварушка, половину парней порвут злые мечи, кто-то, наверное, уйдёт в небесную дружину — Тычок явно не всё сказал и не про всех — но такие красоты нельзя таить и наслаждаться ими в одиночку. Это как втихомолку сласти точить. И если спросит Ратник за пиршественным столом, всё ли успели в жизни, всё ли увидели, что должны были, парни с широкой улыбкой ответят — да, теперь всё.

— А я думаю, чего это Гюст красный, на кормиле повис…

— Ну, держись, Тычок, всё расскажу бабке Ясне…

— Ты гляди, довольный, ровно бражки хлебнул…

— Стащите его с девки, не ровен час оприходует бедняжку…

— Ей это и нужно…

— Гля, ожила! Отойди от неё, чудовище, не дай боги концы отдаст…

Чернобровая вернулась в мир живых. То ли Тычково дыхание помогло, то ли Безродовы пальцы, но спасёнка проморгалась, раздышалась, рывком подобрала ноги и закашлялась. Захлопала глазами, спиной уползла, вжалась в борт, едва не заорала, да и закричала бы — просто дыхания не хватило, все растеряла в море. Едва совсем не отпустила последнее. Ещё бы не заорать: кругом бородачи, косматые, гривастые, глядят, будто сожрать хотят, один ржёт, другой гогочет, тот гогочет, этот ржёт.

Безрод подошёл, в паре шагов остановился, присел на корточки. Какое-то время игрались в гляделки — Сивый смотрел ей в лоб, спасёнка глазами шарила по лицу с рубцами, и правду говорят, что боги милосердны — всему предел положили. Распахнула бы глаза шире — растеряла. Укатились бы. Который вправо, который влево.

— Страшный?

Кивнула. И Сивый кивнул, знаю, страшный.

— Не трясись. Людоедов нет. Мы всё по ягодкам, грибочкам, — Безрод кивнул за спину, на парней. — Как звать?

Спасёнка молчала, всё катала взгляд с одного на другого. Рот раскрыт, и ничего, что тишина — она просто орёт не в голос. Нет его, голоса. Видать в море весь оставила. А то, что до смерти перепугана, это плохо. Если что, скажут потом: «Не в море сгинула — на людях скончалась». Тьфу ты!

— Дыши глубже, — Сивый показал, вдох-выдох, чернявая опасливо повторила. — Как звать?

Вдох-выдох, вдох-выдох.

— Ассуна.

Безрод отвернулся, переглянулся с дружиной, глазами сделал: «Ого, а голосок-то приятный! И по-нашему разумеет».

— Ассуна… Ассуна… Что значит, не пойму.

— Рожденная Из Волн.

— Истинно Рожденная Из Волн, — согласился Щёлк. — Будто родилась второй раз.

— Что случилось?

— Люди с полуночи напали. Я с отцом плыла, он купец. Мы уходили и напоролись на подводную скалу. Корабль затонул.

— И полуночные люди оставили вас в покое? — Сивый наклонил голову, прищурил глаз, выглянул исподлобья.

— Нет. Пока не потонул корабль, унесли, что успели, людей убили.

— А ты…

— А я залезла под обломок и сидела в воде. Через щель все видела.

— Потом собрала обломки…

Кивнула.

— Потом собрала обломки, нашла верёвки и связала.

— Сколько тебя по волнам болтало?

— День… Два… не помню. Пить хочу.

Щелк протянул мех с водой.

— Ты не жадничай. Лопнешь.

Иногда всё человек слышит, всё понимает, да сделать ничего не может. Ассуна оторвалась от горлышка не раньше того, как мех опустел, положила руки на живот, сползла на бок, скорчилась от болей.

— Говорил же, не част и.

— Мы всей дружиной не отобрали бы тот мех, — Рядяша подобрал вощеный свиной желудок, теперь пустой.

— Из каких краев? — Сивый не сводил со спасёнки глаз.

Ассуна молчала, воевала с резями в животе.

— Вос… восток, — еле-еле промычала, — живот тянет.

— Руки убери, — Безрод сел рядом, ладони положил на её живот, — дыши, как я. Раз… два… раз… два…

Поначалу вовсе глаз не поднимала, потом порозовела, синева отступила с губ, и стали они просто бледными. И пока в себя приходила, уставилась на Безрода, как на призрака.

— Знаю, знаю, страшный, — усмехнулся, кивнул, — Ты уже говорила. Только не расспрашивай, всё равно не скажу.

Тычок и остальные, не занятые греблей, осенились обережным знамением. Слава богам, не помрёт, вон второе дыхание открылось, на «трезвую» голову разглядела спасителя, распробовала ясным, медовым глазом, второй раз испугалась. Верный признак, жить будет. Гюст кривился, поскорее бы Скалистый, да сбыть её вон с граппра, вон Улльга буянит, плохо слушается, рысачит, ровно жеребец необъезженный. Ещё немного на дыбки встанет.

— Тихо, тихо, мой мальчик, — оттнир погладил любимца по борту, — чем быстрее добежишь, тем быстрее она сойдёт на берег. Спокойно, спокойно…

— Гюст, — Сивый поднялся с колен, рукой показал на плотик, — встанем на Скалистом, огляди быстрым глазом.

Кормщик молча кивнул. Чего ж не поглядеть.

— Вороток, отдохни, дай весло.

Безрод нырнул на скамью, под весло, Вороток встал. Постоял у борта, пару раз скосил глаза на Ассуну. Ишь ты, заулыбалась. А зубы у неё… а зубы… Давеча купцы в Сторожище шли, на Скалистом пристали. Первый раз плыли, обознались. Думали, готово, пришли. Везли на торг жемчуга. Нет, конечно, жемчуг и раньше видел, да всё какой-то мелкий, неровный. Говорили — речной. А тут… крупный, ровный, сияет — ослепнешь. Болтали, из тёплых морей. Точно! Как те жемчуга зубы спасёнки. И улыбается так, что отвернуться неудобно, не бирюк ведь глухоманный. Вороток подошел.

— Храбрый воин, помоги мне встать. Прошу.

Протянула руку. Вороток замешкался. Тычок тут как тут, в бок толкает, ну же, дай лапу. Ну дал. Поднял. Зашатало её, чуть не упала, на грудь повалилась, обняла. Отстоялась, подняла голову, улыбнулась во все жемчужные зубы.

— Благодарю…

— Вороток я, — буркнул, — ты это… хочешь стоять, к борту встань. Всяко прочнее.

— С храбрыми воинами надежнее.

— На-ка. Хоть и тепло, мокрая вся. Укройся, — поднял с палубы верховку, накинул ей на плечи.

— А я Тычок, — старик тут как тут, лыбится в остатние зубы, сияет, как начищенный ковш, — это моя верховка!

— Благодарю тебя, почтенный старец.

Вороток, уж на что был настроен серьёзно, мало не уржался. Хоть бы на лицо глаза поднял, старый пень, всё на грудь таращится, титьки взглядом мерит. Вороток и сам глаза скосил. Да-а-а-а…

Щелк отбивал в бубен меру, Рядяша сел на скамью, Неслух уступил ему место, растянулся на верховке, задремал. Близко, близко уже Скалистый.

Глава 5

Глава 5

Ветер проснулся. Засновал туда-сюда, вокруг, вздул парус, затеребил Гюсту вихры, ровно верный пёс языком зализал, виноватился. Дескать, ну да, проспал я всё на свете, не помогал, бывает. Но я ведь хороший!

— Хороший, хороший, — заулыбался кормщик.

— Суши вёсла! — Сивый встал со скамьи, потянулся, утёр со лба пот, отлепил от спины мокрую рубаху. Пришли.

Туман сдуло. Ровно занавес раздёрнуло вправо и влево, а в середине сочно и ясно серел скалами остров, ярко зеленел соснами на макушках холмов и чисто звенел детскими голосами. Стайка мальчишек, ровно воробьята, ссыпалась по пологому холму к причалу, замахала руками. Прыгали, чирикали, точно всамделишные воробышки. Жёны спускались без суеты, но мало кого из парней могла обмануть их неторопливая размеренная походка. Самая молодая из замужних, Морошка, жена Ледка, едва на бег не сорвалась, а парни на ладье и бабы на берегу, с одинаковыми улыбками толкали друг друга локтями, мол, смотри, несётся, как птица, земли не касается, ровно пятки ей жжёт.

— Тут самое главное — силы на утро оставить, — как бы в никуда бросил Сивый, но головы парней, как стянутые, повернулись к вострослуху. Незло засмеялись.

Ледок привычно скривился. Привык уже. Так будет, пока Вороток, раздолбай, не женится.

— Гля, орлица наверху! — Щёлк толкнул в бок Неслуха.

На самом верху холма, недвижимая, как вековая сосна, над всей бабьей и ребячьей суетой стояла внушительная Жичиха. Эта не станет егозить по склону, ровно змейка бесхребетная — стати не позволяют. Гюст приветственно свистнул, парни, что стояли поближе, с кривыми рожами позакрывали уши: «Ой, оглохну-оглохну!». Ответ прилетел с вершины холма. Жичиха засучила рукава, сунула пальцы в рот и выдала такое, что на Улльге одобрительно зацокали.

— Эй, сватья, нешто не могла раньше свистнуть? — весело крикнул младший Неслух, — а мы все на вёслах, да на вёслах!

— Тебе полезно, конь вожжовый! Вон, ладья под тобой накренилась. Тебя, второй, тоже касается!

Улльга боднул мосток. Мальчишки подхватили брошенный конец, всем гуртом потащили к причальному столбу, накрутили, как смогли, а смогли для малолетних мальчишек здорово. Даже узел сплели. Выделялся Неслухович, самый старший, самый сильный, и по всему было ясно — в отца пойдёт. Верна с младшим на руках шла в самом конце бабьего хода, Безродов первенец сновал в толпишке ребят, вместе со всеми сражался с канатом. Не самый старший, не самый сильный, но кто бы сказал, отчего так получается — вроде среди таких же пострелят, а будто выше на голову.

Парни друг за другом сходили на мосток, дети с разбегу прыгали на руки, дальше плечо-шея, и вот он мир, у самых ног, и даже мамка смотрит снизу вверх, и небо ближе и холодит внутри, ровно льда объелся. Гюст поймал сына в воздухе — тот с причала сиганул прямо на Улльгу — подбросил-поймал-отпустил на палубу, и мальчишка мигом убежал на корму, к правилу и пока бежал, сигая по скамьям, не отнимал руку от борта — здоровался, ласкал боевой корабль, как верного пса.

— Здорово, отец! — растрёпанный Жарик подал руку точно взрослый, и лишь после того, как Сивый пожал, прильнул к ногам, незаметно чмокнул в бедро и полез вверх — ну да, как без этого, руки-плечо-шея, и уже оттуда, с верхотуры, свесив босые ноги, тонко заорал:

— Эй, увалень, а ну-ка иди сюда! Кто говорил, что выше? Видал, где макушка! — ладошкой стриганул себя по льняной голове и увел руку к Неслуховичу, и уж так вышло, что нарисованная линия убежала на рост выше Неслухов, младшего на шее старшего.

— Тю, враль, — хмыкнул тот, — рисуй, рисуй, да меру знай!

— Дядька Неслух, а чего Ведька равняться не хочет?

— Ага, разнимай вас потом, — буркнул в усы Безрод и глазами показал Неслуху: «Не слушай, идите домой».

Парни по одному уходили вверх по пологому холму, Сивый ждал на мостке до последнего. Верна встала рядом.

— Как сходили? Спокойно?

— Ровно, тихо. Но с подарочком.

Верна не поняла, заозиралась, посмотрела назад, на холм — ничего необычного, парни и бабы расходятся с причала; за спину мужу — тоже нет, хотя… Что это за чудо чудное, диво дивное? За Воротком и Тычком стоит некто — коса, длинное бабское платье, смотрит напряженно, ровно испугана. Верна немо подняла брови, запустила во взгляд вопрос.

— В море нашли. На плоту бедовала, — Сивый кивнул за спину и пояснил, — оттниры постарались.

Жарик привычно свесился к матери и обнял за шею.

— Отец, ма, ну пошли!

— Ассуна, иди за мной. Тычок, тебе тоже пора.

Прохвост бросил последний взгляд на спасёнку, проходя мимо, с ног до головы смерил Верну хитрыми глазками, поманил Сивого «ухо дай». Дал, хотя попробуй, если на шее сидит сущий клещ, да ещё в сторону свесился.

— А что, Безродушка, всё-таки наша взяла!

— Ты о чем, борода-два уха?

— У Вернушки титьки больше, ага! — заговорщицки шепнул пройдоха и подмигнул, да-да, не сомневайся, мы победили!

Нет, вы на него посмотрите! Светится, как солнце в полдень, рот до ушей, переминается с ноги на ногу, мало не подпрыгивает. Сивый не выдержал, разулыбался, насколько рубцы позволили. Вот тебе равновесие и справедливость богов — а ведь на ладье вместе со всеми не ржал. Меняет человека счастливая жизнь, ой меняет!

Ровно огонь вспыхнул, по мостку перебежал — Жарик залился звонким мальчишеским смехом, горячо задышал матери в шею, там и Верну раззадорило: все плечом отгораживалась, фыркала — щекотно же, дурачок. Только Снежок сопел–посапывал на ее руках, впрочем, этот свое везде возьмет, будь то сон или еда.

— Ты-то чего зашлась? — усмехнулся Безрод. Как будто отдышался.

— Я хорошее дело всегда поддержу.

— Уверена, что хорошее?

— Нешто Тычок плохое скажет?

— Я биться приучен, смеяться нет, — Сивый покачал челюстью, — все лицо болит. Тебе меня не жаль?

— Дома пожалею, — пообещала Верна и спрятала улыбку.

— С левой?

— С левой!

Пошли шаг в шаг. Жарик так изогнется-так выгнется, хорошо сидеть у отца на плечах, а руками висеть у мамки на шее, а идут ровненько, левой-правой, а ты — кач-кач, ровно на верёвочных качелях. Немыслимым образом скрутил шею, бросил взгляд назад. Девка, та спасённая, следом идёт. Сам не понял, почему язык ей показал. Чернявая, ровно ворона. Бе-е-е-е, страшила!

Ассуна старалась не отставать и всё стреляла глазами по сторонам — с берега на самый холм ведёт пологая дорога, там овражек, потом снова подъёмец. Стоят добротные постройки — ладный бревенчатый дом с коньком на крыше, рядом сруб чуть поменьше, ещё какие-то клетушки и в одной из них спасёнка углядела живой огонь. Готовильня что ли? И все. Ни тебе частокола, как в городах для защиты, ни башен, ничего. Просто бревенчатые срубы на ровной, плешивой макушке холма.

— Чего замерла?

— А где городская стена?

— Нет, — Безрод развел руками, пожал плечами, — дятлы склевали, кроты срыли.

— Но… вы же… мечи у вас.

— Да сам не понимаю.

Смеется что ли?

— Там купцы мимохожие стоят, которым в Сторожище дорога. Пережидают, парятся, бражку пьют, — пояснила Верна и покосилась на Сивого, — и женатые, когда дома надоест.

Тот лишь хмыкнул. Миновали постоялый двор для купцов, начались деревья, да что деревья — чаща! Ассуна разве что рот от удивления не раскрыла, всё остальное было — распахнутые глаза, изумлённый взгляд, долгие остановки и голова, задранная вверх, на верхушки деревьев. В землях отца дремучим лесом считалась посадка вдвое более жидкая и чахлая, а тут зелёнка даже в силу не вошла — только разбегается, обещает. Вон, дальше сплошная чернота. И небо кроет почти сплошь, солнце заглядывает в просветы, ровно в заборные щели подсматривает. Где-то справа, а может, слева время от времени звучали голоса, Ассуна крутила головой по всем сторонам света, но ничего не видела. Звуки есть, а людей нет. И посвежело. Как это у них называется? Верховка, старик говорил? Ассуна поплотнее закуталась, едва не поплыла от счастья. Ровно в кокон спряталась.

Куда-то свернули, потом прямо, потом вправо, потом влево, поляна, чаща, ещё чаща, направо, прямо, налево. Голова у найдёнки уже кругом шла, когда впереди зажелтело, зеленой стены не нашлось и в помине — в лесу проплешина образовалась — солнце падает в ловушку и растекается по траве, точно масло по сковороде, во все стороны брызжет, в глаза попадает. И бревенчатый дом стоит на сливочном пригорке, и полста шагов с каждой стороны до леса, и здоровенный пёс с с умными глазами и здоровенными — с мизинец — клыками стоит у двери, башкой выцеливает. Потрусил вперед, потерся об этого… со страшными рубцами на лице, обнюхал саму — Ассуна даже дышать забыла, огроменный, будто телёнок — со значением заглянул в глаза, ушёл.

Безрод ссадил Жарика, и тот немедленно убежал в чащу, туда, где звенели детские голоса.

— Входи.

Верна первой поднялась на крыльцо, распахнула дверь, вошла. Ассуна робко переступила порог, задрала голову, в полном восхищении округлила глаза и всё же раскрыла рот. Высоко… высоко убежала потолочная балка, изнутри дом кажется выше, чем снаружи, и светло. Света столько, хоть купайся: широкие окна смотрят в мир из каждой стены, волоковые задвижки забраны стеклом — ты смотри, край света, а даже сюда стекло добралось — перегородки бревенчатые, в проеме на кованых петлях висит расписная дверь, стены со всех сторон подпирают лавки под узорчатыми покрывалами, а на стене, прямо против входа… охрой нарисовано солнце и ровно воском залито — блестит в луче всамделишного солнца, отражённого от бадейки с водой на полу, как то помянутое стекло.

— Рот захлопни, — Сивый легонько подтолкнул гостью, замершую в дверях.

Ассуна прошла внутрь, встала против красного, щекастого кругляша, словила в глаз отблеск от настоящего закатного солнца и зажмурилась. Блестит, ровно в самом деле воском натерто.

— Поди, забыла, как еда пахнет? — Верна сноровисто метала на стол.

Жбан квасу, хлеб, горшок с кашей, холодное мясо.

— Садись, — Безрод кивком показал на стол и сразу предупредил, — много не ешь, в бане заснёшь.

Спасёнка опустилась на лавку слева от хозяина, будто нутром угадала — место справа принадлежит хозяйке. Та мигом умчалась, едва поставила на стол глиняное блюдо с холодным гусем.

— А… — чернявая лишь кивнула на дверь, хлопнувшую за Верной.

— Как управится, придёт. — Сивый разлил квас по кружкам, поднял свою, загнал глаза в потолок. О чем-то неслышно пошептался с богами и подмигнул гостье, мол, пей, вкусно.

Ассуна осторожно замочила кончик языка, ровно воду ногой попробовала. А ничего. Кислит немного, но такой свежиной в нос шибает, что где-то внутрях, просоленных до последней нитки, зашевелилась охота до еды, казалось бы скованная соляной коростой навсегда. «Много не ешь, в бане заснёшь», ага как же, не ешь. Сам не ешь.

Безрод цепко держал найдёнку краем глаза, время от времени катал по чернявой смазанный взгляд, в упор, правда, не глядел и тут же уводил в сторону. Сидит на краю скамьи, ровно воробей на жердочке, напряжена. А не подойди Улльга вовремя, уйди другой морской тропинкой? Что называется, из огня да в полымя — ещё полдня назад кругом было только суровое, негостеприимное море, а сейчас вокруг бревенчатые стены, стол, полный снеди, и, поди, разберись, нарисовано всё это, или есть самое твердое настоящее. Ох, знала бы, как самому порой странно. Сивый еле заметно усмехнулся. Большой дом на солнечной поляне, злющий пёс с зубастым взглядом, там, за перегородкой сопит-ворочается в люльке Снежок, и домашний дух… домашний дух, настоянный на смолистом запахе сосны, дровяном палеве, свежей выпечке, как дымок, курится под сводом. Ровно через пропасть перескочил, и как будто осталось в том чёрном провале всё самое жуткое, самое страшное. Точно осталось? И Верна по дому ходит такая… Когда не улыбается, тогда подпрыгивает, чисто девчонка, а когда степенно ходит, тогда искрит, ровно кошка. Куда иголки делись? Разве существуют у языка ножны, в которые тот прячется, когда никого не нужно резать? И глаза масляны, смотрит, как мёдом вымазывает, моргнёт медленно — хлоп-хлоп, и будто пару ложек с мёдом в рот на-на, аж внутри теплеет и слащает.

— Рассказывай.

— Что?

— Все. Про отца, про страну, про поход.

Старался лишний раз не морозить бедолажку взглядом, смотрел чуть выше макушки, но пару раз переборщил — посмотрел в упор. Та чуть не поперхнулась, закашлялась, покачнулась на скамье.

— Пей, — показал на кружку.

— Да-да, — спасёнка хлюпала, пока не допила, жадничала, думала, не хватит. — Ты колдун?

— Значит, говоришь, в Сторожище шли? — Безрод усмехнулся.

— Так далеко на запад купцы из наших краёв не забирались, — Ассуна успокоилась, Сивый глазами показал — каша, мясо. Кивнула, да, да, каша, мясо. Улыбнулась, взялась за ложку.

— И твой отец решил стать первым…

— Да. Его отговаривали, но мужчины нашего рода упрямы.

— Ваш князь помог?

— Да, половина войска — его.

— В здешних водах оттниров не перехитрить. Ну… людей с полуночи.

Ассуна потупилась.

— Как ты со мной поступишь, благородный муж?

— Сторожище ты все-таки увидишь. Заслужила. Через седмицу придёт ладья от князя. Дальше видно будет.

Хлопнула дверь, вошла Верна.

— Баню затопила. Собирайся, страдалица. Бабка Ясна отпарит, хвори отгонит.

Ассуна недоумевающее заозиралась? Куда?

— Ну, в баню. Это где мокро, жарко, легко.

— А-а-а… Купальню моего отца посещал даже князь.

— Мою тоже.

Чернявая и льняная пошли к двери.

— Верна.

— Что?

Остановились обе у самой двери, друг против друга, в шаге.

— А где Снежок?

Молча уставилась. «Вот честное слово, когда я безошибочно угадаю, отчего так посмотрел, почему так промолчал, и почему спросил эту несусветную глупость, сочту что бренный мой путь подошел к концу. А значит, жить я буду вечно».

— В люльке. У тебя за спиной.

— А-а-а…

Кивнул, все, идите. Ухмыльнулся. Ну, может быть, самую малость у Верны побольше.

Глава 6

— Что? Отдал-таки? Сам? Не прошло и года!

Отвада недоверчиво покосился на Пряма. Тот даже не умылся с дороги, волосы пылью побиты, сапоги и вовсе серым налётом припорошены, и только в складках сапог ещё бросается в глаза та синь, которой по новости сверкала кожа.

— Отдал. Всю землю отдал, как и договаривались.

Князь задумчиво махнул рукой: «Ай, брось, ты же не серьёзно», отошёл к окну.

— То, что произошло тогда в тереме Косоворота, я меньше всего склонен считать договорённостью. Вот если встанешь в лесу перед волчарой без коня, без поножей, без наручей, с одним ножом и от безнадёги взмолишься: «Ты ведь не бросишься на меня, серый?», а он случайно кивнёт, ты же не сочтёшь, что договорился с лесным убийцей? Сказать по совести, меньше всего я рассчитывал на такой исход. Хм, землю пахарям отдал. Небо на землю упало, что ли?

— Отдал. И долги простил. Только что вести принесли.

— А я к войне готовился, — Отвада облегчённо выдохнул, заметно расслабился — аж плечи приопустил — но выгнать из глаз настороженность до конца не получилось, Стюжень это прекрасно увидел.

— Устал ты, князь, — улыбнулся верховный, — самого себя обмануть пытаешься. А не получается. Нутром ведь понимаешь — рано радоваться.

— Всё так, — весомо закивал Чаян. — Что к нашему брату в руки попало и на что поставил печатку «мое», нипочём из зубов не выпустит.

Отвада мерно шагал по думной, разглядывая роспись по стенам. Цельные полубрёвна остались только снаружи, внутренние покои отделали досками да выгладили затиркой до ровного, хоть нитью проверяй. Ты гляди, вот этот цветок в углу только сейчас увидал, а ведь сколько лет ходил мимо! Стебель зеленый, три листка, лепестки красные, вроде ромашки, только не ромашка. Век живи, век учись.

— Никак я вашего брата боярина до печенок не пойму, — князь встал перед тестем, посмотрел прямо в глаза. — Что вы такое? Вроде не первое десятилетие знаю, отчасти даже заняты мы с вами одним делом, а ровно на разных языках говорим.

Старый боярин покачал кудлатой, лобастой головой. Тяжело вздохнул.

— А чего тут понимать? Храни и приумножай свое, чти праотцов, помни добро, не забывай зла.

— Хм, приумножай… Звучит ладно, да складно. Даже красиво. А на деле то, чем вы свои сундуки приумножаете, зачастую не из воздуха берётся, а у другого отнято, — Отвада горько улыбнулся, — ты, дорогой тестюшка, да ещё пара стариков — исключение.

— Есть такие, — убеждённо кивнул Чаян, — твоя правда, но есть и другие.

— И вся беда в том, что тех становится больше, а вас меньше, — Отвада отошёл к окну, выглянул на улицу.

Теплынь, жуки летают, птицы поют, солнце лыбится, и уж так хочется, закрыв глаза, поднять лицо к светилу, как в детстве, и чтобы запекло шкурку, через веки проняло, ровно перед костром встал… да вот беда — лицо бородой заросло, дублёная шкурища морщинами порублена и плохо греется, глаза мохнатыми бровями прикрыты, на лбу чуб лежит. Извини, солнышко, не теперь. Разве что дети мордахи тебе подставят. Рыжик и Светок.

— Сложно всё в этом мире! — Чаян пожал плечами, — Потому и держимся друг друга, локтями подпираемся.

— Это я тебя локтем подпираю, а твои сотоварищи рук и один другому не протянут, и вот честное слово мне иногда кажется, напои заговорённой бражкой вашего брата до беспамятства, выведи в чисто поле, да повели открыть сокровенное, начнете у земли долги требовать за неурожайные годы. Я почти уверен, если пообещать, что всё нажитое сохранится, ладьи всё так же будут бегать с товаром за моря, но людей вокруг заменят на злобожьих выродков — и бровью не поведете. Всё равно вам. Капай золото в сундуки, и хоть трава не расти. А я князь — не боярин! Мне обо всех думать!

— Зол на тебя Косоворот, — мрачно кивнул старый боярин. — И остальные взбешены, боярство звенит, чисто било. Считай, войну начал. Как то оно ещё обернётся?

— Ни один из людей Косоворота не погиб, — жёстко отчеканил Отвада, и поправился, — ни один из тех, что угрожали смертью князю! Своему князю! Пусть благодарит до конца дней, что на дыбу не вздернул, да шкуру не спустил. А за тех двоих, что Безрод угомонил, я виниться не собираюсь! Задумал подлейшее душегубство — хлебай полной чашей, только дух переводить успевай.

— Говорят, не просто человека хотели извести — нечисть. Болтают, мол, злобожье отродье Сивый, и все его чудеса — от тёмного из братьев. Что по зиме твой сваток учудил, знаешь? Оттниры вести принесли. Дескать, морских лиходеев порубил в капусту, глазом не успели моргнуть — полдружины на жарк о е разделал, говорят, ходили потом по настилу, сапоги в крови по щиколотку булькали.

Отвада и Стюжень переглянулись.

— На то он и заставный. Добрые люди пострадали?

— Вроде нет.

— Пусть предъявит злое, тогда поговорим, — отрубил князь.

Стюжень отпер дверь летописницы, ступил в полутёмную горницу, вдохнул полной грудью. Старые свитки пахнут так, что любому ворожцу голову сносит. Здесь даже в жару прохладно, да оно и понятно, с камнем по-другому не бывает. Единственные палаты во всём Сторожище подняты вопреки заветам предков не из тёплого дерева, а из холодного камня, и пусть весь город заполыхает, пусть сгорит дотла, углями раскатится, ни один свиток не должен пострадать. Даже столы и стулья тут стоят не простые, а из морского лежалого дуба, такого крепкого, что, кажется, и не дерево он вовсе, а камень. Старик улыбнулся. Умел бы слушать разговоры вещей, поди, узнал бы, что столы и стулья говорят с тутошними камнями ровно братья: «Ты камень и я камень, ты не горишь вовсе, я горю хуже некуда». Светочи в летописнице только закрытые, огонь ярится за стёклами, в стёкла волоченная нить впаяна, разобьется — осколками не разлетится.

Верховный пристроил светоч на стол, от него запалил ещё парочку, стало светло. Растворил окна. Где же искать? Сивого дрожь бьёт, который уже месяц колотит, приступы учащаются, делаются всё более жуткими и смертоносными. За те две седмицы, что Сивый отсиживался после боярских гостин, узнать ничего не удалось, даже разу лишнего Безрод не чихнул, не то чтобы его колотило и трясло. Будто поняла болячка, что ворожец на неё глядит-таращится, притихла, забралась поглубже. Хотя да… Зимой у Косоворота тряхнуло знатно, поди до сих пор икается дураку толстопузому. Сравнил бы кто-нибудь тогда глаза боярина: до игрищ в леднике — наглые, волчьи, залитые брагой до потери чувства меры, и после — без дна и берегов, в которых буревал ужас такой силы, что криком Косоворотовым только паруса ладейные заправлять, да выстреливать кораблями по морской глади, чисто стрелами из лука. Стюжень довольно хмыкнул — как ни был сам зол всем, что творилось в тот день, в то мгновение, когда Сивый с искомым ножичком встал перед хозяином, улыбнулся против воли. Такими воспоминаниями в стужу греешься, ровно у костра сидишь. Будто раскачали дурака, да в каменную стену запустили, а тот себе нос рассадил, лоб расшиб, сидит обалдевший на земле, в глазах небо и земля хоровод водят. Как всё Косоворот для себя видел и чувствовал? Небось что-то вроде того, а чём рассказывали Взмёт и Шкура после памятных поединков с Безродом, а уж там, бери гусли, да на струны перекладывай: «Я точно высох, сделался тонок и лёгок, чисто тряпка… И мною будто ветер заполоскал, чую — ломает, гнёт аж глаз не успевает, только и слышно, как хлопаешь-стонешь». Стюжень улыбнулся. Косоворот и сам не забудет, и тем не простит, кто запомнит да вслух расскажет. И плевать.

Шерстил по свиткам — ничего похожего. Всякое нашёл — в какие-то времена иной по-волчьи выл, иной пламенем плевался, летописали будто кто-то пророчить начал после удара мечом по голове, один даже вещи двигал, рук не прикладывая… А вон та полка — Безродова. Четыре свитка, один к одному. Как родился в самую студёную ночь в году, как был принят Ледованом, как трудно попасть в ту пещеру на Скалистом. Как в самый знойный полдень лета родился Жарик, а в самую студёную ночь в году, такую же, в какую появился на свет его отец, белый свет увидел и Снежок, и уж так получилось волею судеб — в той же памятной пещере. Про дружину Верны, про всех девятерых, что появились в этом мире из небытия и год сберегали бедняжку для жениха. Про битву на Скалистом, Потусторонье, про охвостье… много про что ещё.

Вот они, стойки по стенам, сложены из тёсаных камней, залитых зодчей смесью, сами полки из морского дуба, слева направо, от начала времён, ко дню сегодняшнему. Старик бросил взгляд налево в самое начало и нахмурился. Свиток хвост выпростал из рядка, ровно безалаберный дружинный вывалился из боевого построения. Подошёл. Что такое? «Жизнеописание Бояна, сделанное во дни его славных побед» лежит криво, ровно перепивший молодчик, да к тому же завалилось на «Отеческие наставления», будто тот же пьянчуга повис на плечах товарища, шагу самостоятельно ступить не может. Когда привыкаешь к безупречному порядку, всякая косорукость по глазам режет, ровно на самом деле песка всыпали. Когда знаешь, что дубовая болванка, на которую свиток накручен, длиною ровно в локоть, и уложенные голова к голове, свитки и пяточками равняются один к одному, невольно головою крутишь вокруг — чья работа?

Стюжень поправил свиток, досадливо выругался — вот только в голове мысль мелькнула, где можно поискать объяснение того, что с Безродом происходит — сбился. Потерял нить рассуждений. Урач бросил свиток как попало? Нет. Этот в добром здравии, для приборки свитков на полке руки ещё достаточно твёрды, тут, пожалуй, ещё он сам, Стюжень, получит на орехи от старого друга и соратника за беспорядок. Кто-то из ворожцов с мест? Встречный вопрос — а как бы они сюда попали, да так, что сторожищинские ни сном ни духом? Кто? И вообще… Не пустяковый ли случай? Стоит ли ради эдакой мелочи голову ломать? Ну подумаешь, лег свиток неправильно! А может это земля под ногами шевельнулась, осела, вздохнула, након ец? Старик постоял ещё какое-то время, собираясь с мыслями, затем громко выругался и в сердцах махнул рукой. Поработал, называется! Бери светоч, с которым пришёл, задуй остальные и топай восвояси, мыслитель! Стюжень скривился, подхватил светоч, потушил остальные и в самых дверях на мгновение остановился. Вот когда чутье руками и ногами уперлось в дверной створ — «Не пойду!» Будто непослушный малец, которого родитель тащит из гостей на улицу, уцепился за стол и тонко верещит: «Не пойду! Не пойду!» Чуйка — она такая, сама седая, и если у всех прочих к седым волосам нюх притупляется, у этой — наоборот, острится до невероятных пределов. Старик быстро вернулся, запалил все светочи и, будто охотничий пёс, сделал стойку над «неправильным» свитком. Да, летописи дряхлеют, их порой переписывают, старые ворожцы придирчиво сверяют древние свитки с новыми, и если всё в должном порядке, новодел уходит в пользование. Ходит по рукам, ездит по весям, как и было зимой, когда эту летопись пришлось везти в Косоворотовы владения, зачитывать вслух для вразумления. Ну, не этот свиток, разумеется, а список. Этот слишком стар и ценен, на нём столько ворожбы, что кого послабже замутит, заморочит, как бы сознание не потерял. Время сильн о, время могуче и сопротивляться ему непросто.

Давеча отрок на улице спросил, мол, а как ворожцами становятся? В ответ спросил, дескать, а сам как думаешь? Паренёк плечами пожал, затылок почесал, говорит, ну… травы знай, вытягивать умей, научись мешать одно с другим, подумал-подумал, добавил — знай, как раны перевязывать. И всё? Всё! Усмехнулся, потрепал отрока по лохматой голове, шепнул на ухо: «Это и ещё кое-что». Если в один прекрасный солнечный день, а может? наоборот — в зимний и ненастный говоришь сам себе: «Нас двое. Я и сила», ты ворожец. Сказать это ты можешь с гордостью, с испугом, в малых годах или уже взрослым, можешь перепугаться так, что несколько дней есть не сможешь, но если сила живёт внутри, как сосед, рано или поздно соседи начинают разговаривать. Иные ворожцы сразу, какие-то лишь со временем обнаруживают, что сосед — это соседка, красивущая, с дивным голосом, смотрит на тебя жадными глазами, манит. Впускают ее к себе и больше не расстаются. Это Урач. Он даже вопросом не задается, а нужна ли сила? Она есть и принадлежит тебе. Старик любит её, она — его. Для иного сила — недобрый сосед. Бегают всю жизнь, отворачиваются, не здороваются, не разговаривают, в дверную щёлку подглядывают — что сосед делает, зачем он это делает? Таких жаль.

А иной, столкнувшись с соседом нос к носу, обнаруживает перед собой… себя. Собственное зерцальное отражение. Такие соседи друг у друга на плече не виснут, залихватски в два голоса не гогочут, а встретившись по необходимости сдержанно жмут руки и говорят один с другим ровно, с достоинством. Это он, Стюжень. Это Безрод. Но тот вообще отдельный разговор. Настолько самодостаточен, что поди пойми, кто у кого есть, он у силы или сила у него. Да и соседи у всех разные, один видит, когда ему врут, будто сам в чужой голове сидит, второй болячку в состоянии углядеть, ровно та орёт благим матом, из груди лезет, а может из ноги или из живота, третий злые помыслы чует, как собака мозговую кость. Знавал одного такого много лет назад, у млечей встречались, старик рассказывал, мол, пусть улыбается, пусть на руках носит, пусть чарки с брагой подносит, блюда с яствами, а вот дует от него студёный полуночный ветер, которого никто другой не чувствует, а значит держи ухо востро. Другой истинное лицо видит, как глаза ни отводи, тот с травами разве что не болтает по-свойски, много чего умеют эти соседи, но никто не знает, как и почему внутри начинает бить этот родничок — сила. Ну… почти никто, а кто знает — тот здоровенный, седой, стоит перед полкой со свитками, да голову ломает.

Сила — она такая, хоть и с тобой всегда вроде рук и ног, но в какой-то раз нужно напрячься. Вот идешь ты мимо валуна, легонько пнешь — лежит, как и лежал. Чтобы убрать с дороги, засучи рукава, поплюй на ладошки, затяни пуп тремя узлами, да впрягись, ровно тяжеловоз. Ну, давай, старинушка, напряжёмся, подстегнём ворожскую силу. Стюжень снял с пояса небольшую суму, вынул нож, полоснул себя по руке и присыпал щепотью порошка из сумы. Зажмурился. Сейчас начнётся. Ровно в огонь палец сунул, аж слёзы из глаз брызнули и заныло так, что голоса замерещились, и, видно, злые слёзы ожгли глаза — будто светочи задуло, и солнце на ночь закатилось. Как ослеп. Хорошо перед столом стоял — опёрся. Но, вот чудеса, во тьме будто человек появился, лица и прочих черт не разглядеть, однако сияет во мраке, точно бусяной отблеск на солнце, прошёл к полкам от двери, взял в руки свиток, тот самый, что лёг неправильно, развернул, окинул взглядом и уселся за стол. Вот она неправильность, а уж то, что такое правильность определили меж собой давным давно — ход сюда только старикам и только тем, на кого сами с Урачем указали. Закавыка же в том, что встречный-поперечный сюда не прошмыгнёт, всякий день, всякую ночь у дверей стража стоит. Но ведь как-то прошёл? Как-то прошёл… Только одного не знал любитель почитать древние свитки, помимо стражи у ворот, есть ещё один сторож, внутри — сам Вселенную натаскал на чужого, она и кричит теперь благим матом: «Был незваный гость!»

— Никто чужой вокруг не тёрся?

Снаружи стражу несут молодые дружинные, глаза округлили, никак в толк не возьмут, чего это старик выбежал, сломя голову, всполошился. Оно и понятно, скучно им летописную сторожить, это ведь не мечом махать и всяким иным образом удальством разбрасываться направо и налево.

— Нет, не видели никого, дядька Стюжень. А что?

— А ничего. Был кто-то внутри.

Переглянулись, почесали затылки.

— Мы не отлучались.

— Не говорю, что в ваш черед, но кто-то сюда заглянул.

— Пропало что?

Переглянулись, невольно поправили пояса и остальную справу.

Верховный сомкнул брови на переносице, слегка наклонил голову так, чтобы взгляд царапал седые щётки над глазами, медленно и значимо отвесил парням в уши:

— Ничего нет сейчас важнее свитков за этой дверью. Ни-че-го!

Парни ещё раз переглянулись, понятливо кивнули.

— Кто-то чужой был в летописной, — Стюжень тяжело привалился к дверному косяку в доме Урача.

Старый товарищ помедлил, оторвался от ступки, тревожно повернулся.

— Что-то пропало?

— В том всё и дело, что не пропало.

— Но кто-то был?

— Был.

— И чего хотел?

— А давай, старый, покумекаем. — Стюжень отлепился от косяка, заложил руки за спину, мерно заходил по горнице, — может зря щёки дуем, свистим вора. Достоверно знаем — кто-то был, но ничто не пропало. Так?

Урач кивнул.

— Тогда, старый, скажем о себе то, что мы есть на самом деле — замшелые дураки, у которых под носом некто творит то, что хочет. Так?

Урач усмехнулся, кивнул. Так.

— Будем считать, что он сделал то, за чем ходил. И это не кража, не порча. Тогда что?

Урач закусил ус, огладил бороду.

— Почитать приходил?

— Если не красть и не портить — только читать. Но зачем? Живёт не тужит какой-то любитель летописных свитков, о котором мы знать не знаем? Да притом такой, что жить не может без строчки на ночь? Вместо колыбельной сам себе начитывает на сон грядущий?

— Одно я знаю точно, — Урач вздохнул, пару раз тренькнул пестиком в ступке, — если залез чужак, но ничто в глаза не бросилось, значит бросится со временем.

Стюжень остановился, остро зыркнул на собрата, довольно хмыкнул.

— Он сделал то, что ударит нам по башке через какое-то время. Что? Подстережёт и приголубит по темечку?

— О да, когда в макушку прилетает свиток на дубовой болванке, это как раз тот случай, когда собственное прошлое стучит по башке. Без всяких иносказательностей.

Верховный какое-то время таращился на Урача с любопытством.

— Ты ведь лет на десять моложе меня?

— Вроде того.

— Вы только поглядите, малец ещё, а соображает! Далеко пойдёшь! Только сопли подбери, поскользнёшься!

— Поскользнусь — дальше уеду. А далеко не нужно. Просто чуть дальше тебя.

Старики загоготали. Урач смеялся, ворожца трясло, а рука его мерно ходила в ступке, только пестик позвякивал, Стюженя пополам перегнуло, ровно в животе заненастило, так и ржали оба, пока смешинка не растаяла.

— Уф-ф, — Урач вытер глаза рукавом, осел на лавку, отфыркался, чисто конь.

— Теперь и впрямь живот заболит, — Стюжень отдышался, несколько раз вдохнул-выдохнул. — Когда молодой был, мне о пузо дрын ломали с голень толщиной. И не гнилушку какую-нибудь!

— Ты давай возвращай себя былого, начинай пузо нагружать, авось понадобится. Вон что творится кругом.

Верховный лениво отмахнулся. Поднял кулак, покрутил так-сяк.

— Во какие на животе под шкуркой валуны катались, восемь штук, один к одному!

— Как же тебя в ворожцы занесло? Тебе ворожить — всё равно что кузнечным молотом орешки колоть.

Стюжень махнул рукой, помолчал.

— С князем, Отвадовым батюшкой это было. В походе на полдне. Зарубились мы дружина на дружину, но их вышло больше нашего, и крепенько нам тогда досталось. Рассеяли, можно сказать, по степи разогнали да по перелескам. Мы потом долго хорохорились, дескать, сами отступили, замануху готовили, но… В общем, втроём спаслись, князь, я и Льняной. Льняной ранен был, дышал через раз, вот-вот дух отпустит.

— Ну ты и…

— Ну я и попробовал. Слышал от Зубата — ты должен помнить, он верховным был при князе Лютяе — дескать, можно жизнью поделиться с раненным. Мне тогда разум помутило, в голове зашумело, в глазах зацвело, не хотел я, чтобы Льняной сгинул. Он мне в той рубке жизнь спас, да самому досталось. А когда просветлело, гляжу: Льняной на меня таращится, воздух глотает, чисто рыба на берегу, ни дать ни взять — только что перестал орать. Князь как яблоко ножом резал, так дольку до рта и не донёс, замер на полпути. Рот раскрыт, глаза круглые, как плошки, вот-вот выскочат, укатятся. У меня ладони горячие, жжёт, ровно к углям приложился, у Льняного пар от раны идёт, кровь почернела, совсем как трехдневная, коркой запеклась.

— Вон оно когда из тебя полезло, — понимающе закивал Урач.

— Тут ведь как во всяком сосуде, — Стюжень кивнул на ступку в руках собрата. — Приходит и заполняет, уходит и опустошает, и если с «уходит» более-менее разобрались, как приходит — мрак её маму знает. Хотя… есть мысли на этот счёт.

— Ну-ка, ну-ка, — Урач деловито отложил пестик и ступку, уселся поудобнее, сложил руки на груди, приготовился слушать.

— Чтобы всё понять, нужно тысячу ворожцов послушать, если понадобится до смерти запытать — как пришло, как появилось, что при этом сам заметил. Да ладно, страшные глаза не делай, про «запытать» шучу… хотя как шучу, у тебя рожа хитрая, как пить дать что-то знаешь. Тебя и пытать на дыбе первого.

Урач скривился, усмехнулся, тряхнул кудлатой головой с ремешком поперек лба, чтобы волосы на глаза не лезли.

— Век наш на излёте, не сегодня — завтра душу отдадим.

— И что?

— Записал всё, что надумал. Вон свиток на полке в углу, видишь?

— Вижу.

— Он и есть.

— Это помимо того, что старики раньше нас записали?

— Да.

Стюжень искоса взглянул на старого друга, хмыкнул, вытянул пятерню, загнул мизинец.

— То есть про молнию, вихрь и огонь ты не писал?

Урач с улыбкой кивнул.

— Ну, разумеется, нет. Как сила входит с ударом молнии, через огонь и дыхание урагана уже описано. Про воду тоже не писал, хотя как по мне, самый жуткий путь обретения силы. Жутковато захлёбываться водой, хоть и живой.

Стюжень ехидно загнул безымянный палец.

— Это не про обманутую смерть тоже?

Урач какое-то время молча думал, закатив глаза, затем кивнул.

— Понял, что хочешь сказать. Нет, про это тоже не писал, благо незачем. Уже описано.

Верховный загнул средний палец.

— Про дар последнего дыхания?

Урач отмахнулся.

— Редкий случай. Не на каждом углу ворожцы помирают. Я вот когда соберусь душу отдавать, всех пинками на перестрел отгоню. Пока буду выгонять, концы и отдам. Да и дел незаконченных никому вместе с даром в наследие не вручу.

— Ну тогда давай, хвастайся, глазастый наш.

— Не всякий раз, но бывает что сила приходит со спасением чужой жизни ценой собственной. Знавал я такой случай.

— А подробнее?

— Сам видел — один другого от стрелы заслонил. Достало, правда, обоих, но второго, считай только оцарапало: ну влез наконечник стрелы под шкуру на самый ноготок, и всё. Это первого пронесло насквозь.

— Какой ноготок? Мой? — Стюжень усмехнулся.

— Если бы твой — убило бы обоих, а так — одного. Парень, тот второй, с ноготком, как оправился стал угрозу видеть загодя. Стрелами попасть не могли, видел на подлёте. Потом мечный удар стал видеть загодя…

— А потом?

— А потом от лихоманки помер, — Урач виновато развел руками.

Верховный несколько мгновений гладил бороду.

— Не отлетела, видать, жизнь, в другого вошла.

— Сам-то что увидел?

Стюжень пожал плечами.

— Да всякое видел. Разное. Иному достаточно в нужные повивальные руки родиться.

— Ты про Безрода?

— Про таких, как он, — Стюжень со значением поднял палец. — С нашим всё сложнее. Но как бы то ни было, вот появляется на белом свете такой умелец, приходит в Сторожище и проникает в летописную. А в том, что этот — один из нас, я не сомневаюсь.

Урач какое-то время молчал, затем вздохнул, взялся за отложенный пестик, пристроил бронзовую колотушку в ступку. Толкушка из трав не ждёт.

— Странно всё и непонятно.

— Ага. Много всего странного начало происходить в последнее время, — верховный собрал бороду в кулак, покачал головой, — причём настолько странного, что и объединить эти странности, кажется, невозможно. Это как если на рукоять меча, сразу за крестовиной приладить… грабли. Знаю, нелепица, но печёнкой чую, нужно на мечную рукоять прилаживать грабли.

Стюжень встал, кряхтя выпрямился, выгнул спину, упираясь в поясницу.

— Пойду себя былого возвращать, восемь булыжников на пузе были, раскатились который куда. Надо найти.

Уже в самых дверях его догнал голос Урача.

— Про тот поход Лютяя слышал от тебя много раз, да вот про ворожбу — впервые.

Стюжень остановился, оглянулся.

— Глупостями мы с тобой заняты. Вот запишем свои наблюдения, оставим после себя в наследие, так попомни — обязательно найдётся какой-нибудь полоумный, что захочет лепить ворожцов, как на гончарном кругу — одного за другим. И всё под себя, под себя. Сам знаешь, дураков кругом много, и становится их с каждым днём только больше. Половину из тех случаев, что записаны, можно повторить, как чашу под руками гончара. Не всякий раз, но на десятый раз может и пол у чится, у пустоголовых лбы крепкие и упрямства хоть отбавляй. Вот только не будет в тех ворожцах истинного духа. Дурь может и заиграет, а головы не будет. Пусть уж всё идёт как идёт, своим чередом. А писульки наши лучше сжечь…

Глава 7

— Ну чего воды в рот набрала? — Верна усмехнулась, — давай спрашивай. Чую, как язык свербит, о зубы трется.

— Там на берегу… Почему ни одна из вас мужа не поцеловала? И никто из мужчин жену даже не обнял. Почему? Ведь всякое в море случается. Могли… и не вернуться.

Покосилась на спасёнку. Нет, вы посмотрите на неё! Глазастая утопленница. Заметила! Что ещё заметила?

— Надо было платье скинуть, там на берегу? На мужа залезть?

— Ну, зачем так. Просто обнять… поцеловать… Это же так… правильно.

— Видела ведь баб во дни, когда те маются бабскими хворями? Себя со стороны видела?

Ассуна в свою очередь удивленно вскинула чёрные брови.

— Себя не видела, но представляю хорошо. То злая бываю, то веселая… Но при чем тут это?

— Простых слов не понимаешь, — продолжила Верна с ухмылкой, — знаешь, что не нужно делать, и все равно делаешь. Иной раз на стену лезешь, в другой раз посуду бьешь. Настанет конец света — не заметишь.

— Ну… — вздохнула Ассуна, — как-то так.

— А теперь представь себе существо, полностью тебе противоположное. Оно не мается болями, всегда хорошо слышит, что говорят, не лезет понапрасну на стену и всегда… всегда замечает, когда наступает конец света. Ты хочешь, чтобы их в пот и в краску бросало, как роженицу? Чтобы сослепу ломились в закрытые двери? Чтобы ржали беспричинно? Чтобы в засаде не усидели, оттого, что кровь ударила в голову?

Ассуна не смогла скрыть улыбку. Да, жена воеводы умеет расписать смешное.

— Потому и не видела слюней на берегу. И если у самой голова имеется, не станешь мужа уподоблять себе.

— Но…

— О-о-о, это будет. Конечно, будет, — Верна, усмехаясь, махнула рукой. — Поцелуйчики и что покрепче будут потом, без глаз. Остров ходуном уйдет. Так что, эти дни тебе лучше спать на полу.

Ассуна отвернулась. Улыбку спрятала. Они тут, на острове умеют развеселить.

— Хотя, должна тебе сказать, — Верна скривилась, ровно зубы холодным прихватило, — Не всегда они слышат, что им говорят. Иной раз в упор смотрит, а чувство такое, ровно мимо тебя глядит.

— Без… Без… Ты про него? Ну… про воеводу?

— Этот вообще парняга непостижимый. Про него разговор отдельный. Я про остальных. Хитрые жуки. Прикинутся дубами, глазками хлоп-хлоп, мол, не понимаю, о чем ты, милая, говоришь. А сами делают, как знают.

— Твой такой же?

— А? Не. Этот даже дураком не прикидывается. Просто смотрит мимо тебя, даже сквозь, и сама себе говоришь: «Ну Вернушка, мамкина дочка, папкина любимица, этот взгляд значит только одно — ты говори, говори, а я сделаю по-своему».

— И ты терпишь?

— Терплю? А я и не страдаю. Весело мне делается. Пришли. Баня.

У крыльца сидела бабка Ясна. Ждала. Сама в исподнице, на плечах тканый платок.

— Ма, вот получай. В лепеху раскатай, лишь бы не чихнула ни разу, не засопливела.

Ассуна широко распахнула большие медовые глаза. На берегу ручья, на опушке леса стоит небольшая постройка из толстенных бревен, крыша поката, на крыльце сидит бабка… ну как бабка… лицо в морщинах, костистое, правильное, а сама сухая, подтянутая, в руках пучок веток с сухими листьями, и поигрывает старуха пучком так, будто… сечь будет. И смотрит так же. А взгляд тяжелый, в нем весу на два топора, вроде просто смерила с ног до головы, а будто на куски разнесла, чисто коровью тушу: на-те вам голени, на-те вам лопаточки, на-те вам бошку с медовыми глазами, длинным языком, чёрной косой.

— Иди, иди, оторва, — Ясна с кряхтением поднялась на ноги, — у самой дел полно, муж из похода вернулся. Колени, гляди, не сотри.

— Не сотру, — Верна чмокнула старуху в щеку, умчалась ровно стрекоза, мало не вприпрыжку.

Ассуна было ступила на первую ступеньку, но повернулась и проводила воеводскую жену глазами. Взглядом толкала в спину, пока та не скрылась за деревьями. Что-то странным показалось, но сама не поняла, что.

— Ты заходи, не трясись. Зайдешь полуживая, выйдешь здоровая.

— Э-э-э… — спасёнка подбородком опасливо показала на веник.

— Да, — кивнула Ясна, — бить буду веником, пока не придешь в себя.

— Не надо, — Ассуна спиной пятилась в баню, — я приду в себя, обещаю.

— Точно? Не врешь? — старуха наклонила голову, прищурила глаз.

— Честное слово! Не надо бить. Так я здоровая, просто в море ослабла.

— Ладно, заходи, посмотрим на твое поведение.

Ассуна по-своему сотворила обережное знамение и нырнула внутрь. Ясна, только головой покачала.

— Боги, боженьки, нешто морской водой соображение ей выполоскали? Ничего ведь не соображает, бедняга. Шутку в чистом поле не видит.

— Безродушка, к нам купчата пристали, аж тремя ладьями пришли. А товару та-а-ам…

— От меня чего хочешь? — Сивый знаком отпустил Рядяшу и тот, мало не выронив меч, без дураков рухнул на траву. Ох тяжко с этим биться. Вроде все ухватки знакомы, как будто все хитрости наперечёт, но… хоть убейте, хоть придурком обзовите, хоть наградите славой конченного выпивохи, для которого во Вселенной цветов больше чем в радуге — сама она вовсе не цельна и нерушима, как то глаза говорят, а Сивый видит в ней сквозные дыры, через которые и порскает вокруг. Вот только что был впереди, под мечом, не будь дураком опусти клинок и празднуй победу, но через долю мгновения — за спиной, и ведь не видел того глаз! Как? Где эти тайные ходы? Ох мир, ох Вселенная, изрыты вы подобно мышиному холму вдоль и поперёк, и только одно греет душу, только одно радует — лишь Безрод их видит, лишь он вхож в эти норы. Не абы кто. И с каждым годом, проведённым на Скалистом, крепнет уверенность — невидимых ходов для Сивого становится всё больше, и делаются они всё короче.

— Пир хотят закатить для дружины, просят в гости пожаловать. Пойдём, а?

Тычок смешно тянул тоненькую шейку, бровки просительно выстроил домиком, в глаза заглядывал, согласие выискивал, или хотя бы благое расположение духа. Если найдётся таковое, ему бы только ухватиться, ровно за ниточку. Рядяша лежал на траве, тяжело дышал, и лишь затруднённое дыхание мешало ему разоржаться, чисто коню. Во всякоразных затеях Тычок — это всё равно что Безрод в бою: увидит слабину, заморочит, закружит, запутает, додавит, дожмёт и своего добьётся.

— Что, вражина, исскучался на острове? — Рядяша с натугой сплюнул, слюну еле собрал — глотку ровно суховеем высушило. — Душа веселья требует?

— Ты своё на сегодня отмахал, остолоп? Вот и не мешайся в разговоры взрослых! Ишь, взял обыкновение встревать!

— Тычок, всеми богами заклинаю, иди отсюда! Сил нет, всё болит, если ржать начну, боюсь пузо лопнет.

— Сюда для этого притащился? — Безрод отёр лоб, усмехнулся.

Остров разбили на две части — обычную, купеческую и заповедную дружинную. Землёй мерить — так един остров, торчит кусок суши из моря, и торчит себе, а та межа хоть и невидима глазу, хоть не бьёт Скалистый надвое черта, распаханная плугом, но граница осязаема настолько же, насколько бывает виден широченный овраг. Из двух воображаемых половин слеплен теперь Скалистый, и пристаней на острове тоже две, только не воображаемых, а вполне себе настоящих. Купеческая — на полуночи, сюда пристают тяжеловесные грузовые ладьи, идущие в Сторожище, Улльга же стоит на полуденном берегу, и крепость Безрод выстроил далеко от купеческой пристани. И к слову сказать такой причудливой крепости — заставные готовы были поклясться — не сыщется на месяц пути окрест. Дружина на Скалистом сидит небольшая, случись крупный набег, такой как в последнюю войну с оттнирами, в открытом бою долго не продержаться, но не ради открытой сшибки дружинные потеют каждый день, держат себя в волчьем естестве, когда сам сух и поджар, а зубы клацают так, что искры летят. Заметить врага, отправить в Сторожище весть, посадить на граппр жён с детьми, да отправить на Большую Землю — вот задача, но ведь всякое бывает, случается и по ровному идешь, спотыкаешься. Спотыкаешься и падаешь, но уж если придётся споткнуться тут, на Скалистом, шум до небес поднимется такой, что моречники целый день опуститься не посмеют, а сам при падении раздавишь стольких, что на камнях от той крови да чужой требухи цветы вырастут. Выход к берегу с полуденной стороны, там, где в скальной губе стоит Улльга, засадили настолько плотно, что пущенная стрела не летит дальше пяти шагов. Деревья, кусты, заговорённый ворожцами терновник — меж древесными стволами, сволота, разрастается так, просвета не углядишь, и не нужен ему солнечный свет — полуночные вьюны, что не боятся стужи, а наоборот, им только дай морозца да снега, за несколько лет съели все свободное пространство необходимое человеку, чтобы встать во весь рост и не сгибаясь пройти три шага. Не встанешь, не выпрямишься, не пройдёшь. Захочешь выбраться к берегу, тащи из петли секиру и руби. Руби полдня, руби день. И только островные будут знать проходы на берег, а ты маши секирой охотничек до чужих земель. «Тревога! Раз… два… пошли…» — не дай, конечно, Ратник, но если в один из дней Сивый откроет счёт, дружинные друг за другом, молча, как тени исчезнуть среди деревьев, сразу за жёнами и детьми. От домов до пристани — б е гу семьсот мгновений неспешным счётом, по пути минуешь две поляны, между ними дикую лесополосу шагов на сто. Поляны не простые, хитрые, да и поляны лишь потому, что лес — это тот непроходимый бурелом у берега, а всё остальное — лужайки, полянки, прогалинки и прочая разнотравная благодать. Подстрелить на бегу не смогут: ворожцы напряглись, почесали затылки да высадили редкие сосны-быстроспелки, и не просто высадили — положили ровными рядками по косой к черте берега. Как влетишь в деревья, бери н а косо, седлай одну из тридцати дорожек меж сосновыми стволами и бей траву пятками, насколько дыхание позволит, не жалей, новая вырастет. Незваные гости сами употеют, глаза сломают, но не летят ещё стрелы по кривой, а найдётся какой умник семи пядей во лбу, «усядется» на одну из дорожек, припустит, следом, знай себе, петляй как заяц — четыре беговых шага, скок вбок, поменял дорожку. На бегу не стреляют, а остан о вится, чтобы прицелиться — отстанет. Каждый заставный к береговому бурелому должен оставить после себя на земле шестерых захватчиков, и это по самому скромному счёту. И не просто постелить наземь шестерых, а к тому же остаться в добром здравии и слегка разозлённым — как раз настолько, чтобы оскалиться, показать врагу клыки и плюнуть наземь у очередного трупа.

— Безродушка, а что, этот бычок у тебя до бурелома хоть раз добегал? — Тычок пальцем презрительно показал на Рядяшу и скорчил такую кислую рожицу, что здоровяк зашёлся беззвучными корчами хохота. Ржач в голос пойдёт чуть позже, когда дыхалка вернётся.

— Сколько раз говорил, сюда ни шагу, — Сивый покачал головой, вернул меч в ножны, показал Рядяше «пока всё». — Сгинуть хочешь на старости лет?

— Так я это… — старик сбил холстяную шапку на глаза, спрятал взгляд, закашлялся, — в посадку-то не полез. Что я дурень здоровенный что ли?

Утирая пот, из-за сосен один за другим вышли остальные заставные, по двое с дорожки.

— Ледок, просто красавец, — Щёлк одобрительно закивал, хлопнул вострослуха по спине, — выше головы прыгнул.

— В следующий раз догоню, — мрачно пообещал тот, — ушёл-то всего шагов на двадцать.

— Уф-ф-ф, — старший Неслух тяжело рухнул около Рядяши, толкнул того в плечо, — Слышь, чуть дух не отпустил! Про ловушку едва не забыл. В последний миг вспомнил! Как ещё жив остался!

— Дурак ты, братец, — подошёл старший, постучал себя по лбу, — на знаки совсем не смотришь?

— Я и говорю, — Тычок тут как тут, повис у старшего Неслуха на руке, — Отдохнуть всем надо, а лучше бражки голову не прочищает ничто! Уважим купечество, а, Безродушка? А братцы? Грянем в тридцать голосов: «Девка да бражка — сложится сказка»⁉

Сивый усмехнулся, скривился.

— Ты ведь не отстанешь?

— Оскорбить норовишь⁈ — старик взвизгнул, — я о вас, дураках забочусь! Думаю, не дай бог, замотаются парни, потеряют бдительность, знака не увидят! Пропадут ведь ни за что! Совсем о людях не думаешь!

Сивый обречённо отвернулся, оглядел своё воинство. Парни еле сдерживали гогот, те, что устали поболее других, на траву попадали сразу — от смеха колени растрясло и будто хребет из тела вынули. Не стоится.

— Может и впрямь, пусть бражки попьют? — задумчиво предложил Щёлк. — Если в меру, думаю, вреда не будет.

— Не получаются у меня посиделки с торгашами, — скривился Безрод, — ровно кошка мы с собакой.

Но Тычок так жалистно играл бровками, такими неземными скорбями были полны его хитрющие глазки, что Сивый усмехнувшись, махнул рукой. Быть пирушке. Егоз тут же подобрался и рванул обратно, через несколько скачков повернулся, на ходу крикнул:

— Безродушка, я тут это… всё подготовлю, за всем прослежу! Купчик, он ведь такой! Не схитрит — не проживёт!

Пробежал ещё несколько шагов, повернулся, показал кулак.

— Вот они где у меня буду! Самое лучшее на стол метнут!

А Безрод, качая головой, показывал парням: «На него не смотри, береги дыхалку — вдох… выдох…»

Пировать затеяли на улице, благо вечер обещался быть тёплым и сухим, всего-то и нужно бросить несколько досок на к о злы. Первоначально купцы хотели столы выстроить по боярскому обыкновению, главный стол поперёк, остальной или остальные торцом к главному, впритык, но Тычок, невольно косясь в сторону заповедной части острова, решительно замахал руками.

— Отец родной, ты чего удумал? К чему нам такие сложности? Ставь четырехугольником и все дела! Всяк равен всякому, каждый на глазах.

«Отец родной» младше Тычка десятка на три лет, выше на голову и могучее втрое, было нахмурился, но старик, подхватив купца под локоток, заговорщицки отвёл в сторонку.

— Мы тут люди простые, равные один другому, и нет на этом острове человека выше воеводы заставы, а такой он, понимаешь, рубаха-парень, что нипочём не сядет от своих наособицу. А если сам не сядет, то и вам не след. Ага?

Гордяй испытующе смотрел на Тычка, хмурился, вспоминал, что говорили на Большой Земле об этом чудн о м старике. Ну говорили, что дружинный счетовод, при заставе пошлинным столом ведает, кто с товаром пришёл, отдай сборы заставный и путевой, раскрой чрева ладейные, покажи княжескому человеку, что привезено. Ещё говорили, чтобы надурить не пытался, сам в дураках останешься. Пробовали как-то — Спесяй кстати — так не вышло ничего, ещё и должен остался. А нечего было выдумывать… Хотя, положа руку на сердце, придумал Спесяй здорово. Он давно хотел такое отчебучить, да только недавно стало возможно: когда новую ладью закладывал, особливо повелел доски, что ниже уровня воды лежат, с внешней стороны оставить с сучками. Много не велел, трех сучков на длину доски, говорил, хватит. Вот подходишь к пошлинному столу, а твои люди загодя в воду бултых, к сучьям под водой привязывают шесты, а к шестам в просмолённых и навощённых мешках — что подороже. Если отсюда пришёл в какое-нибудь Торжище Великое — ну соболей, там, песцов, куниц, короче, то что поценнее и не сильно огромное, если оттуда сюда — едальные приправы острее да пожгучее, драгоценные камни, дорогое оружие. Что везёшь? А ничего, мелочь всякую, будь любезен, получи, добрый человек, положенные сборы. А ночью твои шасть, и драгоценности из воды тихонько, без шума и плеска достают на сушу. А уже всё — пошлины уплачены, остаёшься в чистом достатке! Вроде невиданная уловка, но этот махонький, худой дедок разгадал, даром ли глазюки хитрющие? Когда в Сторожище людишки Спесяевы полезли ночью в воду, их на суше уже ждали, приняли самих и драгоценный товар под белы рученьки. Ещё и лицедейство затеяли, дескать, ой, ты гляди, потерял товар кто-то, благодарим, что замочиться не побоялись, достали. И попробуй скажи, что твоё — в пошлинном списке у тебя ничего такого не записано, значит, закрой рот и даже не сопи. Только и обмолвился кто-то из стражи, мол, ну Тычок, ну пенёк островной, это ж надо до чего нюх у дедка остёр! Спесяй потом спьяну разорялся, дескать, для чего нужно два пошлинных стола, ведь от Скалистого до Сторожища ходу всего-то ничего, один чих и попутный ветер. Насилу тогда угомонили, объяснили умному дураку, что на острове он платит лишь заставный сбор и путевой, всё остальное — в городе, а в том свитке, который он, Спесяй, самолично передаёт запечатанным начальнику пошлинного стола в Сторожище, Тычок и растолковывает, что и как может быть не в порядке у честнейшего купчины Спесяя, свет Поляевича. Как старик это делает? Ничего, напоим, выведаем. Сам хлипонький, много не выпьет, а как выпьет, запоёт, чище соловья.

— Говоришь, любит ваш воевода по-простому?

— Ага. Сам не прост, но любит по-простому.

Гордяй согласно кивнул. Хорошо, поставим столы четырёхугольником.

— Что на стол метнёте, гости дорогие?

Купец улыбнулся, пальцы на ладони растопырил, начал загибать.

— Ути жареные, гуси пареные, стерлядка дымовая, белуга кашевая…

Тычок поднял брови, рожицу скорчил, налево скривился, направо усмехнулся. Гордяй осёкся.

— Что не так, старинушка?

— Вроде умный ты, Гордяй, белый свет повидал, а судишь как дитё малое. Ну чего тут на заставе наши не пробовали? Нешто в стерлядях нехватка? Думаешь, вы тут первые такие с пирком да мирком? Да и ладно стерлядка, рыбень стоящая, но если хочешь удивить парней — самое время.

Гордяй загнал брови на лоб едва ли не выше Тычка, борода колом встала — так подбородок выпятил, рот вообще раззявил.

— И чем же нам парней удивить?

— Ну не знаю, — старик уволок глазки в небо, пожал плечами, шумно выдохнул, — обсыпь чем-нибудь, дай другой вкус, налей заморской бражки…

— Ну чего? — через какое-то время Спесяй, Скоробогат и Глина обступили Гордяя, едва за грудки от нетерпения не взяли.

— Одного я не понял, — мрачный Гордяй кивнул себе за спину, — кто из нас купец? Доставай, братва, пряники заморские, от каждого поровну.

Гордяй с чаркой в руке поднялся со скамьи. Четырёхугольный стол стоит в самой серёдке поляны, сразу за гостевыми хоромами. Дружинные Сивого здоровьем не обижены, пьют и едят за милую душу. Вон смотрят, ровно иглы в тебя загоняют, ждут купеческого слова.

— Много интересных историй хозяева рассказали, уж не взыщите, теперь наш черёд. Ходили мы как-то с торговым походом в заморские края, людей посмотреть, себя показать. И уж насмотрелись на тамошние нравы так, что иной раз поперёк горла вставало.

— Бражкой запивай, — невинно бросил Неслух и убедительно кивнул, дескать, он-то знает. Проверял — помогает.

Все четыре стола дружно всхохотнули, Гордяй придушил собственный смешок — очень уж заразительно смеются заставные — продолжил:

— В тех краях жил-был тагун, князь по-нашему, человек видный, крутонравый и на расправу с недругами скорый. Княжество как княжество, как у всех, мы хорошие — соседи плохие. И вышла у него драчка со своими боярами, уж не знаю, что они там не поделили, но отирался около князя лютый человечище, заспинный князя, что-то в ухо тому нашёптывал. Князю говорят, мол, отдали от себя заспинного, мутит он, лбами сталкивает, вражду сеет. А князь, как будто опоен да заговорён, одно талдычит — не наговаривайте на хорошего человека, за собой смотрите. И в один из дней князь начинает чужое отбирать.

— Так и начал? — Тычок ужаснулся, неодобрительно покачал головой.

— Так и начал, — кивнул Гордяй. — Виданное ли дело, заграбастать под себя то, что спокон веку было чужим? Решил, значит, и заграбастал. А заспинный княжий ходит да улыбается, мол, всё по-моему вышло.

— Лютый говоришь, был? — Тычка чужая история взяла за живое, заерзал на лавке, нырнул в чарку, только глаза поверх края сверкают. Пьёт, не отрываясь, как воду. Ответа ждёт.

— Лютейший, — подхватил Скоробогат. — Ему человека удушегубить — как чарку с брагой выпить. И ладно бы красавец какой был. Так урод уродом — низенький, ноги кривенькие, голова — во, нос — во, губы шлёпают, как шматы мяса. Правда, силён был сволота, и скор, чисто молния. Несколько раз пытались его с бела света спровадить, так живёхонек остался. Наоборот, тех порешил.

— Ты гляди, что в мире делается! — Тычок осенился обережным знамением, вновь уцепился за чарку.

— И такая жажда на чужое тамошнего князя обуяла, что не стало никому жизни. А заспинный князя ходит, да посмеивается. И ведь взялся ниоткуда, не было, не было, и нате вам, кушайте не обляпайтесь. Лучшим другом стал.

Сивый слушал молча, потягивал заморскую бражку, иногда сочувственно качал головой. Пару раз поймал на себе взгляд рассказчика, но сам в ответ не отглядывался. Так, мазнул глазами по купчине, мол вижу, слушаю, и вперился в сизое небо.

— Уверен, грехов за ним нашли… Вовек лютому не отмыться, — усмехнулся.

— Догадлив ты, воевода, — Гордяй поднял чарку повыше, кивнул Безроду. — Всякий в княжестве знал, что нечист на руку заспинный, но едва пустили тамошних ворожцов по следу, те такое обнаружили…

Купец зацокал, закачал головой.

— Не томи, — весело бросил Рядяша, — младенцев сырыми ел?

— Хуже!

— Куда уж хуже? — возмутился Тычок, зашарил глазами по столам в поисках поддержки. — Куда уж хуже? Разве что в одиночку бражку хлестал, с товарищами не делился!

— Со злыми силами знался! — Гордяй остервенело плюнул, отвернувшись от стола, спрятался за обережное знамение. — Через это невероятную мощу взял, подлец. В огне, зараза, не горел, в воде не тонул, мечи от него отскакивали, стрелы облетали.

— С таким — в любую сечу, — хохотнули заставные, дружно подняли чарки.

— А дальше? — низко громыхнул младший Неслух.

— Ну, светлые головы загривки почесали, один к двум прикинули и порешили в душу заспинному влезть. Спрашивают, мол, друг старинный, а чего ты такой красивый и умненький хочешь? Золота-серебра? Власти? Лютейший загадочно глазками сверкает и улыбается, мол, тепло-тепло. Думайте-гадайте. Только одно и сказал, дескать, обида у него на них, родовитых да богатых. Ничего-то он в жизни не видел, кроме тычков да пинков, сражений и крови.

— Кому ж понравится по-собачьи жить? — пояснил Глина, разведя руками, — Тут хочешь, не хочешь на белый свет обозлишься, собственную тень укусишь.

— Сражения и кровь? — переспросил Сивый, усмехнулся. — Это называется «долг и служение».

— Интересно в жизни получается, кто-то долг на счёт меняет. Вроде долг и счёт, как дырка и отверстие, почти одно и то же, но когда предъявят, сразу поймёшь разницу. Туши светочь, садись не падай. — Гордяй всё искал воеводин взгляд, да не находил. Вроде на тебя смотрит Сивый, а ощущение такое, что мимо бьёт. Где-то по груди взгляд скребёт. А может и по лбу.

— И как порешили? — спросил Щёлк с прищуром.

— Да как, — рассказчик пожал плечами, — знамо как. Отсыпали золота столько, сколько сам на весах потянул, подарили ещё всякого добра вроде ладей и скота. Земли подарили — целый остров в море-окияне. Заспинного и след простыл.

— И князь выздоровел, в разум вошёл, — Скоробогат закивал. — Со своими замирился.

Гордяй махнул чашей в сторону Сивого — тот молча кивнул — и припал к расписному краю.

— Молодцы какие тамошние светлые головы — Безрод ухмыльнулся. — Тычок хочет дорогим гостям должное воздать, тоже сказку расскажет. Едва язык сдерживает, правда, Тычок?

— Я? — старик утёр губы рукавом, поставил чарку на стол, недоумённо вытянул тонкую шейку и выкрутил голову налево, к Безроду.

Сивый жалистно закачал головой.

— И завтра на Большой Земле люди узнают, что Тычку оказалось нечего сказать. Скажут, выдохся старинушка.

— Я выдохся? Да я столько сказок знаю — если сидеть за этим столом безвылазно, да слушать — состаритесь!

— А ты, конечно, помолодеешь! — гоготнул Ледок.

— Ясное дело! — старый подбоченился, хитро погрозил пальцем. — От меня улетит, да к вам и пристанет. А какую сказку я хочу рассказать?

— Ту, про мальчишку пекарёнка.

— А-а-а, ну да! — егоз важно закивал, — это я Безродушку загодя упредил, мол, захочу рассказать сказку про мальчишку пекаря, ты мне в нужный момент знак дай, а то ведь я всегда невпопад. В общем, в одной далёкой стране, в одном красивом городе, на улице пекарей в один прекрасный день появился новый повелитель муки и скалки. Кто такой, из каких краев попутным ветром его принесло, никто не знал, зато весь город через какое-то время узнал, что новый пекарь — умелец первостатейный. Там, где у местных выпечка держится по два дня, у нашего — вдвое дольше. И вкус у пирогов просто необыкновенный, один в нём находил кислинку болотных ягод, второму чудились яблоки, третьему мерещилась вишня пополам с ароматной грушкой. И уж вовсе удивил пекарь всю улицу, когда взял к себе в помощники уличного мальчишку. Тот на земле спал, пылью укрывался, гоняли его все, кому не лень, мол, извозишь мне в доме всё грязью, а то и похуже чего — заразу какую принесёшь. А когда на следующий день увидели при пекарне шустрого малого с соломенным чубчиком, румяного, точно с морозца, никто не признал в нём вчерашнего оборванца. Так и спрашивали, мол, а давешний где? Не выдержал, выгнал, другого взял?

— Нельзя в дело пускать абы кого, — неодобрительно закачали головами купцы, как один. — Сам не заметишь, как сгоришь.

— Может и нельзя, а только сколько было травы у новой пекарни, всю вытоптали. Оно и неудивительно, город пироги распробовал, зачастили к новому пекарю. Ну, старые пекари, ясное дело, такому повороту не обрадовались, новичок город под себя подминает, разве такое стерпеть можно? Но как удачу обратно к себе расположить, если никому в твоих пирогах яблоки с вишней не мерещатся, а есть там только стародавняя капуста да яйца, а от простых хлебов нового умельца людям зимой лето виделось, а летом во рту будто холодило? И нет у тебя никаких тайн, и печёшь так, как тебя учили, а тайна всё-таки есть, и живёт она не у тебя. Как вызнать? Сам не скажет, не дурак. Решили через мальчишку. Сначала купить пробовали, сулили золота, серебра — не поддался. Говорит, не скажу. Решили запугать — подстерегли ночью, обернулись ряжеными, ножи достали, к горлу приставили. Молчит. Поняли, что с наскока не взять, решились на серьёзное — похитили мальчишку, в заброшенном доме за городом спрятали, думали расшевелить плетьми да калёным железом. Но дурни не рассчитали, увлеклись, глядь, а мальчишка уже на последнем издыхании, весь в крови, даже говорить не может. Испугались хлебопёки, последний раз спрашивают, мол, выдашь тайны? А тот даром что говорить не может, зато показывает очень даже здорово.

— Что показал? — Гордяй мрачно закусил ус, зыркнул исподлобья.

— А вот что! — старик вздёрнул правую руку вверх, а ладонь левой смачно впечатал на локоть правой.

По всем четырём столам волна пробежала, хохотуны от смеха вразнобой закачались, кого вперед бросало, лбом в блюда, кого назад откидывало — задирали бороды в небо, ночные облака гоготом разгоняли. Купцы меж собой переглянулись, покивали друг другу и тоже рассмеялись. Сивый усмехнулся…

Глава 8

Спесяй брёл наугад. Темно уже, солнце давно закатилось, для полной луны и даже для месяца время теперь неурочное, и лишь звезд на небе столько, будто горох по полу рассыпали. Купец досадливо выругался. Звёзды, звёзды, твою ж мать! Самих много, а толку нет. Вот бы собрать свет от каждой, совокупить с другими, замешать в маленькое солнце… это было бы дело. И только Зарь-звезду можно оставить. По ней дорогу держать сподручнее. Знай себе держи на Зарь-звезду, придёшь туда, куда нужно.

Один раз споткнулся, в темноте рва не увидел. А может и не ров то был, а просто овраг? А когда впереди выросли здоровенный ладейные сосны, купец изумлённо задрал голову вверх.

— Ага, высоченные! — прилетело от соседней сосны справа.

Спесяй, ни жив, ни мертв повернулся на голос. Щёлк, тутошний дружинный, второй после Сивого. Звёзды, сволочи, на свет скупые, хоть за это благодарствие — обметали лицо парой черточек, нос, брови, скулы. Дали узнать, уберегли от удара неожиданности.

— А я тут у вас заплутал, — купец затряс головой. — Хмелюга, сволота, в башке крутит. Дай, думаю, отхожее место найду, м о чи нет в себе таскать.

— А ты прямо тут, — заставный улыбнулся, завозился с портами. — Давай, кто дальше?

— Давай.

Ну… честно говоря, мог выиграть, мог. Но когда слева от себя слышишь тяжёлое, бычье дыхание с присвистом, крутишь головой, а там на самом деле почти бык — огроменный черный пёс глядит на тебя умным взглядом и разве что не улыбается по своему, по-собачьи, трудно выписывать струи покруче, да подальше. Зверюга даёт как следует себя рассмотреть, лениво вертит башкой туда-сюда, пару раз облизывается, и такие клычищи отблескивают в куцом звездном свете, что в животе всё в узел затягивается. Один только разок ему сомкнуть пасть на голени, хрустнет пополам, ровно голубиный хрящик.

— Не тушуйся, — Щёлк скупо отмеряет улыбку, по четвертушке за раз, — тут у меня ещё никто не выиграл. Заканчивай и пойдём. Провожу.

У гостевого дома Щёлк передал потеряшку сотоварищам-купцам с рук на руки, и Спесяй только плечами виновато закачал, да пьяно руками заполоскал.

Голубь — штука полезная, временами и местами даже вкусная, одна беда — бездумная. Нет у птахи человеческого соображения, порхает себе в небесах, перед горлицей кольца крутит, и знать бы имя того умника, который в незапамятные времена эдакую красоту к делу пристроил… Вот удивительно, несется голубь в небесах, только крылья хлопают, взгляд у сизаря вовсе непонятный — куда смотрит, что видит — но прикручено к лапке послание, от которого зависит столько, что если бы помянутый голубь обладал умом, немедленно с того ума и сошёл бы от ужаса и тяжести ответственности. Больше того — скорее всего от груза ответственности вообще в воздух не поднялся бы.

Один человек, хищно кривя рот, шустро взлетел по лестнице в голубятню, нашёл только что прилетевшую птицу, снял с лапки послание, не глядя, зажал в кулаке, полез вниз.

Второй человек в богато украшенных палатах принял из рук первого крошечный свиток, развернул, прочитал, тяжело взглянул на вестоносца.

— Только что прилетел.

— Седлай коня.

Через какое-то время в добротном доме третий человек, а также четвертый, пятый, шестой и седьмой выслушали второго, и седьмой, некто здоровенный, с густой бородой, широкой, точно заступ, молча обозрел остальных и тяжеловесно бросил только одно слово:

— Значит, отказался.

— Дядька Прям, гляди, что моречник принёс!

Крылатик, над всеми вестоносными моречниками начальник, протянул воеводе потайной княжеской дружины крошечный свиток. Прям развернул, прочитал, помрачнел и какое-то время глазами разбивал пол у себя под ногами, потому что от прочитанного взгляд его сделался таким тяжёлым, что Крылатик невольно попятился.

— Я пойду, дядька Прям?

Прям нашёл в себе силы на улыбку, отпустил мальчишку — хороший помощник растёт, со временем станет доброй опорой князю и княжеству — несколько мгновений ходил по горнице из угла в угол, наконец подпоясался и быстро вышел.

Ночной город не то чтобы спал — просто угомонился и шумел вполголоса, буянил шёпотом. Прям быстро дотопал до дома Стюженя, скользнул в калитку за невысоким забором, погладил холку сторожевому псу, поднялся на крыльцо, постучал.

— Только не говори, что горло промочить не с кем, — старик ещё даже не ложился, рукава рубахи перепачканы травяной кашицей, толокнянка также на лбу и в бороде.

— И это тоже, — гость пожал плечами. — Пропустим по чарке, а старый?

— Ну входи, припоздалый питейщик. Зубат нормально принял, не рычал?

— Да слава богам, занятия даром не прошли. Меня и Перегужа пускает без особых сложностей.

Стюжень посторонился, пропуская гостя, сразу предупредил.

— Только заесть у меня нечем.

— А в нашем случае заедать не принято.

— А каков наш случай? — ворожец сощурился, остро выглянул исподлобья.

— Ну… как правило от плохих вестей просто пьют. И не до закуски бывает людям.

— А у тебя плохие вести?

Вместо ответа Прям всучил старому свиток. Ворожец быстро прочитал послание, а когда поднял глаза, воевода потайной дружины выдержал взгляд старика не без труда. Бывает у Стюженя такой, нечасто, но бывает. В такие дни кажется, что взгляд верховного обретает силу, ровно ветер и тяжесть, будто камень. Хоть закрой глаза, хоть отвернись, всё едино так и тянет отойти, отступить, словно что-то в грудь толкает.

— Будем ждать до утра?

Старик несколько мгновений молчал, затем решительно кивнул.

— Дело серьёзнее некуда, но одна ночь не решит ничего. Пусть выспится. И без того намаялся за день. Доставай бражку, будем делать так, как велит обычай. То есть без закуски.

Прям понимающе кивнул, направился к настенной полке, завешенной узорчатым полотном, и в спину ему прилетело:

— Но недолго и немного. С утра голова нужна светлая.

— Это что?

Отвада, морщась, взял в руки крошечный свиток, непонимающе вытаращился.

— Читай.

Князь прошёлся глазами по нескольким строчкам. Поднял встревоженный взгляд.

— Ты понимаешь, что это значит? — ворожец пальцем показал на послание.

Отвада, бледный, как смерть, переводил испуганный взгляд со Стюженя на Пряма и обратно.

— Мне это очень не нравится.

— А теперь давай пораскинем мозгами, — верховный махом руки показал на лавку. — Затевается нечто настолько серьёзное, что недавняя войнушка с оттнирами может показаться сшибкой отроков деревянными мечами.

— Мозгами пораскинем… У меня и без того голова раскалывается! — князь припал к чарке с водой, — Давеча посланник былинеев хвастал, дескать, выпьет больше меня.

— И где он?

— Если не унесли, под столом ещё валяется. Тоже мне, питейщик!

— Князь, как ты думаешь, что для боянов и княжества вообще значит Безрод? — Прям переглянулся со стариком, и тот согласно кивнул, продолжай. — Насколько он важен для всех нас? Что в нём такого особенного?

— Сивый мне как сын, он та вершина, к которой тянутся люди. Ты же бываешь на улице, знаешь, на кого хотят быть похожи мальчишки. Объяснять ведь не надо? Нет-нет, да и услышишь в толпе, мол, Безрод так не поступил бы.

— Да, всё это так, — слегка поморщившись, кивнул Прям, — а что он есть кроме того, что просто образец высокого духа и правильности?

Отвада понимающе кивнул.

— Знаю, к чему клонишь. Он сын своего отца, а батюшка его ох как не прост!

— И что из этого следует?

— Что он тоже не прост. Вой не из последних.

— Это ещё мягко сказано. Так вот, князь, представь себе, что кто-то глядит издалека на страну боянов оценивающим взглядом и предлагает княжеской дружине кучу золота и прочих благ, только за то, чтобы снялась с места и тихонько ушла. Как думаешь, для чего?

Отвада усмехнулся.

— Ясно для чего — ослабить город и напасть. Для чего ещё разделять?

— А теперь представь, что то же золото вместе с землями, стадами скота, ладьями, прочим добром предлагают не дружине, а всего лишь одному человеку… Безроду. Только бы оставил службу и удалился. Что подумаешь?

Отвада тяжело вздохнул, зыркнул исподлобья.

— Ты из меня конченного пропойцу не делай. Всё я давно уразумел. Просто в голове не укладывается, к тому же она и так раскалывается. Кто-то действительно считает, что это очень важно — разбить нашу связку?

— Да, — Стюжень мрачно кивнул. — А ещё это значит, что назревает нечто серьёзное. Для пустяшных дел слишком дорого.

— Давай подробности, — князь очередной раз осушил чарку с водой, облегченно крякнул, помотал головой, присел. — От начала.

— Кто-то через купцов попытался купить Сивого, чтобы снялся с места и уехал в свои новые владения на каком-то острове подальше отсюда.

— Наши замешаны, — князь тяжело улыбнулся. — Ну как же без своих?

— Безрод отказался. И значит это лишь то, что вовсе не осчастливить Сивого хотел этот кто-то. Плевать ему на Безрода. А вот оставить в одиночестве того, кого Сивый может в спину подпереть, если что — это да. И самым большим препятствием в своих планах этот кто-то считает не твою дружину, а одного единственного человека. Кто-то истово жаждет оторвать его от тебя, чтобы остался ты один, ровно в чистом поле.

— И дружина меня не спасёт… — задумчиво пробормотал Отвада, переводя взгляд с Пряма на Стюженя.

— Не знаю, — старик честно пожал плечами, — может и спасёт, но твою дружину таинственный некто боится меньше, чем одного человека.

* * *

— Ох, подруга, да что это творится кругом?

Ну, все! Началось. Верна незаметно вздохнула. Собрались в бане, затопили, разделись. Пошел пар. Сейчас жаловаться начнут.

— Ты про что?

— Как про что? — старшая Воронцовна, жена старшего Неслуха брови луками изогнула, каштановыми дугами подперла волосы. — Бытие наше островное горемычное! Сидим тут безвылазно, носика наружу не кажем! У баб на Большой земле горестей куда как меньше! То в одну сторону муж на седмицу в поход уйдёт, то в другую. Всяко полегче, хоть дух переведёшь! А у нас? Ни дня роздыху, семь дней в седмицу на одном месте!Каждый день на глазах, а когда я своему всякий вечер глаза мозолю, знаешь, что он делает?

«Так, сейчас главное не заржать. Спокойно, Верна, спокойно, сцепи зубы, брови ниже. Ага, вот так. Молодца!»

— Ворон считает?

— Ага, считает! Да все одну и ту же! — торжествующе брякнула Воронцовна. — Я про это, вот видала?

«Только не ржать! Не ржать, я сказала!»

— Ой, что это? — Верна всплеснула руками, — Никак язвы на коленях?

— Если бы только на коленях! Видала вот? А это?

Жена Неслуха задрала руки, показывая локти, потом повернулась сочным задом, изогнула шею, скосила глаза.

— Видала? Хребет стерт!

Верна раскрыла рот, округлила глаза, в ужасе закрыла лицо руками.

— Никак упала? Что ж ты так? Не бережешься! У тебя же дети!

Остальные переглянулись. На самом деле не понимает, или как всегда придуривается? Только почему так выходит, что придуривается одна, а в дурах частенько другие ходят? Вот честное слово, эту не поймешь. Вроде баба, а иногда чистый вой.

— Да Неслух это, — неуверенно вставила Морошка, жена Ледка.

— Неужели бьет? Ну, я Сивому скажу, тот ему задаст!

По-одной жёны начали улыбаться, нет, скорее дурочку валяет. Жена Щёлка Золотайка рукой отмахнула: «Я больше не могу, выхожу из игры, сейчас захохочу». И загоготала.

— А знаешь что? — Верна хитро покосилась на Золотайку, — говорят, с годами мужья и жены делаются похожи.

— И что?

— Да ничего. Просто ржёшь как твой Щёлк. Гы-гы-гы, да гы-гы-гы. Кто у кого перенял?

Пока остальные грохотали, Верна и Золотайка переглянулись. «Ну чего ты? Не могла потерпеть?» «Хоть режь, не могла!»

Воронцовна засмеялась последней. Не хотела, но не удержалась. Вот дуры, бабы. Им о серьезных вещах толкуют, а этим лишь бы похихикать.

— Так, говоришь, Неслух тебя день-деньской по дому валяет?

— Я уже просто не могу! — Воронцовна руками затрясла. — Давай и давай! Давай и давай!

— Силё-о-о-он! — уважительно протянула Верна.

— У тебя вон тоже, я гляжу, — Морошка, хихикая, головой показала. Дошло. — Язвы на коленях!

Верна в ужасе округлила глаза.

— А на спине есть? Глянь.

— Есть! — Воронцовна торжествующе хлопнула в ладоши. — У тебя тоже самое! Теперь поняла?

Морошка прикусила губу. Хорошо быть стройной и рассудительной, как Золотайка. И как будто всё там на месте, Щёлк не дурак, худую за себя не возьмет. Хорошо быть мягкой, как Воронцовна. Дурёха, не была бы такой мягкой, болячки были бы в два раза больше. Хорошо иметь ноги, как у Любени, ровные, как тетива, сильные, как у кобылы. Уж чем её Рядяша обаял, одним богам известно. Зд о рово иметь грудь, как у Рыбки, высокая, полная, тяжелая. Иной раз самой непонятно, как это — и полная и тяжелая, а стоит — а вот как-то так выходит. И уж вовсе обзавидоваться той, у кого всё это есть вместе взятое. Морошка окатила Верну полным отчаяния взглядом, потом искоса оглядела себя. Ну… может быть… время ведь идет, что-то наверняка придет. Или грудь, или попка.

— Ох, бабы, чую, на тот год ребятни прибавится, — в никуда с улыбкой бросила Золотайка, и Морошка просияла. Ага, поскорее бы.

— Спасибо Безроду! — Воронцовна соскочила с полк а и скоморошно поклонилась в пояс.

— Я слышала, мой хочет поход на полгода затеять, — Верна отвернулась, мол, кваску себе налью. Не отвернешься, заметят улыбку, как пить дать, заметят. — А может на год, уж как получится.

— Это ещё зачем? — Воронцовна мигом нахмурилась, и все ее скоморошество слетело, ровно ветром сдуло. — На полгода?

— А может на год, — Верна равнодушно пожала плечами. — Да и пусть катятся. Ещё немного, до костей сотрёт! А у меня двое!

— Да, мой мне тоже надоел! По пять раз на дню седлает, ровно кобылу скаковую! — поддакнула Золотайка. — Вконец заездил! А хребет беречь надо, на нем, болтают, голова держится.

Морошка, Любеня, Рыбка переглянулись. Друг другу глазами показали: «Нет, не будет похода, это она так, для науки».

— Так-то конечно, надоел, — кивнула Воронцовна, — только полгода — это слишком. Да и что там искать, в заморских краях?

— Мы, когда там были, про клад слышали. Его саддхут зарыл…

— Кто?

— Ну, светлый князь по-нашему.

— А-а-а-а…

— Мой и говорит, хорошо бы вернуться и вырыть.

— Клад, оно, конечно, здорово, — Воронцовна прикусила губу. — Только на кого застава останется? Мы ведь тут не просто так! Мы — ворота в Сторожище! Твой хоть понимает, сколько всего от нас зависит? Город спокойно спит, пока мы тут! И вот так, сняться, целый город на произвол оставить?

— Слушай, а ведь ты права! — Верна нахмурилась, загрызла ноготь. — Столько людей на нас надеются! Бабы, старики, дети…

— Вот и я говорю, золото, конечно, хорошо, но заставу оставлять нельзя! Ох, тяжела наша доля, но это наш долг. Ты уж скажи своему, не нужен этот поход.

— Но…

— Придется потерпеть! — Воронцовна страдальчески развела руками. — И мы потерпим! А колени заживут, правда, Морошка?

— Да, потерпим! — Морошка едва не рассмеялась. Золотайка ей кулак показала — не вздумай ржать!

— Тем более, у тебя подмога есть.

— Какая подмога? — Верна сузила глаза.

— Эта… найдёнка. Ну, которую наши в море нашли. Я сколько раз видела, она к Безроду и так, и эдак. То титьками тряхнет, то зад отклячит. И в глаза так пристально смотрит, ровно ищет чего. Нешто не замечала?

— Ты смотри, змей подколодный, что делает! Ах, поганец! — Верна негодующе закачала головой.

— Вот! А нам приходится все самим, — Воронцовна мученически затрясла головой.

Золотайка нахмурилась, взглядом спросила: «Это правда?» Верна так же ответила: «Потом поговорим. Не сейчас».

— А не слишком ли мы заболтались? Для второго пара, самое время! Давай, Мороха, поддай!

— Сильно буянят? — Безрод усмехнулся.

— То не буйство, а так… бабские замерочки, — Верна отмахнулась.

Поставила на стол кувшин молока, остатки дичи.

— Глазками так сверкали, думала, баню подожгут. У кого колени более стёрты, у кого на спине болячки больше. Могла бы из голосов масло выжимать, на год вперёд надавила бы. В баню пойдёте, гляди не поскользнись, всё хвастливыми соплями изгваздано.

— Поберегусь.

— Ничего рассказать не хочешь?

Безрод молча уставился на жену.

— Чего уставился?

— Нравишься.

— Да-а-а? — Верна прикусила губу, склонилась над столом, повела плечами, медленно хлопнула ресницами.

— Колени не болят? — ухмыльнулся.

— Да и мрак с ними. Но ты не ответил. Что вообще происходит?

Безрод убрал ухмылку, ровно пыль рукой смахнул. Верна медленно выпрямилась и лицедейская дурашливость сама стекла с неё, как вода после купалок. Опачки! Все, кажется, шутки кончились. Этот взгляд… этот взгляд у него называется: «К оружию!», самолично видела столько раз, что ошибиться невозможно. И ведь ждала! Ждала чего-то подобного. Иной раз самой делалось странно: это то, о чем всю жизнь мечтала до прокушенных губ? Упала благость, ровно снег на голову, аж самой не верится, хоть руками трогай по сто раз на дню. Сивый, ты на самом деле мой? И никто за нами не гонится? И сами ни за кем не гонимся? И детские голоса звенят в избе, иной раз Жарик всю ватагу приводит: «Ма, дай хлебца на зубок, мы на дальний выпас». И, поди пойми, где который живет, иногда казалось, что ребятня просто переходит из дома в дом, и спросили бы: «А чьи дети?», ответила бы: «Наши. Заставные».

Безрод, не мигая, смотрел на жену. Поди, давно не ныряла в стылые омут а? На сколько силёнок хватит? Покрепче остальных, привыкшая, сама в свое время мертвящей стужи напилась мало не до смерти, но вон… плечами передернула, мурахи забегали по спине. Усмехнулся. Давно заметил: весело самому, улыбнулся от души — и взгляд потеплел, только не всегда охота губы тянуть, зубами сверкать, и не всякому. Да и сказать о себе «улыбнулся» — это пытаться из шкуры белки набить чучело лисы. Когда ещё получится. Этой вот… хочется улыбаться. Ты гляди, ожила, ровно на солнце выбежала, сама засияла.

— Что-то грядет. Не спрашивай. Сам не знаю, что, — Сивый усмехнулся. Согревайся.

Верна обошла стол, встала за спиной Безрода, прижалась, запустила руки в сивые вихры, пару мгновений смотрела сверху вниз, потом быстро склонилась, чмокнула в шею.

— Что делаешь?

— Поцеловала.

— Так загривок же, дура! Волосатый!

— Ха! Ты весь мой. Куда хочу, туда и буду.

Сивый затылком потерся. Верна улыбнулась, как руками обласкал.

— Через какое-то время кое-что случится.

— Что?

Безрод молчал. Просто молчал. Верна против воли сжала пальцы, прихватив космы. Не молчи, ради всего, не молчи! Когда этот молчит больше двух счётов, будь готова услышать всякое, причём «К оружию!» может оказаться самым ласковым, едва не колыбельной для взрослых, непослушных девчонок.

— Ты помнишь наш первый год?

— Когда по миру колесили после свадьбы?

— Да. Скоро ты захочешь поговорить. Серьезно поговорить. Просто почаще вспоминай тот год.

— Захочу поговорить?

— Полегче! Без волос оставишь.

Поговорить? Захочу поговорить? То есть красноречивый взгляд после каждого приступа белых глаз призывом к «поговорить» не считается? Если не это, что тогда? О чем поговорить? Сивый, волки тебя задери, что за разговор? О чем могут серьезно говорить двое, у которых всё хорошо? Ну… почти всё. Или не всё? Мы уже отговорили свои серьезные разговоры, слышишь? Отговорили! Со швырянием кольца в траву, со стоянием на поляне, с кровью и смертями, погребальными кострами и Потустороньем. Отговорили! От-го-во-ри-ли! Боги, божечки, что ещё я сделала не так?

— Глянь, что там за шум?

— Что?

— Выгляни в окно, говорю.

Верна разжала пальцы, выдохнула, прошла к окну, улыбнулась. Сивый, волки тебя задери, я не знаю, что за разговор у тебя на уме, я не знаю, какие глазки строит тебе эта сисястая ворона, но я знаю тебя так, как никогда не знала даже твоя несчастная мать. И плевать мне на всё, потому что сейчас ты ухмыляешься, а под твоим взглядом у меня просто горят лопатки. Ты не знаешь, зато я знаю — взгляд продает тебя с потрохами.

— Что там?

Верна повернулась, показала на Сивого пальцем, чиркнула себя по горлу, закатила глаза, вывалила дурашливо язык.

Хлопнула дверь, влетел взъерошенный Жарик, на пару шагов отстал от него Сунд, мальчишка Гюста, а от дверей донесся горячий детский шёпоток: «Даст! А я говорю, не даст!»

— Отец, дай Улльгу! Дело срочное!

Сивый медленно загнал брови повыше. «Это ещё зачем?»

— Морского змея будем бить!

— На веслах не сможете.

— А на парусе!

— А кормщиком кто?

— Сунд пойдет. Гюст его всему научил. Давеча шторм был, помнишь? Это морской змей волнение учинил. Елозил в глубине, как уж! — и руками заполоскал, вот так елозил змей! — Отец, ты хоть понимаешь, насколько все угрожающе сложилось?

Сивый медленно кивнул. Верна восхищенно качала головой. Хорош, подлец, ничем себя не выдает, жилкой не шелохнет, ровно это Щёлк докладывает о серьезных бедах, а не мальчишка воюет с невиданными чудовищами.

— Змей, говоришь?

— Ага, змей! Морской! Вот такенный! — Жарик задрал руки над головой, встал на цыпочки, многозначительно покосился на Сунда. Тот раскинул хитрыми глазками, влез на лавку, показал оттуда — ещё больше, вот такой!

— Так это из-за него небо заволокло, и ветер поднялся?

— Ага! Точно!

— А вот мы с Гюстом на змея другое соображение нашли, — Сивый огладил бороду, покосился на порог.

Несколько мальчишек одним глазком заглядывали в дом, чем все кончится? Три мордахи, одна над другой выросли вбок из дверного косяка. Даст воевода корабль, или не даст? Вроде должен дать.

— Раньше нас на змея? Отец, мы первые это придумали!

— Просто хотели морскую повозку сообразить.

Сунд медленно слез с лавки, Жарик опустил руки.

— Это как?

— Запрячь Змея в Улльгу. И Змей жив останется, и Улльга против других граппров станет быстрее вдвое.

Мальчишки переглянулись, не сговариваясь, повернулись к порогу. Ну как?

Советчики скрылись из дверного створа один за другим. Ага, даст, как же! Запрягут и сами кататься будут.

— Отец, тогда я Теньку возьму, ага?

— Ага.

Сунд склонился к другу, шепнул на весь дом: «Я сейчас, только возьму у отца Бутура». Мальчишки колобками выкатились из дома, один со всех ног унесся домой, второй нырнул в конюшню. Через счёт, с Жариком на спине, без седла, медленный шагом вышел мудрый Тенька, ровно человек, покосился в открытое окно: «Сивый, ты ополоумел? Тебе меня не жаль?», величаво пошел по тропке в чащу.

— За Родину! За князя! Ну-ка вдарим!

Верна у окна едва в лужицу не растеклась — через окно солнце ласкает, скользя по самым верхушкам сосен, изнутри от взгляда Сивого жарко, ещё миг, всю избу по колено зальет хвастливыми соплями. Все будет хорошо! А там, за окном, мальчишки топают за Тенькой и вторят: «За Родину! За князя! Вдарим!»

Глава 9

В деревьях ещё прохладно, а на открытом пространстве солнце брало свое за недавнюю непогоду. Ту самую, которую замутил «вот такенный змей». Полдень — не полдень, знай себе прикрывай маковку, чтобы не напекло, а что к вечеру дело — ну, подожми губы, ну, покачай головой, дескать, ты только погляди, что творится. Солнце жарит — значит, солнце жарит, и ранняя весна или поздняя — светилу не указ. Сивый спускался к берегу. Верна умчалась к Тычку за всякоразным молочным — масла забрать, молока, творога. Тычку только в радость повозиться со Снежком. Старый прохвост для виду сетует, мол, жаль какая, что коровку вам нельзя держать — с ума рогатые сходят — а на деле только рад. «Каждый день ко мне, слышала, оторва? Каждый день! Молочка для детей возьмешь… молчи, дура, а старшему тоже титьку дашь? Творожок, маслице… ты приходи, приходи».

Безрод спустился на берег, задрал голову в небо, сощурил глаза. Ухмыльнулся. Солнцу можно улыбнуться, пусть тоже согреется. Коротко «хэкнул», встал на руки и пошел вдоль берега. На каждый десятый «шаг» отжимался тот же десяток раз, да чтобы вихры макушки песок мели, все равно потом в море всё смоется. Уже было дошел до приметного берегового валуна, как на пути встала тень, которой в этом месте быть просто не должно. Тень пляшет, полощется. Выгнул шею. Баба стоит, ветер платьем играет.

— Доброго тебе вечера, мой спаситель.

Сивый встал на ноги, замотал головой, взбил руками вихры. Вон песок из волос!

— И тебе, Рожденная Из Волн, доброго вечера.

— Не знаю, как у вас, но в наших краях имя дается не просто так. Оно определяет нрав человека и ведёт его по жизни до самой смерти.

— У нас так же.

— Твоё имя, что оно значит?

— Значит, что ни отца, ни матери я не знал.

— А мое имя накрепко привязало меня к воде, да ты и сам видел. Вроде опостылеть должна, а все равно, не могу без моря.

Ассуна лишь плечами повела, и платье слилось наземь, осело в ногах… ну почти осело — на сосках повисло. Глядя прямо в стылые глаза, чернявая улыбнулась и медленно тряхнула грудью. Да, теперь точно осело, покорно сложилось у ног, как и д о лжно тряпке. Сивый тихонько присвистнул. Не вовремя затеяла гляделки, разок мазнул ледышками по медовым глазам найдёнки, и на тебе, вся гусиной кожей пошла, груди затвердели, на соски можно половники вешать.

— Мне просто необходимо поплавать. Без воды чувствую себя больной. Сплаваем?

Увязала волосы узлом и пошла к воде. Нет, не просто пошла — развернула грудь к морю и понесла, и не просто унесла, играла на ходу раз-два, раз-два, тугой зад только счёт отбивает. Уже по колени в воде, повернулась к берегу, подняла руки и упала спиной в воду.

Сивый усмехнулся. Пошел к морю.

— Ты не сбросишь одежду, храбрый воитель?

— Вой привычен плавать в одежде.

— Та скала, что торчит из воды, давай до нее и обратно? Кто раньше?

— Давай.

Безрод огладил бороду. Хорошо пошла спасёнка, идет по-лягушечьи, с дыханием не частит, по воде скользит легко и долго, в струну тянется привычно и красиво. Ухмыльнулся. Когда боги создавали эту чернявую, они уже знали, как делать красоток — Верне было лет пять, а от добра добра не ищут даже Всевышние. Сивый подождал ещё пару счётов, бесшумно ушел под волну и летел в водном безмолвии, пока дыхания хватило. Спокойно вышел на поверхность и зарубил воду саженями, без спешки, мощно, привычно.

Рожденная Из Волн первой встала на ноги, тяжело дыша, выбралась на берег. Сивый отстал на пару взмахов. На песке растряс лохмы, выжал. Верна давно говорила, надо бы скоротить, да все откладывал. Из года в год одно и то же. Ассуна, постанывая, рухнула на песок, перевалилась на спину, вытянула руки над головой, «сломала» ногу в колене. И не столько дышит, сколько воздуся гоняет через два меха, и, наверное, боги для того и создали такие меха, чтобы руками помогать выгонять воздух до последнего.

Сивый рухнул рядом. Какое-то время молчали. Ассуна отдышалась первой.

— Такое синее небо может быть только у моря.

— У вас такое?

— Да. Как сейчас вижу. И птицы. Летают надо мной, раскинув крылья. И кричат.

— Не травись. Дадут боги, вернешься.

— С собой в море мы взяли голубей. Отправляли вести маме и нашему солнцеликому правителю. Как жаль, что я не могу отправить голубя домой. У вас есть такие птицы?

— Голуби? — Сивый нахмурился, окатил найдёнку удивленным взглядом.

— Ну да. Отправлять вести правителю, слать благие пожелания родителям, любимым, детям из чужедальних краёв.

— Вести, говоришь, отправлять? — Безрод задумался. — Чудно. Разве можно важное доверить глупому голубю?

— Жаль. А ты проиграл, мой спаситель.

— Хорошо плаваешь. Кто учил?

— Отец. И как проигравший, ты окажешь мне услугу.

Безрод коротко хмыкнул, покосился на спасёнку. Ассуна перевернулась на бок, подперла голову рукой, отряхнула воду и песок с груди. Отряхнула или грудью поиграла?

— И чего ты хочешь?

— Не мешай мне, — Рожденная Из Волн пальцем провела по груди Сивого. — Мое спасение — неотплатный долг, но твоя врожденная прямота может не позволить получить благодарность девы. А я очень хочу отблагодарить. Очень.

Спасёнка медленно поднесла лицо к безродову, медленно поцеловала, медленно отпрянула.

Сивый моргнул.

— Не сейчас. Берег облюбован, могут придти.

— И когда же?

— Завтра. Поеду на восточный конец острова с ночевкой. На охоту. Жди в лесу на вечерней заре.

— Хорошо, мой герой. Я буду ждать. Схожу, сполоснусь.

— Отнесу.

Безрод подхватил чернявую на руки, унес в воду, и там, обвив спасителя, ровно лоза, Ассуна мало под кожу не просочилась, едва с дыханием не проникла внутрь.

— Ты удивишься, мой храбрый спаситель. Ты очень удивишься. И не захочешь возвращаться домой.

— Я уже не хочу.

— До завтра, храбрец.

Окунулась и понесла грудь на берег. Раз-два, раз-два, ноги ровные, длинные, тяжёлые, шкурка солнцем приглажена до цвета топленого молока, зад плотно сбит, как мешок с мукой, хлопнешь ладонью, гляди, не отбей, а уж звук поплывет над землей… сочный, резкий. Хоть взгляда не отводи, ешь глазами, ешь ушами. Сивый усмехнулся, ушел обратно в море, будто не ходил только что до валуна и обратно. Небо синее, лес на холме зеленый, и мелькнуло меж стволов нечто светлое, ровно человек в белом.

*** Коряга махнул рукой, тронулись. Кони копытами бьют, норовят понести. Застоялись. Ну, все, пошел последний переход. Ещё полдня и раскинется приграничный с боянами край. Бояны, бояны… твою мать! Коряга заскрипел зубами, стиснул жеребца коленями, и тот радостно заиграл, ну что поскачем?

— Тпру-у-у! Не балуй, Серок! Тихо, я сказал!

— Не конь — чистый огонь! — весело крикнул Дёргунь.

— Конь, огонь, — плюнул Коряга, — тебе только песни складывать.

— Ага, а Взмётку попросим спеть. Эй, Взмёт! Песню сложу, споёшь?

Тот лишь покосился и руками показал — голову оторву, заткнись, выродок.

Дёргунь засмеялся в голос. Коряга поморщился, жизнелюбивый дурак — божье наказание. Иной раз, простите боги, жаль корёжит, что не добил Сивый этого утырка. Бесит… бесит его ржач. Палец покажи, потом не успокоить. Через раз кажется, что Безрод перестарался и мозги вынул этому через нос, и упаси боги встать перед выбором — с кем оказаться на необитаемом острове, с этим или с тем. Вот честное слово, выбрал бы давнего врага. Тот хоть глаза мозолить не станет, разделили бы остров надвое, и последнее, что услышали бы островные птицы — дурацкий ржач по поводу и без повода. Спеть он попросит Взмёта! Ущербный. Этот попросит безногого сплясать, безрукого сыграть, беззубого спеть. Пересчитать бы гаду ребра и плевать, что сам воевода!

— Ты когда женишься, остолоп? Не мальчишка все же.

— Не нашлась ещё моя княжна, — Дёргунь сбил шапку на глаза, приосанился, огляделся кругом, ровно петух.

— Первая же кобыла — твоя невеста. Сосватаем, не глядя.

— Эй, эй! Не гони, воевода! Белый свет широк, девок много, а я один.

— Это белый свет широк, а граница рядом. Почитай, пришли.

— Невелика премудрость охранением ходить, — вздохнул Дёргунь и мечтательно протянул, — вот бы заморские края повидать. Там, говорят, и жизнь слаще и бабы краше. А то всё таскаешься по медвежьим углам, лиходеев ищешь, ворон пугаешь.

— А дураки у нас круглее, — буркнул под нос Коряга и уже громче, — по войне соскучился?

— Ага! Я тут пару ухваток придумал, вот слушай…

— Со Взмётом поговорю, дело есть, — Коряга убыстрил Серка пятками, отъехал. Дёргунь заозирался в поисках жертвы, нашёл.

— Эй, Бука, я тут пару ухваток придумал, слушай…

Коряга подъехал к Взмёту, рукой полоснул себя по горлу, «достал уже», покачал головой. Взмёт улыбнулся, не размыкая губ. Не велика охота лыбиться в мир щербатой пастью, хотя… привыкаешь со временем к провалу меж зубов. Густые борода и усы затянули шрамы, а выбитые зубы… Не девка, с лица воду не пить. Зато плевать удобно.

— Слушай, он и раньше был такой же дятел?

Взмёт пожал плечами, прошамкал:

— Ну… война была, приглушила его маленько, хотя и тогда нас с тобой в один свой сапог языком затолкал бы. А потом да, ожил, заколосился.

— Где он к нам прибился?

— После Рогатого мыса. Как их там оттниры расколошматили и прибился. С пограничной заставы он.

— А почему мы раньше этого не замечали?

— А много мы тогда замечали? Зато теперь всем заметно, что дружинный вой некто Взмёт шипит, свистит и шамкает, как дед столетний, а у некоего Коряги щека порвана, ровно ходил на щуку, да сам на крючок попался.

Обо помолчали.

— Слышал про него что-нибудь?

— Слышал, — Коряга скривился, ровно гадости хлебнул вместо чистого питья. — Одни говорили, будто женился неудачно, другие — что наоборот удачно. С половиной мира воевал, а потом на Скалистом осел, заставу восстановил.

— Чего напрягся? — Взмёт растянул губы в улыбке. — Расслабься уже. Всё давно выяснено, для дураков разжевано и в глотку забито. Знай себе глотай, в голове укладывай.

Коряга отвернулся.

— Ты — первый дурак, я — второй, вон третий едет. Вместе мы — сила!

— Погода меняется, — Коряга задрал голову, вперил взгляд в голубое небо. — Ребра ноют. Дождь нанесёт.

— Успеем. За лесом пустошь и долы, а там сразу и пограничье.

Селения встретили княжий поезд отчего-то неприветливо. Да и ладно бы просто неприветливо — всегда кажется, что дружинный разъезд просто не чета лихим людишкам. Те как налетят, чих-пых, и шасть в леса, а ты после того чиха и недавнего пыха ровно под корень срублен. Но тут — едва не враждебно, ещё немного и губы задерут, зубы покажут, как волки. Там, сям встречались пахари при деле, этот с косой, тот — на бычьей упряжке, но всякий раз селяне морщились и кривились, а один даже буркнул злословицу, да наземь плюнул.

Коряга и Взмёт переглянулись, и понимания во взгляде товарища не нашел ни один. Чудно как-то. Пастуха, что гнал куда-то небольшое стадо, Коряга не поленился, остановил сам, перекрыв на Серке дорогу.

— Вы тут с ума посходили? Лесной воздух забродил? Голову кружит?

Пастух напрягся, выглянул исподлобья. Даже не спросил: «Ты о чем, добрый человек?»

— Ты мне, воевода, одно скажи, князю плевать на нас?

— Так плевать, что дружину прислал.

— Вот и разбирайся. Народ шипит, ядом плюется.

— Да в чем дело, придурок? Говори толком!

— Вода в колодцах горчит, люди животами маются, говорили, померло уже несколько. Скотина падает, а еще…

Пастух замолчал, утер пот.

— А ещё мор идет. Шишкин Дол вымер. Весь. Пять дворов, двадцать человек как корова языком слизала.

— Скотину куда гонишь?

— Да подальше. Сберечь бы стадо. Нам без молока худо.

— Где Шишкин Дол?

Пастух показал рукой.

— Видишь два холма? Идешь между ними, минуешь сосняк, и вот он, Дол.

— Взмёт, со мной, остальные идут в Пятихолмиху, как и шли. Соболёк, ты за старшего…

— Вымотался? А кто под седлом играл, «поскачем, поскачем», а Серок? — Коряга журил коня и внимательно оглядывался.

Сосняк прошли шагом, и вот он Шишкин Дол, до ближайшего дома один перестрел. И никогда, никогда не бывает селение укутано в такую мёртвую тишину, ни тебе собака брехнёт, ни корова замычит. Ничего. Ни-че-го. Коряга и Взмёт переглянулись, почесали бороды. А ну как там на самом деле мор, а ты шасть в селение наглой мордой, и ещё двое лягут рядком с остальными? Сначала опухнешь, потом гнильцой с костей оплывёшь.

— Клобуки повяжем, рукавицы наденем. Лошадей тут оставим.

Взмёт соскочил наземь и, молча, потянулся к ремням скатки, ослаблять да обряжаться. Правда, теплынь стоит, в рукавицах будет жарковато, но пар костей не ломит. Если впереди враг, рукавицы и клобук — те же доспехи, не будь дураком, нацепи перед битвой.

— Пошли?

— Красавцы! — хохотнул Взмёт, — так и будем ходить, как вернемся! Рожи прикрыты, глаза молнии мечут, даже разговаривать не придется.

— Да уж, таких бравых молодцев днём с огнём искать, — Коряга кивнул. — Ну что, двинем?

— Боги нас через многое протащили. Вот и думаю, для чего?

Первой увидели собаку. Переглянулись. Действительно мор. Сука лежит на боку, язык вывален, распухла.

— Язык синий, — Коряга палкой пошерудил в пасти собаки.

— Мух не гонял бы.

Двоих нашли во дворе, один подле другого.

— Ты гляди, знали, что умирают. Приготовились.

— Клянусь, я не подготовился бы к смерти лучше.

Пахарь встретил близкую смерть во всеоружии, как встретил бы её умирающий воин — ещё живым скрестил на стене две косы — древки на земле, лезвия наверху — сам сел на завалинку под самым перекрестьем, в руки взял серпы. Да, умер. Да, завалился набок после смерти. Но серпов не отпустил.

Жена лежала посреди двора под цветным, тканым покрывалом. Лежала строго, чинно, но молчаливое почтение к смерти, ровно ржавчина меч, источило отвратное жужжание трупных мух. Чуть поодаль чернело кострище, Взмёт и Коряга переглянулись. Дети. Детей погребли как положено. Успели. Смогли.

— У них было время понять, что к чему, но не хватило времени хоть детей отослать.

— Пара дней. Не больше трех.

Детские кострища нашлись во всех дворах.

— Шестеро взрослых, остальные, видать, дети. Сколько их вышло, четырнадцать?

— Четырнадцать мальчишек и девчонок больше никогда не скажут «Мама, дай поесть».

Коряга и Взмёт сидели за чертой деревни, на пригорке, мрачные и злые. Враг есть, а мечом не ударишь, и даже в лицо не посмотреть. Обошли все дворы и везде увидели схожее — один лежит строго, опрятно, видно, что положили, второй — упал, там, где застала смерть. Двое не стали ждать мучительного конца, муж сначала жене выпустил кровь, потом себе, оба просто уснули в красной луже.

— Мух ненавижу, — буркнул Коряга, вновь облачаясь в клобук.

— Не знаю никого, кто любил бы. Это тебе не верный пёс, языком не залижет, хвостом не завиляет. Мерзкие твари!

— Куда? — Коряга поднялся, натянул рукавицы, — может в тот? С расписными ставнями?

— Пожалуй, подойдет. Стоит посреди села, тащить удобно. Багор бы ещё найти.

— Река рядом, рыбу ловили. Найдем.

Багор нашли, как не найти. Стоял у стены с тыльной стороны дома. Хозяина и хозяйку, тех самых, обескровленных, втащили в дом первыми. Потом пахаря с серпами и его половину. Один тащил багром, второй — упряжью, вроде человек — не лошадь, а смотри, как выходит, тащишь, ровно норовистого жеребца, а тот не помогает, будто идти не хочет, за землю цепляется.

— Да уж, кто хотел бы помереть такой смертью? — зло бросил Взмёт, натягивая упряжь.

Интересно, если мигом вырвать жертву у мух — вот только что была, а потом р-раз, и нету — обалдеют, потеряются или как? Запричитают по-своему, по-мушиному: «А-а-а-а, куда еда делась?» или не заметят?

— Нечему там причитать. Тупые, безмозглые твари. Разлетятся, кто куда, и забудут через счет. Как Дёргунь.

— Чего бормочешь? — Коряга вышел из дома, только что своего оттащил.

— У богов спрашиваю, что кругом творится, да те молчат. Не хотят мне жизнь облегчать. Мол, сам думай.

— Вроде всё? Это последний.

— Всё, да не всё.

Коряга скривился, выглянул с недоумением.

— Обсчитались? Говорила мне мама, учись счёту, балбес. В двух соснах заплутал.

— Покажу тебе кое-кого, — Коряга отошел, давая дорогу, Взмёт перетащил тело через порог, скрылся в избе, — вот с этим управлюсь и покажу.

— Умел бы считать, был бы купчиной, — бухтел Коряга во дворе. — Хотя тоже вряд ли. Тут не считать нужно, а обсчитывать. И что? А ничего. Выросла у папки-мамки дубинушка, косая сажень в плечах, да голова маловата. Меч наголо, руби, коли.

— Пошли, — Взмёт вышел, махнул рукой, иди за мной.

— Ну, пошли.

Деревенька невелика, до крайнего дома идти всего ничего, на двадцатый счёт ступишь во двор, на двадцать пятый зайдёшь за угол, но даже на полсотый счёт не прикроешь рот. Так и будешь стоять дурак-дураком — челюсть отвисла, глаза распахнуты, нет-нет мотаешь головой, ровно видение гонишь. А не видение. И не исчезнет.

— Узнал?

Коряга молчал. А как не узнаешь? Ставни прикрыты, на них рисунок чем-то красным, как бы не кровью — лицо. От глаз на виски разбегаются толстенные «гусиные лапки», три полосы с одной стороны, три — с другой, две черты убегают от крыльев носа в бороду, три борозды на лбу. И глаза… два провала под бровями. И серп. Торчит прямо во лбу. Всажен от души. И нож торчит из переносицы. Тяжелый, пахарский нож, рукоять кровью измарана. И знак пламенеет над макушкой, знак смерти, такой рисуют на полотнищах, да развешивают на шестах у деревень, в которых скотина падает.

— А теперь и люди, — буркнул Коряга, покосился на Взмёта. — Ты чего глаза закатил? Сам-то живой?

— Да вот, вспоминаю, когда последний раз мор был. Падеж скотины помню на своем веку, а людской мор… что-то нет.

Коряга подошел ближе, осмотрел ставни со всех сторон.

— Снимаем.

— Что?

— Снимаем.

Взмёт несколько мгновений непонимающе таращился на друга.

— Снимаем? И?

— Везём князю. Или, может, сам нарисуешь, когда рассказывать будем? Рисуешь хорошо?

— С ума сошёл? В терем? Кровь поганая! Не дайте боги, мор привезем!

— В княжий терем не потащим. В лесу оставим, да князя подведем. Потом сожжем.

Багром выломал петли, благо ломать легко — дерево сухое. Взмёт натаскал лапника, обложили сверху, снизу, перевязали. Нож и серп замотали тряпками, чтобы не торчали.

— Я к седлу это не приторочу, — Взмёт набычился.

— И не надо. Конь волоком потащит. А теперь спалим этот рассадник к злобожьей матери!

Избу с трупами подожгли первой, потом и на остальные дома пустили красного петуха. Показалось, или на самом деле изба с моровыми заполыхала жарче остальных? Взмёту даже привиделось, будто дым от той избы жирно чадит, был бы под хмельком, увидел бы в клубах перст указующий, мало того, что указующий — грозящий. Мол, бди, парень, на худом не попадайся. Подожгли хлева с павшей скотиной, сараи, всё, что может гореть. Уходя, постояли перед неглубоким колодцем, мрачно друг с другом переглянулись. Коряга достал колодезное ведро, с опаской заглянул. Вода как вода, но пробовать на вкус — нет уж.

— Воды тоже наберем. Пусть ворожцы головы ломают. Давай питейку, моя в седле осталась.

Взмёт снял с пояса небольшую деревянную долбленку.

— Я сам.

Вернулся к ближайшему горящему дому, снял с тына кувшин с носиком, вернулся. Стараясь не пролить, наполнил питейку, плотно пригнал пробку. С ближайшей сосны соскрёб смолы, на огне размягчил, залил щель. Притачали к ставням.

Волокушу изготовили быстро, секирой раз-два и готово, две длинные, крепкие лесины увязаны поперечинами, на них лежит моток — ставни и питейка. Подвели лошадей, приладили волокушу к упряжи взмётова Гнедаша.

— Чуть не забыл, — Коряга соскочил наземь, размотал клобук, сунул в тканину одну рукавицу, рукой показал, разматывай свое и тоже кидай сюда. В огонь всё, от беды подальше.

Легкой ногой метнулся к ближайшему пожарищу, что туго хлестало небо огненными знаменами, в оглушку било по ушам низким гулом, швырнул сверток на крышу, туда же бросил вторую рукавицу. Все. Теперь ноги отсюда.

— Ну что, вздрогнули, беззубый?

— Айда, братец, восвояси. Живы останемся — не помрем.

Глава 10

На княжий двор въехал верховой, не спешиваясь, поманил пальцем мальчишку-конюха.

— Зови князя. Скажи, дело неотложное.

Конюшонок только носом шмыгнул, и лишь пыль встала на том месте. Корягу лучше не злить. Говорят, одной левой может дух вышибить. Оно и видно, вон какой здоровенный. Ка-а-ак даст сотник щелбана по лбу, ходи потом с дыркой в голове, свисти на ветру. Пряник умчался в терем, взбежал на лестницу, поводил глазами вправо-влево. Самому в терем ступать боязно, нечего в князёвых палатах и переходах искать конюшонку, но дело нужно делать. Повезло. Князь вышел сам, в руке чарка, в чарке что-то горячее, прихлёбывает, обжигается, аж с усов капает. Молоко. Наверное, с медом. Пряник против воли задержал дыхание — начнешь глотать — слюной захлебнёшься, вон её сколько накачало за один счёт. Белочуб словил взгляд мальчишки, нахмурился, кивнул, мол, подойди.

— Чего тебе?

— А там Коряга во дворе. Верховой. Говорит, немедля зови мне князя.

— Разъезд вернулся? Рановато.

— Разъезда не видно, а Коряга один, у ворот ждет.

— Седлай мне Яблочка. Только за доспехом схожу, — внимательно посмотрел на мальчишку. — На, допивай, балбес. Молоко с мёдом… Да не сразу, дурень! Горячее же!

Коряга стоял мало не в самых воротах, от вопросов отмахивался или мрачно отшучивался, двор жил своей нехитрой жизнь. Мели, скребли, чистили, тюкали топорами, сновали туда-сюда.

— Лица на тебе нет, — Белочуб из-за угла терема выехал на Яблочке. — Случилось что?

— Обещаю, лицо ты сегодня увидишь.

— Я правильно понял? Приехал, не спешился, зовешь меня. Ехать куда-то?

— Да, тут недалеко.

— Ну, так поехали!

— Вот-вот ворожец подъедет и снимемся. Уже послал.

— Ворожец?

— Да, князь.

Белочуб нахмурился, тряхнул белым чубом, единственным на всю пшеничную гриву.

— Не темни. Говори.

— Мор идет. Сам видел.

— Твою ж мать… — в сердцах плюнул. — Только этого не хватало! Где?

— На границе с боянами. Деревенька одна обезлюдела. Двадцать душ, ни один не выжил. Шестеро взрослых, остальные дети. Больно скоро все случилось. Два, может быть три дня. Тебе ещё придёт эта весть.

— А едем куда?

— Покажу кое-что. Вот и Молочник, едем, князь.

В воротах остановился ворожец на гнедом, не заезжая на двор, вопросительно дернул головой «Туда? За город?», кивнул, тронул коня. Невысокий, ровно скроен — что в рост, что в ширину — и вот ведь удивительно, совсем без пуза. Макушка ворожца аж блестит, зато «предгорье» просто заросло диким лесом, волоса так много и так он густ и жёсток, что не лежит, а стоит и даже торчит в разные стороны, ровно оброс Молочник ежовыми иголками. Ну да, как же, и фляга при нем, и спорь на что хочешь, что там молоко.

— Что за срочность? От дел оторвал!

— Мор у нас, Молочник, — бросил Белочуб.

Ворожец недоверчиво выглянул из-под сведенных в нить кустистых бровей. Иной раз Корягу сомнение брало, когда вот так хмурится, он хоть что-нибудь видит? Кусты глаза не застят? Вон, и уши сединой поросли. Но вроде слышит.

— Неоткуда ему взяться.

— Неоткуда, а взялся.

— Сам видел?

— Как тебя.

— Поподробнее. Язвы? Может, рвало их? Блевотину видел?

— Языки у бедолаг синие.

Молочник пару счётов молчал, потом затряс головой, зашептал: «Нет, нет, нет!»

— Плохо дело?

— Хуже некуда, князь. Про синий мор знаю из летописей, сам не видел. И никто не видел лет как сто. Гадость неописуемая. Из какой дыры выбрался, ума не приложу.

— Далеко ещё?

— В сосняке Взмётка ждет. Скоро уже.

Дальше скакали молча. Городские ворота, дорога, поворот направо, сады, сады, пустошь, вот он, сосняк.

— Дальше ножками, — Коряга спешился.

— В глухомань залезли, — Молочник ловко спрыгнул, потянулся, похрустел костями, — и правильно сделали. Надеюсь, ума хватило труп не тащить? Ведь не труп?

— Хватило, — Коряга усмехнулся на рваную сторону. — Не глупее конских подков. Там. На полянке.

Взмёт махнул рукой, сюда.

— Здорово, вояка. Ну, показывай, что привезли.

— Здрав будь, Белочуб. И ты Молочник, не болей. А дай-ка рукавицы, князь. Сам берегись, и боги сберегут, так ведь?

Осторожно разрезал верёвки, отставил в сторону питейку, головой замотал, даже не подходи к ней. Сложил в сторонку лапник, размотал полотнище, бросил туда же, на сосновые ветки. Ставни прислонил к стволу, кивнул, смотрите.

Белочуб недоуменно переглянулся с дружинными. Это что? Рисунок? Вроде лицо какое-то… Чёрточки что ли? На рубцы похоже… Постой-ка… Это же… Это же… Неужели… Он? Коряга кивнул.

— Парни, я знаю только одного с такими отметинами, — князь оглядел обоих дружинных.

— Был ещё один. Говорят, сгинул. Сам не видел, врать не буду. Но был точно. Его Сивый, считай, ещё в нашу там бытность ножичком расписывал. Мы тогда… хм, после ранений по ложам валялись.

— Знак мора над головой, — буркнул Молочник, почесал бороду. — Местные постарались? Прямо живопись тебе. Он что, ухмыляется?

— Он всегда ухмыляется, — кивнул Взмёт.

Белочуб оглядел обоих.

— Ну, рассказывайте.

Дружинные переглянулись, Взмёт кивнул, давай ты, у меня с зубами беда, сам понимаешь. Долгие сказки не про меня.

–… дома, хлева, сараи сожгли. Всё сожгли. На всякий случай воды из колодца забрали, вон питейка стоит. И сюда.

Князь и ворожец молчали, укладывая рассказ в голове.

— Что думаешь, Молочник?

— Что думаю… — ворожец снял с пояса питейку, приложился. — Вот думаю, за что нам такое счастье?

— Да уж верно за что-нибудь, — Белочуб в сердцах плюнул. — Просто так боги мор не нашлют.

— Ага, в громах и молниях на Черныше явился Злобог, погрозил перстом и возвестил, дескать, запускаю мор в колодцы ваши и скотину вашу! Так?

— Ну нет, — Коряга развел руками, — боги редко являются людям, ещё реже делают что-то сами. Это все знают. Болтают, последний раз видели Злобога на Скалистом лет семь-восемь назад.

— Верно говоришь, — Молочник бросил на сотника острый взгляд, — тогда мало конец света не настал, все ворожцы в округе едва не слегли. Силищи окрест было столько, и кипела она и булькала так, думал, сварит тебя, друг сердешный Молочник, вкрутую, только уголек и останется.

— Злобог и Скалистый, говоришь? — Белочуб ухватился за бороду, зашагал туда-сюда.

— Боги, они ведь как воеводы, — Молочник ещё раз пристально вгляделся в лицо на ставнях, — Могут и сами сделать, но у них под началами целые дружины — мы, люди. Вся беда в том, что дружины те перемешаны, поди, пойми, кто по чьей указке действует. А с печатью Злобога на лбу человек не рождается.

— А мог сам собой мор возникнуть?

— Друг мой, Коряга, ты и сам знаешь, не мог, — ворожец убежденно тряхнул щеткой волос. — Все случайности происходят оттого, что Ленивый Бог делает что-то невпопад и не ко времени. Ну, на то он и Бог Случая.

— А тогда… на Скалистом… что там было? — Белочуб не отводил взгляда от лица с рубцами.

— Да кто знает, — Молочник пожал плечами. — Наверное, бой был. А вот кто с кем… Молчат. И Стюжень молчит, старый хрыч. А в том, что он знает, не сомневаюсь.

— А если нажать на старого хрыча? Пусть расскажет.

— Нет, князь, — улыбнулся Взмёт, — Не выйдет нажать. Ладошки изломаешь, а воды не выжмешь. Камень-старик.

— Тогда складываем на пальцах, — князь отвернулся от ставней, поднял пятерню. — Скалистый — это раз. Стюжень — два. Бой на Скалистом семь… восемь лет назад — три. Лицо на ставнях — четыре. Что всё это объединяет?

— Вернее кто, — мрачно поправил Коряга и переглянулся со Взмётом.

— Воевода Чернолесской заставы, — кивнул Взмёт. — Не знаю, как он связан с той вселенской мясорубкой на Скалистом, но если к этому имеет отношение Стюжень, Сивый точно был где-то рядом.

— Боги, боги, что мы делаем не так? — Белочуб в исступлении воззвал к небесам. — То война, то неурожай, то лесные пожары, то мор!

— Жизнь вообще штука нелегкая, — Молочник поскреб макушку. — Когда-то здесь у меня были волосы.

— У кого-то вообще голое поле, — буркнул Белочуб.

— Если бы всё было здорово, мы жили бы вечно.

Трое, как на привидение, уставились на Взмёта.

— Слышал где-то, — смутился тот.

Задрал голову в небеса. Неохватная синь простерлась и вправо, и влево, макушки сосен тянутся к солнцу, нет-нет, перелетит с дерева на дерево пернатая тварь. Всё как в детстве, только отчего-то нет былой радости.

— А было, наверное, так, — Белочуб вновь зашагал туда-сюда. — Что там приключилось на Скалистом, я не знаю, но через несколько лет после этого Сивый травит синей гадостью деревеньку. Кто-то из местных его увидел, и когда понял, к чему всё идет, на последнем дыхании нарисовал это. Понял, небось, что незнакомец беду принес.

— Складно излагаешь, — Молочник приложился к питейке, — ровно по-написанному.

— Но зачем это Сивому? Зачем ему травить людей? — Коряга в недоумении развел руками.

— А ты знаешь, что было на Скалистом шесть… сколько там… восемь лет назад? Ты знаешь, к чему его мог принудить Злобог? А может быть… — князь на мгновение замер, — лесные пожары тоже его рук дело? Мы, дурачки, думаем, Сивый шесть… семь лет крепился, не сдавался злу, а он все это время гадил, как мог! А что он ещё сделал? Ты знаешь? Ты? Ты? То-то.

— Ты бы не торопился князь, — ворожец покачал головой. — Больно гладко все выходит. Тут ещё разбираться и разбираться.

— Вы что скажете, братцы подранки из одной делянки?

Ага, у обоих рожи порваны, вдвоем на одного медведя ходили, да сами на коготок попались.

— Я… мы с Безродом за один стол не сядем, руки ему не пожмем, но… он будет последним, в ком я гадкое заподозрю.

Коряга скривился. Это кто сейчас сказал? Старики, конечно, говорили, что жизнь длинная, рождаешься крикливым и сморщенным, а к своему концу подходишь бородатым и седым — стало быть, меняешься — но чтобы настолько? А кто это молчаливо кивает, соглашаясь? Взмёт? Да что происходит последние годы? Правда что ли, будто первые седые волосы не просто так приходят?

— Не станет, говоришь, пакостничать?

— Сдохнет, а зря не ударит, — закивал Взмёт, пряча глаза.

Белочуб несколько мгновений оглядывал всех — одного, второго, третьего — а потом жестко припечатал кулаком ладонь.

— Я вижу то, что вижу. И думать иначе пока рано. Всё поганое сожгите. Возвращаемся.

— Питеечку не сжигать, — ворожец пальцем указал на долбленку.

— Ты ведь не потащишь ее в город?

— Не тупее конских подков, — Молочник хитро подмигнул Коряге. Так ведь? — И нож тот мне оставьте. Остальное — огню.

Дружинные сложили дровьё, спрятали в середину коварные ставни, подожгли. Молочник завернул в платок питейку и нож, прикопал тут же у костра. Рукавицы швырнул в огонь.

— По коням, — кивнул Белочуб, вскакивая в седло. — Домой!

— Что делать станешь, князь?

— Ты, Молочник, летописи погляди, а я разошлю разведку на границу. Объедут все края и веси, объяснят, что делать и на что смотреть. А там видно будет. И да… все-таки допытайся у Стюженя, что было тогда на Скалистом шесть…семь лет назад. И гонца отправлю к Отваде. Его человек пакостит, ему и отвечать.

* * *

Утром Жарик наладился бежать на пристань, даже за стол не присев.

— Ты куда? На пустой живот! Ну-ка за стол!

— Сегодня ладья придёт из Сторожища!

— Ну и что? Она раз в две седмицы приходит. Эка невидаль!

— Ну ма, мне Моряй обещал настоящие стрелы привезти! А Гремляш слово дал, что научит распознавать клады в земле!

— А на заставе стрел, конечно, нет! Шаром покати!

Мальчишка поджал губы, хитро покосился на Верну.

— Они взрослые. А мне Моряй привезет маленькие, с настоящим жалом!

— А на сокровища, что с Гремляшом найдете, ты накупишь стрел видимо-невидимо, так?

— Да!

Сивый до сих пор молчал. Да и потом не сказал ни слова, только глазами показал, быстро сядь. Жарик вздохнул, притопнул на месте — в ногах зудит, бежать охота — однако на своё место сел.

— Что такое день?

Мальчишка с опаской взглянул на Сивого. Отец никогда не спрашивает просто так, и никогда не оказывается вопрос лёгким и прямым.

— Это когда солнце встаёт.

— Ещё.

— Лес просыпается, в море волны подрастают.

— Ещё.

Жарик вздохнул.

— Из Сторожища приходит ладья, а тебя не пускают на берег.

— Ну, придет она, скажем, к полудню.

— А я буду встречать!

Сивый покачал головой. Нет. Не угадал.

— День — это дорога.

— Дорога?

— Да, дорога. И в пути ты будешь до самого заката. Хоть в один поход я с дружиной отправился, не поев?

— Нет, — буркнул Жарик под нос и уткнулся в плошку с кашей. С отцом всегда так. Уйдешь на запад, вернёшься с востока. Что такое день? Оказывается — дорога.

— Я в походе каждый день, и ты в пути с самого утра.

— Понял. Слабый дороги не осилит.

— Найдешь свои сокровища, а силы тут и кончатся.

Мальчишка даже не ответил — рот кашей забит, синющими глазами ест Сивого. Ест и кивает.

Безрод усмехнулся. Этого сколько взглядом ни морозь — как с гуся вода. Одно слово — родная кровь, да и Жарован в повивальных дядьках многого стоит. Вроде тот же синий лед в глазах, да не тот. Чуть тоньше, ровно не вековечная глыба, а тонкий весенний ледок, под которым бурлит и клокочет живой ключ. Бурлит и клокочет, спокойно доесть кашу мешает.

— Молоко.

Только моргнул. Пью, пью. А чего это отец как-то странно смотрит на маму? Жарик покосился за спину. И ма тоже странно смотрит на отца.

«В тот день я попрощалась с белым светом. Не помню воды, не помню, что плыла, ничего не помню. Помню лишь чью-то крепкую ладонь, что схватила меня за руку, едва хлынула вода. Меня ровно в подземелье завалило, а кто-то вывел на белый свет потайным ходом. Только ничего я о том подземелье не скажу. Ровно глаза были закрыты, пока вели».

«Никогда не снимай то золотое обручье. Никогда. Будто видел тебя, будто в шаге стоишь. Спросили бы: „Где она?“ пальцем показал бы — она там, и словно руку на живчике держу. Купец и дружина как на умалишенного смотрят, человек жену потерял на сносях, а лыбится, ровно бражки хлебнул».

— Отец, я побежал?

— К Тычку забеги.

— Ага.

— Верна, выдь-ка.

— Ты чего? Зашла бы.

— Твой-то где?

— Там же, где и твой. На пристани. Ладья с припасом пришла из Сторожища.

Золотайка зыркнула в обе стороны, скакнула в дом.

— Случилось что?

— Да нет.

— А чего тогда глаза прячешь, подрунька?

Золотайка подняла глаза, выдохнула, ровно в пропасть сиганула.

— А в общем да, случилось. Только не у меня. У тебя.

Верна нахмурилась, отставила метлу, показала, ну-ка присядем.

— Ты не поверишь, что я вчера на берегу видела…

— Доброго дня хозяевам!

Верна резво вскочила на крыльцо, толкнула дверь.

— А-а-а, входи, оторва! А кто это пришел к старикам?

Тычок разлыбился, потянул руки к Снежку. Малыш заулыбался, загукал, засучил ногами.

— Хорошо поели, прибежала мышка — остренькие зубки, береги пипи…

— Этот мальчишку плохому не научит! Нет, не научит! — Ясна сделала «лицо» и со значением показала глазами на старика. И так весело сделалось Верне, что едва не расхохоталась. Ясна, Тычок, сама, все вместе вышли из прошлого и принесли в грядущее этого крепкого пузана. И вот оно, грядущее, пускает пузыри на старикову рубаху и смеется, оттого, что борода колется. А на тебе, старый прохвост, беззубыми деснами укус в нос, а на тебе, пройдоха, слюни по всему лицу!

— А где эта? Спасёнка?

— В сараюшке, у себя. Зачем она тебе?

— Новости ей принесла.

Верна выскочила за порог, подмигнула солнцу — у Сивого научилась — порскнула к сараю.

— Есть живые? Или Дрых Дрыхыч в плен взял?

Сначала тихо было, потом ворох сена раздался, вытолкнул на белый свет лицо. Вот честное слово, ровно утопленник всплыл из глубин. Боженьки, а ведь хитрая какая — дабы трава не забивалась в волосы, спит в платке. Верна и без того еле смех держала, теперь и вовсе глотала смешинку крупными кусками — горло того и гляди надорвется. Вы только оцените: мало того, что сама из волн рожденная, тут ещё и сено разрешилось. И не просто разрешилось — желтое сено родило чернявую, что хочешь, то и думай.

— П о лно спать!

— Доброго утра тебе, достопочтенная Верна.

— Дня. Доброго дня и тебе, Рождённая Из Волн.

— Только под утро заснула. Сон не шёл. Всё родину вспоминала.

— То-то я смотрю глаза красные.

Ассуна выползла из сена, отряхнула платье, с вопросом выглянула исподлобья.

— Новости у меня для тебя.

— Я всегда рада добрым вестям!

— Ладья пришла из Сторожища.

Ассуна глубоко вдохнула, на мгновение задержала дыхание, закусила губу и медовыми глазами стрельнула куда-то в сторону.

— Ты знаешь, достопочтенная Верна, я решила повременить с отъездом и остаться. Мне здесь очень нравится.

Верна покачала головой, усмехнулась.

— Нет, голуба. Ты не поняла. Корабль пришел, и ты уезжаешь.

Несколько счётов мерились взглядами, наконец, Ассуна холодно улыбнулась.

— Ваше гостеприимство настолько меня тронуло, и я настолько замёрзла в море, что хотела бы ещё погреться на вашем чудном острове.

Вот честное слово, ровно опять на приёме во дворце саддхута Бейле-Багри, реки текут как речи, речи — как реки. Шопли вытри, медовоглазая, плавали — знаем.

— Наш остров согрет лучами праведного светила, а гостеприимство настолько богопоказано, что предписывает блюсти чистоту гостя. Дабы не испачкался всяким образом, не впал во грех. Высокий и низкий. Поэтому, уедешь ты сегодня, и уедешь чистая, — а вот нет сил больше держать улыбку. На-ка, получи ухмылку в тридцать два зуба, ничуть не хуже твоих. И не пытайся перебить. Училась у лучшего по усмешкам.

— Я не поеду, — Ассуна холодно растянула губы.

— Поедешь, вороная, поедешь.

Спасёнка пружинисто, крадко прошлась по сараю туда-сюда, потянулась, выгнула руки, дернула шеей вправо-влево.

— Ты что-то видела?

— Не. Сама не видела. Птички донесли.

— Боишься, что твой муж предпочтёт меня.

Всё, нет больше сил держаться. Держи, красуля, полноценный смех. Верна смеялась до слёз, до того, что пришлось к стене отойти, прислониться. Чуть наземь не рухнула, так растрясло колени. Ассуна с тревогой смотрела на эту светловолосую. Она с ума сошла?

— Что тебя рассмешило? Ты думаешь, такое невозможно?

— А? Что? Да нет, возможно, конечно. Сивый может уйти от меня в любой день. Он мальчишка большой, а я ему не сторожиха, держать не буду. Но ты не видишь одной очень крупной штуки.

— И чего я не вижу?

— Меня. Есть я, и своего я никому не отдам.

— Ты не отдашь мне мужа? — Ассуна холодно облизнула губы, горделиво задрала подбородок.

— Мужа забирай. А место жены подле него — мое. Ухитришься так?

Найдёнка собрала лоб гармошкой. Это как?

— Чего задумалась, умница? Понять не можешь? Ох, не по тебе эта наука. Собирайся.

— Я не поеду, дева, — Ассуна медленно сдала к противоположной стене, аккурат к тому месту, где рядком стояли заступ и грабли.

— Помогу.

— Ты не заставишь меня уйти отсюда.

Верна задрала взгляд в потолок. Боги, вы хоть слышите, что вороная тут плетёт?

— Я не просто дочь купца. Меня учили воины правителя. Лучше уйди своей дорогой. Иначе мне придется сказать твоему мужу, что его дражайшую половину настигла послеродовая хворь, и у тебя помутился рассудок.

— Отойди от граблей, хуже будет.

Спасёнка нащупала черен заступа, схватила, пару раз крутанула перед собой, торжествующе улыбнулась. Верна пожала плечами, прянула вперед, поднырнула под тычок заступом в лицо, левым плечом сбила черен в сторону, а правым впечатала в стену сарая воительницу, которую учили воины самого правителя. Непонимание, обида и жуткая боль вспыхнули где-то глубоко в медовых глазах…

* * *

— Это ещё что такое?

Щелк стукнул Безрода по плечу. Сивый только что снес на берег мешок, поиграл плечами, усмехнулся в небо. Вон, и парни рады. Застоялись, некуда силу девать, Рядяша не идет — плывет по сходням, и даже не плывет — иноходит, мостки под ним прыгают, играют. Отплясывает, в каждой руке по мешку, руки почти прямые, шаг, зашаг, отшаг, перетоп. Шаг, зашаг, отшаг, перетоп. Не дайте боги Неслухи возгорятся, тоже приплясывать начнут, прощайте сходни. Придется новые делать. Мальчишки носятся друг за другом, пытаются помочь, но разве поднять ребятне мешки и бочата? Подпирают парням ноги, толкают, помогают идти. Смех один, держи живот.

Оглянулся. Идет Верна, в поводу ведет Уголька, на коне, ровно тюк под накидкой, лежит тело, руки-ноги качаются в такт шагам. Сивый и Щелк переглянулись.

— Всё, получайте. Эй, Моряй, потерпишь на корабле попутчика?

Моряй с кормы разлыбился, развел руками, мол, а куда денусь?

— Это кто?

Тело закутано в тканину, кто — не понять.

— Вот, воевода, принимай! — Верна вручила Безроду повод, чисто улыбнулась, увела глаза в небо.

Уголёк резво переступил, откуда-то из складок тканины вывалился толстый черный хвост в косицу. Сивый с ухмылкой покосился на жену, задрал брови на лоб.

— Да, говорит, наконец-то ладья пришла, увижу, говорит, Сторожище, о котором всю неделю разговоров было. Ка-а-ак рванет на пристань, да ка-а-ак загремит о порог. Вон память из дурочки! Нет, ты представляешь? Разве так можно? Носится, как угорелая, под ноги не смотрит!

Щелк и Сивый переглянулись. Безрод и Рядяша обменялись взглядами. Рядяша посмотрел на Неслухов. Неслухи, как один, скосили взгляд налево. Ледок пожал плечами, «свернул» шею за спину, и только Стюжень смотрел прямо, взгляда не ломал. Ну, разве что бровями сыграл. Нахмурился, спрятал бороду в кулак, подошел.

— Хорошеешь с каждым днем, оторва! — облапил Верну, прижал к себе, погладил по голове. В ненастье под этой лапой можно от дождя спрятаться.

— А ты не стареешь! Суров, подтянут, строг, — сама обхватила ворожца, как смогла, прижалась, вытянулась на цыпочки, чмокнула в шею.

— Такие, как я не стареют, — усмехнулся старик, — умирают сразу. Вот был, а вот — нет. Ровно дуб с корнями вывернет.

— Сам говорил, что я дурочка. Не время тебе пока уходить.

— Ну какая же ты дурочка! Умница, красавица! А кто это на Угольке?

Спросил Безрода, но тот взглядом показал, мол, потом. Всё потом объясню, не сейчас.

— Найдёнка, — ответила Верна. Она не заметила перестрелки взглядами. — Наши в море выловили. Оттниры всех вырезали, одна вот осталась.

— Ты смотри, что в свете делается, — ворожец обошел коня, озадаченно прикусил ус, отчего-то даже принюхался, закрыв глаза. — А чего лежит, ровно сума перемётная?

— Память отпустила. Под ноги надо смотреть.

— Бежала?

— Как услышала, что корабль пришёл, аж в лице изменилась, — Верна улыбалась.

Вот нисколечко не сомневалась, что видит Стюжень всю насквозь! Хоть за тремя щитами спрячься, все три насквозь пронзит, проглядит до последней врушкиной жилки. А потому врать можно с чувством, с толком, вдохновенно.

— Ты не внесёшь нашу гостью на ладью? Сам привёз, тебе и отправлять.

Сивый ухмыльнулся, многозначительно посмотрел на старика, едва заметно кивнул вглубь острова, подошёл. Острожно снял Ассуну — та застонала, зашевелилась — унёс на ладью.

— Пойду, попрощаюсь, — Верна вздохнула, опустила глаза. — Последнее время мы с ней очень близко сошлись. Мало сестрами не стали.

Взбежала по сходням, ровно коза, уже с ладьи оглянулась на берег, показала язык. Поди пойми кому.

— Это она мне, — Сивый усмехнулся.

— Да уж, конечно, не мне, босота, — старик потрепал Безрода за вихры, тот аж глаза зажмурил. Хорошо!

Верна рывком усадила Ассуну, прислонила к борту, потрепала по щекам. Найдёнка с трудом открыла глаза. Туманные, мутные, всё плывёт. Застонала, да хватит уже, я пришла в себя!

— Слушай внимательно. Парни сгрузят мешки и бочата на берег, ещё какое-то время побудут на острове, ну там бражки с нашими хлебнуть, поговорить о том-о сём, а ты будешь сидеть здесь. Поняла? Увижу на берегу, пеняй на себя. Убить тебя мне, конечно, не дадут, но и серьёзно вмешиваться в бабские замерочки не станут. Последняя, что за моего замуж собиралась, того… — Верна чиркнула себя по горлу, развела руками, сделала виноватое лицо. — На слово поверишь, или проверять полезешь?

— Поверю, — хрипнула Ассуна.

Всевышний и всеблагой Отец Небесный, что за львицу ты спрятал в оболочку этой бешеной? Понять ничего не успела, оказалась на земле, в десятке мест болит, голова раскалывается, дурно, тянет блевать и глаза с ума сошли! Показывают всё криво, косо, мутно. О, Небесный наш Отец, всегда считала, что ты благорасположен к своей недостойной дочери, но лишь сегодня впервые поняла, как ты недоволен. Иначе не создал бы такой медлительной и тупой. Да, тупой, ведь только сейчас поняла, что так насторожило в тот день у купальни, когда старая женщина грозила отхлестать дубовыми ветками. Это порождение подземных чудовищ, эта светловолосая исфайка, изрыгающая огонь, неслась домой не по-женски, разбрасывая голени в стороны, а по-мужски. По-мужски!

— И вот ещё что, — Верна робко улыбнулась. Так улыбаются ущербным, болезным. — Той, что собиралась тогда за моего замуж, ты в подметки не годишься. Как светлячок рядом с костром. Светляк и костер. Костер и светляк. Я и сама не гожусь, но так вышло. Поняла?

Рожденная из волн устало откинула голову на борт, одними губами прошептала «да», прикрыла глаза. Пропади всё пропадом. Пропади… Пропадом…

Глава 11

—…а этот вот, — Тычок пальцем показал на Безрода, — грозился меня больше в море не взять! Ишь ты, распоясался! Оперился, понимаешь! Крылья расправил! Я те дам, Тычка дома запереть!

— Ай-ай-ай, — Стюжень погрозил Сивому пальцем, — разве так можно с раненным бойцом? Ишь ты, оперился! Крылья расправил! Тебя для этого воеводой сюда князь поставил, чтобы ты доблестных бойцов заживо на суше морил?

— Да! Для этого?

Безрод надувал щеки, глотал смех и держался как мог. Бабке Ясне полегче, вон сидит за спинами стариков, мало по лавке не катается, и ведь смеётся, старая, так беззвучно, что ничего не слышно.

— Я больше не буду.

— То-то же, оболтус!

— Да! Вот так! Понял, оболтус?

Бабка Ясна задавила смех, утерла слёзы, отправила Тычка по хозяйственной надобности к соседям, и тот, уходя, в дверях погрозил пальцем, мол, смотри у меня. Безрод выдохнул, встал из-за стола, поцеловал Ясну. Старуха расцвела, как ромашка на поляне, прижалась к Сивому, погладила по голове. Да, кажется, всё так и должно быть. Дом, Безрод, внуки.

— Порожнее отгремело, займем языки ст о ящими делами, — Стюжень достал из сумы свиток, пис а ло, долбленку с чернилами. — Ну, давай, рассказывай. Что на этот раз?

— Войну пророчил, — Сивый разлил молока по кружкам. — Пятнадцать воев ранят. О смертях не заговаривал, но и так ясно. Хитрый, балабол. Умолчал.

— Война? Не морская стычка? Точно?

— Всякое возможно. Но в стычках ладья на ладью… нет. Не столько.

Стюжень записывал, время от времени поднимая на Безрода тревожный взгляд.

— Одно пророчество я не понял, — Сивый нахмурился, — Говорил, дескать, меч видел над моим отцом.

— Меч над отцом? — в один голос переспросили ворожцы.

— Ага, меч, — Безрод намочил усы в молоке.

Стюжень нахмурился, записал. И с течением времени мрачнел всё больше. Ровно не черные строчки исполосовали пергаментный свиток, а нацело залило мраком, когда ни единого светлого пятнышка.

— Всё?

— Да.

— Та дева на Угольке, кто она? Вы это почуяли? — Стюжень повернулся к Ясне.

— Да, старый, — ворожея присела напротив, рядом с Безродом. — Едва увидела, ровно в ушах зазвенело. Распариваю в бане, а саму качает, чисто ладейку на волнах. И в глазах все плывёт.

— От неё, действительно, ворожба волнами исходит, — Стюжень кивнул, покрутил в руках пис а ло, едва не сломал.

— Как волна смрада от трупа, — вздохнула Ясна.

— Давай, беспортошный, рассказывай.

— Нашли в море. Кругом туманище, да вот первая странность — Гюст будто колыхание завесы углядел за перестрел. Ровно клубы волнуются, колобродят. Так бывает, когда дым ладонью ворошишь. Ну, или парусом. Ладно, подняли эту. Всё как должно быть — обезвожена, мокрая, соль коркой на лице, обломки досок верёвкой связаны. Вроде умирает, вроде плохо ей, а Тычок боли не чует. Лыбится, да глазками титьки мерит.

— И говорят, не только глазками, — Ясна повернулась к Сивому.

— Про то сами разбирайтесь, — Безрод усмехнулся. — Доски увязаны морским узлом. Едва громко попросил Гюста обглядеть плотик, разрезала узлы и выбросила. Ледку сказала, мол, у них так принято. Дескать, распустила узлы — прочь беды и страдания.

— Ещё странности?

Ещё? Сивый вздохнул. Странности человек ногами и руками творит, да языком отливает. Мог бы связать ей руки-ноги, сделал бы, не поморщился. Затычку в рот, повязку на глаза, верёвочную петельку на руки, второй конец — к ошейнику Черноглаза.

— Про голубиную службу спрашивала. Есть или нет.

— Голубиная служба?

— Да, — Сивый глотнул молока, закатил глаза. Хорошо!

— Есть ли связь с Большой Землей, — задумчиво пробормотал старик, — Как быстро можно дать знак беды. А ты что?

— А что я? — Безрод усмехнулся. — Дурак, он и есть дурак. Мечи наголо! Руби! Коли!

— Выходит, не сказал.

— Ясное дело не сказал. Нет их у нас. Ничего не увидела, ничего не показал.

— Н-да, и ведь не соврал. Голубь — штука ненадежная. Моречник догонит, только перья полетят. Мы, кстати, ещё парочку моречников привезли. С черной полосой на хвосте. А дети не могли всё рассказать?

— Жарику особо наказал за гостьей глядеть в оба глаза. Мол, береги чернявую, не заблудилась бы.

— И?

— Ровно воду плеснули в костер. Или молока в рассол. Едва шерсть на загривке у неё не встала.

— Чуяла?

— Не без этого. На тень бросалась, не по себе ей было, да сама не понимала, отчего.

— Мальчишка твой особый, — Стюжень улыбнулся, повыше подобрал усы, припал к кружке с молоком. — Знать этого она не могла. Вот и шипела. А на пристани что за скоморошество было?

— Верна её уделала, — Сивый хмыкнул. — Эта соблазнить решила, через плотские утехи всё выведать. Ну моя и того…

— С ворожбой соблазняла?

Безрод кивнул. Старики переглянулись.

— А ты, значит, кремень. Не поддался.

— Ага, я такой.

— Сдается мне, не её это ворожба. Накрутил кто-то. Сама по себе девка чистая, но поработали с ней основательно.

— Думаешь, не знала?

— В тёмную ли её использовали? — Ясна помотала головой. — Знала, конечно. И выставлять её невинной овечкой не стоит. Но ворожила не она. Пустая, дурёха.

Стюжень встал из-за стола, заходил туда-сюда.

— А теперь слушайте новости с Большой Земли. У млечей мор идет. На самом рубеже с нами. Твой лучший друг Коряга из уморённой деревни привез нечто. Ставенки. А на них кто-то очень обозленный изобразил… тебя. И думают млечи, что деревенские нарисовали того, кто воду замутил. Куда-нибудь отлучался с острова?

Безрод помолчал, затем кивнул, усмехнулся. Одно к одному складывается, и ровно не само собой, а некто складывает.

— На той седмице к матери в род ездил.

— Лучше некуда! Это ведь на самой границе с млечами!

— Все время на глазах был.

— Это будешь объяснять Белочубу и Коряге. Мор и у нас. И не только мор. Кто-то купеческие поезда разоряет, людей режет, будто скотину. Нашли одного выжившего, парень из охраны полуденного купца. Ну как выжившего… умер все равно, но перед смертью описал злодея. Угадаешь?

Ясна в ужасе прикрыла рот ладонью, повернулась к Безроду. Стюжень подошел к столу, оперся ладонями, навис над Сивым.

— Говорит, видел чужого в синей рубахе, сединой припылен, рубцы по всему лицу, а лицо злое, ненавистью так и пышет. И я больше чем уверен, что твой род напасти избежит. Смекаешь, к чему клоню?

Какое-то время молчали. Старик ходил себе взад-вперёд, Ясна тревожно поглядывала то на одного, то на другого. Сивый нахмурился и буравил взглядом лавку.

— Много народу выкосило?

— У млечей пять деревень, у нас — восемь. И это пока! А ещё меня Молочник запытал, что было здесь в тот день.

Сивый поднял глаза.

— Да-да, в тот самый день, когда ты с дядькой бодался. А ты думал, никто не почувствует? Ворожцов по всей округе мало в блин не сплющило.

— Ну и?

— Думают, будто ты с тех пор под Злобогом ходишь, и всё это — твои проделки.

— Столько лет ждал, и сорвался, — Сивый усмехнулся.

— Плевать им, сколько лет ты держался. В каждой заморённой деревеньке что-нибудь да находят. Кто-то видел, кто-то слышал, кто-то живописал.

— И что дальше?

— Не знаю, — ворожец глубоко вздохнул. — Но не нравится мне это. Не сегодня-завтра млечи заропщут.

— А ведь я никому не нужен, — Безрод покачал головой. — Сижу на Скалистом, в чужие дела не лезу. Люди, поди, забыли, что есть такой на свете.

— Как же, забыли, — Стюжень с улыбкой щелкнул Сивого по лбу. — Ты знаешь, что тебя в народе Ледобоем кличут?

Сивый кивнул.

— Слышал. Парни говорили.

— После Озорницы пошло. Сам зимнему льду не дался, от парней отогнал. И лёд отчуждения сломал. Помнишь ведь? Весь город к себе повернул.

Безрод кивнул. Помню.

— А теперь, выходит, отворачиваю. Поворачиваю-отворачиваю…

Ясна тревожно стучала пальцами по столу. Ну, куда деться от предчувствий? Куда? Год шёл за годом, вроде всё благополучно, а ведь поглядываешь на дальнокрай, ждёшь тучу, что наплывёт, закроет небо, и ссыплет наземь молнии, да всё в громах. А этот сидит и усом не ведет, точно шкура толстая. Толстая, да, только вся в рубцах. И Стюжень смотрит, ровно спросить хочет. Да, старый, да. Вокруг Сивого и время течёт по-другому, и земля дышит чаще, и ровно воронка разверзлась при его рождении, и живёт с тех пор сивый мальчишка, как в ямке, и сыплется в неё сверх всякой меры бед, несчастий, испытаний. Льду, значит, не дался?

Какое-то время старик мерил Безрода пронизывающим взглядом.

— Ладно, разберёмся. Ты вот что скажи, с последних пор ещё было? Ну… это.

Сивый задумался и мрачно кивнул. Было.

— Будто надвое меня делит. Один рвётся на полночь, другой в этот берег вцепился.

— Память отпускал?

— Не дошло до того. Но Верна говорит, будто выкрали меня. Вроде сижу, смотрю на полночь… а нет человека. Не дозваться, не растормошить. И глаза белые.

Ясна не удержала слезу. Уходит парень, понемногу уходит туда, куда остальным ходу нет. Будто выпустили сюда под солнцем погреться, да обратно загоняют, успел только на зубок жизнь попробовать, да носом потянуть запахи дома.

Стюжень поджал губы. Хотел бы смягчить удар, да не смягчишь.

— Пока не знаю, что это такое, но чую — дело худо! Сам хоть что-нибудь помнишь? Что делал? Куда ходил?

— Ничего не помню, — Сивый ушёл в себя, сощурился, в памяти рылся. — Как-то дрова рубил, и тут нахлынуло.

— И?

— Все наколол, даже…

— Что? Не молчи.

— Колоду разбил. Половину за полста шагов нашли, — Безрод мотнул куда-то головой, понимай, там всё было.

Старики переглянулись, и Ясна, подтверждая, кивнула. Было такое. Верховный молча глазами показал, ты присматривай тут, старая. Верне и детям, конечно, зла не причинит, лишь бы ненароком не зашиб. Полколоды зашвырнуть на полста шагов, это тебе не яблоками бросаться.

А ты уж в лепеху расшибись, пень старый, погляди, что можно сделать. По свиткам пошерсти, по летописям, стариков поспрашивай. Не может быть, чтобы нельзя было парня в жизнь вернуть. Ладно, старый?

— Больно странно всё. Но одно я знаю точно, — ворожец кивнул. — Ткётся, ткётся та нить, на которую все странности снижутся, ровно бусы. Только не теперь. Будем ждать.

Верна раскатала мучной блин, фыркнула, сдувая волосы с глаз. Выглянула в окно. Вроде всё как обычно, благодатное светило ходит по небу, лес засыпает и просыпается, море дышит, птицы то поют, то спят, но есть на свете колючие неприятности, о которые ранишься, словно о шипы. Почему, почему при всей той размеренной вселенской благости под солнцем и луной рассыпаны обидки и слезы? Для чего? В окне протрусил Черноглаз, так быстро он ходит по двору только к одному человеку. Пришёл, значит.

Сивый вошел в дом, тяжелая дверь, досыта напоенная гусиным жиром, даже не скрипнула. Усмехнулся. Иной раз парни слюной исходят, чьи болячки точнее ненастье предскажут. Сам всегда молчал, но поспорил бы с кем угодно и выиграл, что женская обида чем-то похожа на грозу, а в злости Верны есть премного от убийственных молний — на полянку только входил, а по всем рубцам уже щекотка расползлась, хоть встань к дереву, да дери шкуру о кору. Под крышей дома гуляет, набирает силу буря.

Прошел к столу, не сводя с жены глаз, опустился на свое место. Стоит спиной, даже не оглянулась, но… вы только поглядите, лопатками передернула, будто кто ледышку за шиворот сунул. Безрод ухмыльнулся, взгляда не отвел. Верна ещё несколько раз тряхнула лопатками, дважды фыркнула — смех прорвался, ровно вода через плотину — наконец, отчаянно, с размаху шваркнула тесто на столешницу, ровно врага припечатала к земле, козой скакнула к стене и, прислонившись спиной, заелозила, пошла драть лопатки о бревно. Ты гляди, чешется, ровно медведица. Буря сходит на «нет»? Тучи проредило, а там синее небо, и ветер уносит ненастье прочь?

— Ты хотела что-то спросить?

Вот сколько раз с самого утра живописала себе в мыслях этот разговор, в небеса уносилась на крыльях правоты, а где-то внутри, из ниоткуда, да так вовремя всплыло голосом бабки Ясны: «Крепись, девонька. И по белую лебедушку нашелся сокол поднебесный. С лету ударил, в когти полонил…» Ага, летай, дурёха, летай, полыхай справедливым огнем, только на всякую летающую пичугу находится некто более крылатый. На тебе, красавица обещанный серьезный разговор!

— Ты и она. Что между вами… — и осеклась.

«К оружию!»

Как он это делает? Ведь только что под горячим взглядом спина горела и даже пониже, а прошёл один счёт, и взгляд сделался холоднее полуночных ветров, точно выдержала платье в леднике да сразу и нацепила, эй, мурашки, далеко по спине не разбегаться! Как он это делает? Как?

— Так было нужно. Она не должна была догадаться.

Верна собрала брови в одну черту.

— Не должна была? Ты и хотел, чтобы я ее на ладью приволокла?

— Помнишь день, когда родился Снежок?

— Ещё бы! Такой стоял мороз, деревья трескались, коров загнали в дома.

— Тычка помнишь?

— Выпил больше, чем весит сам. Орал такую похабщину, что покраснел даже Снежок.

— Ассуна ворожбой залита полнее, чем Тычок брагой в тот день.

Верна в чувствах закусила собственную косу, так хотелось крикнуть. Сейчас Сивый это скажет, вот сейчас… сейчас…

Безрод помолчал.

— Беды на пороге. Ровно мёртвую изморозь наносит из Потусторонья. Недобрая то ворожба.

— Чего хотела? Нарочно подставилась? Чтобы сюда забрали? Но зачем?

— Уж точно не из-за меня, — Сивый усмехнулся, Верна выдохнула, расслабилась. — На кону другое. А что — не знаю. Пока не знаю.

— И что теперь?

— На Большую Землю уйду с ладьей. Упрежу кое-кого.

Верна прикусила губу, понимающе кивнула. Только и разговору на заставе про мор, да про злодея с рубцами.

— Сёнге?

— Да. Поменьше бы отметинами сверкал на людях.

* * *

— Все, граница. За теми холмами попутная застава. Готовь золото, Кабус.

Купец облегченно вздохнул. Наконец-то. Последний отрезок пути. Нет, боги, определенно не любят соловеев. Пусть могущественные колдуны выясняют, уж чем эти люди провинились перед Всевышними, а для зоркого глаза и так многое понятно. Боги начисто лишили тутошние земли простора, засадив чудовищными лесами. Разве может человек жить, не видя дальнокрая? Разве может человек встречать новый день, не радуясь степи, ровной, как стрела? Как по этой чащобе проехать праведному купцу, да не застрять? Как? В деревьях застревает даже ветер, скакун же просто сломает ноги в этих медвежьих углах.

— А знаешь что, Шкура? — купец хитро выглянул на воеводу охранной дружины. — Все-таки боги справедливы. Никого не отпустят из своей небесной кладовой обиженным. Кому-то дали степь, чтобы взгляд разбегался вправо и влево и не знал пределов. Чтобы чистокровный конь мог нестись, как ветер, не встречая преграды. А кому-то справедливые Боги дают море… но отбирают степь. У нас есть степи, у вас море. Всё равновесно.

— Кому-то ума дают сызмальства, кому-то вбивают в голову тяжелыми ударами, — Шкура хмыкнул. — При мозгах, выходит, все.

Правильно говорит купец, так правильно, что больно делается.

— Ты из первых? Или из последних?

— Из предпоследних. Последние не выживают.

— Может быть ты и прав. Я тоже предпоследний сын. Наш младший просто бездельник и мот. Соседи говорят, что везения и удачи на нашу семью боги отпустили до предпоследнего сына. То есть как раз до меня.

Шкура кивнул. Да, всё так. Почесал сломанный нос. Знал бы, где упасть придется, соломки подстелил. И то ладно, что жив остался. Близко к быстрой и благородной смерти оказывался не раз, но ещё никогда не оказывался настолько близок к страшной жизни. Когда после того поединка слепого, глухого, беспамятного притащили под руки Стюженя, старик, рассказывали, ещё долго не знал, выживет ли, а если выживет, стоит ли отпускать в жизнь таким. А вдруг ослепнет? А вдруг оглохнет? Встать в строй калик перехожих? Стучать посохом по проселкам? Кровь лилась отовсюду, из глаз, из ушей, болело всё, даже волосы. Ну выжил. Не оглох, не ослеп, хотя и слуха, и зрения сколько-то потерял. А потом ворожец собрал всех порванных и увечных и коротко наставил. Усмехаясь, назвал тупицами и безмозглыми баранами. Коряга ещё петушился, пушил перья, хорохорился, да старик осадил его быстро. Вышло просто и убийственно. Как, спрашивал, называется игрок в кости, которого шельмец обвел вокруг пальца? Как, спрашивал, называется человек, которому кажется, что он поверг наземь злодея, а истинный враг стоит в сторонке и смеётся тому, как недоумок с обманкой воевал? Все пятеро молча таращились на ворожца и молчали. Вы не победители, усмехнулся тогда старик, не может быть победителем дурак. Вы не охотники, продолжал издеваться Стюжень, никогда охотник, выслеживая косулю, не отвлечется на невинного солнечного зайчика. А тупицы существуют лишь для того, чтобы всегда существовал некто умный и невидимый и говорил из тени: Я их уделал. Он вас уделал, сопливые вы мои, усмехнулся ворожец. Дёргунь тогда вспылил, обещал стереть с лица Безрода усмешку победителя, на что ворожец лишь показал на дурня и молча кивнул. Кто не хотел слушать про дураков, кто мотал головой? Кто не верил? Вот он первый дурак. Первейший. Который даже не подозревает, как выглядит тот, кто издалека показывает пальцем и ржёт, дескать, глядите, дурья башка, дай пирожка. Вы остались живы, бросил Стюжень, и это неплохой исход. Гораздо хуже было бы отдать концы, так и не узнав, что тебя уделали, как младенца. Хотя… счастливы придурки, потому что даже не понимают, настолько тупы. Положить жизнь в борьбе с тенью — это, конечно, достойно, издевался ворожец.

Несколько дней потом ходили, как в воду опущенные. Друг на друга не глядели. Хорошо считать придурками других, но знать, что ходишь в тупицах сам… вот уж, дудки. Нет, оно, конечно, не сразу пришло, ещё какое-то время при одном виде Сивого губы задирали, да клыками сверкали, но прошло это быстро. Стюжень окончательно вылечил. Случилось нечто. Смертоубийство. Одним прекрасным утром в доме купца Ельника нашли приказчика. Остыл уже к тому, бедолага. Череп раскроен, колун рядом валяется. Кто убил? Стюжень собрал всех пятерых и спросил, мол, на кого думать? Всё рассказал, кто живет в доме, кто где был, кто мог убить, кто не мог. Потом спросил, мол, кто убил? Переглянулись друг с другом и выдали — конюх, разумеется. Здоровенный, зуб на приказчика имел, навеселе был в тот вечер, в должниках у приказчика пребывал, да и глазки бегают. Он. Больше некому. Ворожец оглядел всех пятерых и усмехнулся. Хорошо подумали, следопыты? Точно, хорошо? Покажешь на невиновного, а сам навсегда останешься в пораженцах, потому как останется жить на белом свете настоящий душегуб. Жить останется, если пузо со смеху не надорвёт. А когда поймали настоящего тварёныша — из гончарного конца оказался, бабу не поделили — седмицу глаза от ворожца прятали, да что глаза, за перестрел обходили, только бы на пути не попасться. Всё смех чудился днём и ночью, ровно заливается кто-то, а глаза прикроешь — так и пальцем показывает, а рожа у самого хитрая, зубы, как у лошади, так и начистил бы рыло. Старику на глаза все-таки попались, невозможно же вечно прятаться, ворожец и поддел, мол, захотите кого-то ещё овиноватить, приходите, посоветуемся, как половчее в грязи извалять. Потом и вовсе разбрелись по своим краям, не век же у боянов вековать.

—…ты слышишь меня, Шкура? Едешь, молчишь, ровно не в себе. А-а-а, понимаю, соскучился по родным местам. Замечтался.

Да уж, замечтался. Прошлое — как яма, провалишься, умотаешься выкарабкиваться.

— Для чего тебе море, Кабус?

Купец нахмурился, ровно не расслышал.

— На что мне море? Чудак, море для купца — это все! Запад, восток, полдень, полночь, города и торжища, неведомые страны и диковинные товары.

— Да я помню, у нас море, степи ваши.

— Уйду на восток, в Торжище Великое. Вожу оттуда ароматные смолы, камни, меха диковинных зверей, что живут лишь на востоке.

— Никак в мехах нехватка?

— По эту сторону света ничего похожего нет. Конечно, мех не такой теплый и длинный, как у вас, так ведь на полудне и зимы теплее. Зато играет и переливается всеми цветами радуги. В наши края такие доставляю только я. А если бы ваши брали меньше попутного злата, торговля была бы ещё выгоднее.

— Муха тоже переливается, — буркнул Шкура вполголоса, — а топчется, известно где.

И перестал слушать. Поезд въезжал в посадку, а из лесу навстречу вышел верховой. Один. И вроде бы ничего особенного, ну мало ли верховых одиночек пылит по дорогам, но если правду говорил Стюжень, что у каждого внутрях натянуты свои тревожные струны, сейчас Шкуровы струны тревожно взныли — крупный страх прошел, зацепил когтистой лапой, аж гул в голову отдался. На встречном-поперечном синяя рубаха, шагов сто между поездом и верховым, но… как будто сивая грива у незнакомца? Воевода охранной дружины в сердцах плюнул. Так-то поглядеть, конечно, в жизни всякое бывает… хотя нет, невозможно. А если всё-таки он? Проеду и даже глазом в сторону не поведу. Плевать. Не друзья. Этот с объятиями не бросится, так и разведет судьба, один вперед, другой — назад. Ей виднее, она умница. В живых оставила.

За полста шагов до поезда Синяя Рубаха встал посреди дороги, буланого развернул поперек пути. Что за шутки? Узнал? Здороваться будет? Брататься? В ноги упадет, мол, брат мой, Шкура, богами заклинаю, прости дурака! Виноват перед тобой так, что ночи напролет спать не могу, гнетет душу, облегчения ищу. Если нет, тогда для чего?

Помотал головой, глупые мысли. Говорят ведь, растрясешь дурацкие думки, ссыплешь через уши, тут и просветлеешь. А встречный потянул из ножен меч, и таким вдруг оглушительным показался Шкуре шелест клинка, ровно стерли боги все звуки под солнцем и луной, а лязг меча напротив раскормили на всю вселенную, и дерёт он ухо, как медведь берёзу по весне. Глупость, потому и странно.

Шкура облапил рукоять. Сивый, конечно, сволочь, но не дурак, да и сволочь только потому, что не дурак. Выздоровел, вошел в силу, да и переловил всех пятерых по-одному, прошелся битюгом. Но на целый обоз быком переть?.. Синяя Рубаха отчего-то сунул руку в переметную суму, поднял над головой, раскрыл пальцы. А будто муку ветер подхватил, понёс на купеческий поезд. Головные закашлялись, заперхали, чисто песка наелись, и настало то, про что мамка в детстве говорила, стращала, чтобы спал. Как молния встречный-поперечный сорвался с места, а его буланый… Злобогова работа, больше некому — Сивый будто всех остальных объел, у каждой твари в обозе высосал резвости и силы, а коню и себе добавил. Моргается и то медленно, руки стали тяжелее колоды. Синяя Рубаха ссёк первых, а ты не успел и «мама» крикнуть. Истинно Злобоговы проделки, больше некому — шагов сорок между головой поезда и хвостом, а ровно сожрала пустота половину, счёт-другой, и он уже тут. Народец разметал, уработал в кашу, вон красные капли лениво чертят дуги, кровь первых только-только подлетает к земле, кровь последних лишь расходится из ран вовне. Хло-о-о-о-о-оп — это Шкура моргнул: смежил веки, открыл глаза, а весь поезд уже за гранью, тела ещё по седлам, а раны живым духом курятся, ровно дымок улетает в небо, глаза тускнеют, словно угли, некому поддуть, пламя возжечь. Древес, ближайший дружинный после жуткого удара завалился набок… заваливается. Разрублен до самой груди, меч распахнул воя от основания шеи по косой к бедру, из таких широких ворот жизнь вылетит, не задержится. Да она и уходит, гляди, запоминай, когда такое увидишь. Руки медленно, паточно полощут в широком замахе воздух, меч выскользнул из ослабевших пальцев и почти висит в воздухе, на клинке солнце играет, задержалось, в глаз бьет, сам плавно заваливается на сторону. Жутко так, аж глаза мёрзнут. Сивый, подлец, шагом кружок сделал, за спиной задержался, хмыкнул, дескать, ремней со спины нарежу, даже крикнуть не успеешь, да что крикнуть — сердцем и разу не булькнешь. Встал напротив, смотрит, и каждый рубец на этой страшной морде памятен, ровно не прошли с того поединка годы. Кровь. Хлещет из раны Древеса ровно подземный ключ в жуткую зиму. Почему в зиму? А замер тот ключ. Почти стоит, словно замерз. И Безрод смотрит, щерится, да вверх косит. Кровяная дуга из Древесовых жил пла-а-а-авно «взобралась на вершину», пошла вниз, ровно густой мед стекает по ложке, вот-вот на голову падет Синей Рубахе. Нет. Как осталось меж головой и струйкой пядь, ухмыльнулся, сдал буланку назад, ушел рысью. Только не случилось у коня и дороги любви — за той валкой рысью Шкуре даже наметом не успеть, и даже пыль из-под копыт родиться не успела, только-только встает. Лени-и-и-иво… Ме-е-е-едленно. Не скорее, чем кровь разлетается, да он Шкура, моргает. Счёт-другой, и его нет, а за кем пылюка встает, уже не понять. Все. Ушел. Двое выживших стоят стремя к стремени, рты распахнуты и, поди, пойми, что раскрыто шире, рот или глаза. Хло-о-о-о-о-оп…

Глава 12

Дорога к попутной заставе легла через холмистую равнинку, одно название холмы, так… бугры, не больше. Вроде равнина кругом, издалека видать, как покажется на дороге купеческий поезд, раскрывай ворота, считай обоз, принимай золото-серебро-медь. Устав заставной службы вызубрен до последнего слога, руки-ноги сами делают привычную работу, хоть вовсе спи на ходу, глаза не открывай. Не-е-ет, откроешь. Ещё как откроешь, всех богов помянешь, обережными знамениями обстучишься до синяков, и нет-нет, попеняешь на бражку. В которую пору дня эти двое появились на дороге, не сказал бы никто из заставных, ведь не исчертили темные пятна верховых березовые стволы позади, не стучали дробно копыта, не встали пылевые столбы.

— Ну-ка, глянь, Ознобец, — воевода в сомнении показал пальцем. — На глаза грешу. Не может этого быть.

Ознобец всмотрелся, недоуменно переглянулся с воеводой, прищурился попеременно обоими глазами.

— Чтоб я провалился, верховые! Двое!

— Так всё с этими двоими неправильно, аж внутри свербит.

— Ага, странно, будто мухоморов мы с тобой налопались! На глаза грешу.

— Ворожба?

— Не иначе. Человеку такое не под силу.

— Эй, Ковалёк, открывай ворота! Сберегите, боги, дайте назад вернуться!

— Я с тобой. Всё равно не поверю, когда рассказывать будешь.

Твердой и Ознобец, старейшие заставники рысью подошли к Шкуре и Кабусу. Шкура мокрый, кровью Древеса окропило по самую макушку, хорошо в глаза не попало, а что на бороде, усах, лбу чужая кровь — пусть с ним. Как смотрел на струю битвенной крови и всё гадал, зальёт глаза или не зальёт, тянул голову в сторону, да только шею мало не свернул, чуть в узлы жилы не завязал — не поспел. Обдало с ног до головы. На купчине лица нет, а тот низкий гул, что колышет всё вокруг — его рёв. Пока лишь горло звенит, ровно кот мурлычет, а дадут боги избавление от напасти, разольётся по округе крик, только уши зажимай. Успеть бы.

Заставные с опаской спешились. Чудеса чудесатые, двое верхами идут… одно слово идут — ровно на бересте оба нарисованы. Воевода толкнул товарища, показал пальцем, гляди. Муха сидела на коне, да взлетела. И висит в воздухе, точно подвешенная, и будто ветром её сносит, да так медленно, что птичий пух против неё, чисто заяц против ежа. Ознобец кивнул на дорогу, тут покруче дела — конь в воздухе висит, всеми четырьмя копытами парит, по всему видеть, наметом идёт.

Дружинные переглянулись. Твердой руку занёс, коня по крупу ударить — сам не понял, почему — отдернул. Боязно. А вдруг. Достал нож, рукоятью потрогал гнедого, затем всадника. Вроде ничего, нож не рассыпался, в уголь не превратился. Осенился обережным знамением, взглядом попрощался с товарищем, выдохнул, зажмурился, хлопнул коня Шкуры по крупу. Ровно бичом кто щёлкнул, ровно пыль в воздухе висела, да невидима была — и вдруг забурлила, заклубилась, гнедой ожил, стрелой ушёл вперед, огрел хвостом по руке, а верховой заорал… точно резаный. Да он и есть резаный.

Ознобец хлопнул по крупу коня Кабуса, и отверзлись меха небесные, и разлился по окраине жуткий рёв ужаса. Шкуру впереди будто кто-то встряхнул, как бельё трясут после стирки: аж глаза закрылись, зубы щелкнули, голова закружилась, точно впервые на коня сел. Не удержался, сполз, рухнул наземь, хорошо хватило ума поводья отпустить. Счётом позже упал и Кабус. Всё. Выжили. Голова кругом идёт, ровно наутро после попойки. Лежа-а-а-ать…

—…целый поезд порубил и ушёл. Я лишь два раза моргнуть успел. А в глазах картинки стоят!

— Да уж видели, — Твердой сам отпаривал выживших.

Этот ещё ничего, держится, а на купчине лица нет. Вон глаза до сих пор широки, точно блюдца. Трясёт обоих, руки веника не держат, видать, последки злой ворожбы.

— Двадцать человек легли, как один, — Шкура бросал слова отрывисто, язык отказывался повиноваться, шлёпал о зубы, ровно кусок парной баранины. — А ты стоишь, чисто камень, ни шагу, ни вздоху.

— И товар испортил, — Кабус таращился в стену, ровно видел насквозь. — Он ушёл, а из телег посыпалось и потекло. Где песок, а где жижа. И покровы тележные опали, точно не стало того, что раньше в повозках было. Сыплется и течёт. Течёт и сыплется. И смердит, как мертвечина.

— Как оно там, внутри ворожбы? — Ознобец растирал Шкуровы плечи, и нет-нет казалось, что парень телесами трясёт, ровно конь под слепнем. Вот плечами передернул, вон по спине волну пустил.

— Жутковато. Муторно. Пока сюда шли, думал, концы отдам. Деревья кругом качаются, ровно бешеные. Будто мальчишки ветки трясут. Облака несутся намётом, чисто кони. Птиц почти не видел, так, мелькало что-то перед глазами.

— Ну и кто он такой?

Шкура нахмурился. Кто, кто… Дед Пихто. Далеко ли убежало то время, когда жизнь казалась простой и незамысловатой, что самый завалящий рублик? Пришел злой в чужой город, показали пальцем, видишь, Сивый, накрутили, дескать, вражина, душегуб, лиходей, и пошло-поехало. А сейчас? Не кто-то накрутил, сам видел — перед носом стоял, ухмылялся, а только все думки перебивает низкий голос ворожца: «А тупицы существуют лишь для того, чтобы где-то в стороне всегда таился некто умный и невидимый». Ведь это Сивый учинил, точно он, в паре шагов стоял, тут болен глазами будешь и то не ошибёшься, а только покажите пальцем на того, кто бубнит себе под нос: «Я не тупица, не тупица». Что-то здесь не так. Не так. И ведь на самом деле стоит кто-то в тени, потирает ручонки, думает, его взяла. Дурья башка, дай пирожка… Я те дам.

— Пару дней отлежитесь. Может, отпустит.

Шкура покачал головой. Не время отлёживаться.

— Утром уйду. Нет времени. Пусть купец отлежится. Сам видел, какие дела творятся. Князь должен знать.

Ночью почти не спал, стоило веки смежить, ровно в пропасть падал. Всё казалось, руки-ноги тяжестью наливаются, хочешь меч из ножен потащить, а тебе только шиш вместо клинка. Руки висят колодами. Просыпаешься, а это лишь сон, и даже не сон, так… видения. Потные, да жуткие. Кое-как дождался зари, оседлал Воробышка и ушёл наметом, сторожевой лишь рукой на прощание махнул.

В утренней заре Безрод пересёк границу с млечами. Шел не так чтобы шагом, но и не гнал Теньку во всю прыть, благо вышли в вечерней заре свежими. Где-то шагом, где-то лёгкой рысью, где-то шли оба. Ночью идти удобнее, меньше любопытных глаз, а дорога… дорога широка и пустынна.

К полудню выбежит под ноги Теньки тропа, на которую надлежит свернуть, там полдня маеты буреломами и глухими углами, и встанет на лесной опушке неказистая избушка. Для пущей опаски ушёл бы сразу лесами, дабы лишний раз не светиться, но берегом быстрее. Сёнге тоже может засветиться, тут уж чем быстрее, тем лучше. Сивый усмехнулся. Вроде, не друг, не сват, не брат, а смотри ты, сорвался с места, ровно угорелый. Усмехнулся. Судьба придумщица, если шутит, так шутит, всё с ног на голову поставит. Резали один другого, а теперь по гостям катаются. Задумавшись, несколько раз срывал Теньку в намёт, коленями стискивал гнедого, да что колени — зубы стискивал. И отчего кажется, ровно идёт с дальнокрая чёрная туча, чернее чем Тень, и после неё не будет ничего?

Впереди разлегся Мысок, город-пристань. На волнах качаются ладьи, грюги, граппры, откуда-то с наветренной стороны тянет палевом, жареной снедью, ветер носит городской шум, лай собак. Просыпается город, как справная хозяйка утреннее тесто, круто замешивает дневную суету и людской гомон. Всё. Стоп! Тенька устал. Сивый спешился, потрепал коня по шее. Как следует замотал лицо. Оставил только глаза. Кто такой, почему замотан? Да понимаешь, добрый корчмарь, кашель замучил, слюни разлетаются во все стороны, боюсь людей напугать, есть не смогут, охота пропадет. Да, так сойдёт.

Повел Тень в поводу, гнедой тыкался губами в шею, жевал клобук, мало не сорвал с головы. Безрод остановился, дал коню себя облобызать, а тот хитрец лишь фыркнул, фу, волосы сивые не больно-то вкусны. Пошли дальше, есть охота.

— Ну, охота, значит охота. Поживём ещё.

Вот и первые дома. Псы по обыкновению за перестрел обходят. Убегут и оттуда лают. Близко — нет, не обманешь, человек, нюх не проведёшь. До городской стены ещё топать и топать, а люди и тут живут.

— Ну чего ты разлаялся, недоволк! Выгоню в лес, будешь знать! — из постоялого дома справа от дороги вышел корчмарь, за ошейник оттаскал пса. Покосился на человека с конём, опешил, отпустил пса, сотворил обережное знамение. Стоит… не пойми кто, лица не видать, к седлу меч приторочен. Вой, наверное?

— Доброго здоровья, хозяину. Пустишь на постой?

— У меня вообще-то люди стоят, — буркнул хозяин с опаской. Мурахи отчего-то по спине разбежались. А ведь тёплая пора.

— Я тоже человек, — Сивый усмехнулся.

— А…

— Чтобы людей не пугать. Кашляю. Простудился в море. Сопли рекой.

— Заразный? Не перекинется хворь?

— Сам никогда не кашлял? Кхе-кхе-кхе… — Безрод кашлянул для пущей правдоподобности.

— Как без этого, все мы живые.

— Мне бы ворох соломы, да молока с мёдом.

— А рублики в море не уронил?

— При мне, — звенькнул кошелем.

Корчмарь оглядел незнакомца. На босяка не похож, сапоги добротные, кожаная верховка, под верховкой виднеется синяя рубаха, конь… ст о ящий конь,

— Будет и молоко, и солома. Эй, Тутка, ну-ка беги сюда! Коня в стойло, задашь сена…– Сивый мотнул головой, и хозяин тут же поправился, — нет, овса.

Мальчишка взялся из ниоткуда. Так умеют лишь сорвиголовы. Не было, а потом появился. Из воздуха сгустился что ли? C крыши скатился?

— Палец не сломай, — Безрод усмехнулся. Добывать козявки — дело трудное, проходчик идёт вслепую, наощупь. А вдруг застрянешь? Иной раз и до крови доходит.

— Не сломаю, — Тутка подмигнул, схватил Теньку за узду и потащил в стойло. Ну… хотел потащить. Гнедой, по обыкновению, опять подшутил, вот и думай потом, кто человек, а кто скотина неразумная. За последние несколько лет всех мальчишек на Скалистом извалял — упирается, дескать, не пойду, а когда сопледобытчик мало на землю не ложится, натягивая повод, резко трогается с места. Самое малое — в пыли изваляешься, а если узду не отпустил, ещё и за собой протащит. И ржёт, чисто человек, гы-гы-гы. Сам придумал, никто не учил, да и кому на острове этим заниматься? И косит лиловым глазом на Сивого, ну что браниться будешь? И всякий раз один ржёт, другой ухмыляется.

Шлёп! Тутка стукнул землю задницей. Наказал. Пусть в следующий раз помягче будет. Тенька губы задрал, гогочет, Сивый под тряпкой хмыкнул, покачал головой. Не наигрался ещё? По лошадиным меркам взрослый дядька, а дурью маешься, чисто Жарик-раздолбай.

— Иди уже, шутник.

Тенька тряхнул гривой, степенно пошёл, ровно кто-то другой тут озоровал счёт назад, а Тутка восхищенно переводил взгляд с человека на лошадь и обратно. Ух ты! Учёный конь! Припустил следом, подхватил узду, ласково потрепал гнедого по лопатке.

— Долго учил? — у хозяйчика аж глазки полыхнули.

— Он сам.

— Иди ты!

Сивый кивнул.

— Тут ворожба. Это не конь.

— Да ну!

Безрод приложил палец к губам. Тс-с-с-с.

— Это… может пива ему? Ну что вода, вода?

— Нет, воды. У нас ещё много дел.

Корчмарь явно хотел ещё языком почесать, да махнул рукой. Никуда этот не денется. Бражки хлебнёт, потом не заткнёшь. Сам всё выдаст.

— А ты не смотри, что за стеной стоим, — хозяин презрительно плюнул в сторону города, — подумаешь, городские! У них и цены выше, и снедь поплоше. И места меньше! И народу больше! А вдруг кому чужой глаз помеха? А вдруг кому шум не надобен? А вдруг кому тишины охота?

— Тишина — это всё.

— Вот! Умный человек! Не зря коня тебе доверили! Вы же по ворожским делам идёте?

Сивый многозначительно хмыкнул, показал на лавку в самом углу, там сяду.

Чем примечателен постоялый двор у городских стен? Дешевле, чем в городе, попроще — если набег или война, красный петух или другая напасть, а спрятаться в городских стенах не получается, заново отстроить проще. К слову, и чего тут строить? Несколько остовных брёвен, солома, глина. Два очага, не капает, не дует, для горемык дорожных сойдет. Конюшенка дощатая, щелястая, проконопаченная, не капает, не дует, и ладно. Народ стоит попроще, погромче, лиховатее. Хозяин придумщик, столы убрал вовсе. Нет столов. По стенам лавки, в середине скамьи. Сел верхом, еда перед тобой, пей да ешь, поел — спать ложись. У же стола, скамей больше, чем было бы столов, отсюда едоков больше, чем за столом, больше едоков — больше меди и серебра. Сивый усмехнулся. Ишь ты, хитрован. Как пить дать, случись что, вдруг сгорит постоялый двор, на следующий же день хозяин откопает из пожарища сундук с золотом и через несколько седмиц поднимет новую корчму. И так же будет горделиво выситься на столбе перед входом бочка. Корчма! Постоялый двор! Есть и спать!

В Мысок едут днём и ночью, опоздал в город, закрылись ворота — вставай под стенами. Тем и жив корчмарь. Большие купеческие поезда стоят под городскими стенами сами по себе, а мелким купчишкам постоялый двор — самая радость. Утром разойдётся народ с товаром, купцы распихают добро по ладейным чревам, и гуляй ветер в парусах. Постояльцы знаются друг с другом, ну чего язык в неволе держать, если свела судьба с людьми из дальнего далека? Вести узнаешь, расскажут, как живут в иных краях, да мало ли… Против Безрода, так же в углу сидели купцы, четверо, битые и прожжённые торгаши, рожи хитрые, носы свёрнуты. Как пить дать ещё недавно лихие люди, поди, сами пока не привыкли купцами считаться, зыркают по сторонам, из рук ножи не выпускают. Мясцо подрезать, яблоко раздолить, вроде бы едальные всё дела, а ножи здоровенные, блескучие, пламя светочей так и ловят, ровно зверя в силок. Гляди, случайный человек, подмечай, да на ус мотай. Скоро уходят. Ещё трое расположились в другом углу, с вечера тёплые, лавка залита брагой, две кружки опрокинуты, тарелки пустые, лишь на одной белеет горстка капусты. По виду ватажники не у дел, пропивают заработанное, перекрикиваются с купцами, подряжаются в охрану. Те лишь бороды кривят, да отшучиваются. Не дело с пьяными о делах говорить. Прибежал Тутка, принес каши с маслом, жбан пива, шепнул: «А коню овса задал, да чистого, а то Пенёк мешает, людей и скотину обманывает. И воды». Сивый усмехнулся, сунул мальчишке мелкий рублик, подмигнул.

В корчму вошел пройдоха. Ещё слова не сказал, шагу не сделал — только на пороге встал — Безрод хмыкнул. Такому на лбу напиши «прохвост», и будет лишнее, по лицу и так всё видно. Сейчас раскинет хитрым глазом по сторонам и как бы невзначай займёт скамью рядом.

— Доброй снеди вам, путники.

Купцы молча исподлобья кивнули, осоловелые ватажники с дурацкими улыбками раскинули руками, проходи гость дорогой, Сивый, привстал, легко поклонился. Хитрец щелкнул пальцами, в том углу сяду, там светлее, и с кряхтением опустился на лавку рядом с Безродом. Какое-то время даже не косился на соседа, попросил у Тутки мяса и браги, бросил несколько мелких рубликов. Сивый завернул полотнище к носу, освободил рот, молча заработал ложкой. Не забыл кашлянуть пару раз в кулак.

— Ну что ты будешь делать! Долго мальчишка несёт! — хитрюга с возмущением повернулся к Безроду за пониманием.

Говорят, боги всяких способностей людям отпускают соразмерно — доброты, разума, отваги, опаски — всем поровну, но иногда скучная и размеренная работа им надоедает. Шутят. Ка-а-ак швырнут в одного-другого-третьего чего-то больше, чем нужно. А этому, видать, хитрости перепало сверх разумного, и как бражка плесневеет от переизбытка закваски, так и хитрецов корёжит от собственной хитрости, на лицо вылезает, клеймом горит, честных людей предупреждает.

Сивый, молча, помотал головой. Не кипи, будет тебе каша, будет и пиво.

— Не мудрят ли с кашей? Есть хоть можно?

— Можно! — крикнул ватажник из своего угла.

Он уже не участвовал в разговоре с купцами, просто ловил в воздухе слова погромче и откликался, как струна на щипок. Хотел встать, да подойти — ноги отказали, бражка, ровно топором, отсекла. Так и кивнул пьяно, да, можно есть. Да и вряд ли видел, кому отвечал.

— Ты, добрый странник, по всему видно, немало исходил, много где был. В дальних краях корчмари так же медлительны?

Ну, давай, ближе к делу. Начинай. Спрашивай, как хозяйчик научил, куда веду заворожённого коня, какой злодей обернул человека конём, кто сокрыт в лошадином теле. Как обратно превращать нужно. Что внаглую увести побоится, и так ясно. Во дворе за шиворот напустил хозяину столько мурашек, что, поди, корчмарь до сих пор у огня сидит, в верховку завернулся.

— Везде одинаковы.

— Ходишь, ходишь, ноги стираешь, а накормить путника и не торопятся.

Да, ходишь, ходишь. И Тутка смотрел на тебя, как на старого знакомца, ни испуга, ни опаски, ни любопытства.

— Не я стираю. Конь стирает.

— Повезло. А я безлошадно путешествую.

— Откуда и куда?

Сейчас скажет, что по родственным делам.

— Да, понимаешь, к брату на свадьбу ходил. Разнесло нас по жизни. Вот и стираем ноги. А был бы у меня конь…

— То что?

— Летал бы туда-сюда, как птица.

За конём уход надобен. А у тебя, пройдоха, навыка нет. Не пахарь, не вой. Там подворуешь, там брошенным разживёшься. Ни кола, ни двора, вольная птица, только себе и хозяин. Напьёшься, про коня забудешь, не накормишь, не напоишь, только сгубишь.

— А ты ведь не лошадник.

Хитрец на миг потерялся, опешил. Как он догадался? Даже шею сломал под клобук заглядывать, только что там разглядишь. Темень, ровно в полночь.

— А-а-а-а…

На-ка верёвку, лови, прохвост. Не утони.

— Вижу. А конь ведь говорить не умеет. Воды не попросит, овса не потребует.

— А вот бы умели кони говорить! Правда?

— Правда.

— Мне в детстве мамка сказывала, будто иной раз ворожцы человека в коня превращают. Только не будет счастья тому, кто таким конём владеет. Человек всё же, а ты его под седло. Озлятся боги и самого… ну того… в лошадь.

— А вот есть у тебя заворожённый конь. Что дальше?

Пройдоха осенился обережным знамением.

— А как бы он ко мне попал?

— От прежнего хозяина.

— Уж постарался бы найти ворожца, дабы обратил коня обратно в человека. А тот бедолага, что обрёк себя на проклятье, катаясь на человеке, должен будет мне до последнего дня.

— И за что же?

— За то! Со дня на день боги самого превратили бы в лошадь! От страшной участи избавил! Охранил! Оберег!

Безрод закашлялся.

— Чего перхаешь? Проклятые рудники? — хитрец отсел подальше.

— Простуда.

— Молочка бы тебе. С мёдом.

— Попозже.

Снаружи послышался шум, ровно прибыла ватага навеселе — шум, гам, разудалые крики, ржание лошадей. Тутка шаром выметнулся наружу, принимать лошадей, хозяйчик, наверное, уже там.

— Взяли! — прямо с порога, громко хлопнув в ладоши, объявил пузатый бородач, из тех, что похожи на бочку, поставь её на ноги, да обуй в сапоги. — Взяли паскудника!

— Да, взяли, подлеца! — следом под крышу вкатились ещё трое, от радости всех мало на части не рвало, точно передутый мех. Рядяша так балуется время от времени, птиц на Скалистом пугает. — Вот честное слово, страхолюд! Рубцы у негодяя по всей морде! На оттнира похож. В млечских лесах прятался.

— Хозяин, мяса и пива!

Сивый покачал головой, нахмурился. Плут напротив отчего-то сглотнул, оттянул ворот, ровно дышать стало тяжко. Оглянулся. Как будто светочи заморгали, сквознячком потянуло?

Сёнге, Сёнге… Не уберёгся. Пьяные ватажники перебрались поближе, этим уже всё равно, что праздновать, купцы дружно подняли кружки, провозгласили здравицу смельчакам, что изловили злодея. Любая сумятица торгашам во вред, вон, мало колесом по горнице не ходят. Скоморошество затянулось, пора заканчивать.

— Не старайся, и язык не ломай, — Сивый из-под клобука мазнул взглядом по хитрецу, а того ровно отпихнули — на шаг отсел, сам не понял, чего вдруг. — И хозяину передай, что коня не продам.

— А-а-а… э-э-э…

— Оттуда. А если узнаешь всё про злодея… — звякнул кошелем.

Хитрец вопросительно покосился на шумную ватажку бражников, Безрод кивнул.

— А тебе зачем?

— Весть горячая. В боянскую сторону повезу. Глядишь, от князя перепадёт.

Сивый поднялся.

— В конюшне подожду. Доедай.

Хотел прикорнуть возле Теньки, да видно, не теперь. Всего-то и успел на ворохе сена глаза сомкнуть, а уже трясёт кто-то. Прохвост.

— На пограничную заставу свезли. Там держат. Ждут княжескую стражу.

— Самосуда не было?

— Сами забоялись. Да и от князя ждут золотишка. Нынче все золотишка ждут, правда ведь?

— Правда. Где застава?

— Говорят, направо от тракта есть дорожка. Полдня ходу, если конный. Там деревенька недалеко, Трёхберёзка. Эти четверо с ночи по корчмам вести везут. На дармовщинку надеются.

— И не зря. Уже готовые приехали, — Сивый бросил хитрецу серебряный рубль, приладил седло, вывел Теньку во двор.

— Эй… боянская сторона ведь там, — растерянно буркнул прохвост, показывая рукой в другую сторону. Чудак человек, накрутил себе лишний день езды.

Глава 13

Сивый гнал Теньку рысью, давая небольшие передышки. Прибыть на место, наверное, удастся раньше людей князя, гонцу нужно ещё добраться до княжеского терема, а охранному отряду — собраться и выйти. Миновал Мысок, дошёл до помянутого поворота, дал вправо. Дважды расседлывал Теньку, ненадолго, отдохнуть, утолить жажду, кормил овсом. Трёхберёзку увидел издалека. А чего её не узнать? Стоит деревенька по левую руку, а справа на холме три деревца, как писанные. Давай, Тенька, вдарим, почти пришли.

Огороженную крепостёнку приметил заполдень. Теремок, двое ворот, въездные, выездные, снизаны на дорогу, ровно побрякушки на нитку. Не сходя наземь, перевязал лицо, оставил только глаза. Подъехал, ногой заиграл в ворота: «Эй, за стеной, подъем!», Тенька завторил: «Гы-гы-гы, сторожевые, хватит ворон считать!»

— Кто таков? — над изгородью поднялся вислоусый рыжий заставник — видно на приступке стоял, наблюдал — выглянул сверху вниз. — Я тебя давно глазом поймал, торчишь средь дороги, как пень в огороде.

— Ворожец. От Белочуба. Открывай.

— За этим приехал? — кивнул куда-то в сторону двора.

— За ним.

— Эй, Мятник, айда сюда! Тут за душегубом приехали!

Разнесли ворота, половину вправо, половину влево, впустили. Встретили трое, оружные, готовые ко всему, насторожённые. Не подушки давят, службу несут, вон зыркают, ровно изрубить готовы.

— Да и скатертью дорога! Приехал — забирай. Не поверишь, мимо клети ходим, а руки чешутся. Сам прибил бы гада.

Сивый молча кивнул. Угу. Прибил бы гада. Понимаю.

— Давай княжий знак, и проваливайте оба.

Знак тебе. Безрод завернул наглазную часть клобука повыше на лоб, поднял с земли взгляд, стёр улыбку. Не того взяли, парни, не того. И даже я — не тот. А кого искать — сам не знаю. Одно только и знаю — искать нужно. Мятник и остальные двое натужно сглотнули, сами не поняли отчего в глазах звёзды заплясали, голова закружилась. Ровно свет исчез, а в темноте нечто заворочалось. Темень месит, страх взбивает, и тот поднимается, как опара на дрожжах, того и гляди изо рта полезет криком и воем.

Сивый усмехнулся, уставился на облака. Сторожевые проморгались, раздышались, пошёл воздух в лёгкие. Двое на копьях висят, ровно пьяница на тыне, Мятника качает. Смотрят испуганно, только-только в голове укладывают — это сделал ворожец. Вот так, рукой не дернул, слова не сказал. А сделал.

Безрод стянул губы в прямую черту, вновь опустил взгляд. Сторожевые замычали. Опять! Точно лето враз ушло, солнце укутали чёрные тучи, и не стало света, задули ветры, всех троих укутали в гусиную шкуру. Мятник постарше, покрепче, глаза сломал, вороша мрак впереди. Вот-вот чёрные клубы раздёрнет ветром, и вперёд ступит жуткая жуть, и, видна станет лишь в языках пламени, что вырвутся из пасти…

Усмехнулся. Сторожевых отпустило. Мятник за меч схватился, остальные копейные древки стиснули. Вот-вот заставный воевода клинок наружу потащит, а те двое наконечники с острия покажут, но Сивый медленно покачал головой. Не нужно. Я не враг.

— Ты, умник, с ворожбой заканчивай! — у Мятника зуб на зуб не попадает, а потому стучат. Знобит старшего, колотит.

— Хороший знак?

— Лучший, — буркнул воевода, неловко сдал назад, мало не упал. — Что с этим будет?

— Чего достоин, то и получит. Не больше, не меньше.

— Туда поганцу и дорога! Эй, Сова, веди!

Один из воев убежал за угол крепости, через какое-то время притащил пленника. Руки стянуты за спиной, на голове мешок, по всему видать ноги только-только развязали. Идет, путается, колченожит. Затекли, конечно.

— Мешок, — буркнул Сивый.

Сова сдернул мешок. Он. Сёнге. Глаза заплыли, скула распухла, нос рассажен, губы вздуты, черной коркой подёрнуты. Видно, дорого обошёлся, попортил крови пленителям.

— Буянил?

— Говорили, будто взяли с трудом. Обучен. Дескать, народец метал по сторонам, ровно булки из печи. По башке сзади огрели, да сетями опутали.

— Подойди.

Сёнге прятал глаза, моргал и не мог проморгаться. Слезами залило на ярком солнце.

— Да подойди ты, бестолочь! — Сова толкнул в спину.

Оттнир медленно, коряво пошёл вперед. Сивый головой показал сначала на пленника, затем на Теньку.

— Мешок. И к седлу.

Сова набросил подсудимцу мешок на голову, привязал конец верёвки к седлу, Безрод хлопнул гнедого по шее, и втроём шагом пошли со двора.

— Может, возьмёшь человечка в охранение? — крикнул вослед Мятник. — Не абы кого повёл, душегуб из душегубов!

Безрод мотнул головой, не возьму.

— Да и ладно, — воевода знаком показал, закрывайте ворота. — Друг друга ст о ите. Он у тебя под взглядом заледенеет.

Тенька шёл ровным шагом, будто чувствовал — нельзя рысачить, человек еле на ногах стоит. И лишь когда крепостёнку скрыли деревья, Безрод свернул с дороги в лес. Спешился, разрезал верёвку на руках Сёнге, сдернул мешок.

— Есть будешь? Вон щёки ввалились, ровно у волчары зимой.

Оттнир закрыл лицо руками, какое-то время остервенело месил глаза и утирал слёзы. Режет, ровно песка под веки насыпали. А ведь какая-никая тень от деревьев есть, хоть малость, а полегче.

— Ты как здесь?

— Узнал?

— Мне твоя тряпка не помеха.

— Глазастый, — Сивый усмехнулся, достал из переметной сумы сушёного мяса, воды, сунул в руки.

— Да глаза ни при чем, — оттнир повалился в траву. — Сам видишь, на солнце ослеп. А голос узнал.

— Ну и как тебя взяли?

— А так, — Сёнге ожесточённо сплюнул, располосовал мясо и закинул полоску в рот. — Немка рожать вздумала. К людям и вышел. Я ведь не повитуха.

— Да что же делается в свете, — Безрод хмыкнул, покачал головой, — живёшь с бабой, живёшь, а она рожать надумала.

— Очень смешно.

— Так ведь прячешь лицо на людях. Или нет?

— Сползла тряпка. Так и увидели. Душегубом обозвали, убивать полезли. Совсем ополоумели!

— Сидишь затворником и не знаешь, что в мире творится.

— А что творится?

— Так и не сказали?

— Да несут какую-то чушь! Дескать, я мор пускаю, людей травлю, режу почем зря.

— Не чушь, — Сивый присел на повалку. — Так и есть. И мор есть, и людей режут, как скот.

— Кто?

— Некто с рубцами на лице.

Сёнге перестал жевать. Исколол Сивого взглядом.

— Не знал, что у нас третий есть.

Безрод покачал головой.

— Не думаю. Шёл бы я на пакость, лицо закрыл бы. А этот рожей светит по сторонам, глядите, каков я.

— Подстава?

— И кто помешал? Я или ты?

— Конечно я. Видать, моя глухомань кому-то приглянулась. Думает кто-то хитрый: «А приберу-ка я этот медвежий угол к рукам. Вместе с немкой. Ценность ведь превеликая».

— Тогда, выходит, я.

— Может месть? Друзей у тебя полно, даже я знаю.

— Слишком хитро.

— Ты колючий. Прямо не убьёшь, с солью не схарчишь. Я пробовал.

Сивый усмехнулся. Вот сидит человек, ест мясо, как голодный волк, почти не жуёт, глотает. Вместе не росли, в побратимстве кровь не мешали, встречались всего три раза, а спроси кто, что такое мир в душе — показал бы на рыжего. Этот. Ровно всю жизнь знались. Почему? Усмехнулся бы. Ничего у жизни не украл, а что взял, тем и расплатился. Одно к одному. Чист и пуст. Пуст и чист. Звенит, как пустая долблёнка. Когда убивать полезли, шум в ушах слышали? Это он. Звон вселенской пустоты. Чистоты. Прятался у этого в кулаках. Сёнге, Сёнге дай немного мира в душу.

— Ну, а сам как?

— Застава на Скалистом. Служба. Двое мальчишек. Верна. Всё.

Сёнге счёт-другой щурил глаза, топтался по синим Безродовым ледяным озёрам, наконец, отвернулся. Ну тебя к Злобогу! Ещё ухмыляется. Для того выжил, чтобы на полянке помереть под твоим колючим взглядом?

— Врёшь. Не всё. Есть ещё что-то. Вон, вижу.

Сивый молча кивнул. Есть. Глазастый. Потусторонность во мне растёт, заливает, ровно кувшин, сначала по щиколотку, потом по колени, а теперь по глаза. Не исчезла, не ушла, обжилась и зажила.

— Я кому-то задолжал. Кому — не знаю. Чем отдавать — не ведаю. Неспокойно мне. Тянет куда-то на полночь. Зовёт кто-то.

— А ты не хочешь…

— Скалистый, мальчишки, Верна… Я долго к этому шёл.

— Думаешь, отнимут?

— Как бы сам не оставил.

Сёнге поджал губы, задрал брови, поиграл глазами, ого! Да что должно случиться?

— А что ты с Мятником и остальными сделал?

— Видел?

— Слышал. Клеть под землей, только окошко в мир и есть. Для меня — высоко, для заставных низко.

— Да ничего. Глазки строил.

— Ради всего, мне такие глазки не строй.

Сивый пожал плечами, хмыкнул. Как хочешь.

— Тебе пора. Немка, поди, заждалась. Мальчишка агукает, где отец?

Сёнге вытаращил глаза.

— Какой мальчишка? Мой? Но откуда ты…

— Оттуда, — Сивый усмехнулся, подмигнул, — рот прикрой, муха залетит.

Сёнге почесал загривок.

— Может, и злодея так найдешь? Чих-пых и готово! Далеко ведь глядишь, расписной ты наш.

Сивый хитро прищурился, поглядел так, поглядел эдак.

— Сам дурак.

— А вообще ты зря. Я…

— Конечно, конечно. Ты сам с усами и вылез бы из заставного поруба в два счёта.

— Понятливый ты наш.

— На-ка в дорогу, нож и припас.

Сёнге пожал плечами, отчего не взять. Ножом срезал клок волос, сунул Безроду. Оружие просто так не берут, за него платить надо. Сивый принял срезанный вихор, пустил по ветру. Какое-то время оба смотрели друг на друга. Сейчас что делать? Обниматься или как? Стояли, стояли… Нет, глупо. Один прощаясь, махнул рукой, второй усмехнулся, взлетел в седло. И уже вроде разошлись, показали друг другу спины, как Теньку догнало:

— А ты ведь не спасать меня приехал.

Безрод развернул коня. Отшельник стоял поодаль и смотрел на спасителя исподлобья.

Сивый пожал плечами. Может, и не спасать. А может, и спасать.

— Сам решил убедиться? А если бы я оказался душегубом? Прикончил бы?

Безрод скривился. Усмехнулся. Красавец, нечего сказать. Глаза от побоев чёрные, вокруг глаз синева разлилась, одно к одному.

— Так все же, как узнал бы? А вдруг я и есть душегуб?

— Говорил уже. Дурак ты, а не душегуб.

— Всегда подозревал, что ты умный.

— Тебе туда, прозорливый наш, — Сивый показал рукой и пустил Теньку рысью.

Сивый спал на ходу, когда Тенька, заиграл тревогу. Легко взбрыкнул, эй, проснись, впереди кто-то едет. Безрод открыл глаза. Верховые. Четверо. За перестрел. Идут рысью, спешат. Нет, вы только поглядите! Старые знакомые, Коряга и Взмёт. Мазнули глазами по встречному верховому в клобуке и дальше припустили. Застава впереди. Немного осталось. Нужно спешить.

* * *

—…Не шуметь? Указываешь мне не шуметь? — Кукиш тряс кулаками, орал и брызгал слюной, — честь боярская растоптана, товару на тыщи потерял, людей лишился, а ты мне рот затыкаешь?

— Не был бы ты башковитой сволочью, так и дал бы в нос, — Чаян погрозил кулаком. — Всё ведь понимаешь, гад, а визжишь, как порося под ножом.

— Ты на стороне боярства должен быть, Чаян! — Кукиш метался по горнице и мало о стены не бился, как приливная волна о скалы. — Ох, испортило тебя родство с князем, ох испортило! Думаешь, выдал дочку за Отваду, породнился с князем, перестал быть боярином? Нас… нас, боярство под корень вырезает этот мор! Мы теряем людей и торговые поезда! Никогда не верил Сивому, и на тебе! Вылезла гниль наружу! Косит народ, ровно косой, да ещё ухмыляется! Тварь такая! Мой поезд вырезал, как стоячих! Даже ухом не успели повести! Пока Стюжень да Урач не разморозили остатних, стояли ровно изваяния! Сивый, Сивый, ах тварь такая! Злобожьи проделки, истинно тебе говорю — злобожьи проделки!

— Ты дурак? Язык у тебя без костей! Только благодаря Безроду ты до сих пор жив!

Кукиш подскочил к Чаяну, мало носом не боднул.

— Я тебе не голь перекатная, и не рвань подзаборная! Я боярин! Именитый, да родовитый! Боярин опора любого правителя! На клинках моей дружины солнце сверкает, как оголтелое, я в княжество золото везу, и таких, как мы, находники, ровно овец, не режут! Князья приходят и уходят, а именитые да родовитые остаются!

— Ишь ты, как заговорил! Дескать, пришел бы Брюнсдюр, и пылинки с тебя сдул? Приблизил, обласкал? Ох, говорил я князю — кто-то давно попутал боярские берега и купеческие!

— Да! — рявкнул Кукиш и сложил из пальцев дулю. — Вот вам! Не дождётесь! Кукиша не извести! Кукиш не сгинет! Я вас всех переживу! И до князя всё равно достучусь! Не вздумай мне мешать!

— И чего хочешь?

— Пусть ублюдка Сивого в поруб швырнёт! Подумать только, злодей, душегуб, а наш князь пускает слюни! Безродушка то, Безродушка это. Тюти-пути, сюси-пуси… Изловить поганца! Спустить семь шкур! Да пусть бы долго дух не отпускал, пусть бы помучился!

— Боярство тебя не поддержит.

— Ты выжил из ума, старый кашлюн! Трое наших пострадали от рук этой мрази! Трое бояр! И не самые малые! Пока ещё ничего, но не сегодня-завтра поезда перестанут идти в наши пристани, иноземные купцы перепугаются и забьются в норы! Торговля встаёт! Уже теперь грюги пустые на волнах качаются, товару едва половина от тучных времён! Прикажешь плясать от радости?

— Никто этому не рад. Но беситься от злобы тоже не дело!

— Старый дятел! Совсем из ума выжил? Нет здесь бешенства, нет и злобы! Думаешь, мы забыли Косоворота? Бедолага по сию пору носа в Сторожище не кажет. Сколько человек должно сказать, что их резал и травил выродок с сивыми волосами и рубцами по всему лицу? Сколько? Люди видели всё своими глазами, только вы с князем светлы очи закрыли! Когда появится следующий чёрный вестник? Когда объявят, что Сивый изрубил очередной купеческий поезд из чужедальних краёв?

Кто-то дробно застучал сапогами по ступеням лестницы Чаянова терема, бояре, волком зыркая друг на друга, умолкли. Ближе… ближе… кто-то нёсся к двери сломя голову. Бухнула расписная дверь, в створе встал приказчик Чаяна Шестак: глаза дикие, круглые, руки трясутся, задыхается, отдышаться не может.

— Ну, чего замер?

— Чаян, батюшка родной, беда! Купецкий поезд из полуденных земель… Всё! Двое только и выжили. Остальные порублены, товар уничтожен.

— Ага! Что я говорил! — Кукиш мало не продырявил Чаяна пальцем. — И, по-моему, кто-то задержался в старшинах боярского совета! Кто-то очень старый и непроходимо глупый!

— Ты рот-то прикрой, бестолочь, — Чаян медленно встал и даже яростного запала Кукиша не хватило, чтобы выстоять, не податься назад, не отступить.

Хозяин глядит сверху вниз, под седой бородой скулы ходят, того и гляди плюнет в рожу, даст по морде, а что останется глазами подожжёт.

— Я прикрою рот, но открою князю глаза, — Кукиш отступил к двери. — И ты меня не остановишь! Ещё один поезд уничтожен! Веселуха! Княжество летит к Злобожьей матери, а этим двоим всё божья роса! Ну-ка прочь с дороги, придурок!

Кукиш отпихнул так и не пришедшего в себя Шестака, вылетел прочь. Чаян зло плюнул под ноги, проводил гостенёчка острым взглядом, смачно припечатал кулаком ладонь.

— Придурок — значит «при дураке»? — с нехорошей, недоброй улыбкой Чаян подошёл к двери, уставился на Шестака.

— Чаян, батюшка, не слушай Кукиша. Дурной он, злой! Язык у него как помело!

— Где сейчас те последние? Ну, что выжили?

— Известно где, к Стюженю свезли. Плохие-е-е-е, — приказчик, закрыв глаза, покачал головой. — Лиц на обоих нет, один не говорит, второй трясётся.

Чаян какое-то время молча буравил Шестака избела-голубыми глазами, затем стремительно, как мальчишка сорвался с места.

— Я иду к князю! Где мой дождевик?

— Который батюшка?

— Расшитый звёздами, — уже с лестницы ответил боярин.

— Там, у двери, — приказчик заторопился следом. Ага, старый, старый, а ты успей за ним, если шаг твой короче, и сам ты меньше. — На лавке лежит, слева.

Безрод, не открывая лица, доехал до родных мест, вернее до мест, что должны были стать родными, сложись всё иначе. На самой границе с млечами раскинулись земли Ржаных, рода настолько же древнего насколько чистого. Сволочами не ославлен, дураками остался не богат. Сивый усмехнулся. Ты кто? Безрод. Куда едешь? В свой род. Смешно.

В речных низинах люди косят. Хороший год, вторые травы поднялись по пояс. Косари видят верхового, останавливают работу, прикладывают ладонь к глазам, легко кланяются. Кто такой? Идет шагом, никуда не торопится, вряд ли беду везёт. Беды и радость любят намёт.

В двух больших деревнях Ржаные живут. Тенька ступил в пределы Большой Ржаной. Мать была отсюда, узор по её рубахе бежал тот же, что носят тутошние, и только скажите, что не летит впереди человека то, что и псам не учуять. И ведь не лают! Молчат. Знают, свой едет, хоть и не подойдут близко.

— Врасплох думал застать? — из дома вышел старшина Топор, погрозил пальцем, — А мне уже разведка донесла!

— А разведка, поди, сопливая?

— А то! Из лесу только вышел, а мне шепчут, мол, дядька Топор, там Сивый на Теньке едет!

— Вырастут, к себе на заставу возьму.

— Ну-ка иди сюда, бродячий сын! Дай обниму.

Безрод усмехнулся, дался объятиям родича. Вот честное слово, странно всё. Обнимаешь чужака, что узнал лишь несколько лет назад, и ровно охотник ищешь внутри себя следы огня. Ищешь в снегу следы незапамятного лета. Запорошено всё внутрях сугробами в рост, сковано вековечными льдами, а где-то в крохотной проталине плюется, шипит на жухлой траве уголёк. Ямища провала огромна, снежные стены взмывают далеко в небо, а он шипит, пыхтит, кричит на весь свет о скором жарком солнце. Дайте только срок.

— Шагай в дом, старуха уже на стол мечет.

Сивый хмыкнул, на пороге оглянулся. «Разведка» за тыном прячется, лыбится щербатыми ртами, козявки добывает. Подмигнул, показал на Теньку, мол, обиходьте. И будьте готовы ко всему. Земля мягкая, больно не будет.

— Я тебя от работы оторвал, — Безрод выглянул на хозяина искоса.

— За меня пятеро косят, — Топор подмигнул. Выше нос, родич. — Чего задумался? Пей давай!

— Думаю, как сложилась бы моя жизнь тут, в этих землях, — Сивый намочил усы брагой.

— Хорошо сложилась бы. Мать твоя, Ласточка, ровно солнышко была. Улыбнётся, всей улице светло делалось. Осталась бы жива, смеялся бы ты громче всех Ржаных. За Двужила собирались отдать. Ох и парень был! И сейчас ничего ещё.

— Ничего? — жена Топора, «Топорица» как её про себя звал Сивый, укоризненно закивала, ставя на стол кувшин квасу. — Вон, тетки на тридцать лет младше слюни роняют, сохнут почем зря.

— Вдовицы, — Топор подмигнул Безроду, мол, на бабские россказни внимания не обращай. — Но муж всамделишно стоящий.

— Просто стоящий? Ты, дорогой родич, поди, не знаешь историю про лихих людишек и Двужила? Расскажи, старик, расскажи!

— Какой я тебе старик! — Топор делано возмутился, погрозил жене кулаком, — Да во мне сил, как в молодом! Это некоторые кобылки посдулись, больше не тянут молодых ездарей!

— Тьфу, дурак! — Топорица закатила глаза и залилась краской. — Кто о чём, а вшивый о бане!

— Но к делу то отношения не имеет, — старшина назидательно вздел палец. — Двужил на самом деле троих лихих оприходовал, двоих вусмерть. Дураки, на седину купились. А там моща, ровно у коня!

— И что?

— А то! Двоим бошки свернул, третий с лошади упал неудачно.

Сивый покачал головой, поджал губы. Где-то в паре шагов отсюда живёт человек, что мог стать твоим отцом. Который раз слушается, да всё представляется такая сладкая быль, что желваки сводит, в глазах щиплет. Не подбирался к сладким грезам близко, так и вздыхал отстраненно, как о чем-то далеком. Ну, есть и есть где-то счастье на краю света. Так оно всегда чужое и не про тебя. А тут близко. Руку можно пожать. Ходишь местами, где мать гуляла, смеялась, месила девчонкой пыль босыми ногами, была счастлива и летала, ровно ласточка. Нежная. Любимая. И сам смеялся бы громче всех Ржаных. И рубцы не мешали бы, потому как не было бы этих дурацких ножевых отметин. Будто стоял допреж на дороге, оглядывался по сторонам — сзади туман, туман и впереди, а потом наддуло, и дымку сзади разметало к такой-то матери. И встала там Большая Ржаная: бежит из неё твоя дорога, на крыльце дома старшина Топор зазывно машет, мальчишки носятся, горланят, голубей пугают, а где-то за далекими яблонями человек стоит, да на видное не выходит. Двужил. И блеск оттуда летит, ровно солнце в стекле играет. Глаза блестят. Только не понять, добром или злом…

— Зол на меня Двужил, — Сивый усмехнулся. — Ни разу не вышел, руки не подал.

— Обижен, — старшина развел руками, показал: брагу не забывай ко рту подносить. — Твой-то батюшка Ласточку из-под носа его увёл. До сих пор зло из души не избыл.

— Да и не был он счастлив, — Топорица махнула рукой. — Жили с Белёной без лада, просто потому что надо. А как не стало её, вовсе замкнулся. И сыновья такие же.

— А больше на меня никто не обижен? Зуб не точит?

— Ты это про что? — Топор хитро стрельнул глазами поверх кружки с брагой.

— Ну, мало ли… — Сивый покрутил в воздухе рукой.

— Да болтают всякое. Но мы не верим.

— Я этого не делал, — Безрод покачал головой.

— Род у нас старый, белый. А дурнями отчего не богат, знаешь? Думаешь оттого, что нет их вовсе?

Сивый усмехнулся, вопросительно выгнул брови.

— Оттого, что наружу не пускаем. На всякий роток не накинешь платок, но закрыть крикуна в погребе — милое дело.

— А что в окр у ге творится?

Топоры переглянулись, помрачнели.

— Там Упоймыху выкосило. Мор, — старшина показал рукой вправо от себя, — там выморило Солнечную и Семидворку. Там — ещё две деревни, двадцать дворов.

— И бьёт всё вокруг вас, да сюда не попадает, — Безрод нахмурился, хозяева зябко передернули плечами.

— Дурно это пахнет, — Топорица с надеждой захлопала глазами. Родич высоко поднялся, много знает, воеводой у князя, авось успокоит, объяснит, что бояться нечего.

— Ещё как дурно, — Топор коротко кивнул. — Да ещё россказни про человека с рубцами… Ровно имя дёгтем мажут.

— Схожу к старому, — Сивый, извиняясь, засобирался из-за стола.

— Сходи, сходи. И от нас вот передай, — Топор кивнул жене, ну-ка собери гостинец, и едва та умчалась за чистым рушником, поманил Безрода пальцем. — Гляди в оба. Двужилы опасны. Знаемся, конечно, много лет и всё такое, но в голове у них я не рылся, что там копошится, не знаю. Но не нравятся они мне последнее время.

Кивнул. Хорошо. Остерегусь.

Старик сидел на завалинке, сухой, прямой, белый, ровно снег. Улыбался. Не знал бы Сивый, что светило и так восходит каждое утро, подумал бы на старого — от него солнце занимается и поддувается. Спиной к стене, руки покоятся на клюке, сам будто спит. Не, не спит. Безрод усмехнулся. Совестно хмуриться, деда морозить, хотя, поди заморозь того, кого солнце слушается.

— Дед, я пришёл.

Ступил во двор, привязал Теньку к тыну, подошёл, опустился на колени. Потёрся головой о грубые, сухие руки. А старик открыл глаза, легонько по лбу щёлкнул, жив-здоров, гуляка?

— Ого, племяш пожаловал! — почти следом, во двор вошёл седой косарь, сам уже не первой молодости. — А я иду и думаю, что за верховой заблудился?

Дядька здоров, лучится солнцем, глаза сияют, улыбка от уха до уха, в сивой бороде сверкают белые зубы. Поднял с колен, обнимает и ровно огнём палит, хорошо делается, будто к печке прислонился, так и пышет Плет о к жаром и радостью. Греет. И нипочем ему твои сугробы и вековечные льды.

Старик поднялся с завалинки, обеими руками обхватил голову Безрода и долго не отводил прозрачного взгляда.

— Как? Лучше?

Сивый растянул губы. Вот, гляди, ещё плохо выходит. Не то скривился, не то скуксился.

— На меня смотри, — старик улыбнулся, а сердце бродячего гуляки пропустило удар.

Так пылко, наверное, улыбалась мама. Глаза заволокло неясной пеленой, ровно оконное стекло после дождя, и видится на месте белобородого лица чьё-то другое, тоньше, нежнее…

Спрятал глаза за дедовым плечом, обнимал старика, пока не отпустило. А Улыбай шептал, да по голове гладил:

— Грейся, милый. Грейся.

— Где он? А дайте-ка, братана, сюда! — ровно небольшая дружина во двор влетели четверо молодцев, такие же улыбчивые, как отец и дед. Косы пристроили вдоль стены, целый ряд получился, вроде копейного. От обилия белых зубов, радостных глаз и улыбок сделалось так жарко, как делалось считанные разы — пальцев одной руки хватит перечесть. А двор затопил, ровно приливная волна низкий берег, ядрёный дух свежескошенной травы, зелёный и чистый. А мальчишки и девчонки из дома во двор ссыпались по степенчатому порогу, ровно горошинки, каждую ступеньку обстучали, тук-тук-тук.

— Дядька Безрод!

— Дядька Безрод, а у нас соболя и песцы окотились! Вот!

— Дядька, и меня, и меня поцелуй…

— Какой он теперь Безрод, бестолковые! — загоготали отцы и братья, — Ледобой! Ну, или Сивый на крайний раз.

Младшая, трехлетка Вертляйка протиснулась, просочилась продралась через частокол ног, задергала Сивого за порты, давай, поднимай на руки, хватит со взрослым глупостями заниматься. О-о-о, этот весёлый звонкий смех должен был расколоть тишину деревни, ровно глиняный кувшин, да он и расколол.

— Большую птицу к нам занесло! — крикнул сосед со своего порога, приложив руки ко рту.

— Ты, родич, сильно на бражку не налегай, тебе ещё вон сколько дворов обходить! — гоготнули с улицы — на тыне уже висела целая толпа и приветственно руками махала.

— Ну, уж нет! — Улыбай покачал головой, а Сивый расщекотал Вертляйку так, что кроха восторженно завопила. — Сделаем лучше — все к нам. Эй, Шишка, слыхал? Все к нам!

Сосед с готовностью кивнул, показал, я сечас, только в избу нырну, за бражкой… И дружный, звонкий, заливистый смех на один заряничный вечер вырвал Большую Ржаную из мира, где расползаются вокруг мор и душегубство, и на мгновение Безроду показалось, что и сам он смеётся. В полный голос.

— Ты кого высматриваешь?

— Двужил так и сторонится меня.

Улыбай подмигнул внуку.

— Тяжко ему. На жизнь оглядывается. Сам себе признаётся, что не удалась.

— Вроде не мальчишка, должен соображать.

— А что делать, если наш смех по всей деревне летит? — старик солнечно улыбнулся. — А что делать, если твои племяшки, да мои правнучки сияют, как зерцало? А что делать, если всё ему напоминает Ласточку, и то, как хорошо сложилась бы с ней жизнь? И тут ты, балбес, объявился. Мало ему было нас, неуёмных?

Сивый смотрел, как пляшет народ Большой Ржаной во дворе Улыбая, и растягивал губы. Два. Уже два места на белом свете, где хорошо дышится. Скалистый и Большая Ржаная. Нахмурился. Только взгляд постоянно убегает на полночь, ровно пойманный волк — приручен, да не совсем. Ищет что-то. Или кого-то.

— Деда, не верь. Не я это паскудство творю.

— Глупый, — старик рассмеялся, а Сивый улыбнулся. Вроде старый уже, положено от болячек морщиться, да на скорый конец мрачно коситься, а этот смеется. Порода. — Да в тебя солнце, ровно в зерцало, смотрится, а ты грязь в себе ищешь.

— Не всё со мной благополучно, — Безрод покачал головой.

— А ты плыви.

— Плыви?

— Думал, дед старый, объяснять долго? — старик крепко сжал Безродову руку. — Да, плыви. Швырнут тебя в воду, казалось бы, где земля, а где вода… а ведь плывёшь.

— Да, плыву.

— Рыбой не станешь, жабрами не обзаведёшься, но на берег выберешься.

— Выберусь.

— А в следующий раз Верну привези. И мальчишек. Давненько не видел.

Сивый, не мигая, смотрел на деда.

— Ты знал, что я есть на свете?

Старик улыбчиво кивнул.

— Наверняка не знал, но о чем-то таком догадывался.

Безрод опустил глаза, затаил дыхание, ровно перед прыжком в безду.

— Дед, меня младенца Ледован принял. Он мой повивальный дядька. Вы должны знать.

— Суровый мужчина, — Улыбай покачал головой. — А раньше чего молчал? Боялся?

— Гнать таких родичей взашей, — Сивый ухмыльнулся.

— Доля твоя такая. Затейливо с тобой было ещё до рождения. Непростой народ вокруг тебя вьётся, батюшку твоего только вспомнить. Так отчего дальше должно быть легко и весело?

— А как с отцом было?

Улыбай рассмеялся. Этот не устанет спрашивать, да уж ладно, язык не отсохнет. И ведь каждое слово ловит, ровно новое ищет в старой были. Вертляйка с разбегу прыгнула прадеду на колени, откинулась на Безрода и пальцами повела по узору на рубахе, напевая: «Ржаная, ржаная, солома сенная…»

— А просто было. Только от той простоты голова кругом ушла. Ступил во двор верховой, спешился. Солнце садилось. Ласточка из окна выглядывает, зубами сверкает. Дурочкой отродясь не была, если молодец на коне пожаловал — непременно звать. Или парня на войну, или девку замуж. Броня на нём сверкает, шлем к седлу приторочен, только бармица шеломная звякает, и звень та ровно птица цвиркает — в каждом ухе, да с переливами.

— А яблоню нашу видишь? — Вертляйка шепнула Безроду в самое ухо, пальчиком показала.

Сивый кивнул. Ещё бы не увидеть. Исполинская яблоня. Видна с окраины Большой Ржаной, а тени в ясный день, такой как сейчас, от нее получается столько, что вся деревня пирует за столами, да на солнце и носа не кажет.

— Это его конь! — благоговейно прошептала девчонка и закивала для пущей верности, не счёл бы дядька за болтушку.

— Конь? — Безрод недоуменно усмехнулся.

— Конь, — кивнул старик, улыбаясь. — Неужели не рассказывали? Ещё мальчишкой так помню: пятак возле тына утоптан был, что тракт мимоезжий. Земля крепкая, ровно каменюка, трава не росла. А тут конь твоего батюшки яблоки оставил. Облагодетельствовал, стало быть.

Старик рассмеялся чему-то своему, а Безрод жадно ловил картинку глазами и ушами — вот честное слово, прячешь в душу, как припас на студёную пору. Достанешь промозглой зимой тёплое воспоминание из тайников памяти — ровно кадку с летними огурцами распечатал. Щекочет нос тонкий рассол, а если с мятой, как Верна делает… слюни качает, аж брыли хлюпают. Хоть миску подставляй.

—…Ну оставил и оставил, казалось бы, эка невидаль. Только ведь проросло на том месте! Никогда не росло, а тут нате вам. И полезло, и полезло… сам видишь, ствол вдвоем не обхватишь, вся Ржаная яблоки жует, только хруст стоит. Ровесница твоя. Ну, малеха постарше.

Сивый понимающе кивнул. Да, почти ровесница, и в ту щёлку даже года не всунешь.

— А отец?

— А что отец? Вот как ты понимаешь, что не простой человек перед тобой? Ни тебе бояр, дружинных и теремных, как при князе, один одинёшенек, а проехал бы тогда мимо князь, я и глазом не повел бы. Провели гостя в избу, усадили за стол. Ласточка на бабьей половине возится, с матерью снедь готовят, и нет-нет прилетит оттуда звонкий смех. Она засмеётся, гость шлем поправит, она смеётся, гость шлем поправляет, а звенят оба — что Ласточка, что бармица на шлеме — ровно птицы из одного леска.

Безрод убежал взглядом за дальнокрай, туда, где солнце готовило себе ложницу на ночь, и от того вселенского малинового пожарища во рту кисло-сладко сделалось, ну чисто мальчишкой горсть ягод уговорил — хорошо-хорошо. Сам в беззаботном детстве и следочка не оставил, не узнал такого счастья, а Вертляйка вот точно знает: перепачкалась малиной от уха до уха, даже на носу пятно, и наступи сейчас промозглая ночь — вынес бы девчонку за порог, да светил вокруг, ровно светочем, ещё и попросил бы зубки спрятать, не ровен час петухи попутают, в полночь зайдутся, ровно заря занимается. Да и как тут не сиять — мамка рядом, папка за спиной, прадед за попку держит, а сама на дядьке лежишь, чисто на перине. Красота!

— Свадьбу сыграли через день. Почему ждать не стал твой батюшка, отчего так срочно… одно знаю — так было нужно. Нет, я само собой спросил, а он смотрит на меня, тяжело так, челюстью водит, и отвечает, мол, время подошло. И ведь так сказал, что веришь — парень и сам не дурак и дураков за перестрел обходит. И знаешь что… — старик вперил взгляд в заряничный багрец, усмехнулся, огладил снежную бороду, — тогда я почувствовал, что на моём слове весь мир держится, всё сущее ждёт моего согласия.

Сивый оторвал взгляд от ягодного далёка, приподнял брови.

— А вот так! Сидит твой батюшка, ответа моего ждёт, но мы тут в Большой Ржаной тоже не пальцем деланы. Болтаю о том, о сём, выдержку гостя временем проверяю: не подожжёт ли избу искрами? Эх, время, время…

Улыбай подмигнул внуку, расщекотал правнучку и пока та заливалась серебряным хохотком, закончил:

— Тени в избе на одном месте замерли, пока «да» не сказал, вперёд не ушли. Да что ушли — просто скакнули. А ведь кувшин браги уговорили.

— А Двужил?

— Когда вернулся, Ласточки и след простыл. Дурным сделался, собственную корову цепом насмерть забил. Насилу скрутили, четверых разметал…

Деда, деда, как у тебя получается, о горестях говоришь: человек в бешенство впал — а посмотреть на тебя, только одно и крутится на уме: всё будет хорошо! Как?

— Что там за переполох? — глядя на ворота, старик сощурил глаза, — Никак Белопят вернулся?

— Здорово, дед Улыбай! Ого, Сивый приехал? Ну, здравствуй, родич! А я, вишь, только из города, а у вас гулянка на весь свет!

— И как город?

— Худо. Опять сгинул торговый поезд. Троих привезли на последних жилках, говорят…

Белопят осёкся, стреножил язык, бросил взгляд туда-сюда.

— Уж договаривай.

— К чистому грязь не липнет, сказать можно. Говорят, всё твоих рук дело, родич, дескать, ты всю сторону выкашиваешь. Млечи ропщут, былинеи сопят, соловеи Отваду осаждают, мол, сдай душегуба. Со всех сторон давят. Держится князь, не хочет слушать.

— Стало быть, уже гонца за мной на Скалистый отправил, — Сивый понимающе кивнул, ухмыльнулся, окинул глазом двор.

Веселятся люди, ровно нет за границей Большой Ржаной остальной Вселенной, больной и умирающей, двоюродные братья с дядькой нет-нет, да поглядывают. Просто смотрят. Не подходят, понимают, деду и внуку нужно поговорить.

— И аккурат в зиму твоего рождения такие холода грянули, что деревья трескались, и три года потом не было тепла, летом катались на санках, ровно зимой, люди солнца за облаками не видели. И облачища висели тяжёлые такие, серые, ровно печной сажи кто в небо швырнул, да размазал ветром по всем сторонам, что кисельную гущу по миске.

Сивый встал. Подбросил Вертляйку, поймал, взлохматил волосы. Крепко обнял деда. Мог бы — сунул за пазуху, да с собой увез, ровно бельчонка. Едешь, маешься дурнотными думками, а против сердца тепло, и свет через тканину бьёт, тьму отгоняет. Уже после проводной чаши дядьку и каждого из братьев стиснул до боли в рёбрах, и честное слово, так это странно звучало в голове: «Брата обнимаю», хоть щипай себя, общипайся, буди от мнимого сна. Каждую племяшку чмокнул в лоб, мальчишкам взлохматил вихры, ох не кончались бы проводы, век стоял бы во дворе, облепленный детьми, ровно медведь-воришка пчёлами.

— Вот возьми, погрызёшь в дороге, — дядька бросил на круп Теньке перемётную суму со снедью. — Припас как припас, ясное дело не удивим, но таких яблок ты нигде не найдешь…

Безрод окинул взглядом двор. Вон Шишка брагу яблоком заедает, спорит о чем-то с Карпом, и до того оба вошли в раж, что не заметили его отъезда. Сивый усмехнулся, уж прожевал бы сначала, Шишка, потом разоряйся — яблочная жеванина изо рта летит во все стороны, бедолага Карп, аж рукавом утирается. Дети носятся вокруг Теньки, за повод тянут, каждому хочется вывести воеводского коня за ворота. Ох, забыл кто-то Тенькины поддавки, ох кто-то проверит землю попкой на прочность. Точно, трое грянули наземь, а Тенька ржёт, губы скалит, гривой довольно трясёт, глазом назад косит, молодец я? Если в лошадином мире и должен быть свой Тычок — нате вам, полюбуйтесь, вот он под седлом ходит. Старшина подошёл последним, у самых ворот, многозначительно выгнул брови.

— Что бы ни случилось, здесь твой дом. И почаще вспоминай родителей.

Сивый кивнул. Каждый день вспоминаю.

Глава 14

Тишина вытерла всякое напоминание о пирушке в Большой Ржаной, только птицы поют, кузнечики стрекочут, да трава шумит под ветром. Так это разве шум? Сивый подъехал к лесу… ну как к лесу — лес чуть поодаль, а тут ровно под полог въезжаешь, стволы — жерди, крона — полог. И не густо, как в чаще — тополя стоят, словно боевой строй, по обе стороны дороги, друг против друга. Да, пожалуй, в самом деле боевой строй. Вон и люди за тополями хоронятся. За тополями, да с топорами.

— Так сразу и бить? — Сивый ухмыльнулся. — Ни тебе: «Здравствуй, родич, сволочь ты эдакая», ни тебе последнего желания?

— Перебъёшься, — из-за стволов, с обеих сторон дороги выступили косматые угрюмцы — в один непроходимый для гребня бурелом сошлись вихры и бороды, и в этих муравейниках горит по паре избела-голубых глаз, ну чисто волчара косит из темноты норы. Ага, и рычат так же.

Оба плотные, кряжистые, ровно мешки, набитые мукой под самое горлышко, швырять таких по сторонам — ушвыряешься. Руки оттянет. Конечно, и не таких метал, но уж лучше без этого.

— Не наездился еще? — старший, Левак поигрывает колуном на длинном топорище, да на шаг подходит. — Насмехаешься, паскудник?

— Зачастил ты, страхолюд, — младший, Свистун, остервенело сплюнул под ноги да полыхнул глазами. — Не было тебя, жил отец спокойно. И на-те вам, свалился подарочек.

— Если теперь жив останешься, про Большую Ржаную забудь, — Левак сдал ближе ещё на шаг, поиграл колуном — перекинул из руки в руку, потом обратно. — Сиди на своём острове, да носа наружу не суй.

— А то люди вокруг мрут, — Свистун подошёл на верный удар цепом, повёл руки на замах, аж глаза прищурил — не залило бы кровью, когда лопнет головёшка душегуба, как голова молодого сыра. И потечёт из красной прорехи, и полезет. И полезет, и потечёт.

— Сто-о-ой! — прилетело откуда-то справа.

Сивый коленями ослабил Теньку, готового рвануть вперед и выколотить дорогу от пыли двумя лешаковатыми недоумками. Ровно лук успокоил, стрелу с тетивы снял. Там, на взгорке справа, верховой катится вниз, в изхолмицу, пока маленький — далеко, не больше пальца, как ещё крик долетел? Конёк пахотный, мосластый, коренастый, седла нет, верховой рукой машет, будто рой мошкары отгоняет. От себя, от себя.

— Батьки поперёк, да в жаркий огонёк? — Сивый усмехнулся, убрал руку с меча, — ох, огребёт кто-то по загривку, ох огребёт.

Косматые переглянулись, ровно по знаку остервенело плюнули под ноги, сдали на шаг. Вихры расчешите, со лба уберите, дурни — займутся от глаз, полыхнут, без волос останетесь.

Двужил в пыли да в топоте копытном сбоку вылетел на дорогу, еле заметно выдохнул с облегчением, остановился около Свистуна, да как наддаст младшенькому ногой в грудь. Плашмя. Стопой в бычьем онуче, аж след остался на рубахе цвета васильков. Пыльный след на васильковом поле. Умеет Двужил рубахи цветить, не отнять. И следами их разукрашивать тоже мастак. Говорят же люди про кого-то, мол, так дурню врезали, аж ноги из-под него вынесло. Ага, точно ноги. Свистун по пыльной дороге на заду едет, едва пополам не сложился, руки перед собой тянет, ровно собственные ноги ловит. Глаза круглые, рот раззявил, аж зубы видно. Безрод усмехнулся. А бреши меньше, не будут зубы редки, вон соломина пройдёт.

— Что удумали, недоноски? — Двужил рявкнул так, аж борода затрепетала, чисто струны под пальцами: вж-ж-ж-ж. — Кто просил?

— Сам же говорил, что хуже горькой редьки этот Сивый, — Левак набычился, губы поджал. — Сам же…

— Мои дела с Сивым вас не касаются! Без сопливых разберусь! Ты ещё с ложки меня покорми, да зад мне подотри!

— Надо будет, покормлю и подотру, — Левак поднял брата, что смотрел и слушал так, что встать забыл. Одно слово — раскрыв рот.

— Двоих в войну потерял, мало мне! Ещё двоим жить надоело! Пусть отец один останется?

— Что? Да мы его…

— Ещё слово, на шерсть пущу! Обстригу наголо, чтоб на солнце сияли! Видно дурака должно быть издалека.

Браться переглянулись, старший глазами поиграл, дескать, уходим, сам видишь, что с ним делается. Свистун еле заметно пожал плечами — и чего тогда каждый день твердит, что удавил бы Сивого?

— Своё подберите!

— Подберём, — косматые подобрали один колун, второй цеп, засобирались восвояси, да уж больно медленно. Послушать бы, о чём говорить станут.

— Вот честное слово укоротили бы тебя на башку, седмицу пировал бы! — Двужил приложил руку к груди. — Скачу и думаю, а может не гнать? А может пусть? Может не успеть?

— А чего гнал?

— Ты ж, дурак, и убить можешь. Наслышан.

Двужил темнее сыновей лицом и косматее, глаза глубже, седины больше, злоба — жарче. Вон, губы дрожат, совладать не может, трясет всего, ровного мокрого на морозе. А зайдёт ум за разум, зальёт глаза злобой, без топоров и цепов руками давить бросится, башку сворачивать. Где двое лихих, там и Сивый третий. Безрод усмехнулся. Деда, деда, дай улыбку на мгновение, да чтобы от уха до уха, и чтобы без рубцов по лицу.

— Ездил сюда и буду ездить, — Тенькину гриву поправил, ровно нет во всём мире важнее дел — вы только посмотрите, когда только успел в соломе изваляться! — Не трогай меня, Двужил. Обходи.

— Ишь, скалится ещё! Видеть тебя не могу!

Сидит дубовая «колода» на коньке, сверху ворох пакли шмякнули, разворошили — лохмы и борода, пару светляков сунули вглубь — глаза, Не мал, не велик, а плотный и покатый, вздумаешь бороть — ровно кабана душишь. Где шея? Как хватать? И объявляет колода, что ненавидит. Не будь дурак, догадайся почему. Не дурак, разумеется, но пусть сам скажет.

— Почему?

— По кочану! — рявкнул Двужил. — За что со мной так? Я кому-то дорогу перешёл? Насолил, ограбил, убил?

Сивый спрятал ухмылку. Прикусил ус.

— Значит, судьба тебе хороша лишь когда урожай шлёт? Голодные годы не принимаешь? В тряпицу заворачиваешь, да назад отдаёшь?

— Сопли подотри! Молод ещё жизни учить!

— И думаешь, будто счастье стороной ушло, да ко мне и свалилось?

Вздохнул. Хорошенькое счастье — мать молодой сгинула, сына не подняла, отец после свадьбы воевать ушёл, да три года без продыху мечом махал, самому в жизни достались только плети да калёное железо. Этому завидует? Двужил острым глазом будто думки Сивого подцепил, наружу вытащил.

— Со мной до сих пор жила бы.

— И я мог быть твоим сыном. Поэтому не трогаешь?

Косматый не совладал с губой, задергалась, ровно у волка, аж зубы стало видно.

— Не липла грязь к Ласточке. В тебе её свет. Дур-р-рак!

В сердцах плюнул, наддал конька и умчал.

Безрод усмехнулся. Ровно оплевали. Обтекай помаленьку.

— Так и сказал? — Отвада пальцами колол лесные орехи, да в окно таращился, невидящим взглядом.

— Сказал, — мрачно кивнул Чаян. — И раньше скрипя сердцем денег в казну отваливали, теперь же повод есть прижать золото.

— По краям и весям ропщут, мол, давай защиту, князь. Стрижешь, как овцу, так избавь от напасти, — поддакнул Горлан. — Не сегодня-завтра рублики прижмут, повременят положенное в казну отдавать. А наш брат купец свой барыш поперек твоего видит. Уж не взыщи. Да и бояре туда же. Кукиш не первый и не последний.

— Мой барыш? — буркнул Отвада, отвернулся от окна. — Дружина не только за меня стоит. За всех. За тех, что на полудне, и за тех, что на полуночи. На востоке и на западе. За пахаря и за тебя Горлан. Но была бы моя воля…

Князь мельком глянул на Стюженя. Тот возил глаза по потолку и еле заметно кивнул.

—…Вот честное слово, мог бы землю в кузне выплавить, чтобы плескалась, как расплавленое золото, залил бы меру-другую горячей родины каждому купчине в глотку. Чтобы спудом в брюхе тяжелела, бегать за лишним рублём мешала. Чтобы помнили, псы шелудивые, кто такие, откуда пошли и для чего живут. И боярам не помешает пузцо утяжелить!

Чаян насупился, засопел.

— Кроме присутствующих, разумеется.

Бояре малого совета переглянулись, вздохнули.

— Делать-то что? Завтра снюхаются, в стаю собьются, тебя и дружина не спасёт.

— Что делать, что делать… Искать паскудника! Не просто балуется с кровью, гадёныш, далеко метит. Все края гудят, вот-вот полыхнёт. У млечей и соловеев то же самое.

— Искать? — недоверчиво буркнул Прихват, по привычке шаря по скамье рукой, нашел край Чаянова дождевика, прихватил, скомкал в пальцах. — Не искать ты должен, а в цепи заковать и укоротить на голову!

— Ты лучше меня знаешь — ни при чём тут Безрод.

— А от тебя не речей ждут о справедливости! От тебя требуют голову Сивого! И ты её людям дашь!

— Да отпусти ты! — Чаян вырвал дождевик из рук Прихвата, — Только справил! Всё к себе тянешь, всё хапаешь! Только отвернись, по миру пустишь!

— По миру пойдём все вместе, — отчеканил Прихват, теребя собственный пояс. — Князь, как всегда впереди. Дорожку покажет. Правда, первейший?

Вошёл Прям, оглядел собрание, еле заметно показал: «Князь, разговор есть, заканчивай».

— На сегодня всё, — Отвада каждого нашёл тяжелым взглядом, «потоптался» для верности — а нечего глазками сверкать, норов показывать. — Узнаю, кто от страха голову потерял, всамделишно оттяпаю. Нечем станет кашу есть.

Бояре и купцы, гудя, точно пчелиный рой, вышли. Хлопнула тяжеленная палатная дверь.

— Что узнал? Бей уж, не стесняйся. Добивай.

— Хизанцы, те что в Сторожище осели, кучкуются больно подозрительно. В кучку, в кучку и шу-шу-шу.

— Ах соседушки, змеи подколодные, — Отвада сжал кулак, орехи так и треснули. — Мало я на полдень походами ходил, мало их бил. Поди, не только они?

— Все шушукаются. Которого племени есть сколько-нибудь в городе, все друг к дружке тянутся. Свояк свояка видит издалека. Оттниры шипят, ровно змеи, на терем недобро косятся, выходцы из Саквы исподлобья смотрят, того и гляди бодаться полезут.

— Наплодили вражьих гнёзд! Только от войны стали отходить, на тебе, кушай, не обляпайся!

— Это не всё. Помнишь, хизанцы молельный дом затеяли строить? Ну, дескать, вы бояны на солнце молитесь, потому что вашим богам так виднее?

— Ну. И что?

— А их боги, мол, даже сквозь крышу видят, хоть прячься, хоть не прячься.

— Так ведь я запретил строить!

— А и не строили. У одного прохвоста дома молятся. Хозяина земляки приютили, а в доме молельню устроили. Хитрят собаки!

Отвада и Перегуж обменялись взглядами.

— Городских в свою веру переманивают. Там чудеса покажут, здесь денег дадут. А в этом деле сам знаешь, рот раззявил — зажигай тризный костёр. Коготок увяз, всей птичке конец.

— Это в Новоконечном что ли? Так ведь давно они у нас. И вроде не сильно их наши жаловали. Что, многих сманили?

— Многих, не многих, а шастают к ним. Уже заметно.

— Значит, их боги зорче наших? Через крышу видят, и нет им преград? Что скажешь, Стюжень?

— Плохо дело, — старик мрачно покачал головой. — Не только боги с нами силой делятся, но и мы с ними. Всяк бога по себе выбирает, каков сам, такому и богу молишься. Это как отец и сын, всё как у людей. Пока есть, для кого жить, кого растить, с кем силой делиться, родитель выше головы прыгнет, всё преодолеет. А вырастет сын, уйдёт из отчего дома, забудет отца — захиреет старый.

— Уж точно, — Прям согласно кивнул, — поменял богов — поменялся сам.

— И нас потихоньку начали менять, — Стюжень, кряхтя, поднялся, подошёл к окну, выглянул на Новоконечный. Вон он, вдалеке.

— Всё вокруг меняется, — задумчиво бросил Прям, — было яблоко зелёным, стало красным, была в коконе гусеница, стала бабочкой.

— Ходил тут один князь в дураках, дальше носа не видел, потом прозрел, просветлел, — Отвада скривился от воспоминаний. — Чуть человека зазря не сгубил. Но изменился же.

— Не сами перемены страшны, — ворожец махнул рукой. Рукой-то рукой, а ровно заступом кто-то воздух разогнал. — Но уж больно все странно. Грязненько. Подленько. За такие ухватки в поединке палками огребают.

— Ты вот что, Прям, — Отвада показал в сторону Новоконечного, — скажи своим, пусть на рожон не лезут, а тихонько всё вызнают. Как сманивают, что сулят. Сообразишь по месту.

Когда за Прямом закрылась дверь, князь устало опустился на лавку.

— Новостей нет? Ничего не узнал?

— Жуткая то ворожба. Не даётся. Одно и выяснили — из былого следок тянется. Из чьего-то прошлого. Мертвечиной так несёт, аж в носу свербит, хоть пробки вставляй.

— Почему именно Сивый?

— Мешает он кому-то. Всё делают, чтобы в грязи выпачкать.

— Он вроде всех мешальщиков убрал, или нет?

Старик вздохнул.

— Вроде всех, но ведь нашёлся кто-то.

Отвада прошёлся от стены к стене, говорил, да пальцы загибал:

— Что ещё я мог сделать, а не сделал? Отряды на рубежи выслал, купеческие поезда встречают и провожают к морю, тайные нарочные по всем тропам снуют, высматривают, выслухивают, вы с ворожцами землю роете… Что? Что?

— Ничто не начинается на пустом месте, — Стюжень смотрел в стену, но видел что-то свое. — Тут как в горах, пятый камень катится вниз потому, что его столкнул четвертый, четвертого — третий.

— Стало быть, ищем первый камень… — Отвада зачерпнул орехов из поясной сумы, щелкнул парочкой, поднял глаза к своду, задумался. — Все началось… пару месяцев назад. А это значит…

— А это значит, что первый камень покатился вниз с полгода как.

— А в какую сторону смотреть? Камни кругом гремят и катятся огромные, но начать лавину может и крохотный валунок.

Стюжень усмехнулся.

— Твой отец тобой гордился бы.

Отвада украдкой глянул вправо-влево и бросил горячим шёпотом, как будто кто-то мог подслушать и подсмотреть:

— Мой отец голову мне снял бы за ту историю с Безродом. И был бы прав.

Ворожец не успел ответить. В думную палату ворвался Прям:

— Беда! Меченый убрал купецкий поезд вместе с охранным отрядом. Тридцать человек полегли, как трава под косой. Лишь двое выжили!

— Где?

Прям кивнул на Стюженя.

— Во двор свезли. Там все.

Старик и Отвада переглянулись. Князь разжал пальцы, орехи дробно застучали по полу. Камни катятся всё тяжелее и быстрее.

Молочник в сердцах плюнул. Спятил бедолага, трясётся, ковыряет взглядом стену, человеческую речь не разумеет. Молодой, впечатлительный, вот и тронулся умишком. Знать бы, навсегда или на время. Второй покрепче оказался, насупился, на каждого входящего волком зыркает, первым делом на руки смотрит — нет ли оружия. Отвечает разумно, только речь тянет, ровно золотых дел мастер свою канитель. Э-э-э, а-а-а-а, ы-ы-ы… иной раз лязгать начинает, чисто волчара, аж сам пугается, куль тряпичный в рот сует, чтобы зубы не стучали. Двое выживших из всего отряда третий день в себя придти не могут. Двоих из другого купецкого поезда чуть раньше привезли, итого четверо товарищей по несчастью обретаются здесь у Стюженя. Который день прошёл зря, хотя ещё недавно казалось — вот объединят ворожцы усилия, попыхтят, покряхтят, почешут умные головы и сгинет напасть так же безусловно, как снег весной. А вот живучая оказалась, зараза, не уходит. Жрёт, да толстеет.

— Белочуб весть прислал, — Молочник угрюмо кивнул вошедшему Стюженю. — Млечи и соловеи объединяются.

— Уж точно не для хорошего дела, — старик усмехнулся.

— Скоро условие Отваде положат. Или он сам кончит Сивого, или это сделают наши. А это опять война.

— То-то я думаю, давненько войны не было! Разжирели по лавкам лёжа, расплодились, чисто кролики. Проредить пора, да Молочник?

— Если ты думаешь, что я в восторге от грядущего, то глубоко ошибаешься. Но отдай себе отчёт — мы с тобой далеко не сопливые мальчишки, что-то в ворожбе разумеем, не верим в то, в чём нас некто пытается убедить, но ведь не можем пролезть за закрытую дверь! Закрыта заветная дверка, да на глухой засов! Не можем пролезть! И с каждым днём у твоего Сивого всё меньше возможностей остаться в живых.

— Сивый не мой, а наш, — Стюжень громадным кулаком весомо отбил по столу каждое слово. — В той войне с оттнирами он не только за боянов встал — за млечей тоже. И за соловеев, и за былинеев. И уверяю тебя, поводов любить нас пламенной любовью мы ему не дали. Понимаю, очень хочется забыть и не вспоминать, как кто-то за тебя под мечи подставлялся, но хоть один должен остаться на двух ногах в стаде четвероногих.

— Если Белочуб вскорости не покажет млечам голову душегуба на острие копья, княжество вспыхнет, — Молочник тряхнул венчиком волос, щелкнул пальцами и на ладони его затрепетал огонёк. — Если Горчак не покажет голову моровода соловеям, под ним загорится. Но уверяю тебя, ещё раньше на копейном острие окажется голова Сивого! И ни одна сволочь не вспомнит про его былые заслуги! Откупятся твоим Безродом от напасти. Извини — нашим Безродом!

— Шопли утри, мудрец, — старик подошёл к выжившему вою, тому из последних двоих, что помоложе, положил руку ему на голову, и страдалец блаженно прикрыл глаза. — Ты мне ещё разъясни, что делают папка с мамкой в темноте.

— В летописях нет ничего про этот мор. Ну, почти ничего. Одно то, что был век с лишком назад. Бредём на свет, на запах, как слепые щенки.

— Ворожба — это не перечень известных снадобий и отваров, мол, мешай себе одно с другим, горя не знай. Ворожба — это чутье, блуждание в темноте и мена того на это за видимой гранью. Что на что меняем объяснять нужно? А привык к яркому свету — садись за гончарный круг.

— Ты что-то придумал?

— Да, — старик устало кивнул, на мгновение замер, будто перед прыжком в воду со скалы. — Вечером исполним.

— Хорошо, что вечером, — вздохнул Молочник, развел руками. — Успеем, значит. Меня князь отзывает.

— Мол, хватит время зря терять с безумным стариком? — Стюжень усмехнулся. — А дома работы непочатый край… А дома болезные княжий терем осадили, алчут здоровья и поимки страхолюда с рубцами по лицу…

— Если мы ничего не придумаем, так и станется. Но прежде чем я уеду, ты расскажешь мне одну вещь.

— Не так начал. Надо было так: «Я никогда тебя ни о чём не просил…»

— Я никогда тебя ни о чём не просил, но я имею право знать… да к Злобогу все намёки — каждый из нас имеет право знать, что стряслось на Скалистом семь лет назад! Меня чуть наизнанку тогда не вывернуло! И Тучу, и Завираку, и Тонкошея. Блевали потом три дня, как забулдыги корчёмные, от желчи седмицу гортань щипало. Скажешь, не наше дело? Долго молчать будешь?

Стюжень медленно вытер ухмылку с губ, и Молочник поежился. Ровно снегу за шиворот напихали, аж пузцо подобрал. Ну старик… ну старик… в каких стылых водах глаза свои настаивал, ровно отвар?

— Молочка хлебни, в себя придёшь.

— Не скажешь?

— До вечера. Выспись…

Глава 15

Коряга плечом толкнул дверь корчмы, угрюмо кивнул хозяину, прошёл в самый угол, опустился за стол, лицом к стене, спиной к двери. Не оборачиваясь, молча показал: «Буду пить». Посидел-посидел спокойно и как даст кулаком по столу.

— Что это с ним? — зашептались девки-обслуга.

— Ясно что… злой, как бешеная собака. Сливица отказала, который уже раз. Вот и бесится. Сюда приблудился, нарочно подальше забредает, чтобы никого из знакомых не встретить.

— Почему?

— А несподручно друзьям-приятелям морду бить. Незнакомым всяко полегче.

— А думаешь…

— Знаю. Это же Коряга, воевода малой дружины Белочуба. Мне Белка из «Трех кренделей» рассказывала…

Первую питейку Коряга осушил в два присеста, потребовал ещё одну. Дальше пил обстоятельно, на дно каждой кружки всякий раз бросал несколько гневных слов горячим шёпотом. Двоих уже «тёплых» выпивох, искавших весёлого содружества, хозяин мало не пинками отогнал от одинокого пьянчуги, даже приблизиться не дал. Грязную посуду со столов девки уносили тотчас, едва из рук едоков не выхватывая. Дойдёт дело до драки, ох и наколотят горячие головы черепков, и тут как бы хозяин не заставил восполнять урон самим. Мол, убрала бы скоренько, сберегла бы посуду. А так плетись потом в гончарный конец, клянчи плошки подешевле, плачь, вали всё на жадного хозяина.

— Я ей что, пёс безродный? — Коряга приложился к чарке, горло так и заходило вверх-вниз. — Замараться боится? Никогда последним не был, ни в бою, ни в плясках! А рубца на щеке и не видно под бородой!

Млеч оглянулся, обвёл красными глазами корчму. Уткнулись в миски, орудуют ложками, только треск челюстей стоит, глаз не поднимают. Отвернулся. Не видел, как хозяин птицей порхал от стола к столу, показывал на здоровяка у стены и по-отечески наказывал ни за что на воя глаз не поднимать, а начнёт он искать собеседника, валить из корчмы к Злобожьей матери. И расплатиться хорошо бы заранее, да вот прямо сейчас…

— Не сгуби война моих, сидел бы я в этой ублюдочной корчёмке, как же! Порхала бы Сойка по дому, пылинки с меня сдувала бы! А эта чего кобенится?

В корчму вошли двое, и хозяин уже было готовый наступить на горло собственной песне и спровадить гостей, пусть и готовых осчастливить на рублик-другой, замедлил шаг и вывесил челюсть в удивлении. А ты попробуй не споткнись, когда на тебя глядят самые странные глаза, что ты когда-либо видел. Вот поднимаешь взгляд и упираешься в зенки… в которых глубины и безбрежности столько же, сколько в сизых, сумеречных небесах, и в тех странных глазах, ровно в безбрежных вышних безднах, будто молнии сверкают. Лицо смуглое, угловатое, скуластое, челюсть под бородой очерчена ясно и чётко, ровно локоть под рукавом, и, кажется, дышать стало тяжелее, и будто ношу на плечи взвалил — глотаешь заготовленную отповедь, и непонятно отчего гнёшь спину. Второй… вторая — женщина небесной красоты, только небеса те полуденные, жаркие, они простираются над краями, где грива скакунов черна, как ночь, а чёрные кострищные уголья видны в белой степи далеко впереди. А лоб незнакомца высок и широк, а грудь женщины топорщится под накидкой и заманивает взгляд, как в ловушку — через узкий ворот, ровно по ледяной горке, скользишь в овраг и ломаешь себе шею меж холмов.

— Выпроводи всех, — бородач с молниями в глазах сунул хозяину золотой, — кроме этого.

В третьей питейке воевода Белочуба утопил внимание. Он даже не заметил, как один за другим едоки ныряли в дверь, подгоняемые хозяином. Млеч не обратил внимания и на то, что в корчме стало тихо, а единственным говоруном остался он сам.

— Дура! Мор подойдёт — сгинешь нецелованная! Мясо ломтями слезет! Титька влево, титька вправо! Для кого хоронишься? Любви она ждёт! А Коряга не дурак! Побыл уж, хватит!

— Но отец, каким знаком Вседержителя должно быть обозначено место, где порядочной и незамужней девушке будет позволительно дать себя обнаружить мужчине благородному духом и щедрому душой? Как в наши непростые времена выйти замуж девушке, отмеченной добродетелью и скромностью?

Коряга, покачиваясь, в два приёма повернулся, налитыми кровью глазами обозрел корчму. Сидят двое, болтают о чём-то, но едва взгляд млеча упал на женщину, его челюсть, вывешенная в пьяном бессилии, с лязгом встала на место, а глаза широко открылись.

— Уверяю тебя, доченька, порядочных людей можно встретить даже там, где меньше всего ожидаешь. И вопреки всем ожиданиям странник в пыльном одеянии может оказаться благороден духом и преисполнен телесной мощи. Да вот же, разве незнакомец, разделяющий с нами трапезу в этом дивном месте, не служит примером милости Вседержителя?

Как могли за одним столом сойтись самые игривые глаза и самые мрачные? Коряга пожирал глазами чернявую: шею, губы, грудь, и честное слово, ещё не сражался воевода Белочуба с весом тяжелее. Не получается отвести взгляд. Ровно дуб из земли тащишь. Точно утёс речной голыми руками корчуешь. Пуп развязывается, а дуб стоит. И утёс на месте. И глаза топчутся по губам чернявой.

— Благородный незнакомец, просим прощения за то, что так дерзко нарушили твоё трапезное уединение, Меня зовут Габер га Денал, я отец и наставник Феро, этого прекрасного цветка, давшего благоухание древу высокочтимого рода га Денал. Как зовут тебя, благородный герой?

— Коряга, — буркнул млеч, нахлёстывая язык, ровно ленивого жеребца: «Пошевеливайся, скотина». — Вой князя Белочуба.

— О-о-о, готов поклясться всем самым дорогим, ты не простой вой, — Габер смотрел, не мигая, и непонятное дело, где-то в голове млеча заговорил Стюжень. Странное тут эхо.

— Не простой.

Кажется, собеседнику нужно смотреть в глаза… но, так твою разтак, как же оторвать от неё взгляд? Коряга, скрипя зубами, закрыл глаза, чуть повернул голову, открыл. Боги, да бывает ли радужка настолько уподоблена ясному ночному небу, что зрачок кажется подвешен в чёрной, звёздной пустоте?

— Не простой и, должно быть, умудренный опытом, как всякий воин, прошедший через горнило жарких схваток. Найди же слова ободрения для моей юной спутницы, храбрец, ибо она преисполнилась духа отчаяния из-за страшных бед, которые терзают эти земли.

— Всё будет хорошо, — млеч глазами «распарывал» нитки плаща на груди чернявой, и тёмные одежды, распадаясь по шву, «облетали», как старые лепестки.

— Видишь, Феро, благородный Коряга дает тебе надежду на счастливое будущее. Согласится ли отважный воин разделить трапезу за столом гостей с полудня?

Коряга молча кивнул — ох и сухо стало в горле. Неловко выбрался из-за своего стола, пересел, и слышал лишь собственное сердце, когда чернявая разливала питьё по чаркам. Зараза! Склонилась над кувшином, повела плечами, а из выреза на плаще ровно дохнул кто, да так, что перед глазами потемнело, в голове полыхнуло, и точно змеи в один крепкий узел стянулись позвоночник, желудок и кровеносные жилки. Узел, узлище! Ни вдохнуть, ни выдохнуть.

— Мой благородный сотрапезник, как отец я уже отчаялся увидеть собственных внуков. Причиной тому разборчивость моей дочери и убежденность в том, что страшная напасть поглотит всю обитаемую землю. Но ты, благородный Коряга, несколькими словами буквально вселил уверенность в её испуганную душу. И знаешь что, благородный воин, — полуденник склонился к самому уху млеча и прошептал, — на моей памяти, Феро ещё ни одному мужчине не налила кубка собственными руками!

А смотрит чернявая, ровно глазами говорит. Повела бровями, прикусила губу.

— Я не женат, — прошептал Коряга.

Она слегка прикрыла глаза, улыбнулась.

— И почти не пью. Почти.

— Благородный Коряга, ты не только храбрый воин, но и человек не по годам преисполненный мудростью! Лишь глупец почитает кувшин вина за лучшего друга, а мудрый человек полагает сосуд с вином опасным незнакомцем, с которым вежливое обхождение — единственно верное средство.

— Коряга — не дурак! — млеч, обнажив клык, закачал головой. — Всякий раз, как делаешь что-то непотребное, в темноте стоит кто-то умнее тебя и смеется. Ты, как дурак, бросаешься на тень, а тебе рукоплещут из тьмы, как ряженым на торгу. Не-е-ет, Коряга больше не дурак. Хватит! И Сливице водить себя за нос больше не даст!

Странноглазый вздохнул, ободряюще улыбнулся, еле заметно кивнул на дочь: а зачем тебе какая-то Сливица? Млеч замер на мгновение, осушил чашу до дна, отшвырнул в сторону, и, едва дыша, облапил руку чернявой.

— Останься. Будь моей!

— О, умудрённый годами и знаниями отец, я в смятении чувств! Неужели то, о чём я так долго мечтала, свершилось? Бывает ли такое? — Феро шептала еле слышно, грудь в волнении ходила вверх-вниз, ровно лодка на беспокойных волнах, и Коряга отчаялся бороться с собственными глазами. Пусть же успокоятся, там, в ложбине, меж двух холмов.

— Я рад за вас, молодые люди. Вы достойны друг друга, грядущее распахнуто для вас во всю ширь своей щедрости, и лишь одно печалит меня — мор, который свирепствует вокруг. Ваше светлое будущее всё ещё под угрозой. Неужели так сложно изловить злодея, который бесчинствует? Разве возможно промедление в поимке душегуба? Я слышал, всем прекрасно известно, кто это.

— А в темноте стоит выродок, гогочет в голос, ровно жеребец, и думает, будто обманул тебя, — буркнул Коряга.

Сдёрнуть с неё этот дурацкий плащ, а платье разорвать прямо на груди…

— Для торжества справедливости нужен лишь обвинительный приговор князя боянов и прямодушный человек, готовый раскрыть людям глаза на злодеяния мерзавца. Уверен, многие захотят послужить справедливости, но в служении истине не может быть лишнего горячего сердца. Даже один благородный человек, готовый показать на негодяя, способен преодолеть целый сонм ложных свидетелей.

— Да…

Намотать на кулак её длинные, чёрные, шелковистые волосы и рывком сбить с ног на колени…

— Люди говорят, лицо мерзавца обезображено рубцами, и его будет легко узнать и схватить.

— Ага, взгляд холодный, ровно в стужу из дому вышел. Веки смерзаются, хоть не гляди в его сторону.

В пояске тонкая, бедра широкие, выставить на четвереньки… Нет, не выставить — сама встанет, вон как глядит, глазищами чёрными пожирает! Встанет враскоряку, ноги разведёт… а грудь её при этом так колыхнётся… так колыхнётся…

— Извини, благородный Коряга, ты упоминал какого-то Сивого страхолюда. Не он ли тот злодей, который грозит вашему счастью с этим непорочным цветком?

«Я упоминал?»

— Знаю такого.

…А звук от шлепка по её заду, ядрёному, как орех, поднимет голубей на сеновале… а запах от её разверстого лона затянет глаза тёмными омутами…

— Конечно, на мерзавца покажут и другие достойные люди, ты не одинок на свете, но, мне кажется, именно ты должен стать тем человеком, слова которого склонят чашу весов к справедливости и принудят князя боянов казнить душегуба.

…Она сама сдаст назад и упрётся задом в его ноги… Чернявая оглянется и глазами умолит взять её крепче и не жалеть… она тряхнёт грудью, утверждая локти, и горячо шепнёт: «Ну же! Давай!»

— Вот выпей, благородный Коряга.

Млеч в одно дыхание осушил чашу странноглазого — собственная валялась черепками где-то у стены. Чернявая руками распахнёт ягодки, выгнется в пояске и, предвкушая миг сладострастия, пустит звонкий и чистый стон…

— Смотри на меня, благородный Коряга! Ты станешь тем человеком, который положит конец злодеяниям урода с рубцами на лице! Ты вызовешься быть очевидцем и покажешь Сивого умалишенным, жестокосердым убийцей, дабы все его лживые свидетели закрыли рты. А лжесвидетели будут, не сомневайся! Смотри на меня! Смотри на меня…

Странное здесь эхо. Этот смотрит, не мигая, зрачки, точно крошечные сливы, сизовеют в середине звёздчатой радужки, а в голове звучит голос Стюженя. Ага, странное тут эхо.

— Коряга не дурак! — млеч свёл брови в нить, смахнул к Злобожьей матери питейку, резко встал, ногой отшвырнул назад скамеечку. — Какая бы гнусь ни творилась вокруг меня, в стороне невидимая и неслышная всегда стоит какая-нибудь умная сволочь и смеется. Ты рубишься с обманкой, а она смеется!

Феро аж отпрянула, замерев на вдохе. Габер, вымученно улыбаясь, неохотно кивнул.

— И с каких-то пор мне стало интересно, а как выглядят сволочи, которые дурят болванов, стравливают их, а сами наблюдают из-за угла да посмеиваются.

Странноглазый отчего-то нахмурился и бросил недоуменный взгляд на чарку перед млечем. Коряга плотоядно задрал губу, обнажая правый клык, и медленно потянул рукава рубахи к локтям.

— И как же они выглядят? — Габер сузил глаза и сложил руки на груди.

— Рожа хитрая, усмешка мерзкая, зенки приметные, сизые, в них молнии играют, — млеч медленно, с улыбочкой протянул ручищу, свёл пальцы в кулак на вороте смуглого, рывком вздёрнул на ноги. Пьяно подмигнул, икнул и от души повел дело на замах.

— Чак, — лениво выдохнул Габер и дунул в лицо Коряги.

Млеч потерялся. Ослабил захват, мгновение в красных глазах плескалось изумление, затем их подёрнуло блаженным безразличием, ноги его подкосились, и здоровяк повалился назад, в щепки разметав скамеечку, на которой сидел ещё пару счётов назад. Какое-то время Габер и Феро молча смотрели на поверженного млеча.

— Почему? — только и спросила она, встав над «женихом».

Странноглазый лишь плечами пожал, нахмурился, поморщился.

— Мне это не нравится. Кто-то предвидел наш разговор и наложил заклятие столь сильное, что заклинание послушания не сработало. Не сработало… Уходим.

Полуденник вышел первым. Феро мгновение стояла над млечем, и медленно-медленно выражение испуга сошло с лица. Брови, выгнутые в испуге луками, опустились — всё, стрелы ушли в цель и поразили жертву навылет, губы плотно сомкнулись. Так посмотрела, сяк посмотрела, достала из мешка две вещи: женский плат и крохотную питейку. Побрызгала на плат из питейки, вложила Коряге тряпку в руку, остатки питья вылила млечу в рот. Презрительно скривилась, плюнула и исчезла в дверном створе.

Глазам хозяина, едва он вошёл с улицы в корчму, предстало жуткое зрелище: воевода князя без чувств лежит у стены, скамеечка разбита в щепы, и вот честное слово, завтра же Ратник получит щедрый дар. Чутье, это тебе не шутка, за такое богов благодари до конца дней! Как чувствовал: не нужно мешаться у этих под ногами. Странноглазый — ухарь ещё тот, видать. Это какой же статью нужно обладать, чтобы выстелить княжеского лба одним ударом? И ведь не молод, и не так чтобы могуч. Догнать и пожелать гостям счастливого пути? Ага, ищите дураков!

* * *

— Все в сборе?

В старом святилище, том, что в лесу, с десяток ворожцов сидел у костра. Все седобородые и немолодые. Последним на поляну ступил Стюжень.

— Что удумал, старый пень? — Тёмно, соловейский ворожец едва с места не вскочил, и хрустнуло при этом так, что поди пойми, дровьё трещит в огне или колени. — Которая седмица без пользы проходит! Для того клич по всем сторонам кинул? Для того собирал?

— Ох, упарился! — входя в круг, Стюжень утёр пот со лба, — жаркое нынче лето.

Снял с пояса питейку, совлёк пробку и вылил всё в рот.

— Попить — это ты здорово придумал, — Молочник откупорил свою питейку, приложился, утёр белое с усов. — Люди, видишь, кругом разные, один воду пьёт, второй молоко. Один знает что-то важное, другой — ни сном, ни духом.

— Вот и поделись тем важным, что смог узнать. Давай.

— Я? — млеч удивленно ткнул себя пальцем в грудь. — Только то и знаю, что в естество мора проникнуть не удалось, как ни пытались. Местные снадобья не помогают, а где искать — не знаю… не знаем.

— Я пробовал наговоры здоровья, — буркнул Тёмно и остервенело плюнул. — Не берёт заразу!

— Самолично заговаривал на собственной крови хворых, — крикнул Пшено, млеч, — Как об стену горох!

— Ничто не работает! — Духован, млеч из былинеев, в сердцах едва посох не сломал. — Не травяной то заговор!

— И не земляной!

— И не каменный!

— И не звериный!

— И не птичий!

— И не гадов!

— От ещё живых мертвечиной несёт! Тленом воняет! Деревни по всем краям полыхают! Со всем скарбом жгут!

Старики мрачно закивали. Жгут. Полыхают края и веси, запустение обживается там, где ещё недавно кипела жизнь, а уж как вид пепелища с проваленными крышами даже неугомонным болтунам подрезает языки, никому рассказывать нет нужды. И бродят скитальцы целыми деревнями из конца в конец, и нет им пристанища, встают на житьё там, где найдут мало-мальский пустырь, и плевать чья земля. Распахивают, не ждут, заливные луга выкашивают наголо. Особо упёртые бояре сгоняют с земли… точнее пытаются, но реки крови заливают любые вспышки гордыни и поколенной родовитости. Иной раз даже дымок больше не вьётся.

— А говорят, Сивый твой под Злобога ушёл! Его проделки! Семь лет назад заломал его Злобненький, и всё, кончился народный заступничек! Переродился!

Стюжень мрачно покосился на Молочника, тот, ухмыльнувшись, отвернулся.

— Точно со злой силой знается твой выкормыш! — не унимаясь, Тёмно вскочил с места, затряс узловатым пальцем. — Болтают, и дети его мраком потусторонним отмечены! Вот нам и напасти! На Скалистом открыли дверку на ту сторону! Оттуда зло по всей земле и расползается!

Стюжень нахмурился. Болтают? И кто у нас такой глазастый и языкастый? Из ворожцов никто, кроме Урача на Скалистый и носа не казал, заставные за Сивого в клочья разорвут, да и не особо они болтливы. Жёны со Скалистого? Так с двух боков за сплетни биты будут, знают. Мужья за длинный язык от души оприходуют, а то, что останется, Верна разнесёт на клочки. Кто?

— Безрод как был собой, так и остался. В том слово моё, хочешь верь, хочешь не верь. И не на Скалистом корень бед зарыт! Не там!

— Ох, морочишь, старый! — Тёмно погрозил кулаком, аж борода затряслась, седой вихор на глаза упал. — Немедля выкладывай, что было там семь лет назад! Шуточки кончились! Может и тебя Злобненький к себе переманил, и теперь поёте с Сивым друг за дружку песни ладные, да складные⁉ Ишь ты, агнцы! Белые да кудрявые!

— Тут у одного болтуна кудри как по-писанному — белые, да густые, — Стюжень встал, хищно ощерился, медленно, со значением потащил рукава на локти, — Я их ему и прорежу, пню трухлявому.

Соловейский ворожец так и остался с раскрытым ртом. Перелаиваться через костёр — это одно, а замеситься в врукопашную с этим бугаём, который, говорят, в той войне с оттнирами не на печи бока грел, а мечом махал так, что завидовали даже молодые — другое.

— То не моё было дело, и уж не ваше подавно! Что видел — то видел, а нос любопытный в дырку не совал. Само так вышло. И хватит выдумывать! Утопающий, говорят, за соломину хватается, вы же былинку друг у друга выхватываете?

— Хочешь предложить бревно? — Молочник, хитро щуря глаза, приложился к питейке.

— Кто-то же должен! — Стюжень развел руками.

— Ну-ну! — Тёмно, кряхтя, опустился на место.

— Колёса гну, — верховный каждого нашёл взглядом, поднял руку, и постепенно возгласы и возня смолкли. — Вот сидим мы тут в старом святилище Ратника, все из себя такие мудрые, седые, уважаемые — как сами про себя думаем — а там в тени, напротив, стоит хитрый и опасный враг, а враг, тем более хитрый и опасный — это не пьяный сосед, который следы оставляет такие, что и слепой найдёт. Это сволочь видит тебя до печёнок, знает, куда положишь следующий шаг, и аккурат там, для особо возгордившихся, обнаружится яма. Ухнешь туда по макушку и шею сломаешь. Дознаться до правды — это тебе не у костра орать, да пальцем трясти.

Тёмно уже было рот раскрыл для отповеди, но получил кулаком в бок от соседа, молчи, мол.

— Правды доискаться — дело трудное. Я не самый из вас глупый, но и то знаю далеко не всё.

— И что же ты знаешь? — Молочник опёрся спиной о ствол берёзы, ноги вытянул, приложился к питейке. — Твоя очередь. Осчастливь.

— Сущие крохи, — Стюжень усмехнулся, — Белочуб ночами не спит, всё терзается — почему ратная слава победителя оттниров пришла на боянскую землю? Млечи ничем не хуже, а ты смотри: заставный сбор за Скалистый платить приходится, пристани боянские больше и навар с них жирнее, купечество после войны валом валит, что сюда, что отсюда за море-окиян. Богатеет боянская земля! Крепостицы по всему побережью строит, на полуденных рубежах заставы возводит. А это несправедливо, так, плешивый?

Молочник согнал ухмылку с губ, свел брови в нить, глаза сузил.

— До слова наказ Белочуба не передам, но велел он тебе костьми лечь, а слава избавителей от мора должна озарить млечские знамена. Ведь Стюжень старый, из ума выжил, а эту гниду Сивую нужно извести. Так?

Остальные ворожцы, как один, повернулись к Молочнику. Тот заозирался, заёрзал, закатил глаза, утёр испарину со лба, и уж так вовремя где-то наверху, на ветвях ворона опорожнилась, да с таким смачным «шлёпом» белёсый помет припечатал чистую и блестящую макушку млеча… Ворожцы долго не могли унять смех: ржали, чисто жеребцы, всё наверх поглядывали, да от стволов отодвигались.

— Пузо надорвёшь, — Стюжень усмехнулся, погрозил Тёмно, — вы с Горчаком ничем не лучше. Да что Горчак и Белочуб — все окрестные князья так зубами от досады скрипят, аж ночером светло делается. Были бы умнее в свое время, не пришлось бы в Сторожище побитыми собаками вползать. Говорили же вам — объединим дружины, пока не поздно. Куда там! Пусть оттниры боянов и остальных перещёлкают, а уж мы в сторонке отсидимся. Авось не хватит у врага силёнок, авось выдохнется.

— И что? — с вызовом крикнул Пшено.

— А то, что порой сомневаюсь: заразу победить хотите, или боянов по ветру пустить. Сивый — боян, мол, пусть бояны за паршивую овцу и отвечают. Ведь проще Безрода виноватым сделать, а под шумок и с Отвады сбить спесь, а Молочник?

— Бесчинства творит именно Сивый! — млеч справился с коротким замешательством, челюсть выпятил вперед, говорил сквозь зубы с вызовом.

Стюжень издевательски улыбаясь, приподнял в вопросе брови: «Твоё окончательное слово? Виноватишь Сивого? Больше не ищешь избавление от напасти?» Молочник пожал плечами, спрятал глаза, отвернулся: «Брось притворяться, всё ты понимаешь!»

— Уже всем известно — злобствует выродок с рубцами по лицу!

— Нешто много таких по земле ходит?

— Мы не знаем, где искать снадобье! Пока найдём, все края вымрут!

— И проще всего укоротить на башку Безрода? — Стюжень каждого обвёл тяжелым взглядом.

— Время выиграем!

— Ну… повинимся, мол, ошиблись, с кем не бывает! А сами искать, искать!..

— Уж больно ворожба сильна! Скажем — Сивого рук дело!

— Дескать, помер, а всё равно пакостит! Потусторонье! Куда ж от него денешься?

— Ты пойми, он не просто помрёт — собой пожертвует! Спас один раз — выручит и второй!

Стюжень усмехнулся, скривился, с отвращением плюнул.

— Всё за вас приходится делать. Один подарил надежду, второй войну выиграл, третий пакостника найдёт.

На короткое время в святилище повисла изумлённая тишина, ворожцы хлопали глазами, в неверии гладили бороды, переглядывались — послышалось или как?

— Что несёшь, старый?

— Нашёл? Полно врать!

— Болтунам, между прочим, зубы бьют!

— Не томи, язык развязывай!

— Так ведь нет концов! Не смогли найти! Ни следочка!

Молочник резко взмахнул руками — ну-ка тише, старые. Послушаем.

— След есть, как не быть. Мудрёно спрятан, подобраться трудно, но есть.

Ворожцы морщили лбы, буравили собрата глазами, Тёмно молча тряс рукой — ну!

— Заклятие следа, — коротко бросил Стюжень.

Зак… ля… сле… Заклятие следа? Седовласые да седобородые ровно окаменели — сидят, молчат, да глаза пучат. Так бывает, когда кулачище в боевой рукавице приходит в лоб: земля и небо, лево и право, чёрное и белое, перед и зад водят вокруг тебя хоровод, гогочут в ушах, звёздами в глаза бросаются. Потом ожили ворожцы — прорвало, заколосились.

— Так ведь нужна вещь потеряшки! А нет вещей душегуба! Нет! Если, конечно, это не Сивый! — перебивая друг друга, загомонили старики.

— Есть одна, — Стюжень кивнул.

— Где?

— Что?

— Какая?

Верховный повертел в руках питейку, что выпил уже тут, на поляне, вылил в рот последние капли, усмехнулся, бросил Молочнику. Тот мгновенно всё понял, отшатнулся, ровно ему змею швырнули, аж ноги подобрал, локтем отбросил в сторону.

Ворожцы молча, раскрыв рты, таращились на Стюженя, испуганно переглядывались. Пшено сказать хотел, да только слова не шли, так и шамкал губами беззвучно, как рыба.

— Ты выпил поганой воды? — наконец Тёмно дал дрожащий голос — от волнения петуха подпустил.

— Кто-то воду пьёт, кто-то молоко, — Стюжень усмехнулся. — Всё правильно, люди разные.

— Так сдохнешь ведь! — заорал Духован.

— Точно так. Но это единственный способ добраться до твари, которая людей кладёт без счёту. И, кстати, мне не пять лет, — верховный развёл руками. — Давно пора. Уйду красиво.

Потрясённые ворожцы долго переглядывались, прокашливались, качали головами. А ведь может сработать.

— Завтра к вечеру зараза меня свалит, но до того, как отпущу душу, мы узнаем, кто пакостит и как.

— Запомним всё, что скажешь, — Тёмно закивал, — до словечка! Уж мы прижмём гадину! Не уйдёт, паскуда!

— Не сомневайся!

— Точно-точно!

— Не выйдет, что напрасно себя сгубил! Поймаем подонка!

Стюжень слушал, гладил бороду и водил взгляд с одного на другого, наконец, бросил с ухмылкой:

— А кто сказал, что слушать мои бредни будете вы?

— Но…

— А…

— Так ведь…

— Что ты сказал?

— Со мной будет Урач.

— А мы…

— А нам…

— А вам всё в точности передадут. Может быть…

Старики недоумённо переглядывались. Вот те раз! Опять бояны всех обскакали! Это выходит, здесь уже ничто не держит? Можно разъезжаться восвояси? Здравствуй, князь, у меня плохие новости…

— Сказать ничего не хочешь? — бросил неуверенно Пшено, — Ведь можем и не увидеться. Ну, мало ли…

Верховный ворожец боянов на мгновение задумался.

— Давеча на скалы ходили, все помнят? Запомните меня, как тогда: стою на краю, руки на груди скрестил, бороду ветер треплет, а я такой — величественный, ноги широко расставил, взглядом дальнокрай ковыряю и словно в будущее гляжу…

— Тьфу, с ума сбрендил, старый! — Молочник встал, в сердцах ожесточенно плюнул, выругался. — Шуточки ему…

— Лет тебе сколько? — усмехнулся Стюжень.

— Шестьдесят три.

— Шопли утри! Белочубу кланяйся, мол, безумный старик здравствовать желает. И помни — только голову в сторону Сивого повернёшь, из мёртвых воскресну. Скручу тебе башку в полный оборот, от хруста сойки с веток снимутся. Всех касается!

Ворожцы уходили из старого святилиша, понурив и без того блёклые плечи, Молочник — первым, остальные гуськом друг за другом. Тёмно задержался, хотел было что-то сказать, да передумал. Стюжень бросил питейку в огонь, поддал дров. Гори, гори ясно…

Глава 16

Безрод спешился. Почти приехали, недалеко уже, но Тенька устал, фыркает, есть просит. В полудне ходу до Сторожища ровную дорогу пропустил через себя небольшой городок Приямок, ну как городок — местное торжище со всем для него положенным, корчёмка, мастеровые клети, кузня, благо руду копают совсем недалеко.

— Мои узнают — обсмеют, — за перестрел до первых построек Безрод спешился и замотал лицо — только глаза видны, — шастаю по корчёмкам, ровно завсегдатай. Начну считать, собьюсь, как пить дать.

А у самых корчёмных ворот что-то накатило, да не на одного — на обоих. Тенька мало на дыбы не встал, и у самого вдруг так заненастило внутри, хоть прыгай в седло, да лети намётом отсюда. И вот стоишь ты у входа, замотан полотном до самых глаз, держишь коня в поводу, и шаг вперёд сделать просто невмоготу. А чего ты замотан сидишь?.. Больной что ли?.. Дружище, ты откуда?.. А твоя хворь не заразная?.. А ты часом не заморенный?.. Тьфу, болтовня корчёмная, ниокомная, ниочёмная.

— Ладно, на торгу овса прикупим. А кивать не нужно, тебя никто не спрашивал.

И странное дело, Теньку даже понукать не пришлось — сам бодренько запылил по дороге, как раз туда, где стоял приглушённый гомон.

— Если ещё и душегуба найдёшь, я тебя в овсе утоплю. Засыплю амбар до крыши, взведу по мосткам и столкну.

На торговой площади рядов ни много, ни мало — целых два. Шагов полста длиной каждый, правда в эту пору торг не кипит страстями, до осени ещё далеко. Вон толстуха молочных поросят продает… продала. Всех забрал тощий, долговязый, суетливый пахарь в рубахе с красной вышивкой да всё березовыми листьями, сунул в мешок, собрался было уйти.

— Куда бежишь, красавчик? А хозяйка есть за скотинкой ходить? Помощь не нужна?

Остановился, передёрнул плечами под мешком, удивлённо приподнял брови.

— О себе что ли?

Торговка подбоченилась, кивнула, и пальцем поманила, мол, ближе подойди, скажу чего-то. Пахарь смерил бабу с ног до головы, с головы до ног, недоверчиво хмыкнул, но подошёл.

— Ты-то куда? — Сивый удивленно посмотрел на Теньку. — Не тебя звали.

Тенька ровно послушать подошёл, встал недалеко, всхрапнул, мол, иди сюда, интересно же. Безрод помедлил, но за упряжь-таки взялся, дескать, проверить надо: здесь подтянуть, там ослабить. Усмехался в бороду — самому смешно стало, хорошо хоть под замоткой не видно, да и Тенька загораживает. Баба смерила пахаря с головы до ног, с ног до головы, одобрительно кивнула, будто здороваясь по-мужски, выпростала руку и давай загибать пальцы:

— Вдова; детей двое, женишься — ещё нарожаю; мешок капусты уношу одной рукой; стати — сам видишь, ночью грудями придавит — задохнешься; горяча — синяки от недосыпу обеспечу. Гожусь в жёны?

Рубаха В Берёзовый Лист мешок с плеча снял, положил у ног, ещё раз окинул молодуху цепким взглядом, почесал длинный нос.

— Не-а, не сгодишься.

Поросятница утвердила руки в боки, нахмурилась:

— Это ещё почему?

— До утра не доживёшь.

Пахарь взлохматил вихры, в свою очередь поманил толстуху пальцем и что-то шепнул. Баба охнула, ахнула, прикрыла рот ладонью, отстранилась и отчего-то бросила полный ужаса взгляд на Теньку.

— Вот так. Бывай невестушка, — пахарь хихикнул в бороду, сально подмигнул, взвалил визгливый мешок на плечо и потопал восвояси.

— Нет, вы только посмотрите на него! — толстуха растерянно потянула ворот и подула на телеса — в краску ввёл стервец, испарину выгнал. Потом вдруг вспомнила что-то, приложила ко рту ладони, крикнула, — Эй, Берёзовый Лист, а как же ты тогда? Ведь это не жизнь!

Долговязый остановился, помедлил мгновение, изумленно оглянулся.

— А через одеялко! Вчетверо. А то и толще!

— Ладно, я подумаю! Слышишь? Подумаю!

— Подумает она, — Сивый, усмехаясь, потянул Теньку за собой. — Охота — пуще неволи. Тебя в заклад отдам — будет по осени свадьба.

Тенька всхрапнул. Всё возможно под солнцем и луной. Баба помотала головой, ровно ищет кого-то, окликнула Безрода — а чего там окликать, всего-то четыре-пять шагов. Очень уж язык чешется, а внутри так и ходит всё ходуном. Через одеяльце! Вчетверо!

— Всё слышал? Нет, но каков! Злобожье отродье!

Сивый вышел из-за Теньки, поклонился.

— Врёт, поди⁉ Не бывает так. Нет, я конечно слышала, но… да враки это!

— Бывает. И не враки.

— Как быть? Ну… я это… вроде советуюсь. Страшно всё-таки.

— Страшно? — Сивый хмыкнул в тканину. — Если я даже к своему гнедому тебя привяжу и накажу ему с места не сходить, ты на горбу унесёшь его к этому… долговязому.

Баба изменилась в лице, глаза сузила.

— Как жена с тобой живёт? Насквозь что ли видишь?

— Юбки поменяй, — Безрод ухмыльнулся, — насквозь мокрые. И слюни подбери. Не поскользнулся бы кто.

Торговка покраснела, остервенело плюнула под ноги, какое-то время кипела, ровно варево в котелке, мало пузырями не изошла, да потом рассмеялась.

— Ты никто и звать никак, уйдёшь и забудемся. Стыдить ещё вздумал! Тьфу, срамной!

— Нам бы овса прикупить. И уйти побыстрее, чтобы забыла скорее.

— А замотался чего? Если заморенный, стой, где стоишь! Не подходи!

— От жены прячусь. Увидишь высокую, грудастую здоровицу, дай знать. Успею уйти.

— Все вы одинаковые!

Сивый отчего-то медлил. Чем-то походила вдовица на Гарьку, прямая, дерзкая, правду рубит шматами, разбрасывает вокруг щедро.

— Где, говоришь, лучший овёс?

— Ничего я не говорю. А овёс там, у Кисляя. Прохвост ещё тот, будешь торговаться, держи ухо востро. Дай коню попробовать, Кисляй, пёс блохастый, иногда мешает хороший овёс с лежалым. Человека-то можно обмануть, а лошадей — нет.

Безрод, прощаясь, поклонился, ушёл было, но как знал — в спину прилетело, аж в лопатках зачесалось:

— А чего тебя жена ищет? По бабам шастаешь, подлец? Блудишь?

Не поворачиваясь, кивнул. Усмехнулся. Громче кричи, дурында, ещё не все на площади знают, что некто от жены хоронится. И правда, несколько человек заозирались — кто шастает, где? Кто блудит? Кто, кто… дед Пихто, ты за бубликами смотри лучше, раздолбай, мальчишки сопрут.

Кисляя нашёл быстро. Тот, наверное, казался себе бывалым торгованом, прожжённым в уголь, и Сивый не стал его ни в чём разубеждать, просто отпустил Теньку и отошёл на шаг. Гнедой из всех мешков, выбрал лишь один.

— А вот овёс, на горбу принёс, сочный и спелый, как снежок белый… — Кисляй начал бодро, сверкал зубами во весь рот, но потом начал тянуть, запинаться, а под конец и вовсе умолк, раскрыв рот — это Тенька прошёл новёхонькие, добротные мешки, распузыренные до неподъёмности и остановился перед самым тёмным, старым и худым, в стороне от прочих.

— Овёс у него белый, — Сивый ухмыльнулся, легко кивнул продавцу.

— А чего же из худого мешка? То для своей лошадёнки держу, лишь бы копыта не отбросила. Лучшее на продажу, себе погаже.

— Оттуда, — Безрод показал на тёмный от старости мешок, бросил Кисляю рублик, показал на Тенькины перемётные сумы. — Туда. На день пути.

— Да нешто…

— Оттуда.

Кисляй хотел что-то сказать, да раздумал. А расхотелось поговорками сыпать. Вдруг и сразу. К ворожее не ходи — лиходей, взгляд мертвечиной отдает, ещё сам себя начнёшь нюхать, живой или уже тленом несёт. Конечно, тут растеряешься. Пока отсып а л, всё косил на сторону. Вот честное слово, от этого хмыря в замотке неприятностями несёт на перестрел, ровно в болоте вонючем извозился прямо в одежде и с конём. Кисляй ещё длинным носом потянул, может на самом деле неприятности могут пахнуть?

— Вроде пришлый, но будто предупредил кто, — Кисляй сопел над мешком, мерной чашей пересыпая овёс в суму. — Узнаю, кто доносит, по миру пущу.

Сивый хмыкнул, отвернулся. Ничего интересного, торгован косится, глазки бегают, чувствует себя больным, вон напрягся, озноб в себе за хвост ловит. Ловит, да никак найти не может. Да и мрак с ним. Там на площади интереснее: появились верховые, целый разъезд, трое — один к одному. Головной что-то спросил у гончара, поблагодарил, припустил коня. Подъехал, довольно крякнул:

— Ого, овёс! То, что нужно.

— Сколько? Я мигом! Тот овёс на горбу принёс, сочный и спелый, как снежок белый, конь ест, добавки просит, а Кисляй, знай себе, мешки подносит…

— На день пути, добрый человек! Дорога наша длинна, а промедление у нас не в чести, правильно я говорю, друзья?

— Новости везём больно горячие!

— В Сторожище такое творится!

Сивый нахмурился. Что в Сторожище творится? Все сошли с ума, из конца в конец по всем краям носятся толпы гонцов с вестями разного пошиба, то душегуба морового поймали, то у боянов что-то невиданное происходит. Хмыкнул. А «душегуб» тот овёс покупает, вестей ждёт. Ну-ну.

На слово «новости», пущенное в мир звонким — точно певческим голосом, люд потянулся со всех концов торжка, подходили гончары, кузнец и его подмастерья, зеваки и праздные шатуны, местные бабы-сплетницы, мальчишки, пьянчужки и вообще все, кто мог ходить. Безрод моргнуть не успел, оказался в плотном кругу людей: слева пахнуло жареным луком — икает кряжистый уголекоп, черная пыль намертво въелась в морщины и даже глаза кажутся подведёнными, справа несло мочёной капустой — козлобородый купчик доедает остатки с ладони.

— Чего про новости болтал? Ну, давай, выкладывай, если не врёшь.

— Князю своему новости везу, не тебе, — расхохотался головной.

— Смешлив больно, — крикнули из толпы женским голосом, и мужской тут же добавил: — Уважь народ, сам знаешь, края и веси трясёт, ровно в падучей.

— Будет мор или нет?

Верховые переглянулись, друг другу разом кивнули и главный заговорил:

— Мор идёт, сами знаете. Поселения жгут десятками, ворожцы бьются, да ничего сделать не могут. Видать, сильно мы нагрешили, если боги так наказывают. В Сторожище ворожец боянский от заразы помирает. Говорят, тот самый, который пригрел душегуба.

— Безрода что ли? — прилетело из толпы.

— Не знаю, как зовут, но рубцами лицо усеяно, ровно кошка когтями рвала. И видели, как он зло творит. Четверо выжили. Выжили и клянутся, что он это. Узнали.

— Безрод? Не мог он.

— Не могла кошка щенков родить. А говорят еще, Злобог его к себе обернул. Заставил или ещё что, но теперь на побегушках у Злого ваш Безрод. А как иначе объяснишь? Никак.

Люди притихли, переглядывались и тревожно качали головами.

— Князья трубят совет, вот-вот призовут Отваду выдать на суд Безрода.

— А Отвада не даст, — сплюнул углекоп. — Я его знаю. Кремень. За своих и в огонь, и в воду. Бился с ним тогда, у Озорницы. Болтают, как сын ему Безрод.

— Тогда точно будет война, — главный у вестоносцев убеждённо кивнул. — Князья в кулак сожмутся и ударят. Так и ли иначе, но душегуба повесят.

— Дружина Безрода не сдаст, — убеждённо кивнул углекоп, — нипочём не сдаст.

— Двум войнам не бывать, а одной не миновать, — пожал плечами вожак пришлых.

— А нам что делать? — взвизгнула тощая бабёнка со жменькой черных ягод — так перепугалась, что заперхала, закашлялась, утёрла рот и повезла чёрную полосу по щеке. — Опять война? Опять бежать?

— Тю, было бы с чего блажить! У других князей житье не хуже, — второй верховой пожал плечами. — Это если один бежишь тяжко. А если всем селом, так и бежать не надо. Просто князя себе меняешь и всё. Так и скажите своему Отваде, мол, уходим к другому князю. Счастливо оставаться! Целое село — это тебе не кот наплакал! Прими да уважь, как говорится.

— А я слыхал, на полудне, в Хизане, жирно живётся. Можно всем селом на самом деле сняться да утопать ножками на полдень. Солнца больше, князь тамошний душегубов под кроватью не прячет, — третий верховой махнул на полдень, — с данью не лютует. Говорят, что ни год, простой пахарь коровкой-двумя прирастает.

— А я слыхал, мор туда не достал, — козлобородый сунул остатки капусты в рот, зашамкал.

— Сказали ж тебе, нагрешили мы, — буркнул Кисляй — он как раз закончил с овсом. — Змею на груди пригрели, тем и нагрешили.

— Кто змея?

Где-то с краю толпа заволновалась, пошла волнами, и скоро вперёд протолкался паренёк, тощий, вихрастый, брови грозно сведены на переносице, губы сжаты, ровно бодаться собрался, и веснушек — море разливанное.

— Да Безрод этот, — зло плюнул Кисляй. — Раньше-то какая торговля была? Солнце в полдень войти не успевало, ничего у меня не оставалось, а теперь? Раньше на торжке яблоку было не упасть, а теперь?

— Да, мой юный друг, — вожак пришлых убежденно кивнул, — сам разговаривал с теми, кто выжил. Страхолюд с рубцами на лице зло ворожит, наведёт порчу на купецкий поезд, людей порубит и дёру даёт. Одного или двоих всегда оставляет. Мол, всем донесите, да бойтесь меня. Я, дескать, буду князем всех земель.

— А думаешь мор и душегубство случайно совпали, в одно время появились? — второй верховой с седла наклонился к пареньку, погрозил пальцем. — Не будь глупцом, иначе не станешь мужчиной!

— И девки не дадут! — заржал третий.

— Так и помрёшь нецелованным! — вожак пришлых цыкнул сквозь зубы.

Безрод уже взял было Теньку под уздцы, собирался выйти из круга — дорога не ждёт, эти болтают будто Стюженя мор свалил — но встал, ровно вкопанный. Нахмурился. Мальчишка вдруг резко присел, обеими руками сгрёб свежие конские яблоки, что оставили лошади пришлых, и запустил в вестовых: в одного… во второго. И ведь попал! Вон в себя приходят — рты раззявили, моргают часто-часто, обтекают, стало быть. С бород комьями отваливается лошадиное дерьмо.

— Это не Безрод! — крикнул паренёк. — Не мог он во зло уйти! Он храбрец! Он Сторожище спас! Он меня спас, я был там! Я его сам видел раненым!

— Ну, держись, щенок! — третий соскочил с буланого, схватил паренька за ворот рубахи и от души воткнул здоровенный кулак тому под ухо.

Толпа шумно взроптала, вот только не за мальчишку.

— А всыпь-ка ещё, поганцу! — взвизгнула тощая с чёрной ягодной полосой на щеке. — Заступничек! Говорят тебе — это он! Он зло творит!

— Не в своё дело не лезь, щенок! — третий поднял мальчишку, придержал на весу — у того подгибались колени, голова не держалась ровно.

— Люди, да что с вами творится! — взревел старший вестоносцев, утираясь рукавом. — Так-то вы за вести благодарите? Так-то за добро платите? А может, этот в пособничках у душегуба ходит? А может, он засланец? А может, ему велено мор принести и в наши края? Вот приедем к себе, и начнут у нас дети заживо гнить! Скотина внутрях кровью изойдёт! Каково?

Спрыгнул наземь, в шаг подошёл и без замаха всадил кулак снизу коротко пареньку под ребра. Тот едва не рухнул — только третий и удержал. Мальчишка лишь выкашлял со стоном:

— Безрод не душегуб… он храбрец… он меня спас.

Сивый оглядел толпу. Зубами скрипят, кулаками на месте сучат, копытами бьют. Ещё немного, и парня затопчут. Распалят сами себя и затопчут. Ох, как не к месту и некстати у страха глаза велики.

— В иных землях всех боянов дёгтем мажут, мол, они заодно с душегубом! Гнилые внутрях! Соседей погубить решили, на чужие земли сесть. И только я, дурак, не верил, всё за правду стоял! Говорил своим — да не может быть! Стадо за паршивую овцу не в ответе! А тут на тебе, Рыбец! — старший вестовых в сердцах припечатал кулаком ладонь. — Мне своим как сказать? Бояны душегуба покрывают, зло удумали, на чужие земли облизываются? Так доложить?

— Удавить, гниду! — с ненавистью сипнул козлобородый.

— По миру пустил, сволочь! — Кисляй запустил в парня питейкой. Попал в губу, рассадил в кровь.

— Порешить скота! — у худой да желчной бабы жилы на шее взбухли, ровно в неподъемный гуж впряглась.

Сивый кивнул сам себе «пора». Паренек может не увидеть следующего рассвета. Сборище людей превратилось в стаю кровожадных зверей, вот-вот растерзают мальчишку. И кто бы объяснил, как такое происходит: вроде у каждого из зевак есть дом, в доме бегают дети, греются в тепле старики, короче, всё это не с неба свалилось, а прирастало по жизни отчего-то. По молодости девчонку обихаживал, пройти не давал, уговорил замуж выйти, дети не просто так появились, дом не из-под земли вырос… и только урод с рубцами на лице начал резать людей ни с того, ни с сего. Вот просто от нечего делать. Ну же, хоть кто-нибудь спроси, а с чего бы Сивому, заставному воеводе, который безвылазно сидит на острове, людей душегубить, да мор запускать? Ну же, хоть один, кроме мальчишки…

— Пусти парня, — углекоп не выдержал, ступил вперед, набычился. Безрод удивленно хмыкнул, кивнул одобрительно, ладонью унял Теньку, готового по знаку разметать толпу вправо-влево.

— С душегубом заодно? — второй спрыгнул наземь, ехидно скривился на одну сторону, встряхнул кистями раз-другой.

Безрод нахмурился. Разминается. Готовится бить. На всех лёгкие брони, у одного седло соловейское, у одного млечское, у третьего упряжь и вовсе полуденная. Как пить дать знаются с оружие плотненько и давно.

— Не с душегубом, но и мальчишку забить не дам.

— А ведь как раз сейчас решается, чью сторону принять, — вожак пришлых скрестил руки над головой, призывая к тишине. — И не может быть сейчас ложного милосердия! Просто не может. Это я знаю, что ты просто за мальчишку встал. Он знает, он… она… Но уже третьи сторонние уши услышат только то, что захотят услышать — бояны горой встают за душегуба и моровода!

Старший вестовых заревел, вздёрнув руки ещё выше, прошёлся по кружку, каждому из толпы заглянул в глаза, и Сивый душу отдал бы Злобогу, если из глаз в глаза не перебежал жаркий огонёк. Были бы видны зубы, точно оказались бы как у обортней — длинные и острые. Крови не миновать. Пришлым нужна жертва, кровью которой они легко повяжут всю толпу и выбьют из людей остатки трезвомыслия. Ах, как далеко всё зашло, как же далеко!

— Вы хотите, чтобы помирали ваши дети, бояны?

— Не-е-ет! — дружно взревела толпа.

— Вы хотите справедливости, бояны?

— Да-а-а-а!

— Вы хотите войны?

— Не-е-ет!

Второй чужак резко ударил угольщика и непременно смял бы ему гортань, не будь тот готов. Грязный, чумазый, с брюшком, но здоровенный и резкий, он по-медвежьи облапил противника и повалил. Обустроился сверху, одной рукой прихватил «гостя» за грудки и заколотил второй, ровно плотник молотком, сверху-вниз, раз… два… три… Толпа ахнула, покосилась на старшего всей троицы, но тот отчего-то придержал третьего, готового вмешаться, только и шептал, усмехаясь: «Сейчас, сейчас»…

Под шумок драки давешняя поросятница растолкала зевак, упёрла руки в боки, встала перед пришлыми.

— Мальчишку пусти!

— Что?

— Говорю, мальца пусти!

Третий хищно улыбнулся, похотливо, со значением облизал губы, коротким, резким ударом отбросил паренька на руки торговке, и больше мальчишка не встал. Сник. А чужак под углекопом, в какой-то момент подбросив себя в воздух, ногами обвил руку противника, обеими ладонями крепко обхватил запястье здоровяка, вытянул на себя, в струну вытянулся сам и взревел: сейчас… сейчас, бояны, вы услышите хруст костей предателя…

Поросятница приметила Сивого, открыла было рот для гневной отповеди, да поперхнулась — Безрод коротко мотнул головой и дал знак: «Тс-с-с-с, молчи». Боги, боги, да бывает ли такое? Ровно не улетают души почивших к звёздам, а по земле скитаются, встречи ищут, в других людях живут. Смотрит сейчас Гарька из глаз торговки, немо рассказывает всю свою несчастную жизнь, глазами ласкает и беззвучно спрашивает: «Ну здравствуй, милый! Где же ты был, когда меня убивали? Где? Мы были бы счастливы. В лепешку расшиблась бы, но ты не горевал бы ни единого дня! Как Тычок? Как… Верна? Ты… с ней?»

Сивый отвернулся. И в тот момент, когда хруст сломанной руки должен был возвестить победу добра над злом, справедливости над кривдой, честных людей над приспешниками душегуба, раздался рёв. Рёв угольщика, когда тот багровый от натуги, облапив левой рукой собственную правую за кисть, поднял чужого на воздух и с маху припечатал о землю лопатками. Вожак пришлых побелел, скрипнул зубами, кивнул третьему и… лишь Тенька помешал смертоубийству. Ринулся вперёд, разметал драку, заставил толпу в ужасе отхлынуть и взвился на дыбы. Безрод растянул под полотном губы в полную улыбку, совсем как дед — под тканиной не видно, может и жутко вышло, да никто от ужаса тут не упадёт, а самому так весело, хоть заржи чище Теньки. Сдержался. Всё-таки воевода, серьёзный человек. Вышел на чистое.

— Тихо, тихо, — Сивый со второй попытки поймал повод и, успокаивая, гладил гнедого по шее.

Старший вестовых закусил рыжий ус, откусил волос, сплюнул.

— Чего коня не держишь?

— А ты кричи громче. Он у меня пугливый.

Глазами показал торговке — берите с углекопом парня и уносите.

— Расходитесь, — бросил в толпу, — интереснее не будет.

Сдал поближе к пришлым, с интересом обошёл коней, покосился на главного.

— Продай лошадок. Полную цену дам.

— Не продажные, — рыжий тряхнул чубом, кивнул товарищам — по сёдлам, первым взвился на своего.

Безрод усмехнулся в тканину, ну-ну. Толпа редеет. Поросятница и углекоп ведут паренька в кузню, туда ближе. Хотя, как ведут — считай несут, мальчишка еле перебирает ногами, голова болтается.

Уже в кузне Сивый осмотрел юного храбреца. Кости целы, просто потрясен и… с неделю челюсть будет распухшей.

— А я погляжу даже меч у тебя, — «Гарька» презрительно скривилась. — Чёрному вон руку могли сломать, мальчишку и вовсе убить! Жену всё высматривал? Обнаружиться боялся?

— Не могли сломать, — Безрод ухмыльнулся, — чужак сустав не сковал, взял неправильно.

Углекоп удивленно покосился на незнакомца.

— А верно. Чувствую — могу вывернуть. И вывернул.

— Где старейшина деревни?

— Старейшина? — углекоп и торговка переглянулись. — А пёс его знает.

— А ведь замирять должен был, не дать распоясаться чужакам. Где живёт?

— Там…

— Теперь куда?

Трое встали перед развилкой, старший достал из-за пазухи рисунок.

— Э-э-э… туда. Там две деревни.

— Тоже вести понесёте?

Из-за деревьев, аккурат наперерез выехал давешний замотанный, с пугливым гнедым. Крылья у коня что ли? Пришлые переглянулись.

— Вести — товар доходный, — вожак криво усмехнулся.

— Кто бы сомневался, — Сивый кивнул. — Сколько деревень обошли! Золотом платят?

Старший съел усмешку, все трое положили руки на мечи.

— Тебя нигде не ждут, болтун?

— Не поверишь, впервые болтуном обозвали, — Безрод усмехнулся.

— Будешь нарываться — и не назовут.

— Хоть перед смертью наболтаюсь. Давно вести носите?

— Вторую седмицу, — рыжий нехорошо улыбнулся, потянул меч из ножен.

— А платит кто? Кто смуту сеет?

— А тебе зачем?

— Боишься, — Сивый усмехнулся, и сделалось это видно даже через замотку, — жить-то хочется.

— Нас трое, дурак!

Рыжий многозначительно кивнул своим, свистнул, и вестоносцы с гиканьем припустили коней. Безрод молнией вынул из ножен меч, положил свободную руку на шею Теньки, на левую сторону, замер. Сколько нужно резвому коньку, чтобы проглотить пятнадцать-двадцать шагов? Сущие крохи времени, не успеешь даже испугаться, и в тот момент, когда всадник чувствует, что через мгновение сможет достать врага и сам себя спускает с цепи: «Руби!», лицо рыжего исказила жуткая, кровожадная личина. Сивый хлопнул Теньку по шее, и тот, словно подрубленный, рухнул на колени, аккурат в левую сторону, под самый намёт вороного. Конь рыжего смешался — то ли на дыбы начал вставать, то ли в сторону сдавать, то ли прыгать собрался — зацепил передней левой ногой шею Теньки, споткнулся, в воздухе перевернулся через голову и с испуганным ржанием повалился набок, да не просто повалился — съехал в овраг. Сивый скорее стрелы полоснул мечом справа от себя, рывком поднял Теньку и грудь в грудь взялся с третьим…

— Ах ты, болезный мой! — поросятница положила избитому мальчишке на место ушиба шмат холодного мяса — кузнец из ледника пожертвовал. — Куда ж ты полез! Не по силам они тебе.

— Безрод не душегуб, — паренёк еле заметно улыбнулся, тут же сморщился от боли, — ты бы знала, как наши духом воспряли, когда он оттниров на плёсе рубил, одного за другим. И самого ангенна их уложил. А однажды…

Дух перевёл, отдышался.

— На приступ оттниры пошли, а я дурак побежал нашим помогать на стену… и тут слышу — свистит. Кто-то сдёрнул меня с места, и аккурат туда, где я стоял, шальная стрела воткнулась. Я обомлел, смотрю во все глаза, а вой с рубцами по всему лицу отпускает меня наземь и головой качает. И всё молча. Гляжу — голова сивая, по рубахе мокрое течет, а рубаха… сама алая, порезана… шов на шве. Он мне только головой мотнул, мол, брысь отсюда.

— Ох, что-то не верится, что ты домой убежал.

— Конечно, нет! Я же не трус. А он не душегуб!

— Мы тогда тоже в городе укрылись. И поединки я видел со стен, — углекоп мрачно кивнул, — и самого видел там, на Озорнице. Мельком. Вот не поверишь — иногда казалось, что не человек он. От костра тепло во все стороны идёт, от этого… холодок и спокойствие. А холодка там столько — хватит всех выморозить, а спокойствия там — хоть лопатой отгребай, гляди сам не упокойся. Уж не знаю, что должно случиться, чтобы его сломали, во зло повернули. Хотя глупости говорю — если сломали, нет уже человека, мёртв.

Рукой махнул. Пустая болтовня. Не Сивый это.

— Там… — в кузницу ворвался гончар, — в доме старейшины! Такое…

Во дворе Чубана уже сгрудилась толпа, но переступить порог дома старейшины людям мешал колун, всаженный в косяк. Снизу всажен, створ двери расчертил наискось, длинное топорище вверх торчит, справа налево, снизу вверх, на топорище надета боевая рукавица, на запястье выжжен княжий знак — медвежья лапа с когтями, и ладно бы только это.

— Вон, туда гляди, народ, — испуганно показал пальцем Кисляй — прохвост первым оказался на горяченьком, — видишь? Да не туда… смотри на палец!

Углекоп деловито растолкал земляков — ну-ка в сторону сдай, правдолюбы, бойцы за справедливость, мать вашу. Да рты позакрывайте, ум вытечет, хотя… кажется, уже. Встал за Кисляем, глазами снизал на одну черту палец торгована и рукавицу, какое-то время смотрел, потом растерянно поискал глазами поросятницу.

— Да что там такое?

Колун. Заглублен основательно, ровно сверху, двумя руками с размаху опускали, а не снизу всаживали. Рукавица надета на топорище. В избе на стене висит верёвка. И пляшет! Верёвка пляшет, ровно бёдрами коловоротит, совсем как бабы на полудне: как-то раз городок видел такое — проезжал тут богатый купец, вёз такую чаровницу. Верёвка волнуется, ровно змея бокоходит… а всё оттого, что рукавица марево источает, будто раскалена. Углекоп осторожно потрогал — холодная, даже ледяная, инеёк на ней лежит. Откуда? А воздух будто от жары плавится, кипит, булькает, струится, поднимается вверх, ровно прозрачный, бестелесный дым. Углекоп и поросятница многозначительно переглянулись. Как он спрашивал: «Где старейшина живёт?» Кажется, так?

Углекоп бочком-бочком, не коснуться бы рукавицы, протиснулся внутрь — толпа дышать забыла — сейчас рукавица пальцами ка-а-а-к щёлкнет, да ка-а-а-ак испепелит его в громах и молниях. А нет, вроде обошлось. Уже там, внутри бросил взгляд по сторонам и, раскрыв рот, замер. Кивнул торговке, иди сюда. Та вдохнула, как смогла, живот втянула — Кисляй аж глазами прикипел: ого, вот это титьки под рубахой — еле протиснулась меж топорищем и косяком. И тоже замерла. Чубан сидит на скамье, ноги ходуном ходят, руки на коленях трясутся, сам — то ли плачет, то ли всхлипывает, а во рту мешок с золотом торчит. Зубами бедолага лязгает, дрожь унять не может, прогрыз ткань, золото наземь ссыпалось. Рубли по всему полу раскатились, сам глядит в никуда, а щёки мелко-мелко пляшут. На мошне та же изморозь, на бороде и ряхе старейшины пятнеют инеистые следы пальцев, ровно кто-то одной рукой морду эту наглую ухватил, второй — мешок с золотом в зубы сунул. И портки мокрые. Напрудил, будто целый день терпел, вон золото в луже островками желтеет. И не видит ничего, смотрит перед собой, будто слушает кого-то, да кивает испуганно и даже не испуганно — чисто на ту сторону заглянул, да уж так заглянул, до сих пор обратно не вернулся. В гости сходил, да хозяева не отпускают.

— Эй, Чубан, ты меня слышишь?

Молчит, всхлипывает, глядит перед собой. Углекоп встал перед старейшиной, слегка пригнул голову, поймал взгляд Чубана, кивнул.

— Здесь он стоял.

— Кто?

— Кто надо, тот и стоял, — весело подмигнул Кисляю, что заглядывал от двери, да войти не решался. — Гляди, Кисляйка, запоминай.

— Что?

— До чего золото доводит. Сожрать хочешь, а не получается, давишься, а оно наружу лезет.

— Чубановы сыновья приедут, не обрадуются. Как бы нам не досталось.

— У Чубана лишь один добрый сын, и тот, видать, от соседа, — буркнула поросятница. — Золото на меч променял.

— Всё, расходись, народ! — углекоп вышел на крыльцо. — Дел невпроворот, а всё дурью маетесь.

— Да какие к Злобогу дела, когда кругом такое творится! — возопила тощая сплетница. — Не сегодня — завтра костлявая пожалует!

— А ты не много на себя взял, чернявый? — купчик с козлиной бородой, погрозил пальцем.

Углекоп решительно сошел со ступеней, подошёл к козлобородому, за шиворот подтащил к крыльцу.

— Глаза разуй! Рукавицу видишь? Княжий знак видишь? А как всё это прочитать, знаешь? — описал рукой круг: толпу, себя, дом Чубана.

— Как? — затрясся купчик, елозя в собственной рубахе, да разве из этой хватки выскользнешь?

Кисляй, стоявший рядом, мало с крыльца не сверзился через перила, так назад пятился: его, его, дурака козлобородого за шкирку таскай, так ему. А меня не трожь.

— Не продавайся, не продавайся, не продавайся! — углекоп трижды едва не носом сунул худосочного болтуна прямо в рукавицу, тот упирался, корячился изо всех сил, отворачивался, ровно в настоящее пламя тащат. — Служи честно, блюди порядок, чужих не слушай!

Чужих не слушай, а по сторонам гляди — там интересного много. Вот по улице, мимо дома старейшины кони идут, мерно топочут, никуда не спешат. Углекоп рот раскрыл, дышать забыл, отпустил козлобородого, и тот мало не упал. Три конька бредут друг за другом, ровно бусины на нитке, второй привязан упряжью к седельной луке первого, третий — второго. Никуда не торопятся, не кони, а птицы вольные, да и некому подгонять. Тот, кто мог подгонять, в седле сидит и молчит. Рукой не шелохнет, ногой не дёрнет, голова безвольно мотается по груди в бой шагов. Толпа выплеснулась за ворота Чубанова двора, люди остановили коней и долго, потрясённо молчали. Давешние трое. Вестоносцы. Привязаны. Рыжего точно в огромных жерновах мяли, половина шкуры на лице вместе с бородой стёсана, мало клочьями не болтается — волоком его по земле тащили, что ли? У второго трещина обнаружилась прямо поперёк груди в палец глубиной, даже торцы костей видны, разрублен вместе с доспехом и рёбрами. Седло кровищей залито, конь волны по шкуре запускает, мух гоняет. Третий… в глотке нож торчит, правая рука… сломана в локте, вывернута против естества, аж рукав перекручен, пальцы за ремень сунуты… на пояснице.

— Тьфу, даже смотреть больно! — поросятница осенилась обережным знамением, покачала головой. — Этот руку тебе ломал?

— Он.

И, украдкой оглянувшись, на себе молча показал, дескать, лицо замотано. Поросятница кивнула, да, похоже, он. Подумала мгновение, пальцами расчертила себе лицо, мол, рубцы. Ага? Углекоп не сразу, но ответил кивком. Похоже, ага….

Глава 17

Сивый мало не птицей перемахнул мост, едва не намётом влетел в Сторожище, и лишь в пределах городских стен спешился. Тенька шумно дышал и ругался, совсем сдурел, что ли?

— Стюжень слёг, — сообщили сторожевые у ворот.

— Где он?

— В старом святилище. Не схотел в городе, опасно, мол.

— Ты уж потерпи, — влетел в седло, развернул Теньку и припустил во всю лошадиную мочь, только грива по ветру и разлетелась.

Скорее молнии пролетел мост, тёмной стрелой расчертил памятное поле битвы, с которого не смогло уйти войско оттниров, и на котором несколько лет потом росли травы в пояс человека — травы! на камнях! — размётывая буруны гальки из-под копыт, летел по берегу до приметного мыска, свернул в лес и спрыгнул наземь. Дальше пешком.

У огня стоят сосновые ложницы, на одной на ворохе веток лежит Стюжень, бледный, ровно при смерти, лицо изъедено болячками, огромная язвища щеку проела — зубы видно. Старика заливает пот и немилосердно трясёт. Глаза прикрыты, губами шевелит слабо-слабо, говорит что-то, только не понять, что. На второй ложнице почему-то лежит… Урач. Чуть поодаль стоят Отвада, Моряй, Перегуж.

— Наконец-то! — Отвада сгрёб Сивого в охапку, крепко прижал к себе, потрепал за вихор. — Тебя ждёт, только потому и держится.

— Говорит что? — Безрод кивнул на ворожца, нахмурился.

— Только Урач знает. Никого больше не подпускает… не подпускал, — Моряй поправился, ожесточённо сплюнул, обнял Безрода. — Говорит, мол, они старые, а на нас княжество и люди.

— Урач, тоже болен, — Перегуж по-отечески заключил в объятия бывшего воеводу застенков. — Ходит еще, говорит, но язвы уже пошли по лицу. Недолго обоим осталось.

— Где заразу поймал?

— Сам заразился, — Отвада покачал головой.

— Сам?

Стоишь как тупица и видишь то, что не привиделось бы и в самом жутком сне. Даже язык отказывается это произнести, глаза не хотят видеть — слезами отгораживаются. Стюжень умирает. У-ми-ра-ет. Вроде и стар уже, и случиться это могло даже год назад, но седобородый исполин сделался чем-то вроде позвоночника: всегда при тебе, ровный, прямой, и спина не гнется даже тогда, когда и сил-то не осталось.

— Сколько ворожцов тут было, не смогли подобраться к болячке. Ну… наш и решил через поганую воду найти гада. По заклятию следа.

— Нашёл?

— Почти, — Отвада крутил в руках толстый сук, крутил да и сломал в сердцах. — В шаге остановился. Говорит, вот-вот за руку схвачу, да сил не хватает глубоко во тьму нырнуть.

Сивый усмехнулся, подошёл к ложу, какое-то время стоял над стариком, потом вдруг наклонился и поцеловал в самый лоб.

— Назад!

— С ума сошёл?

— Ты что сделал?

Безрод повернулся. Горчит Стюженев пот, ровно молочая наелся. Жуткая штука мор.

— Ты что сделал? — Отвада ярился так, что едва бороду на себе не рвал, Перегуж кусал губу, Моряй просто замер на вдохе, глаза круглые — рот раззявлен. Все трое на месте ёрзали, да подойти не решались, друг друга за руки хватали, сдерживали.

— День, — Сивый ухмыльнулся, кивнул. — Дай один день.

Отвада шумно выдохнул, закрыв глаза, обреченно закачал головой. Присел на повалку.

— У тебя дети.

— У тебя тоже.

— Зачем?

— Что-то жуткое творится. Князья вот-вот совет созовут — потребуют у тебя мою голову.

— Знаю. Ну и что?

— И ты дашь.

— Нет!

— Да. Всем не объяснишь, что Сивый добрый малый.

— И ты решил сдохнуть в муках?

— Сам знаешь, просто напомню: княжество раскачивают. Ездят по селам и мутят воду, мол, князь душегуба от суда прячет. Князь плохой.

Перегуж и Моряй переглянулись. Действительно воду мутят. Хоть прямо думай, хоть иносказательно. Плохо дело. Бояре подсуетились, как пить дать!

— Для того ты на плёсе собственной шкурой мечи тупил, чтобы тут в лихорадке сдохнуть? Для того с застенками в леса выбрался, чтобы виноватым сгинуть?

Сивый пожал плечами, может и для того. Усмехнулся. Своих вот нашёл. Тоже немало. Деда увидел, дядьку, братьев двоюродных, согрелся маленько. Мальчишек в жизнь по собственным следам отправил, Верна проводит, сколько сможет, приглядит. Многого ей не сказал, иной раз язык узлом сворачивается, как начнёшь выдыхать «лю…», так и замыкает горло — ну там волос ей поправишь молча, шейку погладишь. Не то, конечно, но не дура, понимает. Когда-нибудь все уйдут в иной мир, но вот честное слово, однажды на пиру у Ратника воссядет некоторый ухарь, и будет он смеяться так лучезарно и ослепительно, что вся дружина раскатится по скамьям, по полу разваляется, держась за животы. И не помешают ему рубцы по лицу, пусть и тянут, ровно смола на лице застыла. И плевать, что битва со вселенским злом впереди — только веселее станут парни.

— Может, всё-таки мой сын? — Отвада с тоской глядел исподлобья. — А что, такой же упрямый и такой же болван! Когда походами на полдень ходил, Серебрянка вполне себе могла родить, вот какое дело. Ну, понимаешь, я с ней…

— Могла… не могла… То дело не одной только Серебрянки… да и выяснили всё уже, — Стюжень пришёл в себя, дал голос. Узнаваемый и ясный, только послабее. И зубы стучат. — Пить хочу, да Урача будить совестно — всю ночь сторожил.

Сивый усмехнулся, зачерпнул из ведра у ложа, приподнял голову старика, и мало не насильно сунул ковш к губам. Стюжень и заревел бы: «Не подходи, бестолочь!», да сил не осталось, только и мотал слабо головой, пытался отстраниться. Напился, отдышался, долго с безнадёгой смотрел на Безрода и намочил глаза.

— Каким был дураком, таким и остался.

— Думаешь, поздно меняться?

— У него дети подрастают, он меняться собрался!

Сивый усмехнулся. И сам это подозревал, теперь же наверняка узнал. Утёр старику слёзы, повернулся к Отваде.

— Дай один день. Что будет, то будет.

Князь кивнул, пальцем показал на стариков, дескать, на тебе они теперь, за плечи увлек Моряя и Перегужа за собой, обернулся, показал кулак, мол, держитесь тут.

— Злая ворожба сама по себе… не приходит. Никто не ворожит от нечего делать… но если роятся в голове чёрные мыслишки… в их тени и ворожба подрастает, — дыхания старику не хватало, он часто обрывался, глотал воздуху и лишь тогда продолжал. — Нутром чуяли… не просто кто-то зубами щёлкает… накат идёт… на всех… на старых, на малых… на князя, на пахарей…

Сивый слушал молча. Одно к одному, зернышко к зёрнышку, пакость к пакости, но если судьбой тебе назначен урожайный год на злосчастья и беды, кровавые мозоли заработаешь, собирая урожай. Как встанет в полдень чёрное солнце, да как полезут молочай, дурман-трава и полынь, знай себе гни спину, жни свое. Только никто не может сказать, почему одному на радости везёт — что ни год, то урожайный — ряха от улыбки трескается, а второй — просто князь горестей и несчастий. Собирал бы свои беды в амбар, будто зерно, встал бы тот амбарище справа налево, сколько хватит глаз, высокий, чёрное солнце закрыл бы. И где бы найти дурака, который взялся бы спорить, что тот накат, о котором говорит Стюжень, некоего воеводу с рубцами на лице обойдёт да минует. Где его взять?

— Почему я?

Старик закашлялся, через струп на щеке кровавая слюна полезла, в бороде застряла. Безрод осторожно утёр.

— Высокий ты, издалека видать… пальцем показывать удобно.

— Моложе был, казалось, найду себя, своё место, всё изменится. Судьба подобреет, пригладит колючки, сменит гнев на милость.

— И что? — старик еле улыбнулся.

— Верна подобрела, — Сивый усмехнулся. — Эта — ни в какую.

— Да уж, подобрела, — Стюжень подмигнул, показал два пальца, и оба рассмеялись, один — едва-едва, через муку и кровавые слюни, второй — криво, на правую сторону.

— За людьми можно проследить… кто кричит «князь плохой»… кто с чужими снюхался… кто меч точит… но если кто-то умный ворожит… да велит остальным сидеть молча… ждать знака… тяжело искать предателей.

— Уже дали знак. Теперь люди вовсю гадят. Народ мутят.

— Да знаем.

— Встретил таких. Кто подрядил, сами не знали, а работали млеч, соловей да полуденник. Думаю, ещё есть.

— Соседушки–братушки, будь они неладны… не удивлён… но полуденник… нет, не случайность это.

— Поглядим.

— Слушай сюда, босяк, — старик сделал попытку приподняться на локтях, не удержался, рухнул обратно, — Мне сейчас лучше… но ты знаешь, когда и почему… наступает облегчение. Следующее утро… я не встречу.

Сивый смотрел молча. Да, ему стало получше, по крайней мере ж а ра старик не чувствует. И не мудрено — лоб и лицо, там, где касался, подёрнуты инеем, гнилостный струп подмёрз, горький пот сделался бел, будто соль рассыпали по лицу.

— И ты поможешь мне… проведешь во тьму… дальше я сам.

Безрод молча кивнул.

— И вот ещё что… — старик нахмурился, пошарил рукой по ложнице, нащупал чарку, швырнул. — Какого лешего… в заразу полез, бестолочь!

Сивый чарку поймал, вздохнул. Скривился. Не сейчас, только не сейчас. Начнёт старик переживать, ещё до утра душу отпустит. Горести они такие — пересыплешь отравой поле, всякая жизнь загнётся. Душа — то же поле. Уже скоро. Ровно бежишь, остановиться не можешь, и точно знаешь — впереди обрыв. Обрыв среди льдов…

Урач встал незадолго до полуночи. Ходить за больным старый ворожец вызвался сам.

— И даже спрашивать не станешь, почему?

Безрод ухмыльнулся и покачал головой. Не буду.

— Ты гляди, поумнел, оболтус. Помоги-ка встать, снадобье сделаю.

Стоит сам, но пошатывает его. Опирается на посох, в какое-то мгновение подмигнул, дескать, понял, на какой случай ворожцам посох нужен? Крепится, еле стоит, но снадобье он должен сделать сам. Только сам. Стюжень не спит, просто лежит, глядит в ночное небо. Звезд высыпало… Сына разглядывает? Слова подыскивает? Не знает, как разговор начнёт? Сивый утёр старику пот, кровь и гной, даже не утёр — отломил сосульки, смахнул грязный иней. Старое святилище… ночь… и трое, которых объединяет готовность уйти из этого мира. Ты готов, Сивый? Безрод потёр лицо, рубцы тянут сильнее обычного, ровно кто-то их от лица отклеивает, на кулак наматывает, к себе подтягивает. На полночь дёргают, туда убегают невидимые нити. И ровно сам ты — кувшин, и заливают тебя тёмными, мёрзлыми водами, до верха немного осталось, а как только сосуд заполняют, он перестает быть пустым кувшином, самим по себе, — может, обронили, может, выкинули, может, разбился, лежит сам себе хозяин… и становится он чьим-то. Полным и нужным. Скоро уже…

— Что делать?

— Мы выпьем снадобье… и нас унесёт. Держи за руку… увидишь мрак, толкай туда. Я должен увидеть… он прячется там… Тебе мрак не внове… бывалый… тоже гляди…

Присел на ложе в ногах старика. Урач поднёс питье. Сивый выпил сам, напоил больного. Горчит. Безрод взял Стюженя за руку. Лапища огромная, как-то ворожец детям на Скалистом удивляйки показывал — сунет в кулак два некрупных яйца, да трясёт. А там… гремит, яйца мотыляются, боками стучатся. Теперь сил едва-едва осталось, обхватил еле-еле. Повеселит ли ещё детей? Доведётся ли ещё на Скалистый вместе попасть? Как-то Ясна с Верной сговорились, ввечеру трапезу устроили — развели костёр на берегу, откупорили питейку заморского питья, нажарили рыбы. Пробовал было возразить, дескать, вставать рано, дружиной заниматься, да не особо упорствовал. В подступающей темноте спрятал усмешку. Тычок тогда всё наскакивал на Стюженя, пытал про бабскую природу, мол, дурные они всегда или только раз в месяц? По его выходило, что всегда, за что и получил егоз от Ясны по шее, да всё равно не унялся. Кричал на весь берег, мол, страшного бойца зажимают, сказать не дают, а он имеет право, потому что исстрадался, потому как накипело. Балабол упился до того, что когда пал морской туман, а сам он отлучился по нужде, на обратном пути перепугался до потери души. Показалось болтуну, будто в ночном тумане чудища сидят, гремят страшными голосами. Усмехался тогда, всё пытался представить себе чудовище Стюженя в темноте глазами Тычка. Получалось, наверное, приблизительно то же, что сейчас — стоит огромный старик, скупой свет падает непойми откуда, в общем, тускло, как на рассвете, струпьев не видно, дыр ы в щеке над бородой не разглядеть, только глаза тускло поблескивают, ровно клинок под лунным светом. Мрак вокруг осязаем, холодит, мало не клубами вьётся, точно руками тянется, схватить хочет.

— Пошли босота, — Стюжень кивнул, двинулся первым.

Верховный утёр испарину — тяжко идётся, будто ладью на привязи тянешь. Только тут странно всё: и вроде не тянешь, а толкаешь, и не за спиной нить натянута, а вперёд, от тебя в темноту убегает, крепкая зараза, не гнётся, чисто копейное древко. Прямо из груди сочится белёсая нить, ровно лунный свет в дверную щель. Во мраке что-то возится, кто-то туман взбивает, как чёрное молоко ложкой, вроде справа налево сумрак завивается, но там впереди — шасть-шасть — и слева направо потекло.

— Не уйдёшь, сволота, — Стюжень усмехнулся, сплюнул через струп, покосился на Сивого.

Ишь набычился, прёт лбом вперёд, будто головой туман двигает, а мрак — странное дело — с Безрода стекает будто вода. Налетает непроглядным жутким киселём, разбивается, чёрными сажными струями стекает наземь и с дымком исчезает в земле. И вой уши рвёт, яростный и злобный вой летит из темноты, точно каждый шаг вперёд — это мазок белым по чёрному. И корёжит Потусторонье, ровно Сивый мазок за мазком мажет тут всё белым.

— Наизнанку тебя вывернем, — давно старик не улыбался в полную силу, чтобы от уха до уха, да во все зубы. — Потроха в отвал, а шкуру соломой набьём.

Стюжень едва не упал. Ноги растрясло, в глазах радуга заплясала, старик так и свалился бы с улыбкой, да Сивый плечом подпёр. Головой показал, совсем близко. След забежал в ближайший чёрный сугроб — кто-то впереди стоит, прикрыт лишь клубами мрака, и те вьются вокруг, ровно псы дворовые, мало сапоги Безроду не облизывают, едва не визжат на свой мрачный злобный лад.

— Здесь раньше останавливался, — верховный перевёл дыхание. — Дальше сил не хватало.

— Сейчас хватит, — Сивый мрачно кивнул. — Он твой.

Старик сделал шаг, другой. Будто не где-то снаружи тяжесть висит, злобствует, к земле гнёт — внутри. Ровно сидит внутри непомерная тяжесть, где-то в пузе, ты силы напрягаешь, двигаешь ее вперёд, а она точно к одному месту привязана: замоталась в кишках, висит эдакий комок над землей, с места не сдвинешь. Нет, гляди-ка, сдвинешь. Сивый плечом подпёр, сдвинул.

— Удавлю его гада, — ворожец весело плюнул. — Из ушей польётся, так удавлю!

Двинуть вперёд тот самый неподъемный ком внутри — это не поле перейти, два шага забирают сил столько, сколько по молодости на баб тратил: осталось только рухнуть, перевернуться на спину да задышать часто-часто. Старик ладонями-лопатами разодрал чёрные пушистые облака и замер. Некто почти прозрачный стоит впереди, держит что-то в руках, да оглядывается воровато. И видим лишь потому, что подёрнут паутиной. А может изморозью.

— Слей в колодец, да ходу оттуда…. Слей в колодец, да ходу оттуда, — шептал призрак и осторожно крался — наверное, к колодцу, — а когда вернёшься, получишь ещё столько же.

Лазутчик опустился на колени, откупорил то, что нёс в руках, вылил перед собой. Руку вверх вытянул, наверное, сруб колодезный высоко подняли. И не успел он закончить чёрное дело, Стюжень сомкнул пальцы на шее отморозка и того затрясло, ровно в падучей. Аж ноги в плясовые коленца заплело. Старик не глазами увидел, всем нутром ощутил — смотрит… так смотрит, будто насквозь пронзает безжизненным взглядом, и жуткий нечеловеческий крик несётся вовне с такой силой, что чудом мясо с костей не слазит, точно пареная телятина. И мрак столбами вверх увивается. Впереди нечисть беснуется, сзади крепкое плечо в спину подпирает, кто кого пересилит. Кто бы сомневался… Так и кончился отморозок, в жутком крике. Через горло вышел. Искричался. Обмяк, сделался мраком и стал неразличим от соседнего клуба чёрного тумана. Жаль только тут, а не в той, настоящей жизни. Ничего, и там своё получит. А нить вперёд убежала, кто на том конце? Кто ему эту дрянь дал? Старик покачнулся.

— Мелкая сошка. Дальше идём. След вон какой жирный…

Ага, и сам сделался ровно чурбачок для пряжи, мотай-мотай, наматывай след на себя виток за витком. Сивый испарину смахнул: будто горсть стекляшек наземь бросил — разлетелись со звоном, замерли белыми ледышками. Глаза стали просто белыми: вот лёд и всё, ни капли синего, ни осьмушки, ни следочка голубизны. Не пыхтит, воздух не сосёт, как бывает после долгого бега, дышит как обычно и вообще… Стюжень только головой покачал. Будто у себя дома, так… во двор вышел по нужде. Свои дела сделает и в дом заскочит, лишь руки сполоснёт у порога.

Верховный споткнулся, схватился за плечо Сивого. Тяжело даётся каждый шаг в Потусторонье. А так… легче. Силой д е лится, что ли? Хоть вовсе на него не гляди — глаза белые, куда смотрит — поди пойми. Жутко. Одно хорошо, нет в парне чёрных мыслей… Сколько уже прошли? Сколько времени уже прошло? От чёрных клубов перед глазами всё пляшет, ноги заплетаются, дышится ртом — поймал себя на том, что слюни через струп в щеке лезут, в бороде подмерзают. Странно, а так мороз не чувствуется. Не чувствуется… не чувствуется… А что, Молочник и остальные так и уедут? Не попытаются хоть что-нибудь вынюхать? Свежо предание, да верится с трудом… Что бы ни творилось кругом, кто бы ни затеял всё это непотребство, без своих не обошлось. У кого-то из бояр нутро сгнило, и врут, когда говорят, что золото не гниёт. Гниет. Золото — и есть сама гниль… За каждым без устали следят, но затихарились, подлецы, носа на сторону не кажут… Знака ждут… Опасность в воздухе звенит. Кто-то щедро ссеял бед и несчастий, собирайте, бояны, урожай — мор, душегубство, разброд и шатания. Кто из бояр продался? Кто?..

— Проснись! — ворожца тряхнуло так, ровно конь дёрнул. — Впереди.

— Я не сплю, — пробормотал старик, помотал головой, — не сплю.

А перед глазами звёзд рассыпало — точно гороху из лопнувшего мешка. Смахнул клуб мрака перед собой — как мёд в колоде попытался разогнать, руку придерживает, подается неохотно. Стюжень ухватил клок, дёрнул. Будто за шкуру взялся вспоротую, да неподрезанную, держится, не отстаёт. Сунул руку туда, во мрак, повозил-повозил, нащупал кожаную броню, ухватил. И плевать, что по рукам бьёт, вырывается чисто сом.

— Иди сюда, — сплюнул, потащил на себя.

Сивый тоже мрак раздирает, пополам рвёт, дрожит, будто тетива под стрелой, аж испарина выступила и тут же замёрзла. И такой вой волосы поднимает, хоть бросай поганца, да руками уши зажимай. Безрод разорвал мрак — тот лопнул с таким грохотом, будто дерево треснуло — швырнул обрывки по сторонам, скорее скорого сомкнул пальцы на нижней челюсти нелюдя, дернул на себя. Сначала хрустнуло, потом влажно хлюпнуло. Стюжень усмехнулся, скосил глаза: наземь босота бросил, зубами вниз упала, бородой ошмётки мрака подмела.

— Иди сюда, красавец мой, — верховный аж поёжился, подтянул урода к себе, — поболтаем.

Упирается, захват сбивает, сучит ногами, щерится сиротским оскалом… и всю руку забрызгал — ручьем течёт нечто грязно-пепельное. Ещё бы не текло — тебе только что нижнюю челюсть вырвали. Кровь ублюдка холодная, ровно в ледяной водопад руку сунул. И вот честное слово смотреть жутко: челюсти нет, сам почти бесцветный, орать не может, видишь, как в глотке язык трепещет, ровно прапор на ветру, и только сип летит в лицо: «Отпусти! Отпусти!» И взгляд у сволочи осязаем, глядишь в неживые зрачки и глазам больно.

— Зенки прикрой, лопнут, — кулак второй руки Стюжень с размаху сунул в обнажённое нёбо душегуба, сломал всё, что мог сломать, одним движением собрал по кости жижу, выскреб череп, ровно яйцо всмятку ложечкой, и вытащил наружу. — Тьфу, мразота! Отмоюсь ли?

Отряхнул руки. Устало скосил глаза. Безрод усмехается, на нить показывает, мол, гляди, дальше бежит.

— Крупнее рыба, но главный там.

Верховный едва не рухнул. Как он держится, этот сивый парень? К нему мрак подползает, обнюхивает, ровно осиротевшая псина, мало не поскуливает. На ручки просится? В дворняги набивается? Ну вот, сапогом наддал. Да, нужно идти… Нужно идти… В той жизни деревни горят, люди мрут, льётся кровь, и некто умный и хитрый потирает руки… руки потирает… Надо идти. Надо, а нечем…

— Подъём!

Безрод вздёрнул старика на ноги, потрепал по щекам — палец в струп залез, зацепился за зубы. Стюжень с трудом поднял измученный взгляд, устало моргнул, слабо качнул головой. Еле-еле улыбнулся. Всё. Всё…

Всё? Сивый мрачно ухмыльнулся. Нет, не теперь. Потом как-нибудь. Не теперь. Огляделся, нашёл глазами клок мрака, что бестолково метался из стороны в сторону, щелкнул пальцами, подманил.

— Сюда, иди сюда.

Сгреб у сапога, раскрыл старику рот и сунул за зубы. Заставил проглотить.

— Глотай. Глотай, сказал.

Ага, правду говорят, что младенцы и старики похожи — и тех, и тех кормят с руки. Стюжень едва руками не засучил, как этот… недавний. Не горчит, не солонит, не кислит, но от крика едва удержался — ощущение непоправимого едва не затмило разум. Уж как устоял, не рухнул наземь, не сжался, не заскулил, потом Сивый скажет. Жутко сделалось, хоть жизнь отдай. Вот прямо сейчас.

— Нам туда.

— Туда, — верховный бездумно кивнул.

Откуда только силы взялись, башкой мотнул так, что едва шею не сломал. Ох, запекло внутри, ровно кипящей смолой залит по самую макушку. Только рот раскрой, дым пойдёт. Из шкуры хочется выпрыгнуть… вот нож возьми, раскрои грудину, отвори ребра, словно ворота, да выпусти огонь на свободу. Стюжень глотал воздух и тушил пламя внутри. Потусторонье взялось за добычу по-хозяйски: что это такое? Сердце? Старовато, ну-ка встряхнём…

— Не так быстро, — Сивый рысью нёсся рядом, — близко уже.

— Давит меня… силы выжимает… на последнем держусь.

Выжимает, ровно тряпку, выдавливает жизнь до последнего мгновения — ни к чему это добро тут — и вся она в груди плещется, рёбра выгибает. Но лишь бы хватило жизни для последнего рывка, да Сивый? На том конце след затрясло, будто кто-то совсем рядом ярится, с верёвкой борется, петлю пытается скинуть.

— Не ожидал, гнус, — просипел верховный, кривясь — он мой, не лезь.

Враг сокрыт мраком, тоненько-тоненько, ровно одеждой. А она не срывается, и не разлетается, как ни тяни, как ни рви. Руку просунул, и то ладно. Старик на последних силах — сердце поднялось куда-то к горлу и мало наружу не вырвалось — тащил падальщика вовне. Ладно, я сейчас лежу на ложе в старом святилище, но отдал бы всё на свете, дабы посмотреть, что происходит с тобой. Спал небось в красных палатах, на мягкой перине… а тут за горло взяли. Верховный снарядил пальцы в кулак и… мелкой-мелкой угольной пылью разлетелся кус темноты там, где лицо. Другой удар… третий… Жирная темень впереди задрожала, след к земле пошёл, будто рухнул мародёр. Мрак впереди отпрянул, подобрался, чисто волк перед прыжком, и через мгновение одним рывком накрыл старика. Как проглотил. Но долей мгновения раньше к верховному рванул Сивый…

Глава 18

Отвада, Моряй и Перегуж спешились у мыска и, мрачно переглянувшись, нырнули под листвяной полог.

— А ты думал, этот день никогда не настанет? — буркнул Отвада. — Все уйдём, кто раньше, кто позже.

— Да ничего я не думал, — отмахнулся Моряй, наддал сапогом шишку. — Просто сказал, что будет мне старика не хватать. Как отец он мне, а ведь и кровный мой родитель жив-живёхонек.

— Все бояны осиротели, — Перегуж махнул рукой.

Говорить отчего-то не хотелось. У самого борода сединой прорежена, а всё равно глаза на мокром месте, как у мальчишки сопливого. Старик — глыба. А теперь что? Складывай тризный костер и провожай глыбу в последний путь. Скала сгорит на деревяшках.

— И Безрода жаль, — Моряй покачал головой. — Это ж надо, второй кряду заразу сам принял. Что за бедовый год?

— Не везёт, так не везёт, — процедил Отвада и ругнулся вполголоса — святилище рядом, не услышали бы боги. Но то, что на пределе слуха услышал сам, заставило встать на месте, ровно окаменел в единое мгновение. — Тс-с-с-с!

Все замерли, Моряй — так и вовсе с занесённой ногой, но все трое как один положили руки на мечи.

— Ну-ка за мной, — Отвада первым рванул вперёд.

Выбежали к старому святилищу, топоча и ломая сучья, будто лоси и что? Три изумлённых лица выглянули навстречу и застыли на мгновение. Ну ладно, не три, два — Сивый не удивился — но старики рты раскрыли, жевать перестали. Отвада и остальные переглянулись. Ты видишь то же, что и я? Стюжень сидит на ложе, ноги спустил наземь и хрустит яблоком? Нет, не хрустит — замер в оторопи, челюсть свесил, пережёванное мало изо рта не валится.

— Жвачка через струп лезет, — растерянно показал Моряй.

— Без сопливых скользко, — старик усмехнулся, оторвал черенок, швырнул в Моряя… и ведь попал.

— Да что тут происходит? — Перегуж ступил на поляну, изумлённо показал на два трупа под дубом.

— Млечи, — Безрод коротко кивнул на тела. — Молочник подослал. Третий ушёл.

Воевода и Моряй присели над телами. На первом лица нет, всё оно осталось на дереве — огромное кровавое пятно буровеет на коре дуба-исполина, ровно бедолагу долго и сильно вбивали в ствол. Просто кровавое месиво на месте лица… даже не лица — от головы остался только затылок, всё остальное будто через тёрку пропущено. Второй убит по крайней мере трижды: горло вырвано к Злобожьей матери, ошметки плоти хвостами тянутся из раны; ножом разделан от пояса до плеча — рвали нож с такой силой, что клинок сломан у ключицы; голова же просто свёрнута — млеч покоится на спине, а лица не видно, лежит на нём. И на обоих изморозь, будто в леднике лежали. Рядом в беспорядке свалены верховки, рукавицы и берестяные личины с прорезями.

— Ну? — Отвада требовательно потряс рукой.

— Колёса гну, — Стюжень прожевал и проглотил последнее. — Ждали тут, в засаде хоронились. Вызнать хотели, куда след привёл. Вон, даже рукавицы прихватили. Дабы руками нас не трогать.

— А тут ты… — Перегуж понимающе кивнул, посмотрел на Безрода.

— А тут я, — Сивый развел руками.

— Оттоптался по полной, — Моряй покачал головой. — Изморозь откуда?

Безрод и Стюжень переглянулись, верховный кивком разрешил говорить.

— Худо со мной. Полуночи во мне всё больше. Студёной и вековечной.

— И это… она? — Перегуж показал на изморозь на телах. — Ты гляди, не тает что-то.

— Со временем будет лишь хуже, — Сивый кивнул. — Вчера чуть человека не убил. Старейшину Приямка.

— А было за что?

Сивый скривился, покачал рукой, ну так… было маленько.

— Приторговывает.

— Чем?

— Тобой. Мной. Им. Им… — Безрод по-очереди показал на каждого в старом святилище.

Отвада нахмурился, сел на повалку, приготовился слушать. Нетерпеливо показал, давай, говори, не томи.

— Говорил же давеча, ездят гонцы, якобы вести носят. Князь плохой, между вами и душегубом выбрал душегуба. Спасайся кто может. Этот и продался. Не выгнал.

— Знаю. У каждой деревни стражу не поставить, — Отвада мрачно плюнул. — Уши заткнуть людям не прикажешь. Дружинных разослал по всем краям. Ездят по деревням, правду говорят. Тоже наткнулись на одних таких. Жаль, не догнали.

— Что с боярами?

— Гадюшник, — с отвращением плюнул. — Шипят, зубы показывают, и точно знаю — точат мечи. Это они должны людей успокаивать, так нет же… Под себя, подлецы, гребут! Сожжённые деревни прихватывают! Моровые сёла! Общинные земли проглотить норовят!

Сивый недоумённо покосился на Стюженя, тот молча кивнул.

— Мор кругом, жить там нельзя, колодцы отравлены, так эти стервятники на будущее хапают. И ведь не мои земли — общинные. Мол, с общиной договорился. Как, спрашиваю, договорился? А так, отвечают, на последнем издыхании общинники земли отвели. Дескать, уж ты, боярин, не обидь, проводи в последний путь, за землей пригляди.

— Кто?

— Те же, кто тогда, во время войны своих людей для застенного отряда не дал. И Косоворот среди них первый. Как вернул землю, так и обратно под себя подгрёб. Его в дверь, а он в окно.

Безрод усмехнулся. Кто бы сомневался.

— А дружинные? Их дружинные?

— Они едят не мой хлеб. Прикажут своим Косоворот, Кукиш, или Прихват поднять князя на копья, те почешут репы, да и поднимут. Это во время войны я им первейший воевода и начальник, а сейчас войны нет. Да и наймитов у них полно. А теперешнюю смуту с мором и душегубом боярский совет войной не признает, хоть подыхать будут. Оно, конечно, да, моя дружина больше чем любая боярская, но ведь сговорятся, сволочи, ох чую, сговорятся. Уже сговорились! Где полыхнёт, только не знаю. И за зад не взять — измену не предъявишь. Нечего предъявить.

Сивый какое-то время глядел в себя, ковырял взглядом землю, усмехнулся, поднял глаза.

— Князь, руби змее хвост по самую голову. Сожрут.

— Нельзя! — Отвада даже рукой затряс, и аж перекосило его от бессилия объяснить, донести. — Боянщина посыплется, ровно груда костей без жилок! И надо бы, да нельзя!

— И поэтому нам кровь из носу нужно подлеца найти раньше, чем всё это варево из-под крышки полезет, — Стюжень подозвал Безрода, мол, плечо дай, помоги встать.

Отвада и остальные только рты раскрыли. Перегуж немо показал на ворожца пальцем и загнал брови далеко на лоб. Это что? Это как? Вчера уходили, мало не при смерти был, сегодня — хоть в пляс отпускай.

— Говори уж, старый, — буркнул Урач, расплываясь в улыбке. — Вон, у ребятни глазки наружу повылазили, обратно не впихнёшь.

— Ну? — Отвада всплеснул руками, — Нашли подлеца? Что там? Как пришли, хотел спросить, да совсем с толку мертвецами сбили! Куда след увёл?

— Сильная ворожба, — старик покачал головой, — очень сильная. Исполнителей знаю, хозяин ушёл, пёс блохастый. Вот так его держал, да вырвался. Подвёл я всех. Старый уже, силы не те.

Отвада слушал, раскрыв рот, едва глазами верховного не сожрал. Растерянно посмотрел на Моряя. Тот мрачно пожал плечами. Перегуж закрыл глаза и обречённо закачал головой. Всё. Это конец. Теперь только война.

— Не прибедняйся. На тебе пахать надо, — буркнул Сивый.

— А толку?

— Толк в том, что ты его всё-таки дожал.

— Я не помню ничего, — старик тяжело взглянул на Безрода. — Я не знаю об этом отродье ничего. Ни-че-го! Ты рано меня вытащил.

— Помер бы.

— Туда мне и дорога. Устал.

— Рано. И зря.

— Это ещё почему?

Сивый усмехнулся.

— Ты раскрыл его.

— Я? Бредишь?

Безрод обвёл глазами всех в старом святилище,

— Почти выбил из него дух. Теряя память, он прошептал: «Обаз черем хистун».

Отвада медленно ожил, брови отползли от глаз, сами глаза заиграли.

— Что-то знакомое, — князь встал с повалки, заходил туда-сюда, теребя загривок. — Слышал где-то, да не вспомню где.

— Что это значит? На каком языке? — Моряй наморщился, огладил бороду.

— Расскажи подробно, — Стюжень опёрся на плечо Безрода, махнул к ложу, мол, проводи, устал стоять.

— Ты его почти убил. Голову раскроил. Когда упали, начал душить. Он и сказал: «Обаз черем хистун».

— Что это значит? — повторил Моряй.

— Спорю на что хочешь, этот уже догадался, — Урач показал Стюженю посохом на Безрода.

— Хороший мальчишка, — проворчал верховный, кивая. — Соображает.

— Да что это? — Моряй требовательно затряс воздух.

— Что говорит боян, стоя перед вратами Ратниковых палат?

— Прими меня, Ратник.

— Наверняка тот ублюдок просился к своему богу.

— Что за язык?

Старики переглянулись.

— Узнаем, чей язык, поймём, кто мутит.

— А вдруг не так услышал? Вдруг перепутал?

— Тогда по старинке, — Сивый усмехнулся, развёл руками, — от одного к другому. Уж про первого ты всё вызнал.

* * *

— Куда они делись? — рявкнул Коряга.

— Сошли на берег, да в лес нырнули, — Взмёт показал рукой.

— Ненавижу это племя! Как слышу «оттнир», так мне тухлой рыбой воняет!

— Заблудились, верное.

— Ага, пограбить-пожечь у них называется «заблудились». Сами мы не местные, покажите дорогу назад, люди добрые. Дружина, слушай меня — спешиться! В лесу хорониться за деревьями! Не расходиться! У них есть луки!

— Стрелки из них те ещё! — крикнул Догляд.

— Кто-то болтает слишком много! Я сказал, не расходиться!

— Совсем озверел, как Сливица дала от ворот поворот, — буркнул Догляду сосед справа Хвост, низкий крепыш с головой, как пивной котёл. — На столбы бросается.

— То-то я гляжу, он как бык в загоне мечется! Землю роет.

— С пяток раз вхолостую отженихаешься, ещё не так остервенеешь.

— А чего кочевряжатся?

— Ты недавний, не знаешь. Кого сам хочет взять за себя, боятся. Тех, кто хочет за него пойти, он боится. Бегает, как огонь от воды. Или страшная, или дура.

— Странно. Бабы все дуры. Просто одни красивые, другие — страшные.

— Он ещё с той войны зло не избыл. Во, гляди, рожа такая, ночью встретишь, дуба дашь. Сам красный, зенки вылупил, орёт так, аж слюни летят. Всех оттниров лично изрубит, нам не оставит.

— Дружина-а-а-а, пошли!

Полуночники ушли недалеко, по следам нашли их быстро. Свист стрелы Догляд услышал едва-едва в аккурат, успел закрыться щитом. Хвост не успел, да повезло ему, тюкнула калёным жалом вскользь, кожаную броню на боку распорола. Одним стало ясно — догнали, вторые так же отчётливо поняли — не уйти. Оттниры повылазили из-за стволов, и стала рубка. Короткая и ожесточённая. Пришлых, и без того поцарапанных мечами в морской схватке, успокоили быстро. Догляд завалил своего на быстроте — ушёл от рубящего удара в сторону, пропустил мимо, полоснул в ответ сам. Даром ли руки длинные, а сам долговяз? Огляделся. А собственно всё. Потрёпанные, ночь не спавшие, ещё живые оттниры сгрудились в круг, ощетинились в пять мечей. Лают по-своему, зубы скалят. Коряга с перекошенным от злобы лицом первым спустил стрелу, затем вторую. Деревяха в палец толщиной прошивает мало не насквозь, выходит из плоти с таким отвратным хлипом, что морщатся даже бывалые. Оттниры щитами прикрылись, да ноги не спрячешь за расписной деревянный блин — двоих наземь швырнуло. Один всё же поднялся на колено, второй со стоном рухнул. Стрелами остальных и постелили на траву. Всё. Кончено. Догляд обшарил своего. Кольцо… ого, серебро, правда немного, нож, пряжка бронзовая…

Когда серебро, медь и бронза — добыча, короче говоря — ночью греет щёку, спать не мешают ни свист стрел, ни чавканье мечей, ни предсмертные крики врагов, что играют в ушах. Всегда так было. Но почему-то некого спросить, почему этой ночью стало не так. Почему? Вот проживаешь ты свой самый сладкий сон, который уже раз летишь на коне — золото в мешке за пазухой звенит-поёт так, аж трели соловьиные перебивает — спешиваешься, крадёшься до колодца, выливаешь в воду питейку, что дал тот странный ворожец, а тебя хватает за горло призрак. Раньше не являлся и не хватал, а тут возник и сграбастал так, ровно бревном придавило. Не видишь черт лица, всё смазано, ровно в тумане, только одно и понимаешь: он зол, очень зол и силен. Во сне сворачивает тебе голову, как цыплёнку, а ты лежишь на земле и остываешь. И даже золото не греет нутро, не возжигает жизнь обратно.

Догляд в холодном поту выметнулся из палатки, еле отдышался. Не оказалось бы, что в голос орал от ужаса, ровно младенец без титьки, объясняй всё утром этим зубоскалам. Прислушался. Вроде тихо. Кажется, удалось сдержаться, не заорать. Да и к слову, заорёшь тут… в жутком сне горло так сдавило, будто петлю накинули, как жеребцу. Твою мать… Твою ж мать! Тот ворожец ничего такого не говорил. Никто не мог узнать. Но ведь узнал кто-то! Ворожба! Не иначе ворожба!

— Я не отдам золото назад, — Догляд показал кукиш на все стороны света, плюнул, со злости и вдруг замер. Кому там ещё не спится? Лунный свет скуден, ровно щедроты жадной хозяйки — вроде… Коряга что ли? Что он делает?

Коряга, выйдя из палатки, затоптался на месте, то в одну сторону повернётся, то в другую, то ли прислушивается, то ли принюхивается.

— Ага, ещё нос по ветру задери, чисто волк, — шепнул в усы Догляд.

Воевода жамкал в руках какую-то тряпку, понюхает, покрутит головой, перетопчется, повернётся в другую сторону.

— Стерва, я тебя всё равно найду, и когда найду…

Догляд округлил глаза и беззвучно присвистнул. Этот ещё удивляется, что бабы замуж не идут? От обещанного любая не переживёт и первой ночи. Нет уж, хватит на сегодня страстей. Спать, спать… Тише мыши нырнул к себе, подумал-подумал, обмотал шею запасными портами, положил под руку нож и лишь тогда отдал голову изголовью.

—…Боги, боги, я не верю своему счастью, — прошептала Газе и стыдливо прикрыла лицо ладонями.

Дёргунь пьяно качался за столом, щурил глаза и пускал жадные слюни. С-сучка… С-с-сисятая… Я тебя… не просто отымею… Ты бу-будешь орать так, что голуби с балок с-снимутся…

— Дети мои, да будет ваша жизненная дорога пряма и безухабна, — Листан из славного рода ан Каваш поднял чашу с питьём, воздел глаза к небу. — Меня беспокоит лишь одно — тот вал несчастий, что несут с собой мор и неизвестный злодей с рубцами по всему лицу.

— Из-известный! — рявкнул Дёргунь и выматерился на полный выдох, мало не покраснел от удушья. — Безрод это! Вот он где у меня был, да с-сорвался, подлец! Уш-ш-шёл!

Тряс кулаком, сверкал глазами и едва не падал от усилий. Переносицу млечу за годы ратной службы основательно сгладили, нос — свернули, нижнюю губу разбили так, что полностью срастись она не смогла. Так и сверкал Дёргунь шакальими глазами, налитыми кровью, на костистом лице да похотливые слюни пускал прямо в ров посреди губы.

— Уверен, этот недостойный ушёл от твоего праведного гнева только хитростью и недостойными увёртками.

— Да! — Дёргунь громыхнул по столу кулаком, не сводя с груди Газе жадных глаз.

— А если тебе, благородный витязь, представится возможность раскрыть людям глаза на гнилое нутро этого выродка, предположим на суде? Ты сделаешь это, чтобы вашему счастью с цветком благоуханных садов никто не мешал?

— С-сгною, п-падаль! — Дёргунь грянул по столу кулаком, его повело, он потерял равновесие и уткнулся красной рожей в грудь дочери Листана.

Тот молча ей показал: «Замри!». Млеч шумно сосал воздух из вожделенной ложбины, возил слюни по ароматной коже, судорожно искал руками опору и мычал. Газе холодно таращилась в стену и лишь раз брезгливо улыбнулась: когда глубоко вдохнув, поиграла грудью, и млеч перестал даже опору искать, чтобы встать.

— Хорошо, если так, — полуденник рывком вернул Дёргуня за стол, ободряюще похлопал по плечу. — Как только раскроешь на княжеском суде подлую сущность этого Безрода, Газе твоя. Согласен?

— С-сучка, — закатывая глаза, с дурацкой улыбкой прошептал млеч и кивнул.

— Да или нет?

— Д-да. Моя! С-сучка!

— Подари мне что-нибудь на память, храбрейший витязь, — красавица, медленно прикрыв глаза, со значением облизала губы.

— Мой х-хранитель, — «витязь» дернул с шеи серебряное литьё, и едва оберег исчез в руке Листана, Газе встала из-за стола и вышла.

— Возьми и ты подарок невесты в знак вашего союза. И помни, это договор, — шепнул полуночник, завязав на шее пьянющего Дёргуня шнурок из конского волоса с подвеской в виде золотого круга. — Ты получишь знак в урочное время и скажешь своё веское слово.

Листан ан Каваш вышел, и млеч остался в едальной постоялого двора один. Сидел, сидел, солово тараща глаза в стену, и вдруг слюняво фыркнул. Вот что значит, проехать в нужном месте в нужное время! Помог этим двоим вытащить повозку из ухаба, проводил, и такую бабу себе оторвал… Коряга, пузырь надутый от зависти лопнет. Нет, сначала удавится, а потом лопнет. А напиться на щедротах будущего тестя сами боги велели. Из чего они это гонят?

— Я тебя отымею так, как не снилось всем моим прошлым с-сучкам… — прошептал млеч, заваливаясь на бок, — х-ходить не сможешь, богатая шалава…

— Утром Бережливый Крот его накормит и выпустит с миром, — Листан сбросил верховку на скамью и направился к лестнице на верхний уровень.

— Мне аж совестно от того, что я «завела» человека и оставила ни с чем, — Газе, швырнула накидку в угол, распустила волосы, сладко потянулась. — До того неловко, что… я просто жажду осчастливить кого-нибудь. У меня очень щедрый рот и беспокойный язык, я могу узлом завязать во рту вишнёвый черенок, ты понимаешь, милый батюшка, о чём речь?

Ан Каваш замер на ступеньках, оглянулся и расплылся в улыбке. Медленно спустился, подошёл к Газе, двумя пальцами рогаткой «зажабрил» красавицу и отчётливо прошептал:

— К тебе, падаль, я не притронусь, даже если ты останешься последней дыркой под солнцем и луной.

— Какие мы привередливые, — черноволосая сложила губы уточкой, подалась грудью вперёд и дурашливо зашептала: — Лысый маг силен, все враги подохли, ворожит руками — палочка отсохла.

Листан удивлённо поднял брови. Даже так? Мы ничего не боимся?

— Я говорил, что тебя ждёт? Нет?

— Улыбка у тебя гадливая, колдун, — похотливая, дёрнув головой, сорвалась с захвата, отошла, знобливо поёжилась. — Предупреждаю, если ты напророчишь мне жуткие вещи, я скажу нашему повелителю, что ты наворожил мне зла.

— Он твой повелитель, не мой, — колдун, поджав губы, замотал головой, — и не моя вина в том, что каждого из нас ждёт такая судьба, которую мы сами себе выкликаем. Уверяю, Ассуна, участь, которую ты подманиваешь, тряся грудью, тебе не понравится. Очень не понравится.

— Ну и скотина ты, Ужег, — улыбаясь, прошептала она и медленно расстегнула платье, — какая судьба может ждать это, кроме вожделенных поцелуев повелителя и прохладных перин его величественных покоев?

Черноволосая, плотоядно облизываясь и не сводя с колдуна глаз, сдула с плеч невесомую ткань, и с гладкой кожи, ровно ослепительные волчьи ягоды на снегу, в глаза «брызнули» карминовые пятна сосков, огромных, как яблоко, торчащих на полмизинца. Звонкий оглушительный хохот раскачал весомые достоинства Ассуны, ровно лодки на волнах, и соски тяжело заходили из стороны в сторону, как рыбацкие поплавки от поцелуев хищных щук…

* * *

Спать крепко в любых обстоятельствах — умение неоценимое, многократно неоценимое, особенно когда ты виновен в неисчислимых бедах и смертях, и сам это знаешь. Палача с топором нисколько не заинтересует, что тебя просто заставили убивать, убивать, убивать… здоровяк с волосатыми ручищами просто разделает тебя, как тушу на торге: голяшка, лопатка, шея — и все окрестные собаки глотки сорвут, благодаря за угощение. Никому не объяснишь, что в один ненастный день появился колдун сильнее тебя, и ты лишь рот разевал, будто рыба, когда во всем мире не осталось для тебя воздуха. Можно сколько угодно раз клясться самому себе, что потом ты этого подлеца раскатаешь в кровавый блин и вытрешь ноги, как о придверный ковёр, но сейчас ты должен спать.

— Душа жизни моей, Дайка, сладкие плоды от недостойного побега, Керна и Дряз, опора и корни недостойного колдуна, мои бесценные родители, я вытащу вас из темницы. Непременно вытащу. Я обречен, мне не простят бесчинств, но вы должны жить. Да не испачкает вас родство с недостойным убийцей мужчин, женщин и детей, да не отвратит вас от жажды жизни чёрное пятно на моём имени.

Нет во всём мире столько сладкой патоки, чтобы сделать слаще сон, в котором распадаются темничные оковы, настежь распахиваются двери узилища и бледные, но бесконечно счастливые пленники выходят на белый свет. От безбрежья сил в руках всякий раз едва не лопаешься, но из того, что может лопнуть в этих счастливых снах, на мелкие обломки разлетается лишь стена позорной темницы. В обычном сне жена, дети и родители бегут к тебе с улыбками на измождённых бледных лицах, вот только… в сегодняшнем сне нет медовой сладости и пьянящего ощущения силы. Откуда-то нанесло мрачных туч, счастье вылиняло, точно тряпка от старости, в прорехи выдуло всю силу, и бесконечно жуткие твари заглянули в глаза. Они взялись из ниоткуда, ровно стояли за спиной и просто вышли на глаза, одна справа, другая слева, и если глазами можно разжижить позвоночник и сделать ноги бескостными, они это сделали. Тот палач, что однажды разделает тебя на площади, никогда не внушит столько ужаса, как эти полупрозрачные посланцы Исфая, которые голыми руками разнимают живого тебя на части, а в твоих сапогах болтается кисель и потому убежать нет никакой возможности. Под ушами что-то отчетливо и отвратительно хрустит, часть тебя летит в пыль, а где-то там, в пятках сердце стучит так, что кисель в сапогах булькает, как вода на огне. «Не-е-е-ет!» должен кричать человек, когда его рвут по живому, но лишь зубы твоей нижней челюсти, вырванной с мясом, стучат по земле, а ты чувствуешь, как грудь заливает чем-то горячим. Кровью, наверное. «Кто дал тебе зелье?» — рычит привидение, и в этих бездонных глазах ты видишь рождение мира и его закат, горнило вселенной и звёздный путь и самое приятное из видений — порождения тёмнейшего из миров снимают с повелителя шкуру, вот прямо так, руками, безо всяких ножей, и его отчаянный вопль обезболивает хлеще крепчайшего из вин. Твари огромными шматами снимают с недоноска плоть, пальцами слущивают жилки с костей, швыряют прочь, и нет более сладкой музыки, нежели смачные «плюх», «плюх», «плюх». Потом солнце расцветает прямо перед глазами, чтобы после ярчайшей вспышки ты увидел перед собой темноту. Проснулся.

Ужег отбросил мокрое от испарины покрывало, сел на ложе и невидящим взглядом уставился в темноту. Злодеяния не проходят бесследно, рано или поздно появились бы жестокие следопыты, и ты напился бы неумолимости прямо из их глаз.

— Я смалодушничал, — прошептал он. — Посчитал жизнь пяти человек важнее жизней сотен и сотен. Я сильный колдун, но даже у меня есть предел — не могу отдать близких на растерзание шакалу. И это действительно шакал. Одна смиренная просьба — потом дайте мне умереть быстро…

Дура. Спит довольная собой, полная уверенности в том, что поймала чудо-птицу за яркий хвост. Нет, глупая, ты всего лишь одна из многих, не самая ласковая и не самая умелая. Груди твои велики и восхитительны, но стонешь ты чересчур старательно и притворно. До Ассуны тебе далеко, так же далеко, как сама она теперь. Утром уйдёшь и больше здесь не появишься. Наслаждайся синим блеском простыней и покрывал, перин и подушек, пока можешь, запомни звёздчатый потолок покоев, завтра всё это станет для тебя просто недосягаемо. Сопит во сне, воспринимает сон как чудесную страну, в которую люди попадают после дневных трудов, праведных и не очень. Нет, глупая, сон — не награда за тяготы жизни, не кров, что на короткое время укроет тебя от жизненных невзгод, сон — это стол, полный яств, которые дадут тебе сил для завтрашних свершений. Всего-навсего. Ты садишься, ешь, а утром казнишь дерзких приближённых, разбиваешь вражеские отряды и попираешь сапогом земли соседей. Земли соседей… Сон… еда… сон… еда…

Этот сон летописцы внесут в хроники княжества, и благодарные потомки будут его пересказывать, точно предтечу легендарных свершений: вот повелитель в своём ночном видении выскочил во главе конного отряда на каменистый берег моря, и вселенская ширь со скалами и морем, небом и рекой поменяла хозяев. Там, за спиной догорают покои бывшего властителя этих земель, бойцы приканчивают отряды разрозненных защитников, от крови сапоги воинов промокают настолько, что становятся годны лишь к выбросу, и не осталось никого, кто способен поднять меч и, грозно сверкая глазами, повести за собой неисчислимое войско. Нет больше войска. Нет больше повелителя. Есть лишь ты, гордо ступающий по полю битвы. Подводят несчастливца, бывшего властителя этих земель, и тебе приходится, схватив за пегую бороду, вздернуть его голову вверх, чтобы увидеть глаза. Здесь, во сне они потухшие, цвета грозового неба, лицо его безжизненно, сам себя он уже казнил, и ты говоришь то, что повторяешь каждую ночь в сновидениях: «Нет больше никого. Я убил всех. Ты последний!» Благословенный сон…

Из ночи в ночь, из сна в сон ответом тебе были только грай сытых ворон, стенания по всему городу, ор победителей, визги насилуемых и стоны умирающих, но в этот раз почему-то всё идёт не так. Кто-то в ответ ревёт низким голосом: «Есть!», и в шаге от тебя, из ниоткуда сгущаются двое.

Их ровно вылепили из небесной глины, когда воздух замешивают на воде, черты их смазаны и текучи, они бестелесны и мутны, как плохое стекло, но почему-то всё это не мешает разглядеть страшные рубцы на лице одного из двух и его жуткие глаза, зябкие, как громадный кусок льда. Люди с полуночи рассказывали, что такие глыбы льда равнодушно и лениво в щепы разбивают корабли, стоит лишь зазеваться и подставиться. Второй просто огромен, глаза его напротив — горят, губы плотоядно щерятся, и сердце твоё насквозь пробивает холодная стрела страха, и не остановили её, как худая броня, ни колдовская защита, ни обереги, ни заклинания. Воины вокруг замерли, ровно замороженные, пленённый властитель так и застыл, с обречённым взглядом, устремлённым в небо, всякое движение умерло, лишь ты остался один на один с этими тварями. Заклинания не должны их подпустить, обязаны удержать на расстоянии, только отчего-то жуткие привидения, слепленные из небесной глины, прут вперёд, будто ты отгородился всего-то гнилой тряпкой. Тебя бережёт само время, но жуткие призраки упёрты настолько, что время между вами сминается, как пергамент в ладони. Вселенная начинает звенеть, ровно пятиструнный кемад, когда эти двое начинают разбивать её, дрожь, проходя через тебя, по позвоночнику стекает в ноги, и ты подошвами сапог щекочешь землю. Впервые за долгие годы слышишь стук собственных зубов… и да, это страх. Или ужас. Ты никогда их не различал. Время эти двое смяли за пару вздохов, силу заклинаний порвали за три, и если бы Отец Небесный вдруг вытащил из моря несколько огромных плавучих льдин и одну за другой обрушил с высот на твою голову, ты рассыпал бы из глаз столько же искр, как сейчас. Огромный кулак плющит твое лицо, нос вминается, череп трещит, как необожжённый глиняный горшок, челюсть вылетает из сумок, и слава Всевышнему, ты успел прошамкать: «Обаз черем хистун». И всё. Над головой привычно, по-кошачьи гнёт спину звёздчатый потолок покоев, свет луны, что заглядывает в окна, серебрит небесных светлячков, а рядом сопит глупая гусыня.

— Мой повелитель, ты видел страшный сон?

Хм, не спит. Дева для услад приподнялась на локте, по-щенячьи преданно заглянула в глаза. Провела пальцем по груди, по рукам, по шее забралась в бороду:

— Ты силён и всевластен, повелитель, твоя рука с мечом поразит любого, в этой могучей груди мерно стучит сердце размером с котёл, и ещё моя бабка говорила, что людей с таким подбородком не испугает ничто. Ничто и никто, слышишь мой повелитель, пока я с тобой.

Улыбнулся, притянул её ухом к самым своим губам, прошептал:

— Нашёлся один. Испугал. Я чуть не обделался.

— Враг пробрался в твой сон, мой повелитель, и поймал тебя врасплох.

— Но если какая-то красавица думает, что завтра побежит шептать на ушко подругам сплетни, как повелитель чуть не изгадил от ужаса простыни, она глубоко заблуждается.

— Мой повелитель, я и не думала…

Конечно, не думала. Тяжело болтать, когда после зычного хрусткого щелчка голова безвольно повисает, тело обмякает, и веки, этот добросовестный ночной хранитель, уже никогда не прогонят луну из водоёмов блестящих глаз. Ночь. Светило плещется, человек спит, труп остывает.

Глава 19

Порой бывает такое — что-то вокруг неуловимо меняется, а что именно — понять не можешь. Воздух другой, солнце светит по-иному, звуки ухо дразнят как-то по-особому. Отвада, Безрод и прочие переглянулись, въехав в Сторожище, а Сивый даже назад оглянулся — там на телегах, застеленных соломой смирные лошадки неторопливо везли Стюженя с Урачем. Ворожцы недоумённо пожали плечами. Город изменился, зазвучал по-другому, заструился быстрее, вон люди куда-то спешат, да не один-двое, по пять-шесть человек сразу, будто на представление спешат, опоздать боятся, а вон бабы детей волокут в обратную сторону, и тоже едва не бегом. Оглядываются ещё, поскорее-побыстрее. От толпы уводят? Оно и понятно: нечего малышне делать в толпе.

— С ума посходили что ли? — недоумённо буркнул Моряй.

— Выясним, — Отвада припустил рысью, крикнув назад, — Догоняйте!

Княжий терем тоже гудел, Отвада ловил на себе взгляды со всех сторон пока спешивался да бежал в покои: теремные, дружинные — все смотрели с непонятным выражением на лицах, будто небо на землю упало, и ты единственный на всём белом свете, кто этого не знает. Хотел было крикнуть: «Пряма ко мне!», да не пришлось. Лёгок на помине.

— Что случилось? Ровно в гости приехал, ничего не узнаю!

— Город на ушах стоит. Там в иноземном конце чудеса показывают.

— Какие чудеса? — Перегуж, Моряй, Безрод следом за князем вошли в думную палату.

— Помнишь тех четырёх выживших после нападения на купецкий поезд? Ну тех, что к Стюженю свезли? Там двое полуденников было, а двое наши? Так вот, полуденники своих выпросили, мол, сами обиходят и похоронят, если что, по своему обычаю.

— Ну помню. Старейшина их тутошний самолично меня просил. Концы отдали?

Прям выдержал паузу.

— Наоборот. Выжили те двое. И даже на ноги встали. И в разум прежний вошли.

Отвада сощурился.

— Вроде хорошие новости, а смотришь сычом.

— Слушай дальше. Чихнуть не успели, весь город узнал, что хизанцы поставили людей на ноги после душегуба, считай — победили. Там тоже не дураки небо коптят: выволокли эту парочку на площадь и ну давай расписывать, как могучи их боги. Дескать, всё в руках вышних сил. А ты, простой боян, мол, пораскинь мозгами, сообрази, кому тебе молиться.

— И как назло меня нет в городе, — Отвада недобро улыбнулся. — Случайность?

— Не думаю.

— И много народу к себе переманили?

Прям угрюмо кивнул.

— За пару дней много. И будет ещё больше. Второй день бузят на площади, уже золото собирают на молельные дома. Дескать, народу уже много, а молиться негде.

— Наши не молятся под крышей, — буркнул Моряй.

— Посулят избавление от хворей, хоть Злобогу поклонишься в тёмной пещере, согнувшись в три погибели, — Отвада смачно припечатал кулак о ладонь.

— И слушок пустили, дескать, где-то и мор победили. Мол, Отец их Небесный великую мощь возымел, помогает недостойному племени людскому.

— Но… — ухмыляясь, протянул Безрод с вопросом.

— Но избавление не дастся даром, — кивнул Прям. — Переходи в истинную веру, и будет тебе благодать.

— Ты веришь в это? — Перегуж с тревогой спросил Отваду.

— Да. Но сильнее меня беспокоит тот слушок.

— Который?

— Про излеченного от мора.

Перегуж согласно кивнул.

— Если даже это полуправда, к Отцу их Небесному повалят толпой.

— А если полная правда, повалят так, что и нас затопчут, — Отвада горестно поджал губы. — И главный молельный дом устроят в моём тереме.

— Что делать?

Отвада недолго думал.

— Так. Всем одеться попроще и айда на площадь. Послушаем.

Сивый повернулся идти со всеми.

— Так, а ты куда? Ополоумел на рожон лезть?

Безрод ожидаемо холодно усмехнулся — Прям даже бровями поиграл, мол, я так и знал, князь, этого отговаривать бесполезно. Отвада заговаривать второй раз и не пытался, лишь с досады плюнул.

— Тогда хоть лицо спрячь, страхолюд…

Народ на площади бурлил, Безрода, замотанного в клобук, болтало, ровно щепку на волнах. Где-то справа он мельком видел Перегужа в кожаном переднике кузнеца. Там, впереди, на вечевом помосте стояли те двое, тощие, потерянные, но попробуй-ка глядеть кругом соколом, когда только-только встал со смертного ложа. Наверное, сотый раз на корявом боянском они рассказывали, как чудовище с рубцами по всему лицу истребило купеческий поезд, во всех красках расписывали, с подробностями, а их самих спасло и вернуло к жизни только моление Отцу Небесному.

— Не Безрод это, — услышал Сивый справа.

— А кто? Человечьим языком тебе говорят — рубцы по всему лицу!

— Значит, в ту войну за нас подставлялся, а тут на-те вам, душегубством занялся!

— Человек меняется. Мало ли что могло случиться.

— Верно! Вон Пыляй до женитьбы тоже хорошим был. Не пил. А теперь всё! Как выпьет, себя забывает. Может и Безрод так. Пока трезвый — добрый да покладистый. А как выпьет, себя не держит, — встрял худющий гончар.

— А может, заклятие на нём? Говорят же, подался он к Злобогу. А что, я верю. Нальёт ему Злобог заговорённой бражки и всё, хороший человек творит паскудство. И дети у него, болтают, чудесатые. Как бы тоже зло не начали творить.

— Ага, точно! Люди меняются. Я вон тоже не на страшиле женился. Пока женихался красивая была, как посмотрит голубыми глазками, ровно крылья у меня растут, а теперь… — усмарь горестно махнул рукой.

— Человек за хорошее держится, подмогу в том себе находит, а вы единственное стоящее отпихиваете. К ним подадитесь? — каменотёс, что с самого начала не верил в виновность Безрода, кивнул вперёд, на помост. — С твёрдого да в болото?

— А хоть бы и к ним, — едва не в голос ответили остальные.

Сивый усмехнулся. Один-четверо. Так ли весь город? Его пихнули в бок.

— Правильно же говорю? Предатель Безрод и душегуб!

— Ты похоже, всё для себя решил. Нет?

— Да говорят же, что он! А я как все.

— А выяснится, что не он? На Скалистый поплывёшь каяться?

— Да он это… — неуверенно упёрся худой гончар. — Говорят же, лицо с рубцами!

На помост поднялись трое, все чернобородые, одеты по хизанскому укладу — всё как у боянов, только верховки длинные, до самой земли и поясов три — два нашиты, один всамделишный, там, где и положено быть поясу. Дескать, три испостаси у этой Вселенной, верхний мир, там, где небо полощется, нижний мир, что под ногами лежит и мир людей, обнимающий человека со всех сторон, как пояс.

— Наши братья тяжело переживают свой недуг. Им тяжело вспоминать это снова и снова, и делают они это лишь для того, чтобы открыть для вас правду и, подобно путеводному огню на скалах, указать истинный путь, — завёл первый, да голосом таким распевным, хоть глаза закрой и на ходу засыпай.

— Денно и нощно вопрошали они в молениях Небесного Отца, когда выйдет им избавление от невыносимых хворей телесных и душевных, и Отец наш Небесный услышал! — второй гремел над площадью зычно и проникновенно, как молодой гром по весне, да голосом таким масляным и жирным, что услышишь одновременно его и скрип ржавого колодезного ворота — даже не поморщишься. — Вот что такое истинная вера, соседи мои добрые! Вот что такое истинная любовь создателя и подателя благ!

— А сколько таких сгинуло в беззвестности? Сколько отчаявшихся в эту тревожную пору не выкарабкалось в жизнь по той лишь простой причине, что не поверили в силу высшего существа, которому все мы обязаны жизнью? — третий, вопрошая, всё тянул руку и тряс ею, и Безрод будто въяве увидел, как соразмерно трясут и качают головами соседи, ровно для каждого полуденник нашёл крючок внутрях, набросил верёвку и теперь дёргает, ровно лицедей кукол на нитках, всех разом. — Да, наш с вами враг с рубцами по всему лицу, силён, злоба его велика, он травит нас с вами через воду и рубит мечом, будто скот бессловесный, но даже ему не сравниться в могуществе с Отцом нашим Небесным! Все ли видят этих двоих, которые его волей превозмогли хворь, насланную врагом рода человеческого? Кто видел, расскажите соседям, понесите светлую весть дальше! Есть спасение! Есть выход!

Сивый с ухмылкой наблюдал за рукоделами, что спорили совсем недавно на его счёт. Каменотёс взирал на всё молча, изредка плевался под ноги в сердцах, остальные четверо, как впрочем и добрая половина площадного люда, горячо поддакивали, одобрительно гудели, кивали, соглашаясь.

— Силён, паскуда сивая, а против бога не попрёшь!

— Соберёмся и сами попрём гадину! Князь, гони Безрода!

— Под суд, поганца!

— Отец Небесный… Скажите пожалуйста! Это ж навроде нашего Ратника что ли?

— Тьфу, дураки! Смотреть на вас тошно! Телята! Вас ведут, хворостиной гонят, а вы хвостами трясёте, да вперед палки бежите!

— Я уже было отчаялся…В горячечных видениях уже видел перед собой мерзкую рожу с рубцами, так и ждущую моей погибели, — на выжившего счастливчика страшно было смотреть — так живописен и леденящ был испуг на его лице, что гончар около Безрода горестно покачал головой, приговаривая: «Настрадался бедолага». — Но само высшее проведение сделало так, чтобы рядом оказались эти три мудреца, и с их помощью мы с Небесным Отцом нашли друг друга…

— Дня три учил? — Сивый усмехнулся в бороду, — «горячечные видения… высшее провидение…»

— Правильно ведь говорит! — гончар, накрученный сладкими речами до предела, возбужденно пихнул Безрода в бок и сделал попытку найти его глаза — Сивому пришлось согнуться и «закашляться». — Жги сердешный! Руби правду-матку!

— Разве могут остаться какие-то сомнения в том, что Отец наш Небесный любит нас и думает о нас? — вопрошал первый мудрец и водил по разгорячённой толпе чёрным оком, живым умом заточенным до кинжальной остроты.

— Вы представить не можете, какое облегчение наступает, когда находишь дорогу к спасению! — соловьём заливался второй выживший, колотя себя в грудь кулаком. — Заново начать жить, это как… как… как с бабы скатиться!

— Тьфу, срамной! — прилетело возмущённое с другого конца площади.

— Точно! — во всю глотку крикнул усмарь, — я когда по весне из болотища выбрался, подумал: «Да я ж не иду — лечу! Весу не чую, как после Кудряшки».

Толпа грянула хохотом и заколыхалась, как помянутое болото — цепко, вязко. А дальше по площадному болотцу, стоячему и плотному, будто нешуточная волна пробежала — заходило, заволновалось, и Сивый услышал: «Гля, купчата на помост полезли».

— А я тебе, добрый человек, отвечу по-простому, по-купецки! — основательно слепленный крепыш, без преувеличения «укутанный» собственной бородой, ровно в одеяло, руку выпростал пятернёй вперёд, — А ну, соседи, потише, слушай слово торговое! Меж собой мы, купцы, разумеем так: «Можешь сделать сам, делай. Не можешь — спроси соседа». Вон, болтают, Стюженя злая хворь свалила, вызволить старика из лап болячки не можем, разве это дело? Верховный ворожец излечиться не может! Сапожник получается без сапог! А если соседи помогут? Издавна Ратника почитаем, а вот пришёл ему на помощь брат с полудня, и носы воротим? Что не так-то? Тот же Ратник, только живёт напротив. Так в чём же дело? Может быть, нашему исконному мешаем с бедой воевать? Нет, не мешаем! Если наши вдруг найдут спасение, скажем «благодарствуем!» за избавление? Скажем! А вдруг боги меж собой договорились, а? Дескать, нынче Ратник в тень отойдёт, а спасением людским займётся этот… как бишь его… Отец Небесный? Что, не могло так быть? Я вон тоже не всякий раз за моря сам хожу. Иной раз и на печи остаюсь, только золотом помогаю, да добрым советом. И на-ка, добрый человек, от низового купечества на молельный дом! Прими, сочти, да пусти на доброе дело, и гляди, не дури — купца не обманешь!

Борода-Одеяло одной рукой схватил руку первого мудреца, старшего среди трёх, а второй с размаху впечатал мошну с чем-то звенящим тому в ладонь. Полуденник поклонился и, высоко воздев дар, просто поднял толпу на задние лапки, как учёного пса — гончар около Безрода, без преувеличения едва не запрыгал на месте. Сивый усмехнулся.

— За золото отца-мать продашь, скотина ты мохнатая, — шипел каменотёс, остервенело сбрасывая с плеча руку усмаря, едва тот от восторга затряс соседа, показывая пальцем на купца.

— Точно! Сам слышал — Стюжень вот-вот душу отдаст!

— Не дождётся старый избавления, уйдёт скоро к Ратнику.

— Можешь — сделай сам, не можешь — попроси соседа! — повторил гончар, привычно уже пихая Сивого в бок.

— Не можешь с женой сам, попроси соседа, — повернувшись к нему, каменотёс вскинул локоть и выразительно-бессильно уронил кисть. Мельком глянул на соседа гончара, замотанного в клобук, и вдруг замер, раскрыв от изумления рот.

«Что не так? Клобук сполз? Солнце меня приласкало?» — усмехнувшись, Безрод поплотнее зарылся в тканину, но обмануть каменотёса не получилось.

Рукодел медленно отвернулся, но лопатками, затылком, напряжённой спиной, сам вполовину утихший дал понять: «Знаю, что ты там, просто не смотрю». Ну как не смотрю — пару раз Сивый поймал косой полувзгляд с полуоборота.

«Я видел достаточно», — Безрод стал выбираться из толпы, и чем далее выбирался, чем ближе делалась площадь, свободная от толпы, тем ожесточённее приходилось работать локтями. Оно и понятно — чем дальше ты от помоста, тем жарче у людей желание увидеть спасённых и острее жажда послушать правду. Жизнь — она ведь одна, а ну как прямо сейчас говорят то, за чем ты всю жизнь гонялся, но между тобой и заветным словом, ровно страдное поле, колосится целое поле бездельников. Что? Они тоже хотят послушать слово истины? Нет уж, это ты — за истиной, а они бездельники!

Сивый выбрался на относительно свободное пространство и двинулся прочь от площади. Ещё бежит-набегает городской люд, каплями и ручейками вливается в озерцо вокруг помоста, только взрослые мужики, бабы и вездесущие отроки. Совсем уж малых детей матери по домам попрятали, дабы в давке не случилось непоправимого. Наверное, Отвада, Прям, Перегуж и Моряй ещё в толпе, дослушивают последнее, а с него хватит. Видел достаточно.

— В тереме подожду, — почти втянувшись с площади в улицу, буркнул Сивый и уже было расслабленно выпрямился, как сзади раздался топот.

— Стой!

Чья-то рука легла на плечо, «душегуб с рубцами» замер, медленно оглянулся. Давешний каменотёс.

— Это ведь ты? Ты же Безрод?

Сивый перестал прятаться за ткань, выпрямился, хотя клобука не откинул.

— Мог ведь и руку сломать.

— Ты или нет? — рукодел набычился, пригнул голову, нахмурился.

— Ну я.

Каменотёс какое-то время глазами жадно пожирал воеводу со Скалистого, зрачки так и бегали — так вот он каков, тот, о ком город судачит без умолку. Это же получается, что в ту войну город сообща обороняли, может и виделись где-то на стене? Безрод прямо в глаза не смотрел, человек чужой, непривычный, не дай Ратник потеряется, подкосятся колени.

— Только одно мне скажи, это ты?

— Сам ведь не веришь, — усмехнулся.

— А ты укрепи.

Сивый согнал с губ усмешку, мгновение-другое смотрел каменотёсу прямо в лицо, чуть выше бровей — прямо в глаза не нужно, всё-таки не мальчик, сединой побит, не нужно играть с человеком — затем просто вытянул руку с раскрытой ладонью, начал загибать пальцы.

— Скалистый, жена, дети… Ну поджёг я мир, малышам где жить?

— Я знал! Ты не мог! — каменотёса закачало-замотало, ровно оглоблей по темени огрели, но лицо его просияло.

Он схватил руку «душегуба», горячо затряс, пламенно обнял, как родного, обхватил за голову, притянул к себе, захлопал по спине. Мог бы — на руки поднял, ровно дитя малое, да взял себя в руки, опомнился. Безроду горло перемкнуло — ладно братья, дядька или дед обнимут так, что сердце трепыхается, ровно птица в силке, но посторонний человек… Словно бредёшь в жару, в теле ни капельки не осталось, от жажды не то что горло скрипит, внутри от каждого шага с лёгким шелестом пересыпается песок, и тут тебе дают напиться, и не просто напиться — сталкивают в холодный, голубой, звенящий облегчением источник. Чуть помедлив, Сивый ответил на объятие, да ещё в ухо шепнул:

— Ещё многое наговорят — не верь. Я на виду и не прячусь.

И ушёл, оставив сияющего радостью каменотёса на валких ногах, только и прилетело в спину: «Ах паскудники, значит, соседа позови?»

Догнал Моряй.

— Кто такой? Чего хотел?

Сивый усмехнулся.

— Да просто человек. Узнал меня в толпе.

— И не сдал? Не заверещал? Могли ведь и на площади разорвать.

— Не сдал. Поверил.

— Не всё пропало, — Моряй просиял, щёлкнул пальцами, — Ещё побарахтаемся.

* * *

—… Не понял? Что сделать? — уже в тереме Отвада вытаращился на Сивого, как на диво-дивное.

— Просто не входите, пока не скажу.

— В своём уме? Ты хоть и не первый встречный, но и с отцом себя не равняй! Не по тебе ноша!

— Давай попробуем. А вдруг! — Сивый сделал загадочное лицо и страшные глаза.

Какое-то время Отвада смотрел на него с потаённым страхом, затем выдохнул.

— Как женился, да как начал к деду ездить — не узнать. Лицом ожил, лицедеить начал. Тьфу на тебя, страхолюд!

Безрод усмехнулся и руками развёл. Жизнь продолжается.

— Как ты себе это видишь? Вот заходишь ты к ним: «Желаю здравствовать, парни. Тогда не добил, решил теперь прикончить». Да они концы отдадут, когда тебя увидят!

— Стюженя сначала запустим. Пусть подготовит.

— Запустим… подготовит… Ты вообще себя слышишь?

Сивый сплюнул ухмылку, вернул лицу прежнее холодное, неподвижное, бесстрастное выражение, на котором жили, казалось, одни глаза, да и жили так, как живёт зимняя вьюга — от прохладного к студёному, от морозного безветрия к ледяному вихрю.

— У нас отбирают землю и само право быть. Завтра будет поздно, — Безрод лениво махнул куда-то рукой, Отвада же и головы не повернул — ясно куда махнул. На площадь.

Князь переглянулся с Прямом, тот кивнул, с Перегужем — тот кивнул, с Моряем — скупой, но уверенный кивок. Чаян, сидевший у стены, поднялся с места, подошёл, что-то сказал зятю на ухо, и пока Отвада думал, старый боярин заговорщицки подмигнул Сивому. Выше нос, курносый. Безрод поиграл бровями — поглядим.

Из горенки, где лежали недобитки, Стюженя вывели под руки — ходил ещё неважнецки, ноги подкашивались.

— Клобук потом снимешь, сразу не стаскивай. Кто войдёт парням не сказал, незачем пугать прежде времени. Уверен?

— Уверен только в том, что женат на Верне, — Сивый усмехнулся. — Ты гляди, струп на щеке заживает. Уже закрылся, зубов не видать.

— Я с тобой потом поговорю, — пообещал старик и многозначительно погрозил пальцем. — Ты мне всё выложишь, как на духу.

— Будет дух, будет жизнь, — подмигнул Безрод, замотался в клобук, подхватил свой походный мешок, скользнул в горенку.

Парни лежали по лавкам, глядели на дверь равнодушным, полубезумным взглядом, рты раскрыты, щёки ввалились, глаза запали, носы заострились, хотя оба, как будто, курносы. И пахло в горенке Стюженя затхлостью, бессилием, безнадёгой и отчаянием. Вот вливают в глотку телячье варево горшками, и хоть бы хны — облезает с тебя мясцо, ровно шкура с обгоревшего на солнце. Будто вытапливают над невидимым пламенем в невидимую сковороду, и тает плоть невидимыми каплями и неслышно шкворчит. Так незаметно и пересечёшь незаметную грань, и на этом свете твой уход тоже останется не замечен.

— Клёст, Рыбалёк, эй, — позвал Безрод и пальцами пощёлкал от двери.

Лениво перевели взгляд, лениво вдохнули — грудь на вдохе лениво поднялась — лениво сморгнули, но даже лениво в глазах ничто не колыхнулось. Сивый ждал мгновение-другое, затем усмехнулся.

— Конечно-конечно, клобук сниму не сразу. Незачем парней пугать, — в правой руке походный мешок, а левой взялся за тканину на голове, пошёл мотать витки в обратку. — Разве я душегуб?

Швырнул клобук в угол, подошёл к ближайшем хворому, навис над Клестом, ровно безжалостная неумолимость — парень от чего бежал, к тому и пришёл — медвежьей хваткой склещевал плечо, тряхнул.

— Подъём, храбрец! Не спи в дозоре, замерзнешь!

Вот сунешь в горшок с густющей сметаной ложку, да начнешь лениво крутить по солнцу, скрести череном по краю, сначала ничего не увидишь — ровна и выглажена сметанная гладь, ничто не волнуется и не колышется — но если ворочать всё быстрее и быстрее, откуда-то снизу, как будто исподволь, к верху вытянется воронка и сомнёт, погребёт, затрёт ленивую покойность, уже подёрнутую заветренной коркой.

— Подъём, боец! — Сивый безжалостно «ворошил» ложкой, и где-то внизу, на самом донце синих глаз, наверное, там, где придавленная болезненным равнодушием, покоится в спячке душа — закручивалась воронка, вытягивалась в рост, подбиралась к глазам.

Ну да, воронка. Ну да, подняло всю муть со дна: вон взгляд сделался живее, колышутся там жуткие тени, ровно в тумане, а не орёт он от ужаса только потому, что громадная ладонь легла на уста, замкнула рот. Носом дыши, носом. А воронка делается шире, а взгляд становится мутнее, а рот под ладонью хочется открыться шире, да куда там.

— Сделаешь то, что скажу, уйдёшь живым, — Безрод мало не в глаза Клёста нырнул, дал облизать себя взглядом, каждый рубец, каждую морщину, зубы оскалил для пущего, разве что прямо в глаза не смотрел — Моргни, если понял.

Моргнул. Безрод едва не рассмеялся. По своему обыкновению, разумеется — ну там уголок губ подёрнешь, сощуришься, сопнёшь носом. Больной смежил веки, размежил, как будто моргнул, и, кажется, открыл глаза до предела, но нет — тянет веки дальше и дальше. Уже глаза сделались так широки, что вот-вот через ресницы перельются, ровно вода через край горшка. В ладонь едва ощутимо толкнулся горячий выдох, будто в дверь кто робко постучал. Сивый зловеще ухмыльнулся.

— Руку уберу, но орать не вздумай.

Клёст слабо кивнул.

— Как… ты… здесь?

— Хм, соображаешь. Понимаешь, где лежишь, помнишь, кто я.

— Чего… хочешь?

— Выпьем, закусим.

— Вы… за…?

— Да, — Безрод полез в мешок. — Нас как раз трое.

Глава 20

Перед теремом Отвады в привычное уже обыкновение завелась толпишка. Пока не бесчинствуют, молчат, и даже не то чтобы стоят постоянно. Постоят… отойдут, соберутся другие, но общим — полный недовольства взгляд, междусобойный горячий шепоток и брови у всех сборщиков хмуро сомкнуты, да взгляды жарки: огнями плюются, ещё малость, ворота подпалят, а следом и камни полетят.

— Стоят, — буркнул Отвада из тени дверного проёма на втором уровне.

— Стоят, — кивнул Прям. — В иноземном конце и дня площадь не пустует, золота на три молельных дома собрали. Болтают, уже везут.

— Кого везут?

— Якобы того, кого от мора исцелили.

— Три молельных дома, говоришь… — Отвада горько усмехнулся, — Значит, втихаря бояре ещё на десять ввалили. Мразота.

— Пока молчат, — Прям показал на ворота, — но скоро языки развяжутся. Мор подбирается. Не найдём избавления — к осени поляжем. Все.

— Боярчики вывернутся. Рассядутся по ладьям, и только ветер заворочается в парусах. Что с теми ворожцами? — кивнул в сторону иноземного конца.

— Нельзя их сейчас трогать, — Прям покачал головой. — Хизанцы не бывают одни, вокруг всегда толпа. Тронешь — завизжат, дескать, наш князь не может найти избавление от напастей, так хочет заграбастать чужое.

— Голову дам на отрез, мутно там всё, — Отвада горько усмехнулся. — Сам запустил мышей, сам запустил и кошку. И всё чисто. Избавитель! Отец родной!

— Доберёмся, — мрачно буркнул Прям и недобро улыбнулся.

А потом замерли оба, Отвада даже кружку с питьём до рта не донёс. На лестнице показался Безрод, одним духом, единым махом взлетел на второй поверх, пролёт — два прыжка, пролёт — два прыжка, только каждый пролёт — десять ступеней, шириной в шаг и ни пальцем меньше. Прям лишь головой покачал, да глаза раскрыл вдвое против обыкновенного.

— Всё, — только и выдохнул Сивый, кивнув.

Ровно малыши голопузые, Отвада и Прям, обгоняя друг друга, скатились вниз во двор, Безрод едва успел к стене прижаться — затоптали бы. Стюжень как раз вышел из-за угла, шёл сам, хоть и опирался на посох, а следом за ним на открытое вышли ещё двое.

— Где мое рукодельное? — заорал Отвада. — Где передник, где шапка? Всем переоблачиться! А ты кутайся втрое, босота! Чтобы ни рубчика наружу! Знаю, всё равно не удержу…

— Скоро, скоро предъявим князю!

— Иные землю грызут, с мором воюют, душегуба одолевают, а наш на печи пригрелся, в кисель растёкся!

— Иноземный князь, ясное дело, подуховитее нашего!

— Да побогаче!

— Да могучее!

Злые пересуды у теремных ворот смолкли, когда их разнесли на две створки, право-лево, и на улицу ступили какие-то трое, старик и двое молодцев. В громадном седовласом бородаче признали Стюженя, и колючий шёпот разом утончился, а то, что осталось, унёс ветер. Верховный шёл, высоко подняв голову, ну да, опирался на посох, но длиннючие шаги на землю клал сам, а уж то, что голосище, который грохочет на всю улицу, ни в каком разе не принадлежит умирающему — спорь на что угодно, хоть голову положи в заклад.

— Иноземный конец в той стороне? — Стюжень прямой, нетряской рукой показал вправо от себя здоровенным посохом, и гончар, озадаченно сбил льняной колпак на затылок.

Ага, поди схвати этот дрын за кончик, да вытяни ровно хворостину — пуп развяжется.

— Там, — прилетело из толпы озадаченное, — нешто не знаешь?

— Я старенький, мором порченый, при смерти, память дырявая.

Гончар переглянулся с соседом, кузнечным подмастерьем. Обтекай, дружище, рукавом утрись, у тебя как раз длинные. Старик, язви его горячей кочергой в чёрную печёнку да с троекратным проворотом, в словесной едкости обвалял, как хозяйка кусок мяса в ржаной муке, вон борода треснула под носом, у глаз морщины собрались — издевается, сволочь — а если и не ржёт Стюжень в голос, только потому, что голубей спугнуть не хочет, им какая-то баба только что крох насыпала.

— Гляди, сам идёт!

— Это он, болтали, при смерти?

— Живее всех живых, старинушка.

— Айда за ним!

— Что то будет в иноземном?

Толпа уже было развернулась в сторону иноземного конца, как её прямо по самой середке разрезала надвое телега под пегой лошадкой, правила которой статная баба в цветастом платке.

— Смотри куда прёшь, дура!

— Ой, кто тут? — баба привстала и заозиралась, — Чудеса чудесные! Голоса есть, людей не вижу!

— Ополоумела Вишенька? Соседей не замечаешь? Это ж я, Хваток! Чуть не задавила!

— Врешь, голос! Вот прямо сей же миг Хваток гнётся над гончарным кругом, нечего ему тут лоботряса праздновать!

Гончар хотел было отзубоскалить в ответ, да осёкся. Сбил колпак на глаза, почесал загривок.

— Дуру валяешь? Да я тебе…

Вишеня всплеснула руками, прижала ко рту.

— Люди добрые, голос Гречана слышу, хотя не сойти мне с этого места — не пила я с утра!

— Это я и есть! — долговязый шорник рядом с гончаром потянул рукава на локти. — Я вот те покажу, как людей давить! Совсем ополоумела без мужика, кобылища непокрытая!

— Так пашет в поте лица Гречан, — Вишеня дурашливо таращилась куда-то повыше головы шорника, водила глазами туда-сюда и руками разводила. — Не может он перед теремом дурака валять. У него детей шестеро, и всех кормить нужно. Эй, Стюжень, что же творится, верховный? Нечисть голосами балуется, в заблуждение вводит. Ты уж наведи порядок!

— Наведу, красавица, наведу! — старик на ходу развернулся, махнул Вишене, и только теперь в толпишку прилетел густой хохот верховного, хотя мог и раньше не сдерживаться — голубей гончаровна всё равно спугнула. С перепугу, наверное, сизые помёт и сбросили, обтекай Хваток, обтекай подмастерье, утирайся Гречан, рукава ведь длинные.

— А что ваш Небесный Отец про баб говорит? — прилетело на помост из толпы.

Чернобородый хизанец с мудрыми, колючими глазами едва заметно переглянулся с остальными двумя собратьями и улыбнулся.

— Отец наш Небесный определяет бабе место за плечом мужчины, строго наказывает быть верной опорой мужу во всех делах и начинаниях, да не выбегать на глаза, чтобы не отвращать его ум от свершения великих и значимых дел.

В толпе раздались незлобивые смешки.

— Значит, не выбегай на глаза из-за спины, да не наклоняйся и зад не отклячивай? Короче, не отвлекай, так что ли?

— Слышала, Косточка? Будешь поперёк всюду нос совать — вожжами отхожу!

— Уж ты бы помолчал! Я вот спрошу, что Отец ихний Небесный про бражку думает, тогда и поговорим!

— Молчи дура! Сказано же — держись за плечом, да вперёд с глупостями не суйся!

Площадь какое-то время похохатывала над незадачливой парой, пока какой-то старый и сморщенный плетельщик корзин скрипучим и надтреснутым голом не проколол смехотливый пузырь.

— А вот, допустим, сосед обманом разжился, золото скоро из всех щелей закапает, это как? Справедливо? По нраву такое вашему Отцу?

Люд на площади поутих, старший хизанец еле заметно досадливо прикусил губу.

— Тебя же спрошу почтенный старец, а кто определит, что состояние нажито неправедным путём?

Корзинщик растерянно заозирался, как кто? Разве для этого нужно чьё-то стороннее суждение? Разве не видела вся улица, как Копыто захапал кусок земли, издавна считавшийся меж соседями ничейным, и поднял на углу свою ничтожную лавчонку? И все эти годы, пока тянется межсоседская свара, только и бросает с издёвкой, мол, кто смел, тот и съел. Разве так справедливо? Разве это правильно?

— А вот землю у пахаря отнять Отец ваш Небесный позволяет? — прилетело откуда-то от самого помоста, хизанец даже разглядел лицо говорившего. Мрачный детина, заросший до самых глаз соломенной шерстью, колко смотрит избела-голубыми глазами, цветом похожими на вылинявший синий многократно стиранной рубахи.

— А пахарь тот хозяйствовал рачительно? Не влезал в долги, откладывал на чёрный день, имел запас семян на случай неурожая?

Хозяйствовал рачительно? Не влезал в долги? Хизанец будто около горящей избы оказался и невольно сдал на шаг: от пахаря ощутимо полыхнуло жаром, даже губа у того задрожала, как у волка, а глаза сделались совсем белы от бешенства. Хозяйствовал рачительно, говоришь? А попробуй, болтун, похозяйствуй, если Косоворот обложил со всех сторон, не вздохнуть! Попробуй распаши на свой страх и риск лишнюю пядь, чтобы заиметь тот самый помянутый запасец на чёрный день — там, оказывается, выпас для лошадей его дружины, а это посягательство на безопасность края от лихих людей, кстати, именно от вас, хизанцев! А ты попробуй не влезь в долги, если в сухой год дети ревмя ревут, есть просят, по лесам шастают, ищут съестное, и нет-нет, сами попадают на зубок зверью! А ты попробуй повиси на дыбе у Косоворота, да неправильно ответь на вопрос, чья теперь это земля! А ты встань над трупами жены и детей, да не обвини в их смерти себя, да удержись от петли!

Хизанец вымученно держал на губах улыбку — с двух шагов, пожалуй, никого не обманул бы, но на десяти глаза толпе отвести получается — с тоской смотрел на пахаря и с недобрым предчувствием ждал грозы. От таких всегда одни неприятности, такие никогда не идут в стойло вместе со всеми, всегда брыкаются и не дают повесить кольцо на нос, да будет благословенна во временах премудрость Отца Небесного, научившего, как укрощать таких дикарей. По незаметному знаку чернобородого мудреца от доверенного человека из толпы прилетело насмешливое:

— Ишь, куда хватил! Ты сначала мор переживи, душегуба этого рубцеватого переживи, потом умничай! Тут про жизнь да смерть толкуют, а он обидки свои перед людьми вывалил!

Пахарь, закусив губу, завертел головой, мало не взлетел над толпой, всё искал остряка — нашёл бы, убил, как пить дать. Не нашёл, конечно. А следом запел второй подсадной:

— А почему обязательно молельный дом? Нешто нельзя без крыши?

— Отец наш Небесный не видит преград, смотрит сквозь крышу и не спрячешь от него дурные помыслы, равно как и хорошие — любой заслон пронзит острым взглядом. Хоть дома ты сиди, хоть под стол залезь, никакая пакость не останется незамеченной! Когда я валялся с раной, да потолок глазами сверлил, вот честное слово — ровно чей-то взгляд чуял. Будто смотрит на меня кто-то, ждёт знака, мол, дай понять, что хочешь жить и я помогу…

— А я ничего не чувствовал, — крикнули откуда-то со стороны, крикнули звонко, серебром звенела в голосе обида.

Хизанцы как один повернулись на голос. В стоячее болотце площадного люда вливался свежий ручеек откуда-то из Сторожища, на острие клинышка вышагивают трое, в одном из которых трёхпоясые мудрецы, не веря глазам, признали Стюженя, и попробуй не признай, если ворочается в толпе громадина, на целую голову выше прочих, а если не на помосте стоишь, а в самой толпе, наверное, так и видится — голова плывёт над всеми, отдельно от туловища, седая, здоровенная, как котёл. Со Стюженем какие-то двое, один из них и кричал, голос молодой, звонкий, не то что густющий стариковский низок. Подобрались к помосту, не спросясь и не смущаясь, полезли по ступеням.

— Говорю, а я никаких чудес и голосов не слышал, — Клёст худющий, то ли сам в одежде болтается, как мышь в горшке, то ли одежда великовата — смотрит с тем удивлением, которое здорово замешано на обиде: «Почему у меня не так?» — Лежу, таращусь в потолок, и ни голосов тебе, ни знаков. Вон, Рыбалёк так же.

Рыбалёк скривился, пожал плечами.

— Никто меня с Отцом вашим Небесным не сводил, никто из вашей братии шагу в нашу горенку не ступил, а гляди ж ты, встали в одно утро оба, как написанные. А ведь порубил нас с вами, Рубцеватый едва не в один день.

Толпа зашумела, заходила, ровно вода в чарке от толчка — широко, от края до края. Чернобородые переглянулись, старший прикусил губу, сощурился, будто против яркого солнца встал, под глазом живчик забил.

— А и правда, этих чего к себе не взяли? — крикнул давешний бузотёр, правдоискатель, показывая пальцем на подошедших. — Рылом не вышли? Отец Небесный не принимает? Или сначала на молельный дом занеси, а правда жизни потом как-нибудь?

— А кто не доживёт? — подхватил старый плетельщик корзин.

— А кому сейчас нужно?

— А кто без злата в суме?

— А кто вообще без сумы?

— Я, глав дело, чую, что кто-то мне помереть не даёт, а на молитвы языка не хватает, тушкой на зубах висит! — Клёст в сердцах ударил ладонью о ладонь. — И во, честной люд, гляди: хожу, стою тут, соловьём заливаюсь. Выходит, без всякого знака оставил жить. А я, может, и вовсе помереть хотел! А у меня, может, жена загуляла! А тебе всей этой сочной жизнью да по морде, по морде!

— Интересно, — Рыбалёк сграбастал бороду в ладонь, многозначительно закатил хитрые глаза в небо, — если не ваш Отец Небесный, тогда кто?

Смех родился словно ключ посреди болота — живой, свежий, поднялся из глубин, растёкся по поверхности, хизанцы видели только лица, сотрясаемые смешливыми корчами и потугами. Улыбнулся и старший хизанец, но вымученно, натужно. С двух шагов, пожалуй, никого не обмануть, но с десяти… как знать.

— Поймите, храбрецы, мы не могли вырвать вас из-под попечительства вашего бога! Это как увезти раненного от одного князя к другому, да сказать ему: «Вот новый твой дружинный начальник, ему присягай!» Это решение вы должны принять в здравом уме и твёрдой памяти!

— Тогда помирай, боец на поле брани, — Клёст отчаянно-залихватски махнул рукой, будто шапку с головы о землю сломал. — Идёшь ворожец дружественного войска мимо раненного — проходи дальше, не искушай молодца жизнью! Хоть и на одной стороне стоят князья, а всё равно проходи. Дай соседу умереть! Зачем жить?

Безрод, закутанный до глаз в привычный уже клобук, усмехнулся. Ты гляди, парню самое место среди лицедеев. Голосом играет так, что не захочешь смеяться, хоть сомкни челюсти, хоть клюквы натрескайся, чтобы скулы свело намертво — из-за зубов вытянет. Разожмёт, вытянет и будешь ржать, чисто конь.

— А где ваш моровой? — встрял Стюжень, и Сивый, худо-бедно старика знавший, понимал, что если верховный перестанет сдерживаться, вся площадь наземь от хохота рухнет. Заразное это дело, ох заразное!

— Кто? — хизанцы мрачно переглянулись.

— Ну… этот ваш, который мор победил, — Стюжень с самым невинным видом выкатил в непоняточках колючие глаза.

— Везут… пока, — натужно выдавил старший мудрец. Всё это стремительно переставало ему нравиться. Подсадные головы тянули, ожидая знака, но какой, твою мать, знак — затопчут, слова сказать не дадут. — А что?

— Да вот, любопытствую, всё ли со мной правильно? Вишь ли, струп на щеке недавно затянулся, спросить хочу вашего счастливчика, всё ли должным образом идёт? А то, знаешь ли, мор — это тебе не шутка. Хочешь ложку поднять, а не можешь, в пот бросает. А что до рта донесёшь, через дыры в щеках выливается. Неудобно, понимаешь.

Площадь родила волны, словно огромный валун с высоты в болото сбросили. Люд сгибался в поясе от потуг смеха… разгибался… сгибался, разгибался. Безрод не смеялся — просто усмехался, но в поясе кланялся со всеми вместе. Тянул губы и кланялся.

— От мора что ли излечился? — крикнул кто-то молодым голоском, тонким и ломким, и в конце задрал вопрос в такие горние выси, что чудом голосок не истончился, не сорвался.

Стюжень повернулся в сторону любопытного отрока, улыбнулся и показал пальцами: «Двое излечились!», добавил:

— Урач делами занят. Недосуг ему. Сами понимаете.

Когда толпа полным весом разливает вокруг звонкий смех, не празднуй буку, расслабься, отдайся во власть волн, раскинь руки — такие это волны, от которых сил только прибавляется. Смывают они тоску, вымывают до чистой слезы, а дурные знаки вытирают, ровно следы прошлого на песке, и когда сам делаешься чист, ровно свиток перед первой строчкой, на ту помянутую первую строчку и делаешь стойку, чисто охотничий пёс. Безрод за мгновение подобрался, нахмурился, выпрямился. Точно остриём полоснули по требухе, будто кто-то злым словом испортил чистый, девственный пергамент. Сивый поискал глазами и скорее почувствовал, чем увидел — впереди кто-то есть, глазами царапает, будто иглами скребёт, и так ярко полыхает страхом, что посюда жарит, ровно терем горит, а в ушах звенит жалобное: «Отпусти, Отпусти!». Прилетело спереди, от домов в иноземном конце, Безрод голову повернул безошибочно, словно по ветру развернул, но через мгновение-другое злое пекло сжижилось. Исчезло.

— Кадьяс, мы чего вылезли-то, — Стюжень на помосте по-простецки почесал затылок, переглянулся с парнями, — золотишко вам давать? Ну… на молельный дом для Отца вашего Небесного?

Вокруг грохотало так, что мотало даже хизанцев, с каждым слитным «Ахх-ха!» их, будто камыш, гнуло. Трёхпоясые отшатывались, да вот беда — хохотали со всех сторон, не спрячешься, не убережёшься. Полуденники невольно сдали друг к другу, спинами подпёрлись.

— Не ст о ит, достойный Стюжень, — старший мудрец великодушно улыбнулся: на двух шагах не скрыть, что улыбка вымучена и тяжела, ровно под битюга подлез, но на десяти обмануть, пожалуй, получится.

— Не слышно, громче! — ревели со всех сторон и хохотали ещё заливистее.

— Не ст о ит! — рявкнул Кадьяс. — Станем же каждый на своём месте помогать страждущим! Вдвоём быстрее победим!

— Тогда ладно, — верховный согласно кивнул, приобнял Клёста и Рыбалька за плечи, громко б у хнул: — Пойдём победу к себе крутить. Будь здоров.

Уже было ушёл, под мрачным, колючим взглядом Кадьяса и прочих дошагал до самых ступеней, как остановился, будто вспомнил что-то, выкрутил назад голову. Толпа в едином порыве вдохнула и замерла.

— Тьфу, забыл, — Стюжень хлопнул себя по лбу, развернулся, подошёл. — Я ж другим боком к тебе стоял, ты не видел… Гля, струп видишь? Уже почти затянулся, а раньше вот такая дыра была…

Сивый «раскинул руки» и поплыл на волнах. Качает, болтает, освежает…

Ужег едва не рухнул. Голова закружилась. Стоял себе, смотрел на площадь из глубины дома, и вдруг будто горло петлей пережало, а перед тем желудок доверху набили горящими углями. Печёт невыносимо, но ни свежим воздухом пожар затушить, ни глаз отвести. Они там, в толпе, оба, ужас из ночного видения, и узнаёшь их даже не глазами — ну какие лица разглядишь на сотне шагов — а будто ногами ловишь дрожь земли, когда впереди разверзается твердь и всё, что раньше стояло и возвышалось — деревья, башни, скалы — делается кучкой трухи. Только не ноги теперь тряхнуло, а самое брюхо, ровно там, впереди сотрясло невидимую вселенную, ту, в которой души и живут.

— Эй, колдун, ты что? — Ассуна неприязненно покосилась, но шаг навстречу сделала и нехотя подпёрла плечом.

— Уходим, — просипел Ужег, не в силах глаз отвести от площади. — Закрой мне глаза и облей водой. Быстро!

— Зачем?

— Быстро!

Ассуна, пожала плечами, пальцами опустила веки лекарю, оглянулась — кадка с водой стоит на улице, до неё шагов двадцать топать, зато горшок с нечистотами в углу притаился. Подтащила. С трудом приподняла — грудь мешает — задержала дыхание, отвернула голову и с нескрываемым удовольствием надела посудину Ужегу на голову, проворно отскочив в сторону.

Снял глиняную бадейку он сам, отбросил, сомкнул руки на мокрой груди и, глубоко вдохнув, замер. Через несколько мгновений лекарь дерабанна Зимограсса открыл глаза, и Ассуна, в испуге ахнув, так и оставила рот приоткрытым. Почернел. Этот проклятый колдун почернел: вокруг глаз будто синяки нарисовали, и второй раз за последние несколько дней с него точно плоть соскребли. Вон скулы, того и гляди, шкуру порвут.

— Нам надо уходить. Немедленно!

— Что за спешка? — Ассуна, подбоченясь, вскинула голову, выпятила подбородок. — Нам велено…

— Там, впереди копытом бьют события, которые хотят случиться уже сегодня, — Ужег покровительственно ей улыбнулся, подобно тому, как мудрец снисходит до объяснений высоких истин дурнорождённой, которая только и может, что пускать слюни изо рта да мычать, как корова. — Вот-вот наступит завтра, в котором меня раздавят в кровавую лепешку, а тебя ждёт судьба, которую я тебе совсем недавно расписал в красках!

Ассуна только губы поджала, да тёмными глазищами сверкнула, развернувшись к двери.

— Догоняй.

— Э-э-э, нет, краса подлунная, не так быстро. Я без помощи с места не сдвинусь.

Чернявая заскрипела зубами так, что аж на скулах заходило, а Ужег ядовито ухмылялся, отфыркивался, и с усов его летела по горнице дурнотная мокрая пыль.

— Я… позову кого-нибудь.

— Все, кого ты можешь позвать, теперь на площади. Смелее, краса, подставь плечо. Если упаду, тебе же будет хуже.

Ассуна немо, одними глазами сказала всё, что думает, при том её перекосило и рот несколько мгновений жил своей собственной жизнь — губы дрожали и тряслись, ровно у лошади. Её мало наизнанку не вывернуло от брезгливости, когда она подставила плечо и отвернулась, хотя если бы могла, просто сняла собственную голову с плеч, положила на стол, да сама себе велела бы не дышать, пока не вернётся. Ужег сгрёб чернявую под руку, перебросив правую через её шею, прижал к себе поплотнее и шепнул в самое ухо:

— К голове что-то прилипло. Убери, будь так добра. И понежнее.

— А-а-а-а-а!

Ассуна зарычала, будто её, точно степную кошку, тянут из норы за задние лапы. Одним пальцем она смахнула гадость с самой макушку колдуна и вдруг застыла, широко раскрыв глаза, и пару раз её тряхнуло, будто волна пробежала по телу, начавшись откуда-то из пупка.

— На меня смотри! — рявкнул колдун, локтевым сгибом выкрутил её голову к себе и несколько мгновений таращился на спутницу.

Её отпустило, волны тошнотной гадливости унялись, вдвоём они заковыляли к двери, и лишь раз всё едва не началось заново, когда она сослепу ступила в пустую уже бадью и едва не выкрутила ступню — нога поехала на чём-то склизком.

Глава 22

— Вдвоём поедете?

— Больше и не нужно, — Стюжень убеждённо кивнул.

— Уверен, что найдёте? — Отвада в сомнении теребил бороду.

— Из трёх первого раскрыли получше остальных, — старик показал руками будто яблоко разломил на две половины. — Ровно в душу ему заглянул. Совершенно поганец не искушён в ворожбе, а вот те двое — да-а-а-а…

Верховный покачал головой. Те двое плотненько знаются с ворожбой, разбуди посреди ночи — сначала ворожбой отгородятся и лишь потом сбросят одеяло. Тогда в Потусторонье последние двое прикрылись как могли, и донельзя Стюженю это напомнило послебой, когда с убитых снимают всё, что может пригодиться выжившим. Только после схватки убитых обыскивают живые, а там душегубы, словно сами выскочили из собственных тел, да перед тем забрали с собой всё, что может навести на след — имя, привычки, воспоминания, потаённые мысли, дух, в общем то, что отличает одного человека от остальных. Тот первый, дурачок, растерялся, стоял, как телок перед медведем, зубами от ужаса клацал, да коленями тряс — потроши, не хочу — а те двое да-а-а, матёрые волчищи: почти всё из самих себя утащили, и стояли туловища, ровно выпотрошенные колоды, почти пустые. Ну мясо и мясо. А ещё это сильно походило на спасение домашнего скарба из пламени пожара: второй и третий выбрасывали наружу, ровно из горящего дома, все мало-мальски ценное для следопыта — выбрасывали, а плотный мрак, чисто голодный волк, на лету хватал, рвал на куски, будто парное мясо, уносил то, что огонь не подъел. Второй дольше всего и медленнее всего избавлялся от воспоминаний о нескольких людях — семья что ли — а ещё старику на мгновение показалось, что когда ворожца-вражину настигли, поганец обрадовался и на долю мгновения упокоенно опустил было руки. А потом испугался кого-то — ошмётки того ужаса верховный мгновением позже на кулак намотал — огрызнулся, показал зубы. Соскребли тогда даже не следы воспоминаний, а тьфу… пыль. Так бывает, когда входишь в избу, оставленную хозяевами, видишь пятно на полу и понимающе улыбаешься: тут у хозяев сундук стоял, здоровенный и тяжёлый.

— Сами понимаете, мог бы — проводил с почестью, — Отвада руками развёл, — да не могу. Шум теперь меньше всего нужен. Где искать-то знаете?

— У млечей осел, — Сивый кивнул на восток, — И как бы не у лучшего моего друга в дружине.

Отвада непонимающе свёл брови на переносице.

— У Коряги.

Князь понимающе закивал.

— Увидишь, передавай здравицу. Спроси, как жена, дети.

Безрод ухмыльнулся.

— Да чего уж там. Сразу облобызаю.

— Ему твоих объятий с того раза хватило.

Отвада какое-то время молча держал повод Теньки, смотрел на Безрода искоса.

— Так и не скажешь, как стариков у смерти из лап вырвал? Который день пытаю. Имей совесть!

Безрод несколько мгновений ковырял взглядом землю под ногами Теньки, затем решительно и неулыбчиво мотнул головой и окатил князя полновесным взглядом с ног до головы. Тот шмыгнул носом, тяжело сглотнул и даже вперед подался, как будто под ветром стоишь — он тебя назад толкает, а ты в обраточку клонишься. Не скажу, князь, даже не спрашивай. Даже не смотри с вопросом.

— Трогайте, время не ждёт.

Двое верховых рысью вышли с княжеского двора, и редкие лоботрясы, что никак не могли победить привычку сторожить новости у теремных ворот, в одном из всадников тотчас же узнали Стюженя — поди не признай седовласого великана и его здоровенный посох, притороченный с левого лошадиного боку — второй же остался неузнанным, ведь не пронзишь взглядом тканину клобука, как ни старайся.

— Всё, умерь пыл, — верховный придушил рысь буланого, перевёл на шаг. — Город позади, и мне давно не двадцать лет.

— Чего же гнал?

— А того, — старик подмигнул, — всякий бездельник в Сторожище должен знать, что верховный ворожец отъехал по заботам первейшей важности, аж конягу с самого начала жалеть не стал. И что он при этом подумает?

— Что? — Безрод усмехнулся уголком губ.

— Что Стюжень спешит по очень важному делу, а нет теперь дела важней, чем избавление от напастей. Сам подуспокоится, других утешит. Думает о нём, босяке, старик, понял?

— Понял, — Сивый кивнул.

— А расскажи-ка ещё раз, что ты ухватил там, за межой.

Безрод пожал плечами. Надо, так надо.

— Это млеч, скорее длинный, чем коротышка.

— Как понял?

— Мечта у него — раздобыть одеяло подлиннее. Чтобы с ногами закрывало.

— Надо же! Мимо меня пролетело, да ты поймал. Ещё что?

— Недавно ранен в ногу. Всё боялся хромым остаться. Сухожилие задело.

Стюжень кивнул, добавил:

— Грезит отойти от ратных дел, земл и прикупить, сделаться купцом и гонять свои ладьи с товаром через море. Золото копит. Кто-то из дружинных ему должен, так наш с собрата пылинки сдувает: боится, что тот загнётся и не отдаст. А ещё впереди у них какое-то ратное дело, и поганца просто пополам рвёт: и денег хочет, и помереть боится. И самое смешное — не смерти боится, а того, что не получится на собственной земле погреться и на своей ладье выйти в море.

— Чужие мечты ст о ят дорого. Один грезит, умирают тысячи.

— Отыщем договязого, выйдем на второго. Золото, поди, в схроне держит, а нам бы заполучить хоть самую завалящую вещичку, что второй в руках держал, — Стюжень хищно оскалился. — А уж если золото… Держись, тварь.

— Тогда поторопимся, — Безрод кивнул вперёд. — Не дай бог, до нас помрёт.

— А сильно погоним, я помру, — старик скривился. — Но на летучую рысь согласен. Потерплю. Если грохот услышишь, не удивляйся, то мои кости гремят.

— Тогда рысью? — Сивый с вопросом поднял брови.

— Рысью, — вздохнул верховный. — Но прежде чем пугать окрестных птиц грохотом, ты скажешь мне вот что…

— Яблоко, — перебил Безрод и почти улыбнулся, — Но где взял, не скажу. На всех не хватит. Друг друга поубивают, а напасти не избудем.

Какое-то время старик изумлённо таращился на спутника, затем поджал губы и только крякнул, мотнув головой. Ловок. Нечего сказать, ловок.

— Яблоко, яблоко, — старик довольно закивал, — Я так и знал…

Шли к млечам на восток по широкой дороге, что бежала вдоль берега на некотором отдалении, не таком, впрочем, огромном, чтобы при желании не стало возможно вымахнуть на берег и окунуться в море. Взыграла бы охота. Торговля не стоит на месте и не ждёт, телеги время от времени перекладывали дорожную пыль по-иному, не часто, но и не редко, и целый день Сивый не испытывал от клобука никакого неудобства, ну едет верховой, замотанный в тканину и едет себе. Лишь на исходе дня, ближе к вечеру ехать в клобуке сделалось опасно: а просто справа в полосе нетронутого топором леса граяли вороны, и так граяли громко и хрипло, что, не сговариваясь, путники повернули коней с дороги. Ну, почти не сговариваясь, верховный кивнул направо с вопросом в глазах, а Безрод так же молча ответил. Поляну сразу за трактом и редколесье прошли верхами и только в деревьях спешились. Шагах в ста от дороги, в летучие дребезги разбив чёрный клубок воронья, верховный и Сивый остановились. Привалясь к дубку, сидит человек. Без души. Отпустил не далее как утром. По виду из воев, справа хоть и небогатая, но добротная… и клобук на голове.

— И ведь не тронули падальщики, — глухо буркнул Стюжень. — Слюной давятся, глотки граем ободрали, а не трогают.

— Нет у птиц слюны.

— Зато соплей у сопливых сопляков полон нос. Чудом стою, не скольжу.

— И волки не соблазнились, — усмехнулся Безрод. — Были, а не соблазнились.

— Клобук, — верховный показал на мертвеца.

Сивый кивнул, подобрал палку в паре шагов от себя, осторожно развёл полы тканины, что прикрывала лицо бедолаги. Какое-то время Стюжень молча смотрел, затем глухо обронил.

— Клобук теперь опасен. Примут за морового — камнями закидают и как зовут не спросят.

— Мои рубцы увидят, вообще на куски порвут.

Старик вздохнул, долго смотрел на Безрода, наконец, кивнул:

— Будешь раненым. Лицо замотаем, тканину запятнаем красным.

Сивый только плечами пожал. Усмехнулся. Раненным, так раненным.

— Мотай. Только глаза оставь.

— Была бы моя воля, и глаза тебе замотал бы. Ну чего таращишься? Время идёт, и взгляд у тебя только тяжелеет. Вот честное слово, глазюками своими мазнёшь по человеку — ровно во льды мордой сунули, озноб трясёт! А я старенький, мне тряска не показана. Как тебя Верна терпит? Отвернись от меня, образина!

Безрод размотал свой клобук, бросил старику и усмехнулся.

— Перевязывай.

Шли второй день. Чем дальше позади оставалось Сторожище, тем более густым мраком наливался взгляд Стюженя. Мор делал свое чёрное дело, страна пошла вразнос, деревни безлюдели, спокойствие и былая относительно мирная жизнь съёжились, высохли, ровно пересушенная шкура, стянулись вокруг Сторожища. Справа и слева от дороги тут и там чернели кострища: углядев первое, Безрод и верховный молча переглянулись — жгли трупы. Несколько раз Сивый даже примечал стрелы, торчавшие в стволах. Одну из них и вытащил, съехав с дороги.

— Моровых избивают. Не дают к Сторожищу пройти. На месте и жгут.

— Худо дело, — Стюжень покачал головой, — крепенько за нас взялись. Если не найдём поганца, осень не переживём.

На отряд боярской дружины напоролись ввечеру второго дня пути. На закате верховые намётом вылетели из ближайшего леска по едва заметной тропке. Видимо, в лесу хоронились.

— Стоять! Кто такие?

Безрод молчал, предоставив говорить Стюженю.

— Не признал?

Старший — приземистый, низколобый крепыш, волосы которого начинались лишь чуть выше бровей, недоумённо переглянулся со своими отрядными и, дерзко задрав губу, плюнул наземь перед буланым старика.

— А должен был? Спрашиваю — отвечай.

— Верховный ворожец боянов, Стюжень.

— Врёшь! А этот?

— Этот со мной. Охранение.

— Даже не двое? Жидковато.

Стюжень пожал плечами.

— Одни вот тоже смеялись. Так у моего только лицо замотано, а те… один, два, три, четыре, пять, шесть… а те шестеро вкруг порублены, а что не порублено — нашинковано, а что не нашинковано — в мякотку отбито.

— Я давеча таких же шутников на стрелки нанизал, а которые извернулись…

— Ещё слово, обращу в барана, — старик улыбнулся, дурашливо захлопал добрыми-добрыми глазами, потянулся к посоху. — Бараний язык страсть как вкусен в угольках. И чем длиннее, тем вкуснее.

Верховые переглянулись. Стюжень, улыбаясь, ждал.

— Ты это… княжий знак покажи! А то я в Сторожище не бываю, где мне вас в лицо признавать!

Верховный вытащил из-за пазухи золотого шейного медведя на плетёном шнурке, а на вспыхнувший блеск шести пар глаз, недобро предупредил:

— И глазками не сверкай! Можешь никогда Сторожище и не увидеть. Прихват у себя?

Услышав имя боярина, головной молча, и как показалось Безроду, неохотно кивнул.

— Веди. И без глупостей. Охнуть не успеешь — на копытца встанешь.

Крепыш пару мгновений думал, затем мотнул головой. Так и быть, айда за мной.

— Я Сорочай. В серёдке пойдёте. Меж нами. То — Зыка, а это — Плошик.

— Коленце здоров ли?

— А что ему сделается? — гоготнул рыжий Плошик с несуразной головой — затылок круглый, а лицо плоское, как блин, ровно кузнечным молотом сглаживали. — Ваш брат ворожец всегда живее всех живых!

— Всё кругом рухнет, и только ворожцы останутся, ровно пауки, — глухо буркнул Зыка, угловатый дружинный с колючим и неприятным взглядом.

Сивый чувствовал его на себе, пытается уцепиться, расцарапать, в душу глазами пролезть, да соскальзывает, ровно на скользком льду. Вот головой затряс, покачнулся, будто равновесие потерял. Куда лезешь, придурок…

Стюжень только нахмурился, да рукой показал: «Рот прикрой, умник». Шли лесной тропой в скупом свете багровеющего солнца. И в чистом поле теперь не бог весть как светло, среди деревьев же приходилось щуриться.

— Слышь, а ты правда шестерых угомонил? — с Безродом поравнялся давешний рыжий с плоским лицом.

«Не в этот раз, но бывало и шестеро».

— Правда.

— Вроде как в бою силён?

«Иногда закрывай рот. Мухи залетят».

— Пока жив.

Рыжий, нимало не смущаясь, мерил Безрода взглядом: руки, ноги, справу, меч. Даже Теньку, тот, впрочем, фыркнул на мышастого, что ходил под плосколицым, отогнал, копытом лягнул. Рыжий обиженно фыркнул, хотел было весело затеять бучу, да озадаченно осёкся, улыбаться тем не менее не перестав. Не торчат сучки, прицепиться не за что — порубленный и пальцем не шевельнул, коня не науськивал. Так и ехали цепью, тусклые ржавые звенья в начале и в конце, золотые посерёдке.

Простор открылся не сразу, и лес истончился не вдруг: впереди запросветило, деревья поредели, потом сделались одиночными, потом и вовсе сошли на «нет».

— Давненько не бывал я в этих краях, — Стюжень аж в стременах привстал, оглядываясь. — Речка не высохла? Она ведь в той стороне?

— В той, — кивнул Сорочай. — Говорили, в страшную пору подсыхала, да теперь полненько бежит. Нет-нет разливается, порты мочит.

Дом Прихвата встал на пригорке за частоколом из брёвен в паре-тройке перестрелов. Сивый со Стюженем обменялись взглядами. Безрод усмехнулся, сам собой в голове зазвучал хриплый голос Косоворота: «А что делать, если в урожайные годы зерно в рост прёт, как подорванное! А что делать, если от золота сундуки лопаются?» Вон оно как выходит, не только зерно к солнцу прёт, на частоколы, видно, тоже урожайная пора пошла, тянутся к небу, как ржаные колосья. Так это кто чем подкармливает. Раскидаешь навоз по полям: пошла рожь в рост, раскидаешь вокруг дома золото: глядь, частокол полез в небо.

— Поди, не ждут вас там пустых, — в самых воротах старик кивнул вперёд, туда, где перед глазами раскатывался двор Прихвата.

— Ты это про что? — нахмурился Сорочай.

— Так без добычи вернулись, — ехидно улыбнулся верховный. — На стрелки никого не нанизали, собратьям раздать нечего. Поди, жирнее стала дорога, чем прошлым годом, а соколики?

— Моровых бьём! — набычась, буркнул Сорочай. — Чтобы не расползались. Чтобы вам в Сторожище спокойнее спалось!

— И прочих до кучи? — Стюжень ехидно закивал головой, мол, понимаем. — Кто их считает в это время!

— За руку не поймал и молчи себе, — сухой, да угловатый зыркнул на старика исподлобья, едва удержался чтобы не оскалиться да не зарычать.

«Счёт у тебя к ворожцам, красавец, — усмехнулся Безрод, — зуб точишь, внутрях клокочешь».

Выехали на середину двора. Двор как двор, скотина мычит, блеет, кудахчет, ржёт, дворовые перекрикиваются, в общем, шум как шум, но Сивый со Стюженем переглянулись — не на каждом боярском дворе и не каждый день услышишь обещание пустить кровь и голыми руками оторвать голову. У боярского терема стоит Прихват в окружении дружинных, напротив — толпишка потрепанного вида бородачей, по виду пахарей. Боярин в раж вошел, раскраснелся, волос растрепался, рукой трясёт, кары страшные обещает. Пахари стоят молча, без звука, но глядят исподлобья, совсем как быки, разве что пыль с земли дыханием не поднимают, и хрипа не слышно пока. Поди, жуткости видит в их глазах Прихват, вон ярится всё сильнее, сам себя накручивает.

— Что такое?

— Моровые бузят, — сквозь зубы процедил Сорочай, презрительно плюнул наземь.

— Как моровые?

— Вода у них отравлена, мёртвая стало быть. Жить нельзя. Ну, они всё пожгли: дома, амбары, да и сюда налегке двинули всем селением. Они нашим Нахолмянским сородичи, думали, ждут их тут.

— Ну, Прихват и… — Стюжень с седла заговорщицки потянулся к провожатому, вопросительно поднял брови и решительно тряхнул перед собой кулачищем.

— Ага, — охотно согласился старший разъезда и забулькал дребезжащим смешком, — Наш-то не промах! Думали, земля тут мёдом плачет, голодранцы!

Подъехали к терему.

— Я жду до утра! — рявкнул Прихват и резко ткнул в небо пальцем. — Вас, голь перекатную, приютили, а вы носы воротите⁉ Который день с вами нянькаюсь, а воз и ныне там! Ещё поглядеть, нет ли моровых с вами! Все тут ляжем в кровавых язвах! Вон со двора! Я сказал, вон!

Дружинные грозливо потащили мечи из ножен, пахари медленно сдали назад, так и не подняв голов. Сивый спешился, наклонился к Тенькиному копыту, якобы ком грязи сбить, выглянул снизу вверх, поймал взгляд «моровых». Едва заметно покачал головой. Выпрямился.

— Больно грозен ты, Прихват, — Стюжень спешился, отдал повод подбежавшему конюшонку. — Не бережешь себя, вон раскраснелся. Того и гляди удар хватит.

— А-а-а, Стюжень, — боярин будто глаза другие из мошны достал: взгляд изменился, лицом побелел против недавней красноты, подуспокоился, узнавать начал. — Вот не поверишь, последнее терпение сегодня потратил. Нет больше моего терпежу!

— Так достали? — усмехнулся старик.

— А то! Приюти, боярин, дай земли!

— А ты?

— Говорю, так и так, условия такие. Ну, прикрутил чуть поболее чем своих, так понимать надо, землю не абы какую отдаю — от выпасов нарезаю, да от пара. А окрестности под свободные поля разглаживать: это лес год рубить, да пни корчевать, спину не разгибать.

— Чую, не нашёл ты понимания, — старик покачал головой, и только Сивый услышал гогот в голосе верховного. Мог бы смеяться как дед, сам уржался бы. Но пока далековато, хотя… Безрод попробовал улыбнуться под повязкой. Уже лучше, чем год назад, хотя рубцы все ещё стягивают.

— В воду глядишь, ворожец, — Прихват мученически кивнул. — Сам-то куда? Это кто с тобой? Не признаю что-то.

— Ох, дела мои ворожские, — старик тяжело вздохнул, — Сам понимаешь, чем нынче голова болит. Вон, что творится.

Боярин понимающе кивнул, с вопросом в глаза показал на Безрода.

— А это со мной. Отвада бойца в охранение придал. Ничего такой мальчишка, шустренький.

— Гляжу, широко шагает, вон аж порты меж ног треснули, — Прихват, сощурившись, обошёл Сивого кругом, показал на лицо. Безрод косил вполглаза, чего кругами ходит? Узнать пытается? Давно не виделись, признать не должен.

— Спешить надо, — верховный назидательно воздел палец, — потому и шагает широко. Жить-то всем охота.

— Знаю, знаю, — хозяин махнул рукой. — Служба, она ведь такая. Вечером упал на ложницу, утром упал в седло и опять до вечера. Так и валяешься день-деньской.

— Приютишь?

— О чём разговор! Сорочай, давай, распорядись! Пристрой знакомцев!

Вечерничали на завалинке на заднем дворе готовильни. Прихлёбывали горячее варево, да посмеивались. Никак перепугался Сорочай, попомнил обещание приспустить на копытца да научить по-бараньи блеять, не пригласил в дружинную избу. Злопамятный. Болтать мешали полные рты, да и не особо хотелось, но ухо ведь едой не забивается, всегда начеку. Говорили стряпухи в готовильне, говорили тяжело с надрывом, одна уж точно слезам сдалась и крик отпустила. Сивый и верховный переглянулись, одновременно поднялись и без спешки вошли туда, откуда вот совсем недавно вынесли миски с мясной похлёбкой.

Три стряпухи, две в теле, одна худющая и долговязая, ровно человеческий облик потеряли, глаза у всех трёх круглые, платками в красноту растёртые, и не поймёшь ладные с лица или не очень — просто зарёванные, заполошные, в слезах. Одна плачет молча, в себя, тихонько, будто котёнок скулит, остальных трясёт зримо, всхлипывают, ровно икота разбила, груди так и подбрасывает, да подбородки у бедняжек на вдохе задирает, аж горло натягивается.

— Ну-ка сели, голубушки, — старик улыбнулся, положил ладонь-заступ на плечо той, что ревела в голос.

Села, конечно, и попробуй не сядь, поди, старик и коня так посадит. В трёх очагах весело ярился огонь, мальчишка, сторож огню, стоял с кочергой, раскрыв рот, Сивый кивком его отпустил, и пострела как ветром сдуло. Очень ему надо слушать, как тётки ревут. И того хватит, что мамка каждый день ревмя блажит, отец успокоить не может.

— А теперь, красавицы мои, ничего не упуская, выкладываете всё, будто отцу родному.

Стряпухи какое-то время ничего не понимали. Сесть-то сели, но вот плакали вы себе уютно, одна другой в плечо, и ведь понимали, что ничем не помочь, но… полегче как-то становилось. Хоть сами от горя и тоски не лопнули, и то ладно. А тут вырастает из ниоткуда чужак, даже двое чужаков, старик смотрит ласково, говорит напевно, но будто клещами язык уцепили и наружу тянут. А он уже и есть снаружи, вон меж губами снуёт. И глаза отвести не получается, головой в рыданиях крутишь, а взгляд ровно к седобородому лицу прибили.

— Да Нахолмянские мы все. Селение это наше, На Холмах зовём. Беда пришла. Мор. Нет, не к нам зараза пришла — в Серединку, это родичи наши. Всё они бросили, дома пожгли, половину скотины забили, да тоже в костры — какой с заразного мяса толк. Нескольких человек тоже не досчитались, да уж ладно, хоть не все легли. Мор он ведь сразу виден. Кто заразу не подхватил, тот остался. Ну… они к нам и подались. Родичи всё же. Сообща ведь сподручнее выживать.

— А боярин что?

Рассказчица умолкла, бабы переглянулись, и ну опять в плач, одна тихо, по-кутячьи, две в голос, с подвыванием. Сивый, подошёл к заполошной плакальщице, присел перед ней на корточки, обхватил голову ладонями, заставил на себя смотреть. Та побледнела, дыхание ей проредило, подсомлела, будто вот-вот в сон провалится. Усмехнулся, отвёл взгляд, поднялся, зашёл ей за спину, погладил по голове. Баба вздохнула, плечи расслабленно поникли.

— А боярин что? — повторил верховный.

Ответила долговязая.

— На землю пустит. Но уж лучше бы сразу прирезал.

Старик рукой показал, давай-давай, не держи язык, накатывай. Рассказчица который раз вспомнила неприятное, зло в глазах через слёзы самоцветами полыхнуло.

— Расплатиться наши не смогут. После первого же года все как один переходят в должники, после второго оставляют душу в залог, после третьего — навеки теряют свободу. Ни уйти, ни вздохнуть лишний раз. Только ошейника с цепью не будет.

— А и не надо. Ворожак тутошний проследит. Удерёшь — в хлам рассыплешься сразу за оговорённой межой! — зло выплюнула вторая.

— Рабство выходит? — верховный и Безрод переглянулись.

— А ещё пятую часть Нахолмянских земель под себя забирает. Мол, если хотите родичей поддержать, так давайте. Дескать, ничего в этой жизни не даётся просто так, за все платить приходится.

Стюженя аж перекосило, скособочило на правую сторону, верхнюю губу задрало, под нею клык сверкнул.

— Думаешь всё, старый? Не-е-е-ет, это ещё не всё, — горько улыбнулась худющая и долговязая. — Девчонок Прихват хочет. Самых красивых. Аж пять поначалу. В непотребные шалавы. А потом по две каждый год.

— А у меня племяшка там, Рыбка, — зашлась плачем вторая, но без соплей и криков — руку Сивый так и не убрал. — Красивуща-я-я-я. Это что же девке, каждую ночь бряк на четвереньки, подол на спину и задом подмахивать этому скоту и его своре?

— Своре? — старик недобро сверкнул прищуром.

— А то! Как напьются в зюзю… — и осеклась, бездумно собрав на вороте и без того глухо застегнутую рубаху. Помолчала и буркнула: — А через годик добро пожаловать на завалинку к старухам! Если вусмерть не заездят. Вон, Рысица второй год крюком ходит, разогнуться не может. Говорит, нутро корёжит.

— Мой как напьётся, орать на всё селение начинает, не дайте боги Прихвату донесут, — заговорила вторая, и Стюжень, к своему ужасу её взгляда не поймал: глядела куда-то в стену тем мутным взглядом, когда малого не видишь, а большое расплывается. — Орёт, мол, отчего боги так мучиться заставляют? Отчего угораздило в пахарях родиться, а не в боярах? Что мы не так делаем, отчего страдаем, будто наказаны за что-то? И вовсе это не счастье — возиться в земле. Кара божья!

— А мой давно до всего докопался, — худая почему-то всё в сторону косилась, на Сивого, — говорит, мучаемся потому что дураки. Мол, бояре умные, а мы дурни, а мудрецов никогда много не бывает. Хочешь поумнеть, повторяй за умными.

— Вы ведь не донесёте Прихвату? — заполошная положила мягкую ладошку на старикову и напряглась в ожидании ответа.

— Встала в рост — не пригибай голову, — буркнул Стюжень и кивнул Безроду, мол, выходим.

Не доели. Миски на завалинке оставили. Да и остыло уже.

— Только этого не хватало, — Стюжень всё стрелял острыми взглядами в сторону Прихватовых хором.

— Многое изменилось со времен первых летописей, — Сивый подпустил в голос ехидцы, задрал брови на лоб, — правда, верховный ворожец Стюжень?

— Бровками не балуй, повязка слезет… Ледобой, так твою разэтак,— старик в обратное брови свёл, нахлобучил на глаза. — Мне Колено повидать нужно. Колено, коленце, голова как поленце…

— А я к «моровым» наведаюсь.

Старик хотел было спросить, но Сивый опередил.

— Мы ведь по этой части. Странно было бы не расспросить.

Глава 22

— Доброго здоровья хозяевам! — верховный переступил порог добротного сруба на краю селения, и даже не столько на краю, сколько в отдалении. И не в черте боярского подворья, и не в селении. Как и положено ворожцу — несколько наособицу от всех.

— И тебе поздорову, Стюжень!

Колено, под стать прозвищу, к седым волосам сделался тощ и угловат, а скорее всего просто остался угловат и тощ — сто и т странно: ноги вечно подсогнуты, колени порты рвут. Колени у него и на локтях: руки полусогнуты, ровно опускал, не опустил, поднимал, не поднял, так и замер серединка наполовинку. Колено и на носу: так-то длинный, но горбат. Колено на скулах, острые, вот-вот шкуру порвут, колено на подбородке, борода вперед вострится, ровно обедал с медовухой, спьяну развёз питьё направо-налево, уснул подбородком на столе, да так и высохло. И самое странное — во взгляде колено, глядит остро, угловато, и глазами встречаться не хочется, будто иглами в глаза тычут. Да и говорит так же, послушаешь, а ровно в ухо коленом заехали. Скрипит, дребезжит, скрежещет.

— За стол сядешь? — Перинка, Коленова жена уже было потянулась к горке на столе, прикрытой тканиной. — Только-только сами встали, да с гостем отчего бы не повторить. Только шло бы на пользу некоторым…

— Благодарю, хозяевам, уже досыта накормили, — усмехнулся верховный. — А ты, заморыш, слушай, слушай!

— Не в коня корм, — пышнотелая Перинка обречённо махнула рукой. — Только добро переводить. Иной раз думаю, чем дичиной баловать, может просто ржи в миску подсыпать? Или овса. Как коню. Что в лоб, что по лбу. Не помрёт и ладно.

— Поговори у меня, — Колено дурашливо погрозил жене мосластым пальцем.

— А пойдём-ка пошепчемся, старинушка, — верховный кивнул на дверь, — Не взыщи, хозяйка, дела.

Та махнула, да забирай, надоел уже дома.

Солнце давно уже село, темнота объяла мир, и уж так получается, что сёстры всегда парой ходят, темнота, да тишина. Одна в чёрное покрывало со звёздами кутается, вторая — в покров из стрёкота кузнечиков, редкий петушиный крик, одинокое ржание, да вышивку из собачьего лая тут и там.

— Что-то срочное?

— Мор идёт, Колено, срочнее некуда. Сам понимаешь.

— К нам проездом или как?

— Стар я «или как» ездить, — усмехнулся Стюжень. — Дело к тебе.

— Ну…

— Сведи в летописную… Да, сейчас.

Колено аж в затылке поскрёб, а на тебе, тишина, на покрывало паутину из скрежета.

— Слушай, Колено, овсом не хрустишь, а чешешься, как конь. Что-то не так?

— Да что с летописной может быть не так? Летопись я веду, списки, что ты из Сторожища прислал, храню как положено.

Верховный нетерпеливо фыркнул. Давай-давай, шевели мослами, время не ждёт. Только светоч прихвати…

— Пришли. Входи.

— Ты придумал?

— А то! В низинке нельзя — Бруйка разливается, свитки попортит. У Прихвата на подворье тоже нельзя, дружинные напьются, спалят за здорово живёшь. Вон давеча сараюшку дотла сожгли. В селении… тоже не мёд, в лесу опять же не спрячешь — в иной год присушит, и ну пошли пожары волнами. А тут старая выработка, кругом камень. Высоко опять же. Сухо. Не горит.

Стюжень уже не слушал: зубы сцепил, веки смежил, а зуд по телу раскачался такой, чисто штормовые валы на море. Едва глаза не лопались, хоть пальцы сунь в глазницы да дери ногтями во все стороны, язык мало кнутом во рту не хлопает, ещё чуть — в узлы совьётся, и в ушах зазвенело, ровно в голове молотобоец по наковальне застучал. И огонь… огонь внутри восстал, беснуется, с-с-сволота, через рот и нос наружу рвётся, а тут свитки, тут рта не раскрывай. Нельзя. Даже палец резать не пришлось — оступился на ступенях, встретил землю ладонью и рассек об острый каменный скол. Усмехнулся и там же на ступенях полез в суму, за порошком. Понеслось…

Ровно в тёмную тканину с головой замотали, ни зги не видать. Нет здесь в подземелье ни светоча в руке Колена, ни самого Колена, ни Стюженя, а есть только черная холстина, на которой серебристыми резками человек очерчен. Подошёл к полкам со свитками, каждый взял в руки, развернул, какое-то время поедал глазами. Свитки, что подревнее, сияют, ровно солнечные блики на чистом льду, которые посвежее — белёсыми кляксами пятнают непроглядную темень, и ведь двигается, подлец, безошибочно, от старых к новым…

— Здоров ли?

Колено в руку вцепился так, что поди пойми, то ли поддержать хочет, то ли самого ветром сдуло — ухватился, чтобы не упасть. Стюжень веки раздёрнул, проморгался, головой тряхнул.

— Да что-то закачало. Я, видишь ли, после болячки. Потряхивает. Дай-ка шею, обопрусь.

А когда Колено головой подлез верховному под руку, и сам угнездил шею в сгиб Стюженева локтя, ему вдруг на мгновение показалось, будто этот бугай натравил на него исполинскую прищепку, вроде тех, которыми бабы порты на верёвках сушат. Шею сдавило, подхватило под челюсть с двух сторон и самого вздёрнуло на вес, чуть голову не оторвало. Но уж перекосило точно. И в глазах потемнело.

— Спрашиваю один раз, начнёшь врать, шею сверну. Кого сюда водил?

— Да никого! Ополоумел что ли…

Колено захрипел. В кои веки ноги выпрямил, на носки встал, даже спину разогнул. Глаза округлил, рот раззявил.

— Держи светоч, не вздумай уронить. Мне ещё по ступеням наверх топать.

«Мне ещё по ступеням наверх топать». Мне, а не нам. Колено плохо соображал, свету было мало, а как шею стиснули, стало ещё меньше, но по лицу Стюженя, белому от ярости, он читал так явственно, будто стояли оба на залитом солнцем лугу в самый полдень. Вот верховный стянул губы в узкую полоску, свёл брови вместе, глаза укатил куда-то под седые веники, и бедолага с ужасом замер — сейчас в шею прилетит чудовищный рывок, против которого теперешняя прищепка покажется просто дружеским объятием, раздастся хруст, и жизнь ворожца по имени Колено оборвётся без всяких ворожских штук, вроде насланных болячек или заговорённой межи.

— Стой! Был один, — прохрипел Колено.

Стюжень вернул глаза на место, смотрел молча и сурово, носками угловатый ворожец нащупал землю.

— Приезжал один из Сторожища. Сказал, мол, нужно свитки посмотреть. Дескать, всем миром ищете по свиткам заповедь Успея и Ратника кузнецам касательно девицы-Огневицы. Ну, как в меч запускать, как мечи заговаривать и всякое такое. Мол, разночтение какое-то…

Верховный свободной лапищей обхватил руку Колена со светочем, приподнял, и если могут глаза человека дрожать, в неровном свете тряского пламенька глаза местного ворожца именно что дрожали: зрачки быстро-быстро прыгали туда-сюда, и Стюжень буквально шкурой чувствовал на себе взгляд перепуганного собрата — будто махонькая пичуга по лицу скачет: брови, глаза, рот, нос.

— Ты ведь заподозрил, что с ним не всё чисто…

— Подпоил, тварёныш. Выпили мы крепко.

— С Прихватом он встречался?

— Да. Аккурат после летописной.

Старик разомкнул замок, и Колено с хлипом облегчения сполз по стене наземь, только светоч звякнул на камне.

— Вставай. Пошли.

Но едва бедолага, скрипя и кряхтя, поднялся и вернул «колено» в ноги, руки, во взгляд, Стюжень огромной лапищей легонько припечатал его к стене и, жутко улыбаясь, прошептал:

— Узнаю про заговор межи для пахарей, шкуру сдеру и присыплю солью. Тебе не Прихват голова, а я. Только сунься туда, пьянчук!

Безрод вернулся позже Стюженя. Обоих определили на ночь в гостевом тереме, рядом с боярскими хоромами.

— А ты не сильно весел.

Сивый пожал плечами, опустился на ложницу, сбросил сапоги.

— Всем селением веселили, да я не поддался. Суровый же парняга. Понимать надо.

Верховный мрачно улыбнулся.

— Завтра расскажешь. С утра в дорогу.

Безроду снилось и вовсе несусветное, будто Верна сидит у бабки Ясны и в сердцах тискает головной плат. Старуха распекает благоверную, а та отсверкивает зелёными глазами в ответ, и воздух языком мутит:

— Иной раз смотрит и будто в никуда глядит. Знаю ведь — таит что-то, скрывает, молчит, как сыч! Хочу спросить, да будто кто-то булыжником язык привалил, с места не могу сдвинуть! Сама молчу как рыба.

— То, что твой не из болтунов, ты всегда знала. Чего удивляешься? Как женихались, напомнить? Про серпяной скол историю рассказать?

Верна хмуро увела взгляд на свод, запрокинула голову, подозрительно всхлипнула.

— А давеча что слышала, знаешь? Купцы меж собой говорили, да мне в ушки прилетело. Дескать, не любит он меня, даже больше — ненавидит, и все в Сторожище это знают. Получается, взял за себя, только чтобы тому не досталась, — Верна кивнула куда-то вверх. — В жертву, значит, себя принёс!

— Вот ещё! «Жили, не тужили, на пятый год обнаружилось, что она дура». Слушай всякий вздор! Ты у меня девочка ладная, да складная!

— В какой-то день и сама сомневаюсь. Вроде, тепло глядит, руки запускает куда надо… в общем, всё как у мужа и жены, а в какой-то день замечаю взгляд на себе — смотрит, будто спрашивает, ты кто такая? Что ты делаешь в моём доме? И взгляд такой… жуткий, потусторонний, неузнающий.

Ясна закивала, встала с места, подошла ближе. Верна отвернулась.

— А ты хотела, чтобы на руках тебя носил, наземь не спускал?

— Вот ещё! Не малолетка! У самой уже двое, соображаю всё-таки!

— Он долго шёл к тебе, а ты к нему. Но ищут они жён вовсе не для того, чтобы всю оставшуюся жизнь смотреть им в лицо, в женины ясные, зелёные глаза.

— Знаю. А для чего?

Ясна улыбнулась.

— Для того, чтобы тут же её закрыть собой.

Верна непонимающе нахмурилась.

— Другими словами он тут же поставит тебя себе за спину. За спину, понимаешь? Одним дурёхам кажется, что спиной закрыл, другие уверены — просто отвернулся. Вроде со стороны выглядит одинаково, а разница огромна. Только не спрашивай, почему так.

Верна незаметно утёрла слезы, упрямо поджала губы, тряхнула головой.

— Почему так?

— А за спину он тебя поставил для того, чтобы вперёд идти, туда, куда глаза глядят, и чтобы спина была прикрыта. Вперёд идти, понимаешь? Чтобы добыть самого большого оленя. Чтобы свалить самого свирепого медведя. Чтобы оставить после себя самого сильного сына. Чтобы оставить после себя след, который не сотрётся под дождём и ветром, и те следочки беречь будешь именно ты. Ты!

Верна прислушалась, сделал знак: «Тс-с-с-с».

— Слышишь? Вот прямо теперь след оставляют! Орут так, что в Сторожище, поди, псов переполошили! О… купцы кувшин расколотили!..

Где-то хищными ночными птицами летали зубастые крики, кто-то шумел и гомонил, что-то падало, билось, звякало и звенело. Безрод одним рывком вынырнул из пучин сна, бесшумно встал, растолкал старика.

— Подъём, застава! Тревога.

Было у сестры-темноты чёрное покрывало со звёздами, так сожгли: выбралось языкастое пламя на крыши пары срубов Прихватова подворья, темень полосует, искрами разбрасывается, обещает забросить злой уголёк на небо, да утренними ветрами в солнце раздуть. Куталась сестра-тишина в покров из стрёкота кузнечиков, редкого лошадиного храпа да вышивку из ленивого пёсьего лая, так порвали в клочки человеческим ором, лязгом железа, стонами.

Стюжень замер на пороге гостевого терема, широко раскрытыми глазами смотрел на суматоху во дворе и постепенно закрывал рот, сообразно с тем, как доходило до ума и сердца, что творится. Наконец, плотно сомкнул челюсти и тревожно покосился на Безрода. Верховный пришёл в себя, остатки сонливости будто водой смыло. Сивый держал меч в руке и, глядя на людское остервенение во дворе, усмехался.

— Гля на ворота, — показал мечом влево.

Шагов двести до ворот, распахнутых настежь, в створ вразнобой вбегают люди с косами, цепами, серпами, уступами, кто-то в тёмных верховках, чтобы в ночи светлым льном рубах не сверкать, кто-то беспечно в светлом льне, но у самых ворот стоят бабы со светочами.

— Стряпухи, — узнал старик и горестно покачал головой.

— Они и открыли ворота, — кивнул Сивый. — Держись возле. Меня нахолмянские видели, тебя — нет.

Дружина Прихвата двумя островками встала в боевой порядок перед боярским теремом и перед дружинной избой, и на те островки накатывало остервенелое море с косами, всаженными стоймя, вилами, ухватами. Время от времени один-двое «захлёбывались» в набежавших водах, падали товарищам под ноги. Неудачников, припоздавших влиться в основные боевые порядки, нахолмянские выкашивали по двое-трое в разных углах двора, дружинные, хоть и сращивались спинами, орудовали мечами мало того, что умело, так даже отважно, но взбеленившееся пахарское море просто слизывало их, как одинокий прибрежный топляк.

— Эй, Медвяк, — Сивый окликнул пробегавшего мимо нахолмянского в коричневой верховке, с косой, и едва тот угрожающе повёл дело на замах, упредительно поднял руки, — тихо, тихо, это я. Узнаешь?

— Этого стрелами утыкаешь, побежит, как ни в чём не бывало! — буркнул Стюжень уголком губ, и Безрод согласно кивнул.

Пахарь приопустил страшное оружие, подошёл ближе, и если бы встала в том нужда, старик подпалил бы светоч от лица Медвяка без стороннего уголька. Глаза горят ненавистью, рот перекошен, и до того трясёт этого кряжистого бородача, что губы трясутся, да зубы стучат.

— Ещё вечером всё было спокойно, и на тебе, — Сивый кивнул на прихватов терем.

— Совсем озверел, выродок, — рявкнул Медвяк, и тряхнул косой. — Ночью со своими заявился, девок увёз. Невтерпёж, видишь ли, стало! Супружница, понимаешь, померла три года тому как, этот и тронулся головой!

— Нашли девок?

— Пока нет, — Медвяка переполняло, его рвало на части, ровно кувшин с бродящей рябиновкой, того и гляди сорвёт крышку, полезет крепкая брага наружу.

— Лучники очухаются, перестреляют, чисто куропаток, — предупредил Сивый.

— Лучники очухаются, пожалеют, что встряли, — рявкнул пахарь, внезапно развернулся лицом в сторону схватки у терема Прихвата, исполински размахнулся и швырнул косу, будто копье. Только засвистело в ночи и там, впереди, толпу проредило — двое прихватовских в самой серёдке рухнули, лишь пустота на их местах и вспухла. Точно зубы выбило, зияет боевой строй дырами, аж ветер свистит. Медвяк торжествующе взревел и унёсся в гущу людского варева.

— Пали, как скошенные, — изумлённо пробормотал старик.

— Скошенные и есть, — мрачно буркнул Сивый. — А Прихвату я не завидую.

Может быть, лучники пришли в себя, может быть просто добрались до луков, но боярские начали высаживать нападающих, одного за одним. Боевой строй дружинных у терема взревел, воспрял духом, нескольких пахарей стрелы швырнули наземь, подрезанных дружинные тут же добили мечами.

— Где может быть Прихват? — Стюжень все водил взглядом по терему, будто насквозь проглядывал, бил глазом сквозь брёвна. — Больно тихо в тереме. Ни огонёк сверкнёт, ни шумнёт кто-нибудь.

— С крыши стреляют, — Безрод показал на дружинную избу. — А терем, думаю, пуст.

— Под землёй ушёл, — согласно кивнул старик. — До стены всего ничего.

А потом с лучниками что-то случилось, стрелы перестали шить воздух, ушёл гулкий свист, возвратный натиск боярских у терема сбился, прихватовцы ровно в стену упёрлись, а на крыше дружинной избы истошно заблажили двое, полыхающие, чисто костры. Несколько мгновений лучники метались туда-сюда, живые огни на крыше сруба смотрелись просто жутко, затем стрелки сверзились наземь, прямо на головы своим товарищам, и дружинные милосердно прикончили погорельцев.

— Горшки с маслом, — мрачно бросил Безрод.

— Пахарь — мужчина основательный, — согласно кивнул верховный. — Того и гляди, остальных подпалит.

Сивый смерил взглядом прихватов терем. Второй уровень подняли не так чтобы сильно высоко — два человеческих роста до нижнего венца крытого перехода, идущего по всем сторонам. Была бы хоть одни живая душа в тереме, уж как пить дать сунула бы носик наружу. Ровненько сидеть на заднице, когда булькаешь на самом донышке варева из криков, стонов, шума, гама можно только если к лавке наглухо приколочен. Но нет, Стюжень верно сказал — ни отблеска, ни шороха на втором верхе. Подворье прихватовским не удержать, через счёт-другой их просто задавят числом или закидают горшками с маслом и ворвутся в терем. В углу крыльца гостевого теремка лежал обломок охотничьего копья с перекладиной — третьего дня боярские на медведя ходили, да все три дня виноватились, дескать, никак не снесут к кузнецу — его Безрод и взял в руки. Древко толщиной с не самое хваткое запястье, длина обломка полчеловеческих роста, на дереве следы когтей, видать, исполинского медведя боярские подняли, переломил дрын, ровно сухой стебель. Сивый, примериваясь, несколько раз подбросил обломок, сошёл с крыльца и кивнул Стюженю «пошли». Разъярённый люд всё вбегал на подворье, сами же направились к воротам, «плывя» против течения. Пару раз Безрод кому-то махнул рукой, но по большинству пахари лишь угрюмо косились, пробегая мимо.

— Что ты вчера делал? — буркнул Стюжень, — В каждый дом заглянул? Каждому представился?

— Нет, — Сивый невинно закатил глаза. — Просто собрал всех на вечевой площади. Дал выговориться.

— Ты, старый, не обмани! — неожиданно бросил верховному худющий, долговязый рыжак в холстяной шапке, сбитой набок. Крикнул, и через мгновение лишь спина его запятнела светлым льном в темени ночи, Стюжень только шею в удивлении выкрутил.

— Не пойму, — старик хмуро покосился на Безрода, — Я успел что-то пообещать?

Сивый кивнул.

— Ага. Что не дашь Колену беспредельничать с межевой ворожбой.

Верховный только головой покачал, усмехаясь. Встали в самых воротах, оглянулись. Перед теремом больше не было возни: все боярские лежали друг на друге, у дружинной избы прихватовских просто закидали горшками с маслом, там полыхало, огнём занялся и сруб, туда-сюда сновали люди, но мечный звон по двору уже не летал.

— На счёт двести всё и кончилось, — бросил Сивый.

— Считал?

— Просто знаю.

Из ворот приняли влево, дошли до внешней стены подворья как раз против терема, повернули к лесу. Шагах в ста, уже в зарослях среди кустов нашли искомое — прямоугольная дыра в земле, крышка, сколоченная из досок в полпальца толщиной, отброшена, и ведь сделано все добротно: щит прикрыт дёрном, что прижился настолько, аж корни пустил в промежутках между досками.

— Топать в лес, а светоча нет, — усмехнулся Безрод.

— Не прибедняйся, босота, — Стюжень, притворно сердясь, плюнул, — ни тебе, ни мне ночь не помеха.

Шли споро, но не спешили, ступали осторожно, впрочем излишней подозрительностью тоже не страдали. Два или три перестрела лес вокруг открывался не густой и не редкий, а дальше пошли холмы, поросшие вдвое гуще прежнего.

— Прихватов схрон выглядит как угодно, только не как избёнка, — Безрод протянул старику копьё и вытянул верховного из оврага.

Стюжень согласно кивнул. Точно так. Вся округа нахолмянскими охотниками исхожена-излажена вдоль и поперёк, и если до сих пор не дознались, значит это лишь одно — случайно в тайное прибежище боярина не попадёшь, внезапно не провалишься. Нужно приложить усилие, чтобы проникнуть в схрон и, скорее всего, придётся куда-то лезть.

— Мне вот интересно, по запаху идёшь, что ли? — старик хмыкнул.

— След вижу, — Безрод простецки пожал плечами. — Боярский кроваво-красным горит, присных его — синим, а девчоночьи следочки серебряным отливают, да звенят так жалоб…

Стюжень сгрёб пепельные вихры, подтянул к себе и прошептал на ухо:

— Что у нас на красный день с болтунами делают?

— Как узнал, что пришли? — еле слышно отшептал Безрод.

— Заклятие против псов, — буркнул верховный и показал вперёд, на меловой утёс, вкруг поросший корабельными соснами.

— И всё равно учуял? — распахнув невинные глаза, шёпотом ахнул Сивый.

— Я тебе не Пятнашка из княжеской своры, остряк! — ворожец отвесил Безроду отеческий подзатыльник. — Заклятие само по себе воняет! Перестань ржать! И глазками не сверкай, не ко времени блеск заметят!

Сивый спрятал ухмылку в бороду, тише мыши ступил вперёд, верховный за ним. Вдоль отвесной стены утёса росли три сосны, ни далеко от камня, ни близко, верховой проедет, не теснясь, а выше сосны разрослись настолько, что переплелись кронами, и по всему выходило — не дал утёс раскинуть игольчатые шапки во все стороны, от себя ветки выкрутил, в сторону леса выломал.

— Там, — Безрод кивнул.

— Сосна строевая, высоченная, ветки вон где начинаются, — старик обеспокоенно покачал головой. — Мне не дотянуться. И верёвки нет.

— Перебьёмся, — Сивый усмехнулся.

Встал против срединной сосёнки, размахнулся, хлестко стегнул воздуся рукой… Стюжень, уж на что верховный полагал себя крепким стариком и ни разу не впечатлительным, ровно собственной шкурой почувствовал хлопок воздуха, разогнанного по сторонам мощным рывком — как в лицо дунуло после кнута — и на весь сумеречный лес гудливым гудом запел копейный наконечник, на уровне головы всаженный в ствол на ладонь с пальцами. На ладонь с пальцами! Рассадил древесные волокна в стороны на счёт «раз», будто заговорённые, разошлись, да чего уж там заговорённые — просто как слоёное тесто. И сосёнка встрепенулась, кроной шорхнула, ровно ветер пролетел. Кто эту ночь переживёт и захочет вытащить копьецо на память, загоняй клинья, впрягай ломовозов, счастливчик.

— Небось, порты от страха испачкали, — верховный улыбнулся в бороду. — Тот гул, поди, аж в Сторожище слышали.

Безрод повесил меч на шею, перебросил за спину, подтянулся на древке, ловко вышел на обломке копья в рост, подпрыгнул и, уцепившись за самую низкую от земли ветвь, подтянулся. Когда не стало нужды прыгать, и ветви пошли кучно, Сивый превратился в каплю, что против всех божеских установлений рывками стекает вверх, подобрался-ррраз-подобрался-ррраз, ровно ты мальчишка-пострел, смотришь на стекло после дождя, да только стоишь на голове, вверх тормашками. Подобрался-ррраз-подобрался…

— Лишь бы стрелк а не нашлось, — нахмурился верховный.

Светало. Может и улетел на небо уголёк от пожарищ на Прихватовом подворье, укатился на восток да и разбудил светило. Оно проснулось и со сна прокашливается там, на востоке, а то, что видится как серо-багровая хмарь: это его пламенное дыхание тьму поджаривает, сначала чёрную, потом иссиня-чёрную, потом и вовсе сизую.

— В скале трещина, — шепнул сверху Безрод. — В кроне подарок.

Вниз полетела, распускаясь, верёвка с деревянными перекладинами.

— Сил-то хватит? Может наговор какой слепишь…

Стюжень поднял с земли шишку, запустил в крону.

— Звук, будто в дерево пришлось. Не в голову попал, а?

Смешно выходит. Вроде шепчешь, а глотку саднит так, будто орал. По-хорошему и помолчать бы надо, могут услышать, но в то мгновение, когда Сивый скрылся в кроне сосны, для Прихвата и его подельников всё кончилось. Они просто ещё не знают об этом.

— Верёвку соплями не изгваздал? Не рухну с высоты, а босяк?

Стюжень подошёл к сосне, придирчиво ощупал перекладины, хмыкнул в бороду:

— Ты ещё в порты ходил, когда я по таким лесенкам взлетал.

Штука нехитрая. Руками подтянулся, обе ноги разом поставил, подтянулся, поставил. Иной за седой бородой прячется, за бока держится, кряхтит, охает, мослами во все стороны скрипит, а кто-то за меч хватается, да стремена попирает, и гуляй по ветру седая борода на всём скаку. Главное — не суетись, да на седину не смотри.

— Глазками не лупай, — старик, перебирая руками, сошёл на толстую ветвь, чуть выше и против той, на которой стоял Сивый. — Боюсь, сдует.

— Если не лупать, как потом рассказывать? — Безрод усмехнулся.

— Язык отсушу, — верховный погрозил пальцем. — Что там?

— Лаз в скале. Снизу не видно, но он есть и ветвями прикрыт. Я первый.

Держа меч в руке, в два скачка отмахал толстую ветвь, нырнул в трещину. Стюжень прислушался, вроде тихо. Из трещины Безрод протянул ножны, и едва старик их крепко обхватил, несильным рывком помог перебраться через расщелину.

— Да тут жить можно, — верховный выпрямился во весь рост.

Трещина оказалась забита сосновыми ветвями, они давили на плечи, пихались в грудь, иглы лезли в нос, в глаза, цеплялись за бороду, но свод убегал куда-то выше, над головой. Пещерка, расширяясь, бежала вглубь скалы, и если бы не белые меловые включения, поди, пойми в этих сумерках, что проход петляет, ровно змейка.

— Вперёд.

— Прихвата не трогай! — шёпотом упредил Стюжень, — Нужен живым!

Безрод неохотно кивнул. Шли сторожко, стараясь не тревожить камни под ногами, и через полста шагов — пока крались, удивленно переглядывались: да тут не просто жить, тут можно выживать годами — на белых меловых стенах розовым заплясали отблески светоча. Только ничего светлого и розового не было в той гоготливой возне впереди, где первозданную тишину пещеры лупцевали скабрезный ржач в несколько грубых глоток и уже какой-то равнодушный ко всему снаружи, по-скотски бесстыдный, обречённый женский стон да на два разных голоска.

Стюжень, отчаянно про себя матерясь, в последней надежде силой развернул Безрода к себе и одними губами беззвучно воззвал: «Прихвата не трогать!», но когда намереваешься взглянуть человеку в синие глаза и воззвать к обещанию, но враз проваливаешься, точно в пропасть, в избела-небесные омуты, стылые-стылые, жгучие-жчугие, просто вымерзаешь разом весь, от пальцев ног до языка. И только снежные мурахи разбегаются по шкуре, а внутри в полной тишине отчаянием звучит собственный голос: «Ну хотя бы не до смерти!»

За этим такое водилось — в подобные мгновения ухмылка на его лице просто застывает, Сивый будет резать, рвать, полосовать, ломать, но ухмылка на многажды битых, порезанных губах не сползёт в сторону ни на волосок; последнее, что увидит гаснущими глазами враг — усмешку в кольце сивой бороды и усов, а последней вспышкой тухнущего рассудка станет жуткая мысль: «Меня рвут, а этот смеется!»

Верховный, морщась от мерзости того, что предстояло увидеть, качая головой, шагнул в каменную горенку вслед за Безродом. Девчонки — у обеих льняная расшитая тканина на спине разорвана, подол заброшен на поясницу — на грубо сколоченных низких скамьях враскоряку стоят на четвереньках, сочный зад каждой подпирает нечто гогочущее со спущенными портами и усердно обрабатывает, обеих аж вперед швыряет с каждым толчком, и каждая утыкается лицом в мохнатую поросль в паху ещё одного любителя свежатинки. Стоят красавцы без портов, широко расставив ноги, девчоночьи волосы намотаны на кулаки, насаживают на себя-попускают, насаживают-попускают, от влажного хлюпа и чмоков аж глаза закатывают, мало языки на бороды не вывалили. И один из двоих Прихват.

— Нравится, шалава? В глаза смотреть, тварюга! Я спрашиваю, нравится? Чавкай громче! И с родичами твоими разберёмся! А пока ты за всё в ответе! Шире рот, шире рот, я сказал! И не вздумай блевать!

Ещё один — дурак дураком, рот до ушей — пристроился на корточках сбоку одной из девчонок, ухватил за нежную грудь, собрал плоть в жменю, мнёт, ровно корову за вымя щупает, грубыми пальцами вытягивает соски, ногтями ковыряет, приятелям подмигивает, гля, тёлочка что надо! Ещё двое без портов брёвнами лежат на соломенных ложницах, на чресла что-то наброшено — после подвигов отдыхают, глушат брагу, силы копят на следующий заход. Девчонки уже мало похожи на баб — просто стоят на коленях два куска бесчувственного мяса, которые насилуют уж не пойми какой раз кряду. Обе лишь утробно клокочут, давятся, выворачивает обеих, только больше рвать нечем, и вот-вот с локтей и коленей слетят наземь, а там или кости в злобе переломают или прирежут.

Вот гуляешь во всю ширь, аж душа развернулась, теперь ты князь вселенной и весь мир у твоих ног — вон он, корчится, глаза кровью налиты, взгляд безумен, волосы на кулак намотаны, слюни до полу — но кто-то подрисовывает вселенной парочку совершенно неожиданных здесь лиц, и сам собой стекленеет взгляд, язык вязнет, челюсть отвисает. Тот, из Сторожища, с порубленной рожей — откуда он тут взялся? — бережно, даже нежно кладёт из-за спины ладонь Сбитк у на горло, р-р-р-аз, и за короткое мгновение жизни в проверенном, верном подельнике становится меньше, чем в этих двух кобылках, заезженных мало не вусмерть. У Сбитк а нет больше глотки, раскрытая рана зияет, хрипит и булькает красным, кровь хлещет рекой. Эта дура внизу даже не поняла, что из парня просто вырван шмат мяса, и где-то там, в глубине обнажённой плоти Прихвату белёсо подмигнул хребет подручного. Гудку, справа от себя, охранник Стюженя молниеносно располовинил голову: просто, не глядя, отмахнул мечом, и полголовы, аккурат от середины носа к темени, медленно съехало и шмякнулось оземь. И ведь рухнул Гудок не сразу, счёт или два торжествующий рёв ещё выходил из него, как воздух из меховых гуслей. Зыку Стюженев охранник без затей приложил сапогом, Прихват разок видел такое, только тогда на подворье дурня Двагорошка приложил дружинный мерин. Зыку, ровно из-под того мерина, унесло в стену, он даже отпустить Рыбкину титьку не успел, так и потащил за собой. С таким полнотелым глухим звуком всё внутри превращается в кашу: рёбер как таковых, скорее всего, больше нет, и, наверное, для Зыки всё кончено. Полынь, кончая, встряхнуться так и не смог — его как раз ломать начало в сладостных корчах: он бешено вращал глазами, его подламывало в коленях, но выбраться изо рта этой шалавы парняга не смог. Да и не успел бы, слишком быстро всё случилось. Синяя Рубаха, мерзко улыбаясь, ловко срезал ему всё хозяйство: быстрее, чем стрела летит, просто положил меч долом на голову этой корове, прямо на макушку, и сунул вперёд и вниз. Дуре мигом залило глаза, и ещё какое-то время она ничего не понимала, пока не дошло — свободна, можно выплюнуть мерзость и спокойно дышать. Быстро… боги, как же быстро всё это стряслось, Прихват даже спохватиться не успел. Плошик дёрнулся было с вставать ложницы, но булыжник величиной с голову ребенка, брошенный старым, седым бугаём, раскурочил ему нижнюю челюсть и выбил память к такой-то матери. А Сорочана Синяя Рубаха просто и без затей изувечил: в чудовищной хватке раздробил, смял в кашу, выкрутил в разные стороны пальцы, сломал руки в запястьях и до хруста выкрутил в локтях и плечах, и, наверное, даже бесчувственным камням вокруг сделалось ясно, что больше никогда Сорочан в руки ничего не возьмёт. Ничего и никогда.

— Порты надень, — Стюжень, тяжеловесно ступая, прошёл к боярину, влупил такую пощёчину, что тот улетел на ложницу к беспамятному Плошику, а старик рывком сдёрнул с Рыбки рухнувшего на нее Сбитка.

— У него глаза… — только и повторял Прихват, показывая пальцем на Безрода, — У него глаза…

Сивый отпустил то, что осталось от Сорочана, и когда изжёванное тело плашмя рухнуло на каменный пол, Прихвата и самого вывернуло наизнанку — вот дрючил ты девчонок с самой ночи, весь поизвёлся на этом деле аж до коленной дрожи, но вдруг появляется некто с мерзейшей ухмылкой на устах, и оказывается, что глаза тоже можно изнасиловать, как девку. За два с половиной счёта некто с окровавленной повязкой на лице отгреховодил твои зенки так, что тебя и самого выкрутило наизнанку, как после гнилой жратвы. Выкрутило и выскоблило дочиста. Глядишь на дурашливо приоткрытый рот Сорочана, вываленный язык, губы, насмешкою судьбы разведенные в подобие улыбки, таращишься на руки, выкрученные и заломанные, точно выжатое белье, и будто в тебе самом лопаются сухожилия, трещат суставные сумки, от хруста сворачиваются уши, а боль огнём полощется перед глазами и надувает сердце, точно просмолённый мех. И не сразу находишь светлые до одури глаза среди белых тряпок… а-а-а, вот они, просто темный зрачок не с первого раза отличаешь от тёмных пятен крови на лице, но при всём этом с одного взгляда делается яснее ясного — Синяя Рубаха зол. И не просто зол, его разрывают на части такие исполинские силы, что даже повязку на лице сдувает, как зажившийся осенний лист. Кончик льняной тканины задрожал, чисто на ветру, и перепуганным ужиком пополз вон с лица, оборот за оборотом. Прихват, словно зачарованная мышь перед змеёй, смотрел с раскрытым ртом, как светлоглазого бойца Стюженя колотит, чисто коня, после купания, тканина сползает, точно маслом мазанная, и под полосой ткани проступает жуткая ухмылка, очерченная с обеих сторон белёсыми рубцами, памятными аж до холодка внутри.

— Это… — боярин подавился собственной догадкой, лишь рукой тряс, показывая на Безрода.

Льняная повязка сползла с лица, повисла на бороде, Стюжень, поджав губы, переводил взгляд с одного на другого. Эк придурка подрубает, того и гляди из памяти вышвырнет, рухнет прямо тут после всего, что натворил. И Безрод прислонился к меловой стене, кривится, морщится, цепляется за каменную стену, ровно за невесомое полотно, пытается в ладони смять, чисто кусок льна. Ясное дело, не соберет складками — камень всё же — но отчего тогда Прихват с ужасом смотрит на струйки каменной крошки и пыли, с тихим шорохом падающие на пол в горку? Камень в пыль… Парень, парень, да что с тобой творится⁉

— Да, это он. И тебе придётся поговорить с одним из нас. Выбирай, с кем.

— О-он? — протянул Прихват даже не бледный — уже просто белый.

— Не знаю, кого из двоих ты боишься больше: того, кто народ режет, или этого. По мне так наш страшнее. И жутче. И он невообразимо на тебя зол.

— За это? — боярин обречённо кивнул на опустошённых девчонок, что утробно подвывая и всхлипывая, таращились в скальную стену пустыми глазами.

— Нет, красавец, — верховный, усмехнувшись, покачал головой, — одним лишь непотребством не отделаешься. Под его личиной творят невообразимое, людей сживают со свету, как полевых мышей, а тут вы, такие молодцы!

— А что мы?

— Мало его именем натворили бед, так и вы льёте воду на ту же мельницу. Считай, просто встали под знамена его врагов.

— М-мы…

— Давай, объясни ему, что именно ты соль земли, и того, что ты натворил, хотели боги. Только живее, он теряет терпение!

Прихват открыл было рот, но тут же захлопнул. Старик усмехнулся, глаз боярина начал заплывать.

— Слова нужные забыл? Я подскажу: истинные бояны именно вы, боги даровали власть только вам, а душить пахарей голодом, загонять в рабство, отнимать землю, насиловать девчонок — твоё священное право. Давай, соберись. Набери воздуху.

Прихват терял человеческий облик с каждым счётом. Он с трудом натянул порты, и вымок при том так, как не взмок бы после рукопашной: левая половина лица вдруг сделалась неподвижной, и её больше не трясло, глаза делались всё безумнее. Стюжень понизил голос до шёпота, заговорщицки оглянулся, отгородился от Безрода ладонью.

— Только не говори про исконные права и право силы. Если он с тобой согласится — а ты это немедленно увидишь — боюсь, жить тебе придётся без яиц. Что поделаешь, право силы в действии.

Раздался громкий треск, и большой кусок скалы разлетелся на мелкие осколки под пальцами Сивого. Стюжень оглянулся назад. Безрод смотрел перед собой, на губах, как приклеенная, держалась усмешка, но что он видит своими белыми гляделками и видит ли вообще, верховный не сказал бы даже с ворожбой. Старик согнал усмешку с губ, заговорил быстро и резко.

— Шутки в сторону. Кто это придумал, и почему вы начали всё именно в этом году?

— Что начали?

— Для рабовладельца ты слишком туп. Почему ломать изначальный уклад начали именно сейчас? И так топорно. Нет, раньше тоже пытались где-то откусить, что-то подмять, это мы знали, но широко вы рта не раскрывали. Так почему именно теперь?

Прихват не сводил с Безрода глаз. Боярин тяжело задышал ртом, ему не хватало воздуха.

— Давно пора. Отвада стал мешать. Но у Косоворота не получилось… этот всё поломал.

— А теперь слушай внимательно и вникай. Почему после Косоворота не объединились и не пошли на князя войной? Почему? Для вас всё складывалось удачнее некуда. Ведь этого хотели?

Прихват едва не рухнул наземь с ложницы. Он с каждым счётом делался всё более рыхлым и безобразным, точно оплывает жировой светоч. Бывает, болячка вытапливает человека за месяц-другой, бывает, счёт идёт на седмицы, а этого нечто поджирало на глазах, ровно костяк внутри разжижился, сделался мягок, чисто сыр.

— Замысел изменился. У нас появился союзник.

— Ох, как я этого боялся! Кто это?

Прихват начал было выдыхать, только ни единого осмысленного звука не сорвалось с его губ. А потом рот боярина вдруг наполнился кровью, что-то глухо лопнуло, и он выкашлял куски плоти с потоками крови и слюны. Стюжень широко раскрытыми глазами смотрел на рот боярина, разверстый в немом крике. Там, в глубине зева в лужице крови лениво шевелилось то, что осталось от языка. Через счёт-другой Прихвата крупно тряхнуло, грудь его раздуло, точно мех, он замотал головой, будто что-то проглотил, и рухнул наземь. Верховный, предчувствуя нечто подобное, успел закрыть глаза Рыбке, чтобы не смотрела. Девчонке и так досталось, придёт ли в себя, ещё неизвестно. Вторая, слава богам, смотрела в другую сторону. Следом, мгновением позже рухнул наземь Безрод.

— Заклятие молчания, — глухо буркнул старик. — Всё хуже, чем я думал.

Глава 23

— Оклемался?

Восход солнца встретили в дороге. С Прихватова подворья уезжали, не оглядываясь, а чего оглядываться, вон черные столбы дыма в небо растут, спину подпирают. Захочешь забыть последнюю ночь, не забудешь.

— Оклемался.

— Ну-ка посмотри на меня… Хм, гляди, зенки синие, взгляд осмысленный. Хоть что-нибудь помнишь?

— Ну и что? Зато ты старый и седой, — Безрод с кривой ухмылкой отвернулся.

Старик набрал полные щеки воздуха, подержался хомяком какое-то время и с шумом «сдулся», качая головой.

— Говори уж, — Сивый усмехнулся. — Хотя… могу и сам. За тебя.

— Ну-ка, ну-ка, интересно даже!

— Он не помнит, что натворил! — Безрод свёл брови на переносице, в притворном испуге закрыл рот ладонью. — Уму непостижимо, что парень мог наворотить! А может это он людей душегубит? Я к нему спиной, а Сивый и есть наш злодей⁉

Стюжень какое-то время изумлённо таращился на Безрода, затем расхохотался и весь сумрак, всю мрачую тревогу тем смехом с лица унесло.

— Тебя кто лицедеить научил? Кривляешься, как скоморох на торгу! А ведь был бука букой.

— Кто научил, дома сидит, с детьми нянчится.

— Если по совести, я той межи отловить не могу, — старик посерьёзнел, пристально глядя на Безрода, покачал головой. — Здесь у тебя обычные глаза, а тут уже белые. А ведь всего-то на мгновение отвернулся! Смотрю и чую — проваливаюсь! Ровно под ногами разверзлось. Хочу взглядом за глаза зацепиться — сбрасываешь, ровно на обрыве вишу, а ты пальцы по-одному отрываешь.

Сивый пожал плечами, отвернулся. Ведь не сбросил же! Впрочем, ночью легко отделался, быстро в память да рассудок вошёл. Не как в прошлые разы, когда день да ночь пластом лежал. Так ведь и упоросячил всего троих, остальные будут жить. И кто бы знал, как боязно всякий раз открывать глаза. Будто не было тебя долгие годы, вернулся из чужедальних краёв, стоишь перед дверью, отворить не решаешься. Вдруг отворишь, а на тебя дохнёт затхлостью запустения да тленом, и выяснится, что через одного погибли, умерли? Только в жизни выйдет ещё страшнее и жутче: не погибли и умерли, а пали от твоей руки, и последнее что видели в жизни — белые глаза с мёртвым зрачком. Если такое случится, хорошо бы кровь лакать не стал, чисто зверь, морду в крови не испачкал. А в общем… всё как всегда, всей-то жизни между рождением и смертью, что успел — то успел.

— Значит нужно успеть.

— Ты это о чём?

— О своём.

Стюжень какое-то время молча смотрел на Безрода, потом согласно кивнул.

— Правильно несёшь, босяк. Нужно успеть. И давай-ка сюда рожу, замотаем. Граница с млечами недалеко, выезжаем на тракт, и пугливые обмороки на дороге — последнее, что нам нужно.

Мор изменил мир. Деревни и селения, города и городки. Не стало прежнего беззаботного раздолбайства на воротах, когда стражник на что-то прикрывал глаза, на что-то глядел в оба глаза, но при том медяк-другой совершенно случайно закатывался ему в мошну. В прошлом осталось то странное чувство, когда стоя перед въездными воротами небольшого городка, трудно было отделаться от сомнений, то ли в махонький городок въезжаешь, то ли в большое селение — грязь на улице одинакова что там, что там, и вся-то разница в стене да воротах. Теперь сделалось яснее ясного: ты перед городскими воротами, которые могут ощетиниться копьями, если что-то покажется подозрительным привратной страже с несонными, колючими глазами. Ворота могут даже захлопнуться перед самым носом, и неприступная для тебя пахаря-торговца-рукодела окружная стена согласится укрыть лишь тенью, причём только снаружи, но никак не собою изнутри в случае опасности.

— А что у него под повязкой?

— Лихие подрезали. Опасно тут у вас.

— Тут ты прав, старик, — кривоногий, кривобокий стражник вразвалочку обошёл Безрода на Теньке. — Опасно стало. Ходят-бродят всякие. Давеча вот моровой хотел проскочить. У него под тряпками язвы со сливу, а он раненым прикидывается, в город ломится.

Стюжень поманил стражника пальцем, и едва тот опасливо подошёл, кивнул на сапог Сивого.

— Моровой в седле день не продержится.

Кривобокий хмыкнул, большим пальцем в рукавице провёл по пыльному сапогу Безрода. В закатном солнце от подъема к мыску убежала тонкая, волнистая синяя змейка.

— Мор — страшная штука, — кивнул кривоногий. — Злой наговор — жуткая вещь. А уж моровой под злым наговором…

Закатил глаза, многозначительно покачал головой, мол, додумывай сам. Верховный усмехнулся.

— Выходит, не убедил. Так и быть, но только сам. Сам!

— Что сам? — высокий лоб кривобокого да кривоногого расчертили три глубокие морщины.

— Проверяй сам, — Стюжень кивнул на Безрода. — Кровка подсохла, повязка присохла, давай, отдирай. Но предупреждаю, парень он горячий, а на суде покажу, что ты взялся раненного терзать.

— На каком суде?

— На том самом. Дети есть?

— У кого?

— У тебя.

— Двое, — кривоногий переглянулся с остальными стражниками, взиравшими на действо у ворот так же недоумённо.

— Ну, два-то рубля у нас всяко найдутся, — Стюжень махнул рукой и расхохотался.

— Какие два рубля?

— Которые за тебя битого назначат.

Сивый перегнулся в седле, подставил лицо, и когда стражник опасливо сделал шаг навстречу, отчётливо буркнул:

— Боком давно крив?

— Что?

— Спрашиваю, давно тебя скривило? Могу поправить.

— Поправишь?

— Вдарю в обраточку. Повернись-ка другим боком. Только резко холстину не дери. Перестараешься, боюсь, прибью сгоряча.

— Нас вообще-то шестеро на воротах, — кривой кивнул за спину, постарался приосаниться.

— Не поспеете, — Безрод с ухмылкой помотал головой, скорее стрелы разогнал воздух перед лицом стражника, да не одной рукой — двумя и показал глазами. — Дай лапу.

Кривой, косясь на товарищей, медленно вытянул руку. Сивый бережно, ровно золотой песок, стряхнул на холщовую рукавицу по мухе из полусомкнутых кулаков. Лёжа на спинках, жужжалки вяло теребили лапками.

— Так бы сразу и сказали, что пострадали на княжеской службе! — кривобокий с облегчением развел руками, отступил в сторону. — Проезжай, не задерживай! За вами уж очередь выросла!

— Мы не могли сразу, — Стюжень скривился, виновато подмигнул, — У нас языки не тем концом подвешены.

— Ну вот, она млечская сторона, красивый город Порубь. Где искать нашего красавца, знаешь?

— Там, — Безрод махнул вперёд, в сторону восточной границы.

— Солнце садится, пора вставать на ночь, — Стюжень остановил коня, едва прошли городские ворота — мало не скатился наземь, с наслаждением потянулся, подперев поясницу. — Я уже старенький, мне отдых нужен. Мослы скрипят, ворон пугают.

Сивый молча смотрел на старика.

— Чего уставился?

— Соображаю.

— Что?

— Как выйдет красивее: «Он белкой вспорхнул на сосну», или «Гибкой куницей взобрался по стволу»?

— Красивее выйдет: «Промолчи, за умного сойдёшь».

Безрод развел руками.

— Душишь песню.

Старик таращился на Сивого с нескрываемым изумлением. Этот остряк точно он? Тот молчун, из которого ещё недавно слово тяжеловозом тянули, хотя… Остряком он был всегда. Одно то, как Отваду женил: бояре кругами ходили, зубами клацали, а этот рраз… и на тебе, смейся, город, не захлебнись. А уж памятуя, что громче всех смеётся последний, сколько раз Безрод смеялся громче всех, даром что в полновесную улыбку губы не тянутся?

— Глянь-ка острым глазом, то — не постоялый ли двор?

— Вроде он.

— Ходу. Нам бы выспаться. Прошлая ночь выдалась муторной. Хотя, кому-то пришлось ещё хуже. Боюсь, те трое, что жить остались, пожалеют. Пахарь Нахолмянский нынче зол.

В едальной сидел всякий люд и среди прочих ватага оттниров, человек десять за столами, да и столы-то примечательные — ешь, пей, бей посуду, да только не опрокинешь. Несколько досок сбиты в длинный щит, привязаны к потолку длинными, трехсоставными коленчатыми цепами, вроде пахарских. Колена толстенные, едва пальцами обхватишь, зато спьяну не сломаешь и разрубишь не враз. Городишко приморский, мореходов в любой день — как солёной рыбы в бочке, они и есть: свои, бояны, оттниры, полуденники, все гудят, друг на друга поглядывают, оценивают. Оттниры к чему-то готовились, сгрудились, перешептываются, косят в дальний угол, где вольготно разместились полуденники, а те смотрели кругом с чувством нескрываемого превосходства. Стюжень и Безрод, войдя переглянулись.

— Кажется, что-то пропустили, — старик улыбнулся.

— Вон гусляр отдувается, брагу хлещет. Видно, дал жару, — Сивый кивнул на один из столов, где сидели полуденники, как всегда в чёрном, ровно стая воронов.

Кто-то из чёрных мореходов жадно сушил расписной кувшин, в другой руке держа полуденные гусли.

— Иные мечами машутся, — верховный усмехнулся, многозначительно покосился на Безрода, — иные струнами бьются.

— Лишь бы не поснимали и душить не начали дружку друг, — Сивый хмыкнул. — Иные, страшно сказать, струны к палке прилаживают! Лук называется!

— Ты гляди, что в мире делается! — старик, сомкнув брови, покачал головой.

Рыжий, жилистый готбирн, хищно прикусывая ус и с вызовом поглядывая на полуденников, настраивал гусли: там подкрутит, здесь ослабит, время от времени щипал струны и, закатив глаза, слушал. Наконец кивнул, готово.

— Давно бьются? — спросил Стюжень хозяина, едва тот отвел боянов в уголок.

— Пятый день, — толстяк лучился довольством, ровно пирог маслом. — Одни уходят, приходят другие, друг дружку следующим передают, ровно наследство. Кто начал уже и не помню. А чего, гусли есть в каждой ватаге!

— Пятый день? — переспросил Безрод, переглядываясь с верховным.

— Ага. Приходят, затравливаются, горланят песни, какие знают, уходят.

— А за что бьются-то? Что победителю?

— Так ведь нет победителя, — хозяин самолично разлил брагу по чашам, — битва гусляров не окончена, поединщики всё время добавляются. Но время от времени, если какая песня люду нравится, гусляр самолично лезет под потолок и ножом царапает название.

Показал пальцем под самый потолок едальной, где на стене над самым очагом одно пониже другого свежим резом белели три названия: первое писано по-хизански, другое по-млечски, третье по-боянски.

— А что оттниры? Не нравится люду?

— А чему там нравиться? — хозяин презрительно скривился. — Каркают, ровно вороны, ухо не цепляет никак.

Готбирн поднялся с лавки, оглядел едальную, в каждый угол сделал знак: «Дай тишину». Постепенно гул стих, даже стук ножей о блюда исчез.

— Давай, рыжий, жарь! — подначивали гусляра млечи.

Оттнир оказался не просто высоким — просто-таки долговязым, овраги на щеках не могла скрыть даже кустистая борода, под рыжей щёткой на шее туда-сюда ходило горло, острое, словно кончик меча, гусляр привычно для мореходов щурился, и где-то глубоко в глазницах катались две морские капли, синие, как мелководье в погожий день.

— Я знаю, почему там, — указал под потолок, — до сих пор нет ни одной песни оттниров. Ваше ухо устроено по-другому, не так как наше. Ухо оттнира напрямую соединено с сердцем, и когда из-под пальцев сказителя вылетает звук, он, будто стрела, попадает прямо в душу.

— А наше ухо? — гоготнул с места кто-то из млечей.

— А из вашего уха ведёт разбитая дорожка, косая, кривая, извилистая, и честное слово, не уверен, что ведёт она к сердцу.

— А куда? — не унимался тот же млеч.

— Тебе виднее, — усмехнулся готбирн, — Не ты ли сегодня постоянно в задок бегаешь?

Вся едальная, даже молчаливые и строгие, как вороны, полуденники, грянула хохотом в едином порыве, висячие столы заходили, ровно подвесные мостки — люд на столах просто лежал, сотрясаясь в корчах.

— Но в кои веки, оттнир уйдёт по извилистой дорожке. Посмотрим, куда ведёт ваше ухо, и можно ли завалить тот ход, в который попадают и исчезают красивые гусельные переборы.

Полуденные «вороны» уважительно зацокали, и об устройстве их ушей с известной толикой правды одно можно было сказать определённо: как там с гусельными переборами, ещё поглядеть, но по крайней мере красивое слово, пусть даже с помощью переводчика, через ухо попадает прямо в душу.

— Я — Кестур, сказитель из унда Далльса, равно хорошо владею мечом и гуслями, а в особо удачные дни, говорят, повелеваю даже душами. Кое-кто, в том числе наш уважаемый гостеприимец, — оттнир насмешливо отвесил легкий поклон хозяину, — полагает песни Полуночи грубыми и лишёнными красоты, а сказителей горлопанами, дерущими глотки. Намереваюсь вдребезги разбить ваше предубеждение.

Поперву хозяин даже не понял, что Кестур обращается к нему — самозабвенно резал мясо для Безрода и Стюженя — и лишь когда Сивый постучал толстяка по руке и кивнул себе за спину, владелец «Подвесного моста» поднял глаза и обомлел. Вся едальная смотрела на него, кто-то осуждающе, но большинство с одобрением, а млечи так вообще подмигивали и вполголоса роняли: «Правильно! Горлопаны и есть!»

— Петь о любви я вам не буду, достаточно об этом пели в эти дни. О боевом духе тоже не стану, воспевать ратный дух оттнира нет нужды, он хорошо известен и на запад отсюда и на восток.

— А что осталось-то? — крикнули былинеи откуда-то с противоположного угла едальной.

— Про судьбу сыграю, — гусляр просто пожал плечами, — и о том, каким порою замысловатым бывает жизненный путь, предначертанный богами. Ну что, поднять парус, отдать конец?

Постоялый двор замер от угла, до угла, от стены до стены, стал слышен даже треск дров в очаге. Кестур дал знак, готбирны мигом сгребли посуду на концы стола, освободив середину, рыжий вскочил на самый стол, ровно на палубу, а товарищи, взявшись за торцы, принялись легонько его раскачивать. Сказитель, привычно и легко играя ногами, ровно на всамделишном граппре, бросил «за борт» первые струнные переборы. Морской Хозяин жаден до таких подношений, в его стране не играют и не поют, там царит вечная тишина, и пусть забортный шторм теперь — это всего лишь бражные волны в чарках, зато гусли самые настоящие.

Вы, млечи, бояны, былинеи, полуденники, позакрывайте рты, резких гортанных выкриков, как обычно у оттниров, не будет. Готбирн с усмешкой огляделся. Он будто не гусельные переливы горстями кругом рассыпал, а стрелы, а уж по тому, как безразмерно широки сделались глаза у всех в едальной, ухо таки напрямую увязано с душой, а струна в кои веки бьёт смертоноснее тетивы. И голос Кестуров льётся легко и безнатужно, ровно глотка оттнира широка, чисто излив крынки, не бьётся пузырек воздуха в узком горлышке кувшина, не корёжит песню. А что трепещет голос — так это в груди песняра душа реет, совсем как намачтовый прапор, на ветру хлопает. И будто не песню слушаешь, а по волнам несёшься, вверх-вниз-вверх-вниз, с каждым падением аж внутри всё поджимается. И такой же точно прапор Кестур нашёл внутри у каждого, дыханием волнует, хлоп-хлоп, и после каждого хлопка шерсть по всему телу дыбом встаёт, и знобливо делается, хоть к огню подсаживайся.

— В один из хмурых дней закроют тучи грозовые солнце,

Полночный ветер хищной птицей встанет на крыло,

Прощальный теплый луч найдет меж туч прозрачное оконце,

И мы с тобой лишь вспомним оба, как это — «светло».

А помнишь, как бессчётные стада овец, входя в долину,

Подлесок заливали, точно половодная, шумливая река,

Но в утро то злосчастное зелёную, уютную теснину,

Чужие кровью залили, не дрогнула захватчиков рука.

Сдержи-ка слезы, дорогая мама, ты не плачь, жена,

Отец, мечи остры, звенят и сами тянутся к рукам,

Враг беспощаден, катит как безбрежная холодная волна,

Но ведь и мы не глина, без главы не плачь по волосам.

Мечом стращает первый, хищною секирою — второй,

А у тебя и то, и это, и взбелёные от бешенства глаза,

Свои привычны, знают — даже рядышком не стой,

А те, напротив, дураки, уставились, но… тают голоса,

— Скукотища, — зевнул Безрод, — Пойдём городишко осмотрим?

Ску… Скукотища? Верховный с трудом оторвал взгляд от Кестура, хотя ухо поди, оторви. У гусляра будто не струны, а толстенная верёвка с якорем, в ухо забросил, к себе привязал, и тянет… тянет, и голова сама собой поворачивается… поворачивается. Безрод усмехаясь, кивнул в сторону выхода. Старик лишь кулачище поднял, погрозил.

— Сиди уж. И молчи. За умного сойдёшь. И ради всего, не вздумай ввязываться в эту драку на гуслях. Чем незаметнее уйдём, тем лучше.

Сивый равнодушно пожал плечами, отвернулся, нашёл что-то интересное слева. Гулящая девка, сидя на коленях у поддатого млеча, стреляла глазами по сторонам, подыскивая более трезвого, более щедрого и более статного. Нашла глазами Безрода, уже было привычно потянула губы в улыбку, да осеклась, вцепилась в млеча, спрятала лицо за лохмы выпивохи, торчащие во все стороны, ровно шапка одуванчика.

Когда закончится — не знаю кто поляжет: мы или чужие,

Быть может, сам вернёшься, может быть, положат по дворе,

Глаза белёные открыв, любимой не узнаешь косы золотые,

Беспамятен лежишь весь день… и ночь… вернёшься на заре,

Такое было и не раз, не раз ещё с тобою, может быть, случится,

Как выбелит глаза — хватай, отец, жену и маму, уходите за леса.

Потом не вспомню, что творил… В чей дом костлявая стучится?

И вновь без памяти лежать, и мне не слышать ваши голоса…

И всякий раз, как минут день… и ночь… и снова белый день,

Ты синими бездонными глазами смотришь на отца,

«Что это было?» спросишь — от тебя осталась только тень,

«То ветер прилетал с полуночи, — ответит, — здесь была гроза».

Пригладит вихры мама, чмокнет в лоб: «Сынок держись!»

«Полночный ветер тут гулял», — кивнут, опасливо друзья,

Любимая плечо погладит: «Ветер заполошный! Не казнись!»

И в ухо ветер-полуночник пропоёт: «Всё правда, это снова я!»

Песняр умолк, а Стюжень готов был клясться чем угодно, что ещё долго в голове гуляло эхо, такое же чистое и полновесное, как голос гусляра. Готбирны и сами слегка потерялись, песни уже нет, но ты гляди стоят, качают, тихонько скрипят петли под потолком. А когда воздух пошёл в лёгкие, и мореходы задышали, Стюжень, упреждая шум и крики, выбрался из-за стола на середину едальной. Хлопками в ладони приковал к себе внимание, огляделся по сторонам и пальцем, по-одному подозвал к себе четверых здоровяков: двоих млечей, былинея и хизанца. Те, недоумевая и оглядываясь на своих, подошли. Что за старик-исполин, что он задумал?

— Щит! — коротко потребовал верховный, и кто-то из готбирнов с улыбкой сунул расписной щит старику в руку.

— Ещё детям расскажете, что на руках носили повелителя душ, — зычно, на весь постоялый двор объявил Стюжень, а когда в углу былинеев раздался глухой гул, то ли ворчливый, то ли завистливый, подпустил в голос грома. — Или у кого-то ухо и душа на самом деле живут поврозь? Ты, конопатый рот прикрой. Сглотни. Уже можно.

Рыжий былиней с веснушками по всему лицу будто очнулся, подобрал челюсть, смущенно улыбнулся, почесал загривок. Вот ещё, поврозь! Слушали так, аж дышать забыли, и вот только-только успокоился прапорок внутри, последний раз хлопнул и опал, как парус на безветрии.

— Не растаете, — Стюжень, усмехнувшись, расставил четверку попарно: двое впереди, двое сзади, на внутреннее плечо каждому положил щит, и ладонью шириной с заступ для пробы звучно хлопнул по умбону. — Я бы сам встал, да боюсь перекосит.

Один из четверых не ожидал подвоха, и когда старик хлопнул по щиту, аж присел. Ровно баранью тушу вверх подбросили, и та на щит шмя-я-я-к! Даже колени подогнулись.

— Чарки у всех полны? — верховный оглядел едальную. — У кого пусто, плещи до края!

Люд в едальной весело друг с другом переглядывался. До этих пор незнакомые, мореходы на какой-то миг почувствовали себя одной дружиной-ундом-беркясом-ватажкой, которую ведёт здоровенный седобородый старик, и все до единого голову отдали бы на отрез, что старик не на лавке высидел свою седину и громогласный голос. Даже всамделишные вожаки дружин, улыбаясь, кивали. Пусть старик верховодит пирушкой. Он всё делает правильно.

Безрод поднёс полную чарку Стюженю, и верховный поднял расписную посудину над головой, повернувшись к гусляру.

— Парень, если раньше от уха к сердцу и петляла извилистая дорожка, ты спрямил все углы, а тропинку вытянул в струну. Если это так, и все согласны, дайте мне громовое троекратное ура!

— Ура! Ура! Ура!

— Ура! Ура! Ура!

Немного подзадержались хизанцы, пока им переводили.

— Хака! Хака! Хака!

Рёв под крышей едальной стоял такой, что с улицы ввалилась стража: глаза широки, рты раззявлены, за мечи да копья держатся так, аж костяшки побелели, в дверях друг друга подпирают. Думали разнимать, да растаскивать, зачинщиков волочь в тёмную, а тут вон что творится!

— Ещё раз!

— Ура! Ура! Ура!

— Хака! Хака! Хака!

— Давай парень! Твоя звезда взошла!

Кестур прямо со стола ступил на щит, и хоть шли четверо вразнобой, гусляр «плясал» на щите как истый мореход в шторм. Готбирн попросил приподнять задний полукруг щита и не дойти до стены пару шагов.

— Парни, умри но стой! Кто сколько браги выпил, держи внутри, не показывай! — Стюжень подошёл пятым, упёрся ручищей в приподнятый край щита.

— Прежние с лестницы залезали, — тревожно бросил хозяин Безроду.

— Ага, опасно, — буркнул Сивый, усмехаясь, — брус в саже. Скользкий.

А когда щитовые изготовились, уперлись в пол, ровно корни пустили, и подались вперёд, готбирн с полушага мощно оттолкнулся, пролетел всё, что не дошли до стены, и встал на четырёхугольный тёсаный брус-полку, бежавший по всем стенам. Таких брусьев по стенам шло три, в рост человека друг над другом, каждый в пару ладоней шириной, если вовремя выкрутить стопы, встанешь аккурат. На один брус гусляр вспрыгнул ногами — стопы выкрутил удачно, за другой, чуть выше головы, хотел ухватиться руками, но вместо крепкого клещевого хвата из-под пальцев предательски полетели крупные, пушистые хлопья скользкой сажи. Готбирн падал медленно и красиво: вот его изначальным рывком швыряет в стену, вот ладони ложатся на брус, вот стена отбрасывает гусляра назад, а вот верхний брус предательски сбрасывает с себя пальцы человека. Оттнир заваливается назад, пытается уцепиться за воздух, но как уцепиться за воздух, если весь его в одном порыве-вдохе выпили бражники в едальной, и даже стражники отхлебнули, вон рты раззявили? И всё же выхлебали не весь воздух — а как иначе просвистел бы нож, ведь клинок, наглухо вогнанный в нужном месте в нужное время, будет понадёжнее воздуха? Гусляра ещё только отбрасывало от стены, когда точно под левую ладонь певуна по самую рукоять гудко вошёл засапожник. Почти не было гула — играть нечему, лезвие полностью сидело в бревне: лишь короткий низкий звон, которым спела рукоять, разлетелся по умолкшей едальной.

Кестур повис: вытянутой рукой оттнир держался за рукоять ножа, стоя на нижнем брусе, выпрямился, ровно мачта, на которой совсем недавно ветер рвал прапор-душу. К слову, выдохом облегчения мореходов тот прапорок вновь ожил. Гусляр выкрутил шею, оглянулся, не зная, кого благодарить, широко и белозубо улыбнулся всем и потащил себя на нож. Встал ровно, тщательно вычистил от сажи полку бруса, подтянулся обеими руками, и когда «вырос» головой над полкой, просто ухватился за обрывок верёвки,переброшенной через кольцо под потолком, а вторым концом закрепленной у пола.

— Вихрастика в корзине поднимали. Ну, там сажу снять, протереть, — хозяин виновато поскрёб загривок, а на холодный, немигающий взгляд Безрода пообещал, — Заменю, вот завтра же заменю верёвку!

Кестур, стоя на второй полке и держась за вычищенную третью, уже царапал ножом «Ветер с Полуночи» прямо под боянским «Чёрные лебеди». В едальной вновь застучали чарки и весело загомонили едоки и выпивохи, а Безрод упорно не отвечал на взгляды тех нескольких мореходов, что видели спасительный бросок ножа. Стол Безрода и Стюженя местополагался в углу, почитай в самом конце едальной палаты, у стены противоположной той, на которой гусляр резал название песни, и видели молниеносный высверк лезвия лишь немногие, да и то краем глаза. А это шагов двадцать — двадцать пять, как ни крути.

— Парень… да ты, с повязкой на лице, — не первой молодости оттнир, судя по завязкам на рубахе трюд, такой же пепельноголовый, как сам Безрод, встал перед Сивым. — Не жизнь, конечно, но уж гордость гусляру ты точно спас.

Безрод растянул губы. Для улыбки узковато, для ухмылки широко, ни два, ни полтора. За трюдом один за другим подходили остальные — млечи, хизанцы, готбирны — и скоро угловой стол Безрода и Стюженя даже самый высокий и глазастый стражник не разглядел бы от входной двери за толпой, густой и плотной, как заросли ореха.

Глава 24

Иногда так случается: ещё вчера ты был им никто, случайный прохожий, прошли бы мимо, даже глаза не подняли, а сегодня в твою честь звучат здравицы, в чарах плещется брага, а сами чарки глухо стучатся боками. И кто бы объяснил, как несколько ладейных ватаг сплачиваются в одну: полуденник наливает млечу, оттнир и былиней висят друг на друге и тряскими языками поют один второму скабрезные песни, а давешний кривобокий стражник, решительно подвинув прочих выпивох, садится рядом. «Я все же останусь тут и прослежу, — говорит его пристальный взгляд. — Со мной всяко надежнее будет».

Стюжень и Безрод пересидели всех. Первыми ушли готбирны. Ставсуд, их ундир, считая своих едва не по головам, одного за другим выпроводил за порог. Прощаясь, хлопнул Безрода открытой ладонью в плечо, подставил своё для прощания, со Стюженем перекинулся парой слов. Кестур подарил Сивому нож, уже на пороге сыграл и спел последние четыре строки «Ветра с Полуночи», многозначительно поднял вверх палец и нырнул за порог.

Следом убыли груддисы. Их ундир, уже выходя, на пороге вдруг громогласно потребовал чарку. Вялый корчёмный гул, совсем было сошедший на нет, мигом взъярился, ровно костёр, которому скормили сухостой, облитый смолой.

— По весне груддисов подрезали. Ну, тех, что здесь, в окрестностях лиходейничали. Если кто-то думает, что все мы такие, пусть только кивнёт, чтобы я видел, чью башку отрывать. Не то, чтобы мы паиньками по морям ходили, но направо и налево резать своих и чужих тоже неправильно.

Стюжень и Безрод переглянулись. Под гогот и оружейный звон рыжий бородач, заросший до самых синих глаз, опрокинул чару, перевернул, вытряхнул, швырнул в стену.

— Говорят, бояны покрошили их просто в капусту. Дуракам туда и дорога, но хотел бы я опрокинуть чарку-другую с тем умельцем, который это сделал. И то не знаю, когда отмоемся. Слава племени придурков далеко разбежалась, хорошо хоть сейчас повезло. Наняли. Эй ты, метатель ножей! Много не пей, в следующий раз может не повезти…

Сивый кивнул, поднял руку, прощаясь. Ушли полуденники, их увел предводитель, не большой и не маленький, не худой и не тощий. Выходя последним, он пару мгновений пристально вглядывался в Безрода, будто мысленно повязку с лица срывал. Даже прищурился. Наконец, кивнул и вышел за порог.

— А нет мест, — в паре шагов от стола хозяин, оправдываясь перед Стюженем, виновато развел руками. — Никогда такого не было, но даже конюшенное сено разобрали. Вон, лодейщики тоже на кораблях ночуют.

Сивый огляделся. Девки посудомойки быстро сгребали посуду со столов, а былинеи тут же неловко вскарабкивались на столешницы и, валко переворачиваясь с боку на бок, порыгивая и отдуваясь, искали лучшее положение для сна.

— Уже далеко заполночь, — кривобокий стражник, почесав загривок, огляделся.

Млечи разбрелись по едальной, попадали на лавки и скамьи, и тем храпом, что выпивохи запустили по едальной, светочи лишь чудом не задуло.

— Попросимся на ночлег к готбирнам, — пожав плечами, Стюжень кивнул на дверь. — Думаю, не откажут.

— Не понадобится, — стражник поднялся с места с видом человека, который весь вечер пристально вглядывался в кобылу и, наконец, решил: «Беру!». — Найдём ночлег для двух достойных людей. Айда за мной, старый да молодой. Тут недалеко. Кстати, я Косарик.

— Почему не спишь? — кривобокий с порога погрозил мальчугану лет пяти, который встретил весь полуночный ход в дверном створе.

Стоял в длинной, до полу рубашонке, ковырял пальцем в носу, хитро таращился на чужих дядек позади отца и бесстрашно загораживал дверной проём, отставив ногу в сторону.

— А весь в тебя, — из глубины хор о м на границу света и тьмы встала пожилая женщина, вся в морщинах, но Сивый только завистливо усмехнулся — у него самого никогда не будет таких морщин. Такие появляются лишь от смеха. — Ты город сторожишь, он — дом.

— Ма, у нас гости.

— Я уже поняла, — она действительно смешливая, вон в щечках ямочки сами собой выкопались, добрые глаза спрятались в сеточку рубчиков. — Надеюсь, не из торгашей, как те, прошлые? Ничего всучивать не будут?

Мать гостеприимного хозяина вышла на свет, встала прямо за мальчишкой, а сорванец просто облокотился спиной на бабку, цыкнул чистой детской слюнкой сквозь зубы: кто там на нас?

— Нет, не торгаши, — лучась, сама себе ответила, покачала головой и пальцем указала на Сивого. — Этот, замотанный, как пить дать из волков, да и старый не похож на котёнка.

— Прими, хозяюшка, без зла, да без зла и отпусти, — низко громыхнул Стюжень и отвесил поясной поклон.

— Тс-с-с, волки, — шепча, она приложила палец к губам, кивнула за спину, — Белка младшего укладывает, не спугните мальца. Туда, туда…

Стражник молча показал: «Айда за мной», на цыпочках миновал горницу и вывел гостей в небольшой дворик, прямо к глинобитному отгородку с летней печью.

— Младшему полгода, — объяснил Косарик, возясь с верёвочной завязкой под балкой. — Беспокойный, подлец. А спать положу здесь. Тут у меня берлога.

Стражник над головой принял начавший было падать широченный дощатый щит, аккуратно опустил, утвердил на чурбаки.

— Откидушка? На петлях? — Сивый присел, в лучах светоча оглядел закреплённый торец откидного ложа.

— Ага, — Косарик просиял, подбоченился, насколько позволила стать. — Как мост. Бражничаю тут летом. А что… крыша есть, стены есть — сам глиной мазал — никому не мешаешь. Вон колодец. Захотел протрезветь — шасть башкой в ведро, пофыркал, пузыри попускал, опять человек.

Верховный опасливо встал возле откидного ложа, подозрительно взглянул на хозяина, легким кивком спросил: «Вот прямо так и ложиться?»

— Ага, берешь и ложишься. Двоих выдержит, проверял, — последнее Косарик прошептал, пристроив ладонь ко рту и заговорщицки кивнув на дом.

— Рисковый ты парень, — Стюжень осторожно опустился на ложницу, готовый немедленно подскочить, только раздайся треск. — В глаза нас видишь первый раз, а домой притащил.

— Предлагаешь поверить, будто вы душегубы? — Косарик улыбнулся, точно с несмышлёнышем говорит.

— А вдруг?

— Вы оба, как пить дать, жизни забирали, а душ не губили.

— На лбу у нас написано?

— У тебя на лбу, у него — в глазах. Лоб-то замотан, не видать, — стражник придушил смех. — Я людей насквозь вижу. За годы на страже чего только не насмотришься. Человек только подходит к воротам, а мне уже видно, что у него за пазухой.

— Гляди, жизнь в стражниках не откукуй, прозорливый наш, — Сивый подмигнул старику.

— Меня, между прочим, в ключари двигали, — горько усмехнулся Косарик. — Старый-то проворовался. Даже на посадничий двор не пускает, сволота. Ворует, по-черному. Боится.

— Тебя что ли? — Стюжень усмехнулся.

— Не. Сам по себе я нестрашный, — Косарик показал на себя, виновато развел руки в стороны. — Разницы боится. Как при нём посадское хозяйство колченожит, и как при мне побежит.

— А ты такой оборотистый?

— Хвастать не буду, но разницу между собственной мошной и городской, я понимаю лучше ключаря.

«Ладно, пора на боковую». Сивый показал на ложницу и устало потянулся всем телом.

— День в дороге, ночь — в тревоге, — кивнул старик. — Прямо с ног рубит. Устали.

— Отдыхайте. Полотенце у колодца, — хозяин показал рукой и исчез в доме.

— Я, кажется, стоя засну, — верховный потёр глаза, вставая с ложницы. — Прямо у колодца.

Безрод, осторожно ворочая скрипучий ворот, достал ведро воды.

— Уже и забыл, как это, когда вся рожа тряпьём замотана, — размотал тканину, намочил, потёр, выжал. — Держи меня, не то в ведро нырну.

— С тебя станется. Морской хозяин в дядьках, как никак, — Стюжень пристроил светоч в кольцо на колодезном вороте, совлек с себя рубаху, присоседился к ведру с другой стороны. — Чего уставился?

Безрод смотрел-смотрел, а потом вдруг хитро подмигнул.

— А давай, кто пузыри запустит дольше?

— Балда! Ты же фыркаешь, как тюлень! Всех кругом перебудишь! А разбудишь меньшого Косарика, чую, тебе же и убаюкивать придётся! И вообще…

— Что?

— Ты точно воевода? У тебя на самом деле своих двое? Малец, тебе сколько лет?

— А ты точно верховный ворожец? — Сивый зачерпнул в ладони воды, склонился над ведром, усмехнулся. — «Я бы сам встал, да боюсь переко…»

Стюжень, мрачно улыбаясь, положил ручищу Безроду на затылок и посунул в ведро. Тот не сопротивлялся и наружу не рвался, но когда через мгновение вода забулькала, и пошли донельзя довольные пузыри, старик за волосы вытянул Сивого наружу.

— Бу-бу-бу-бу-бу, — «страшный душегуб» надувал губы и в брызгах смешно косил снизу вверх.

— Цыц, бестолочь! — шикнул верховный. — Мальца разбудишь!

— Тот дядька с порубленным лицом победил, — старший сын Косарика, уже засыпая в колыбели, шепнул отцу на ухо. — Он смешнее пускал пузыри в ведре. А старый вообще не пускал. Я видел!

— Дядьку лихие ранили, — так же шепотом ответил стражник, подтыкая одеяльце. — Когда раны заживут, он будет ходить без повязки.

— У него старые рубцы, — отмахнул рукой мальчишка — ничего папка не понимает. — Все давно зажило. Вот такенные толстые! Как палец!

Косарик, тяжело сглатывая, вытер со лба испарину. Эко служивый тебя в пот швырнуло, сущее мгновение и ты весь мокрый. Весь! И внутри оборвалось, ровно в пропасть сбросили. Встать хочешь, а ноги не слушаются.

— Где рубцы? — спросил шепотом. Не оттого, что спят все, а разбудить жаль — просто голос от жути не идёт. Ужом выползает из глотки, такой же тягучий и неслышный.

Мальчишка нарисовал пальчиком прямо по лицу отца. Здесь, здесь, и здесь.

— А ещё тута, — показал на лоб.

— Показалось, — Косарик ухватился за последнюю надежду. — Светоч больно тускл. Видно плохо. Померещилось тебе, Пестря.

— Ничего не померещилось. У меня соколиный глаз, сам говорил.

— Да, говорил, — стражник, едва не подвывая от ужаса, взъерошил сыну вихор. — Спи…

А когда малец закрыл глаза, ещё долго сидел и про себя повторял: «волки», «волки»…

— А зря ты это сказал.

— Что? — Стюжень, кряхтя, устроился под одеялом поудобнее.

— День в дороге, ночь в тревоге.

— А что не так?

— Наоборот бы. Ночь в тревоге, день в дороге. Правильнее. Как бы лихо не подманил. Вторую ночь подряд веселье — это слишком.

Снилось и вовсе несусветное, будто Верна сидит у бабки Ясны, утреннее солнце брызжется светом аж с двух ладошек, только успевай щурится и отворачиваться, Жарик с мальчишками унёсся в лес, Снежок налопался до отвала, сопит себе в люльке, время от времени срыгивает и пускает во сне пузыри.

—…Всю душу себе вымотала! — ворожея постучала костяшками пальцев Верне по лбу.

— Ма, чую, что-то происходит! — благоверная заходила по горнице, время от времени встряхивая руками.

— Вон, тебя аж трясет, — Ясна усмехнулась.

— Честное слово, меча руки алчут. Или топора. Хочу вымахаться да забыться от усталости.

— Сотый раз повторяю, нечего тебе дёргаться.

— Ма, ты что-то знаешь! Вы со Стюженем последний раз долго говорили. О чём? И вид у тебя был невесёлый. Это его касается? Я ничего не знаю! На Большой Земле не бываю, с купцами не общаюсь, но точно знаю — кругом заваривается нехорошая каша. Мало нам напасти с мором!

Ясна глубоко вздохнула, взяла Верну за руки, подвела к окну, усадила у стены.

— Послушай меня, девонька. Нет в мире пары, которую боги сшивали бы с большим тщанием. Тебя и Безрода связывают сотни швов. Вспомни, сколько швов ты сама ему подарила, и никогда не забывай, что те рубчики проходят через ваши сердца.

Верна вскочила, оперлась о подоконник, замотала головой.

— Сколько лет прошло, успокоиться не могу. И серпяной скол помню, и рубку на поляне, и побоище с лихими. Не поверишь, готова день и ночь дыханием растапливать те сердечные рубцы, ладошками до ровного разглаживать! И растапливаю и заглаживаю! Но он уходит от меня! Ты слышишь? Уходит! Ровно натягиваются те швы, дух из меня тащат!

В горницу влетел Тычок. Взъерошенный, глаза горят, со сна ещё не пригладил вихры, и те торчат в разные стороны, ровно ежовые иглы, ложиться не хотят. Женщины переглянулись.

— Тебе, старый, тоже кажется, что кругом нехорошая каша заваривается?

— И не вздумай меня учить, ведьма! — егоз полыхнул, будто только искры ждал, подскочил к Ясне, затряс пальцем перед лицом. — Ясное дело заваривается! Тычок вам не корчёмный пьянчук! Понимать надо!

— Да что стряслось? — Верна склонилась над Снежком, от резкого стариковского выкрика он заворочался.

— Сон вещи видел, — Тычок, стрелял по горнице глазами, что-то искал. — Беда князю грозит. Где мой меч?

Верна и Ясна переглянулись.

— У тебя, старый, сроду меча не было.

— Ты мне рот, поганка, не затыкай! Был меч! Безродушкин! Тот с костяным навершием. На хранение мне оставлен с наказом блюсти и беречь! Куда дела?

— Твой же меч! Уж как сохранил да сберег! — Ясна, едва сдерживая смех, развела руками. — Да что такого может князю грозить? Дружинных вокруг, как семян в клубнике!

— От змеи за доспех не схоронишься! — старик назидательно погрозил пальцем, переводя взгляд с одной на другую.

Верна тревожно посмотрела на Ясну. «Правда что ли?». Та еле заметно кивнула.

— Я должен немедля собираться в Сторожище! Как раз ладья должна придти. Слышите? — старик замолк и призвал к тишине. — Слышите, гомонят? Лязг доспеха слышите? Уже, наверное, пристали! Это Моряй за мной идёт!..

— Подъём, старый.

— Что такое?

— Зря ты это сказал.

— Что?

— День в дороге, ночь в тревоге. Наоборот ведь было.

— Почему?

— Ночь. Тревога.

Старик резко сбросил ноги наземь, растёр глаза. Ночь глубокая, уснул крепко, ровно песку в глаза сыпанули, аж веки успели хватиться. Вслепую нашарил сапоги, нырнул в голенища, встал. Пошатывает. Оно и понятно, не мальчишка, да и вздёрнулся больно резко.

— Ходу!

— Через дом? Перебудим же!

— Через тын. Море рядом. Дом на берегу.

— А лошади?

— За ними вернёмся. Теньку не отдам. Ходу.

Безрод махом перелетел через тын, верховный, кряхтя, полез. А надо было сразу так — жердины не выдержали веса Стюженя, жалобно просели, с громким треском надломились. Старик вздохнув, просто пнул забор, и звено из сплетенных жердин просто лопнуло в середине.

— Ты как медведь.

— Меня в молодости так и звали.

Там, впереди в сотне шагов мрак плескался шумом волн. Бросив последний взгляд на дом, который сулил спокойную ночь, Сивый в глубокой, непроглядной темени даже не увидел, а угадал тень. Добрая, улыбчивая тень, поди, недоумевает, отчего так по-воровски, да в ночь, без единого слова. Ни тебе: «Благодарю, мать», ни тебе: «Зла не попомни». А не случись всё так погано, может быть, и дождались бы солнечного: «В добрый путь»?

— Куда? Кто там по нашу душу навострился?

— Не знаю. Но идут к дому Косарика. А тут уж думай, старый. У тебя голова больше.

— Море… море… Кругом песок. По следам найдут.

— Тогда лодка?

— Тогда лодка.

Мало не бегом слетели с холмистого берега на песчаную прибрежную полосу. Пристань с ладьями осталась правее. Вон горят мачтовые светочи, хлопают прапора и паруса, и на мысу, сложенный из тесаных валунов, высится теремок с путеводным светочем. Предводители дружин громко раздают приказы, потрескивает дерево, над пристанью нет-нет да плывёт дружный гогот. Скабрезный донельзя. Ни над чем другим никакая дружина так слаженно не ржёт. Городок лежит чуть дальше в сушу, и выкрашен по-другому: собачьим лаем, ржанием лошадей, да редкими огнями в эту ночную пору.

— Ты понял, что творится? — старик, встав перед подходящей лодкой, кивнул назад, на пристань.

— Чего ж не понять, — Сивый усмехнулся. — Даже ночью приходят-уходят.

— Никогда такой суеты не было, — верховный, поплевав на ладони, сунул руки под борт. — Н-навались, босота! Уф, пошла, пошла-а-а-а! Тяжелая, зараза! Оттниры ладья за ладьёй уходят на восток. Одна за другой. Кто-то их нанимает. Никогда такого не было.

— Кучно пошли. Косяком.

— И должен тебе сказать, золотой у кого-то невод, — старик, отдуваясь, присел на борт только что перевёрнутой лодки. Её осталось только на воду спустить. — Что затевается на востоке? Для чего кому-то свободные дружины оттниров, млечей, былинеев, соловеев? Даже не так… зачем ему столько дружин? Кто этот богач? Исполинская собирается дружина. Война?

— У нас пока война с лодкой, — Безрод кивнул на судёнышко. — Взяли?

Рывками утянули посудину к воде, и едва лодка и море поцеловались, дело пошло легче — деревянная рыбка сама побежала в непроглядные воды.

— Давай, босота, к мысу, за ним спрячемся!

Сивый толкал судёнышко, пока по пояс не забрёл в набегающие волны, прыгнул в ладейку, и вдвоём беглецы пошли ломать вёсла о воду.

— Эй, полегче! Перекашивает.

— Конечно. Грести — это не по соснам лазать, — усмехнулся Безрод. — И не пьянку возглавлять.

— Выкормили… змея… на свою… голову, — отрывисто бросал старик, выдыхая на усилии.

Как в непроглядной, безлунной ночи разглядели мыс? А просто. На этом куске неба не росли звёзды. Ровно холстину зачернили смолой, на половине высеяли белую речную гальку, а вторую половину так оставили.

— Полгребка, — Сивый выкрутил голову назад. — Подходим.

— Как скажешь, воевода, — фыркнул верховный.

Ладейка «вполшажка» подкралась к острокаменному мыску, что языком выдавался в море на пару сотен шагов. Беглецы дали набегающим волнам сделать свое дело, и когда деревянная рыбка неслышно толкнула песок, сошли на берег.

— Гля, дом вверх дном перевернули, да сами на уши встали, — Стюжень кивнул на пятно прибрежной черноты, что ещё несколько мгновений назад было домом Косарика, утонувшим в ночи, тишине и неге.

Темноту и тишину прогнали. Несколько светочей скакали по двору туда-сюда- вверх-вниз.

— Круги по двору нарезают… под ложницей ищут… в колодец заглядывают что ли?

Что заставило Безрода напрячься и оглянуться… а некому, наверное, и рассказать словами, а те, кто могут, живут не на земле. Будто вновь Скалистый, забава «кто подойдёт к воеводе незамеченным», и в который раз Ледок, Рядяша и остальные в нескольких шагах за спиной с досадой хлопают рука об руку — оглянулся, заметил. Только сейчас не люди, а темень подкрадывается, чёрным оком в спину целит, точно стрелой, и аккурат в левую лопатку впивается жуткий взгляд, ровно колючее острие. Но как мраку незаметно подобраться к тому, кого сам же и выплюнул, не прожевав, и даже рубцы после себя оставил, которые теперь ревут почище старых мечных зарубок на смену погоды? Стоя чуть позади, Безрод молча похлопал верховного по плечу, и когда Стюжень удивленно повернулся, без единого слова показал на море. Мыс ровно подмыло: огромный кус черноты оторвался от материнской скалы и, закрывая собой звёзды у дальнокрая, медленно заскользил по водной глади. Какое-то время старик грешил на глаза, казалось, что Вселенная кругом ушла, да голову с собой прихватила, но один-единственный звук скоро привёл его в чувство — железо лязгнуло. Там и парус хлопнул. Стоять голова, кружение отставить!

— Ладья, — шепнул Безрод, увлекая верховного к соснам. — Черная. От носа до кормы.

— Парус, — буркнул ворожец на бегу. — И тот угольный. Из-за мыса выплывает.

— И огоньком не блеснёт.

— Сдаётся мне, там не хотят, чтобы их видели.

— Значит не к пристани идёт, — бросил Сивый.

— Значит, — согласился старик.

Лесистый загривок спускался с мыса на плоский, покатый берег, стлался недалеко, шагов на полста, потом одинокими чахлыми деревцами сходил на «нет».

— Как со стороны видится наша лодка? — шепнул Стюжень, прячась за сосновым стволом.

— Беглянка, — Сивый пожал плечами. — Хозяин дурак, волна воровка. Бывает.

— И то ладно.

Сивый вглядывался в темноту, что поглотила береговую полосу. Где-то там, в конюшне остался Тенька. Как пить дать, на дыбы поднимается, чует, что нет хозяина поблизости. Тень, Тенька, хороший мой, сильно не буянь, чтобы не свели со двора, да чужим людям не отдали. Сделай вид, будто ты смирнее пузатой лошадки пахаря. А ещё дальше — отсюда не видно — на каменистом острове, поросшем густым лесом, в избе с жарким солнцем, нарисованным на стене, живёт красотка, которая спать не дает, вторую ночь будит. Участь у красивых такая, не давать спать. И хоть убей, нет понимания, что с ней делать. Пока не решил. То ли на руки поднять да прижать к себе, пока краской не зальётся, то ли…

— Тс-с-с-с! — Безрод остерег верховного даже от громкого вздоха, и старик ровно вымерз на месте.

Минуло времени — сущие мгновения, пальцев рук хватило бы сосчитать, как раздался приглушённый топот копыт, и на утоптанный берег вынеслись двое верховых.

— Это они. Подходят.

— Дальше как договорились. Всё помнишь?

— Да. Исполню комар носа не подточит. Но кривой должен исчезнуть.

— Завтра с утра подошлю двоих. Тебе нужно будет лишь показать на него. Держи. С этим тебя не тронут. Подведёшь, скажешь «вода» и незаметно дашь ходу.

— Видно плохо, одни голоса, — шепнул Стюжень и досадливо плюнул. — У первого низкий, видать сам здоровенный. Второй спокойный, властный. Что он ему передал?

— Какой-то оберег, — Безрод закусил ус. — Целая ладья на одного кривого?

— Многовато, — согласился верховный. — И кто такой, этот кривой?

Сивый усмехнулся, старик с удивлением на него покосился.

— Как поведёшь, продумал? Нужно незаметно, — спросил второй с властным голосом.

— Вдоль береговой линии уступ идет перестрелов на десять, аккурат до самой пристани. Ровно здоровенная ступенька, сверху земля, внизу песок. С берега не видать, человека скрывает полностью. А против города пологий спуск. Поднимутся.

— Стража на берегу?

— Не бывает. На пристани ещё когда ни шло, на берегу — нет. Десятый сон, поди, видят.

Стюжень в сердцах стиснул Безродово плечо. Усилием воли сдержал возглас — весь в пар спустил.

— Сопишь, как старый бык.

— Не нравится мне это. Как пить дать, не гостинцы местным везут.

— Ждём.

Верховые разделились, один умчался, второй остался. Спешился, и будто из ниоткуда появился светоч, ровно под черной тканиной полыхал, а ту просто сдёрнули. Незнакомец открыл слюдяное оконце, бросил что-то в огонь, закрыл. Отошёл от светоча, осенился обережным знамением.

— Млеч, — буркнул старик.

Безрод молча кивнул. Хлопнул невидимый в ночи парус, чернота родила темень — из непроглядного мрака на берег вынесло смоляную глыбу, и как старик ни вглядывался, глаз не зацепился даже за малейшее светлое пятнышко, а хотя бы с ладонь величиной. Ровно выварили ладью в смоле да сверху угольной пылью присыпали.

— Пошли, гостенёчки, — Сивый кивнул вперёд.

Первый спрыгнул наземь, да и спрыгнул примечательно, не сказать странно. То ли морским ходом растрясло, может ещё что, только на ногах гостенёк не устоял. Неуклюже повалился, какое-то время ворочался на песке, потом с трудом встал. Видно было плохо, кто такой, во что одет, здоров или хлипок — ничего. Просто черная тень в белой пене волн. Безрод нахмурился, повёл плечами, точно зазнобило на сыром морском ветру.

— Ворожбой, твою мать, несёт, — верховный едва ствол древесный в щепы не смолол, аж кора посыпалась. — Ох, нечисто тут!

— Второй пошёл… третий…

Беглецы, затаив дыхание, смотрели и считали: тридцать пять колченогих сошло на берег, один к одному, будто брагой залиты до самых ушей, да такой едкой, что кости к злобогу растворила, идут, ровно опилками набиты. Ноги подгибаются, руки висят, чисто плети, через шаг спотыкаются.

Обладатель низкого голоса поднял с земли светоч, осветил неуклюжее воинство, и вот когда старик в ужасе прошептал:

— Трекляти твою печёнку да с подвывертом!

— Шагов на полста уйдут, кормчего разговорю, — Сивый кивнул на ладью. — Скоро снимутся. Этих ждать не станут, как пить дать.

— А вдруг тот, со светочем услышит?

— Я тихонько. Ладью привёл настоящий кормчий. Не из этих.

Сивый обнажил меч, облапил кинжальным хватом, лезвие спрятал под руку.

— В стволах крадись, пока напротив ладьи не станешь. Беги резко. Полхода у тебя земля, полхода — песок. Малость подвязнешь, да ничего. Их там немного. Прыгай на палубу в середине, там борт ниже. Пошёл.

Безрод усмехнулся, кивнул и тише лёгкого дыхания нырнул в темень. Старик смотрел, как длинной вереницей млеч уводит неуклюжее воинство к городу. А даже если услышат шум, убежать не смогут, в песках бредут еле-еле. На ладье пошло движение, кто-то проверял снасти, подтягивал, ослаблял, подвязывал парус, готовил корабль в обратную дорогу. Тихонько звякало железо.

— Сидит неглубоко, ловок шельма, — Стюжень против воли, уважительно кивнул. — И двоих достанет в море столкнуть.

Не знал бы, куда смотреть, проглядел бы. Синяя Безродова рубаха растворилась в глубокой тьме, всего-то и поймать было глазами лишь одно светлое пятно — лицо, да и то скорее стрелы прянуло от сосновых стволов к чёрной ладье. Хрен поймаешь. Вот так всматриваешься в темноту, вроде и моргнуть надо — глаза уже сушит — а всё тянешь, не пропустить бы. И всё равно пропускаешь. Моргаешь, и тут он взлетает. Веки были сомкнуты сущее мгновение, а картинка, будто коровье клеймо выжжена, перед глазами пламенеет, и вот что странно — всё в полном цвете, ровно и не ночь кругом, а самый светлый день: Сивый слегка развернут в сторону берега, сам подсобран, ноги поджал — через борт переносит, ровно жеребец в прыжке через лежалую сосну — левой рукой опёрся о бортовой брус, голову пригнул, в плечи втянул, меч из-под руки на удар выносит…

Глава 25

Безрод упёрся левой стопой в сосновый ствол, раз-другой глубоко качнул дыхание и пошёл. Плотную землю пролетел за мгновение, слегка замедлился на песке — бурунчики взрыл — и вот она ладья. Чёрная, непроглядная, ровно из темени во тьму прыгаешь. Где кончается чернота-ночь и начинается чернота-корабль? Левую руку выбросил вперед, упёр в борт, рывком вынес себя в воздух, поджал ноги, меч ещё в прыжке повёл на удар.

Меньше всего сейчас они ожидали непрошеных гостей. Того, что звенел железными кольцами паруса, Сивый обездушил, едва на палубу встал. Разворачиваясь к носу, полукругом довернул за телом руку с мечом, и с мертвящим «х-с-с-с-с» голова морехода скатилась на доски.

Второй на носу возится, весь в чёрном, ни единого светлого пятна кроме лица не видать, поди ошарашенно таращится, понять не может, откуда гость взялся. Ниоткуда. Тьма родила. Не маленький, должен понимать, баба она плодовитая — ладью родила, троих при посудине, да целую дружину, вон вдоль берега топает. Сивый двинул на нос и на ходу усмехнулся. Ну, здравствуй, братец по черной, яснозвёздной утробе. Мне многого не надо, только выяснить, кто отец этого непотребства, с кем темень спуталась, от кого всех вас вместе с ладьёй на свет этот чёрный произвела. Ночь, носового видно плохо, просто висит в воздухе над палубой белёсый круг, ровно круглая заготовка из теста с глазами-ягодками, вроде тех, что осенью пекут на праздник урожая. Только караваю рот делают смешливый, улыбчивый, впекают дольку яблока, у этого рот разверст, блажить, наверное, хочет, да воздух не идёт, ровно плотина встала поперёк глотки. Так и замер на месте с мотком верёвки в руках. Моток висит круглый, в середине пустота, у чёрного морехода рот круглый, глаза круглые, пустота и там, и там. А сколько у нас ходу от мачты до носа? Везде по-разному, на этом корабле… шагов двадцать и воробьиный скок. А если ты налегке и меча с собой нет, ведь никого на этом ночном берегу быть не должно? Тогда хватай топор, вон, в паре шагов лежит.

— Ты кто? — пошёл… пошёл воздух, чёрный сипнул еле слышно, руки с верёвкой затряслись. Сейчас бросит, рванёт к топору у борта.

— Лицо в рубцах, — буркнул Безрод. — Сивый волос. Били в сердцах, да сорвали голос.

— В рубцах… Сивый? — перепуганный носовой от ужаса вымерз, будто нутро снегом набили, да через рот уплотнили. Вместо слов едва лёд на палубу не ссыпал.

Безрод подошёл вплотную, коротко потребовал:

— Руку!

Чёрный мореход ошарашенно замер, поверх плеча этого жуткого мечника стрельнул глазами куда-то на корму и опасливо сунул правую. Сивый ладонь чёрного облапил, ровно кузнечными клещами, поднес к своему лицу. Усмехнулся.

— Ищи.

Носовой опасливо заскользил пальцами по лбу, скулам, носу этого порождения мрака и с ужасом чувствовал — вот кишки ползут друг к другу, змеями стягиваются в ком и увязывают в узел всё: желудок, лёгкие, сердце. Кто сказал, что пару счетов назад он дышать не мог? Мог, прекрасно дышал. Это сейчас не можется. И не стоится. Рубцы, здоровенные, толстые, ровно конские жилы, лежат на лице, разве что не шевелятся, будто дождевые черви после ливня. Всё так, как молва несёт.

— Что болтают про человека с порезанным лицом? — Сивый понизил голос, почти прошептал.

— Рубака с холодной кровью, каких поискать, отверзает проход в страну Злобога и выпускает заразу. А ещё крадёт время. Твоё время. Вот встанешь против и ровно в патоку проваливаешься. Ты медлен, он — быстр.

— Кто вас нанял?

— А… вы разве не вместе? — чёрный мореход на мгновение замер и удивлённо показал в сторону берега. — Для твоих ведь непотребств это всё.

— Да, видишь, кореш переметнулся. Вот, его новых подельников ищу.

— Я… не знаю.

— Как выглядит?

— Как, как… Да как мы, две руки, две ноги. Разве что борода…

Носовой не договорил, его тряхнуло: сначала вперёд выгнуло, аж голова назад ушла, а потом догоняя и накрывая, ровно хвост плети, он, хлестко ударил ночной воздух лбом, уронил голову на грудь и рухнул, чисто подрубленный.

Мгновение-другое Безрод постоял над телом, слегка отвернул голову назад, и, усмехаясь, бросил:

— Ты устоял. Даже не шелохнулся.

— Да, у тебя рубцы, но ты не тот, кем людей стращают, — прилетело с кормы, и доска сзади скрипнула. — Подельник, значит, продал? Солёный мог в это поверить, я — нет.

Сивый отвернулся от тела, негромко свистнул и медленно пошёл на корму.

— Вас двое таких. Уж не знаю, кому всё это нужно, но если правда то, что о тебе болтают, ещё поглядеть, кого из вас надлежит бояться больше. Я знаю, кто ты.

Безрод встал перед кормщиком. Тот глядел исподлобья, одной рукой придерживал ножны, вторую держал на рукояти но и только: ни поползновения на рывок меча из ножен, ни даже излишне громкого вздоха.

— Сколько он заплатил?

— Пять. Золотом.

— Зачем тебе золото?

— Землю куплю. Наберу товару.

— Дурачок, ни земля, ни товар тебе не понадобятся, — Стюжень перебрался через борт, обошёл тело и голову, стараясь не наступить в лужу крови, хотя как её разглядишь — просто перепрыгнул, чтобы наверняка. — Земля под ногами горит, дети умирают, в наследство отдать нечего и некому. Ты этого хотел?

— Я тебя знаю, — мрачно буркнул кормчий.

— Меня вся Боянщина знает. Но никто не спросит: Стюжень, мне предлагают чёрное дело, ума не приложу, как быть. Посоветуй.

— И что теперь? Он меня отпустит? — кормчий кивнул на Безрода.

— По-хорошему ты дурак. Такой, каких поискать. Рублик в темноте потерял, а чтобы искать было сподручнее, дом поджёг. А дураки плодиться не должны.

Кормчий переводил колкий взгляд с одного на другого, долгое время даже сглотнуть не мог, наконец, горло под бородой сходило вверх-вниз.

— А ты знаешь, что с ним произошло? — Стюжень коротко махнул рукой на нос.

— Сивый прирезал? В темноте не видел.

— Делать Сивому нечего, — усмехнулся Безрод. — Изнутри разорвало, мало язык не выплюнул.

Кормчий невольно сдал шаг назад, уперся спиной в кормило.

— Заклятие молчания, — верховный кивнул. — Если не веришь, запали светоч, сходи на нос.

— На этом корабле не горят светочи, — прошептал кормчий. — Заклятие.

— И, конечно, он пообещал, что вы благополучно вернётесь проедать своё золото, — старик с горестной ухмылкой покачал головой.

— Да, — неуверенно протянул последний «чёрный».

— Значит, вы привёзли сюда этих, — Стюжень головой махнул в сторону береговой линии, по которой в сторону Поруби медленно тащилась вереница пришлых. — На каждом из которых боянская вышивка, дел они здесь натворят… мало сказать паскудных, заведёте млечей хуже быков, которым хвосты накрутили, и убудете восвояси золотишко осваивать, так? Нет, я и раньше знал, что жадность из людей делает придурков, но впервые вижу, когда за деньги кто-то согласился продать голову и даже сам топор наточил. Если у придурков и должен быть свой князь, это ты. Поздравляю!

— И чего мы тогда от бояр хотим? — усмехнулся Безрод.

— То золото, что дал этот… Где оно? — Стюжень горой навис над кормчим.

— Дома оставил.

— Хоть что-то, какая-нибудь его вещь на ладье есть? Обереги, непонятные штуковины, то, что он держал в руках?

Кормчий призадумался, потом решительно замотал головой.

— Ты не дойдёшь до дому, золотой наш, — медленно с расстановкой процедил верховный. — Ладья сгинет в море. Сгорит. Заклятие огня воняет так, что с трудом на ногах держусь!

— Здесь даже светочи не горят! — отчаянно выплюнул «чёрный»

— Вся ладья — один большой светоч, который вспыхнет в нужное время.

Какое-то время кормчий молча жевал язык, потом набычился, ссутулился, с угрозой хрипнул:

— С дороги! Оба! Сивый, не Сивый — мне всё едино! Просто дайте мне уйти сушей!

— Сушей? Я даже помогу, продуманный ты наш! — старик недобро улыбнулся.

Кормчий что-то заподозрил, то ли в словах, то ли в голосе, хотел было рвануть меч из ножен, да опоздал против здоровенного ворожца. Тот просто сгрёб последнего оставшегося в живых чёрного, оторвал от досок палубы, да и швырнул за борт, прямо в мелкую волну.

— Беги, Пять Золотых, ноги не сломай!

Чёрный не заставил себя упрашивать, подхватился, сделал несколько «водяных» шагов, когда ногой с силой отбрасываешь от себя податливое море, чисто надоедливого пса, и едва лишь выбрался на сухое, рухнул, будто подрубленный. Просто рухнул. Даже крика не было.

Сивый и верховный перемахнули через борт, один быстро, второй медленно, кряхтя, и подошли к лежащему: тот слабо елозил на песке, ровно уж, и глухо стонал.

— Придурок, слушай внимательно. Ни ты, ни твои подельники вообще не должны были уйти с ладьи живыми. И не ушли. В море она вспыхнула бы, ровно смоляная ветошь, а за бортом вас гнёт в дугу и ломает кости. У тебя сломаны… дай-ка гляну… лодыжки, а орать не можется потому, что искорёжена гортань.

Чёрный снизу вверх глядел мученическим взглядом, рот его, похожий на тёмный провал, исторгал беззвучный крик, который, будь в нём сила, наверное, ураганом разметал бы в труху слух Безроду и Стюженю, но лишь приглушённый сип сочился из повреждённой глотки, ровно тонкие струйки через завал в русле. И уж если что-то и должно было звенеть аж на разрыв — горло морехода едва не лопалось, хоть и беззвучно.

Громко хрустнуло. Кормчего мало над песком не подбросило, и на какой-то миг Сивому даже показалось, что хребет Чёрного переломило пополам, ровно сухую ветку: его так выгнуло, мало затылком поясницу не достал.

— Голени, — мрачно буркнул старик, опускаясь на колени. — Даже гадать не возьмусь, что сломается дальше. Ты меня слышишь? Дай знак.

Кормчий катал зрачки меж ресниц, разведённых почти в круг, кричал даже лицом, руками, всем телом и, наконец, собрал пальцы десницы в кулак.

— Пять золотых, ты не жилец, — Безрод присел на песок с другой стороны, — Хочешь умереть быстро?

— Давай, замоли грехи, облегчи совесть. Скажи всё, что о нём знаешь, — Стюжень показал в сторону городка. — Он обвёл вас вокруг пальца, как баранов, двое уже мертвы, твои дети могут не дожить до следующего рассвета, и у тебя есть только одна возможность отомстить. Всего одно слово. Заклятие не даст сказать больше. Это должно быть важное слово. Веское, как молот кузнеца.

Чёрный покосился на меч Безрода, нависший остриём прямо против сердца, страдальчески кивнул, но ещё до того, как набрал воздуху в грудь, ночь испуганно отпрянула. Ладья, ослепительно полыхнув, занялась вся, сразу, целиком, от носа до кормы, парус надуло будто потоком огненного сквозняка, он вспыхнул, ровно легчайшее полотно, лопнул надвое, половинки оглушительно хлопнули, как знамена, и волна жара едва глаза кормчему не высушила.

Теперь, при свете пожарища Безрод и мореход хорошо разглядели друг друга. Наёмника передёрнуло, ровно озноб тряхнул в паре шагов от громадного костра. Пламя ревело, терзаемое дерево трещало, но хруст бедренной кости Чёрного сделался слышен более чем явственно, а обломки костей зловещим заклинанием развело безжалостнее, чем четвертины полена под колуном. Двумя острыми сколами они порвали плоть и вылезли наружу.

Лицо кормчего превратилось в жуткую личину, и даже под ярким кострищным светом он казался бледнее, чем просто белый. Сивый быстро положил руку умирающему на лоб. Тот замер, его отпустила тряска, и даже взгляд немного прояснился.

— Держи руку, босота, держи, не убирай! — Стюжень низко склонился над Чёрным, практически лег ухом ему на рот и замер.

Невесомый вдох развел лёгкие кормщика, выдох успокоил и опустил грудь, и едва старик, отпрянув, кивнул, Сивый рассек сердце «золотого нашего».

— Не сказать, что я узнал о человеке что-то новое, но отчего-то мне кажется, что выберемся мы из этого дерьма не скоро. И не все.

— Ходу, — Сивый вынул меч, отёр лезвие. — Становится жарко, а я, как выяснилось, парень хладнокровный.

Хищное заклинание ещё терзало и рвало тёплое тело, но жизни в нём больше не было. Чёрный судорожно взмахивал руками, трясся, выделывал плясовые коленца, в какое-то мгновение начал строить рожи и показал язык, но когда пошли трещать кости черепа, язык мореход себе перекусил с громким щелчком зубов, ни на миг не перестав дурашливо улыбаться. Последними закрылись глаза, вернее просто перестали быть: надбровные дуги и скулы с глазными яблоками сделали то же, что челюсти с языком — просто с треском сомкнулись и с громким влажным хлюпом раздавили к Злобложьей матери. Это верховный услышал даже сквозь треск пламени на ладье, и старика передёрнуло.

Тиши мыши неслись по земляному пригорку над песчаным берегом, поравнявшись со строем чёрных, даже дышали через раз, лишь бы не услышал вожатый со светочем, только бы не всполошился. Пара лодей за это время отошла, где-то в море висели два одиноких мачтовых огня, ровно светлячки от стаи отбились.

— Все, пришли, — шепнул Безрод и молча обхватил руку старика. — Там прямо дом Косарика.

— Вроде тихо?

— Перевернули дом вверх дном, никого не нашли, да и убыли восвояси.

— И всё равно, босяк, тишком да молчком. На перестрел, как пить, дать чёрных обогнали. А им ещё в пригорок топать.

— Я скоро.

Сивый, ровно тень, мало не по земле выстлался до самого тына. Только бы Тенька не учуял, да шум не поднял. К счастью ветер дует от города. Увидели уже полыхающую ладью на берегу, или на самом деле, как сказал, тот, со светочем, в эту сторону стража и носа не кажет? Может и не кажет, но уж точно не десятый сон сейчас досматривает — вон, только что со двора вышли. Каждый миг жди крика: «Пожар! К Оружию!». Во всяком случае на пристани, как пить дать, снаряжают ладейку для разведки. Осторожно заглянул через порушенную ограду во двор. Как раз уходили последние дозорные, раздосадованные, разозлённые, а кто-то здоровенный и плечистый, с необъятной спиной, в богато сработанном доспехе стоял прямо против светоча и мало без соли не доедал незадачливого стражника за ротозейство. Голос дружинного тяжёлый, ровно кузнечная наковальня, едкий, чисто сок молочая, летал над двором и без ножа стружку снимал с Косарика. Закрой слух, бедолага, не то встанешь поутру кривым не только на бок, но и на слух. Сивый усмехнулся. Знакомый голос, хоть и не видно лица.

—…совсем распустились тут? Я проездом, считай меня здесь быть вообще не должно, но приезжает княжеский сотник и только прилёг — на тебе! Вставай! Ровно не было у меня дня в седле!

— Я только за подмогой отлучился, — оправдывался стражник, вытянувшись, насколько позволяла искалеченная стать. — Мне бы не взять его одному.

— Да уж вижу, курносый, — воевода усмехнулся, и Безрод будто вьяве увидел, как здоровяк смерил кривого презрительным взглядом. — Ты хоть представляешь, кому дал приют?

— Ну… рубцы на лице… сивый волос…

— Это самая опасная тварь на месяцы пути окрест! Я вообще удивлен, почему он не зарезал и не сожрал всех вас! Как ушёл?

— Ушли, — поправил Косарик старательно глядя куда-то в небо.

— Что значит «ушли»?

— Ну… их было двое… Сивый и ещё старик. Высокий такой, здоровенный, весь седой.

— Высокий? Здоровенный? И глядит вот так исподлобья, ровно насквозь пронзает?

Воевода-крикун даже на шаг сдал в изумлении.

— Ага. Ушли морем. Видать, лодку взяли. Следы на берегу нашли.

Здоровяк заходил по двору, что-то бормоча себе под нос, а Косарик с места не смел сойти, так и стоял вытянувшись, правда, одним боком. Получалось вовсе уж смешно — будто глядит в небо, да не прямо перед собой, а куда-то в сторону, вывернув голову.

— Стюжень-то здесь каким боком? — у самого тына пробормотал воевода. — Чтобы этот замшелый правдолюб, да с душегубом…

Безрод беззвучно усмехнулся. Поумнел ты, Коряга, если вопросы начал задавать. А не хочешь поздороваться со старым другом? Вот выскочу из темноты, заключу в объятия, да рявкну в ухо: «Сто лет, сто зим, старина! Как жив-здоров? Как щека? Рубцы на погоду не ноют?» И закрывай потом вдвоем рот Косарику — один челюсть бедолаги с земли поднимет, второй на место вставит, зубок за зубок, ровно замок. И улыбнёмся оба: один рот до ушей растянет, другой криво ухмыльнётся, руки на плечах через шею, братья, не разлей вода.

— Как рассветёт — в погоню. Сторожевую ладью готовить немедля. Я отбуду утром, а пока у посадника стою. Всё ясно?

— Яснее некуда!

Коряга ушёл, Косарик сколько-то времени таращился ему вослед, затылок скрёб. Наконец фыркнул:

— Сам не верит, а ору — на весь город.

— Кто не верит?

Вот стоял ты относительно ровно мгновение назад, кривой бок не в счёт, а теперь выгнут назад, чисто лук в руках стрельца, на лице лежит здоровенная лапа, про которую нутром понимаешь, что если её обладатель даже просто сведёт пальцы, к такой-то матери соберёт в горсть, будто непропечённую глину, челюсть вместе с шеей, бородой, зубами и языком, но узнать в том месиве человеческое лицо будет мудрено.

Косарик только промычал.

— Отпущу, но ты не орёшь. Голову оторву.

Стражник еле заметно кивнул. Это Сивый. Мгновение назад в середине собственного двора был свободен, как птица… ну ладно, как птица с перебитым крылом, а теперь мало в узел не собран, страшный человек держит твою жизнь в жутких руках, и оба мальчишки лишь чудом не безотцовщина. Из тьмы он вышел что ли, так же незаметен и тих?

Безрод отпустил стражника, развернул лицом к себе, и через мгновение Косарик точно знал, о чем спросит шурина-всезнайку, что подвизается при княжеском ворожце приказчиком. «А скажи-ка мне, Клочок, почему так бывает: вот смотришь на человека — сам смотришь, никто тебя за шею не держит, глядеть не заставляет — но ощущение такое, будто мордой по камням возят? Больно, за глаза страшно, моргаешь, голову в плечи втягиваешь…»

— Коса есть?

— Какая коса?

— Обыкновенная. Пахарская. И будет лучше, если она у тебя окажется.

— Зачем?

— Коса. Есть?

И вжжжжж — за мгновение остывает всё: глаза напротив, голос, воздух, земля. Сейчас должен пойти снег. В середине лета снег. Коса. Есть? «Вот скажи, Клочок, почему так бывает…» От этого голоса уши стынут, чисто в море наплавался, а потом нашёл ворожачью дверку, шасть — из лета на мороз выперся, а вода в волосах, в ушах да на одёжке замёрзла, только чудом парок изо рта не вьётся.

— Есть коса, как не быть, — прилетело улыбчивое из темноты дома.

— Ма-а-а, — утробно, с мукой простонал стражник, затряс головой и, сдав назад, перегородил Сивому дорогу,

— Ну что, волчок, вернулся? — она вышла из темени и встала на свет, всё такая же улыбчивая, только глаза темнели тревожными провалами. — Хм, коса… невелика добыча.

— Я того не делал, — Безрод усмехнулся, отвёл взгляд и дал матери Косарика себя хорошенько рассмотреть. Бабы напряжение вокруг замешивают на раз-два, как тесто, ещё чуть — искры на волосах зашипят. Страшно ей чуть сильнее чем донельзя, но улыбается, чисто раненый, который из последних сил древко знамени в землю воткнул, да и висит на нём, чудом не падает. Вот и выходит, кто-то знамя вздёргивает, кто-то на улыбке держится.

— Ну допустим. Коса зачем?

— Не одна коса. Нужно много кос и косарей. Есть?

— Есть, — Косарик недоумённо показал подбородком на сарай.

— Беда пришла, откуда не ждали. Мать, поднимай стражу, да с косами, а мы на берег. Стой тут, я за конём.

Где-то в глубине дома всё это время неостановимо ревмя ревел младенец. Ещё бы, полночи топают, орут, гремят оружием, мальцу поддакивают собаки по всей улице. Звёздную тишину избили до полусмерти, а глядя вперёд, на то, что скоро грянет… нет, не выживет бедняжка, добьют окончательно ещё до наступления утра.

Стражник испуганно таращился в сторону берега. Какая ещё беда пришла? Нешто остались ещё в целом свете беды, что Сивый под себя не забрал? Если так, чего же не бегут на берег, отчего тревогу не бьют, народ не поднимают? Бегом ведь надо! Мать и сын переглянулись, Косарик неуверенно кивнул, махнул подбородком в сторону города.

«Бегом» — это громко сказано. Ну так, в ленивую развалочку Косарик рысил на Теньке за Сивым куда-то к морю. Ходу на берег шагов триста, и всё вниз, меж камней да кустов, стало быть, в обраточку придётся наверх ползти всё по тем же камням.

— А тот ключарь, — усмехнулся Безрод по дороге, — Что на тебя зуб завел… Низенький, пузо угловатое, на пальцах перстни?

— Ага, — изумлённо протянул стражник, едва не рухнув наземь от неожиданности.

— Готовь здравицу. Чую, свидитесь.

А когда Сивый и тот седой, здоровенный старик, что вышел из темени шагов через полста, мало не силком стащили наземь и велели молча пялиться в ночную темень в оба глаза, сделалось и вовсе тошно. Как тогда перед сшибкой с оттнирами. Вот честное слово, в тот день так нутро выкрутило, что рассопливился. Едва надежда из глаз не полилась вместе со слезами. На какое-то мгновение даже подумал, дескать, вот как меня сейчас корёжит, глядишь, если свезёт, получится выйти из рубки прямым, как стройное деревце. Вдруг выгнет в противоположную сторону, обратно прямым сделаюсь? Не-а, не разогнуло, хоть и повезло — живым в той рубке остался.

— Вон то, что за тропа?

— Которая по берегу идёт? Да тоже в Порубь, правда чуть кругаля дает. Перестрел тянется вдоль берега, а ближе к дому посадника вверх уходит. А чё?

— А ничё. Рот закрой, раскрой глаза. И тихо мне тут! — Стюжень сунул здоровенный кулак под нос Косарику, а Безрод, наклонившись к самому его уху, шепнул:

— Дам знак, уйдешь по длинной тропе. Тенька не понесёт, топать не будет.

Стражник лишь кивнул и замер. А когда впереди в нескольких шагах, тяжело пыхтя и отдуваясь, протопал взъерошенный и потный Липок — угловатое пузо, как обычно, вперед, лобастая голова сидит на туловище даже без намёка на шею, короткие и толстые ноги…

— Сапоги больше месяца у него не живут, — Косарик не выдержал напряжения ожидания, легонько пихнул Безрода, показал на тропу. — Купит новые, глядь, через седмицу ободраны, растоптаны. Видел его в бане — во-о-от такая лапа!

Сивый всего двумя пальцами неумолимо свёл челюсти Косарика вместе: указательный подвёл снизу под бороду, большой положил на переносицу, но когда в яркий круг светоча, который нёс ключарь, вошёл первый из «чёрных», Безрод с превеликим трудом разжал бы челюсти кривого в обраточку, возникни в этом нужда. Сломать сломал бы, даже в щепы расколол бы, разжать — нет. «Вот скажи, Клочок, разве так бывает, будто весь мой покорёженный остов, узлом посередине перекрученный, ещё и рот подвязал? Будто змея, поднялся внутрях, да и связал челюсти одну с другой, и сделался я ровно собака в наморднике: рта не раскрыть, так от ужаса свело!»

Косарик смотрел, как и просили, в оба глаза, и не верил ни одному. Вот. Идут. Моровые. Все в тёмном, на рубахи, расшитые боянским узором, наброшены тёмные накидки. На ходу тканые верховки нет-нет да распахнутся, и вышивка делается видна последнему слепому. Идут, едва не спотыкаются, язва на язве, глаза слезятся, даже в тусклом свете видны запавшие глазницы и безжизненные глаза. А уж бледные…

Пальцы заболели. Млеч стряхнул наваждение и опустил глаза: это Стюжень силком разжимает жменю, в которой трещит, вот-вот с громким хлопком сломается корешок. Ага, вцепился так, что не оторвать. Старик сделал страшные глаза — ну-ка отпусти — даже в скупом свете белки сверкнули на лице, ровно две луны в облачном, беззвёздном небе, а Сивый шепнул:

— Уходи тихо. В рысь — шагов через полста. Моровых бить только косами. Близко не подходить.

— К воде не подпускать! — добавил старик. — Трупы сжечь. Потом косы прокалить в кузне.

— Косами? — переспросил обалдевший кривой и всё тряс… тряс головой.

— Косить, ровно траву. Это больше не люди. Они и держатся только на ворожбе. Упокойте болезных, дайте им уйти и не наделать зла.

«Вот скажи, Клочок… Нет, ничего не говори. Твою ж мать! Твою ж мать!»

— Хотели этой ночью уйти, да не успеем, — низким шёпотом громыхнул старик. — Нам бы денёк отсидеться до следующей ночи. Устроим?

Косарик рассеянно кивнул. Чего ж не устроить? Можно. Всё ковыляют перед глазами изъязвлённые моровые, бредут, ровно ожившие трупы, еле ноги передвигают. Лица уже даже не белые — синие с прозеленью, дыры в щеках с яблочко, зубы видно, раны истекают дурнотной жижей и в нос шибает мертвечиной. А Липок, будто нарочно, встал в стороне, и вся вереница ползёт мимо светоча.

— Пора. К питьевой воде не подпускать. Бить косами. Всех сжечь. Пошёл…

Она так и не выжила. Ночная тишина. Когда городские били моровых, орали так, словно биться выпустили на раскалённый противень. Страшно же, твою мать! Косишь, ноги бедолагам подрубаешь, вроде и жалеть должен — не по своей воле пошли, да и нет её больше, своей воли — но всё равно жутко. И даже не человек против тебя — сама смерть: глядит моровой, ровно не косарь против стоит, а слюдяное оконце, а полоснёшь по ногам, ну хоть бы что-то в потухших зенках полыхнуло, ну хоть бы остатним огоньком блеснуло, ровно зола на прощание. Ни-че-го. Сам себя накручиваешь, на горло берёшь, пугаешься собственного рёва и орёшь ещё громче.

Стеной встали перед колодцами: а их вышло четыре на прибрежную улочку, хотя на самом деле всех порубили на подходе ещё к первому, во дворе Косарика. Впрочем, не всех: когда стали считать да стаскивать жуткий покос для сожжения, с удивлением обнаружили на прибрежной тропе шагов за сто до косариковых хором полтора десятка моровых, славно укороченных с обратной стороны: на голову. Кто-то хладнокровно, одного за другим располовинил пришлых, только неравными вышли те жуткие половины. Уже утром, при солнечном свете кривобокий вёл за собой стражу во главе с Корягой, показывая, где приметил жутких гостей, а вдоль дорожки валялись трупы: головы справа, туловища — слева. Какое-то время сотник смотрел на остатки пиршества чьего-то меча, а потом, глядя на Косарика в упор и тяжело катая челюсть, процедил:

— Ладью в погоню отставить.

Вся храбрость, что оставалась у кривого после сшибки с моровыми, теперь едва не слетела, чисто пыль под метёлкой. Коряга страшный. Глядит, сузив глаза, и если кто-то может накрутить ливер на один только взгляд, не доставая кривого страшного ножа — это он. Смотрит, и внутри опускается всё, что ещё не ухнуло от ужаса ночного покоса. Ага, вот сейчас, когда княжеский воевода огроменным кулаком сгреб ворот Косариковой рубахи и навис, чисто утёс над грязной лужицей у своего подножья, сделались видны рубцы на щеке под бородой. Широкий нос перебит, а на запястье безобразной змейкой вьётся странный рубец — никак не взять в толк, что оставило такой след, но точно не клинок.

— Если я выясню, что ты темнишь, окривеешь на второй бок. Понял, что и кого имею в виду?

Где-то там за веками-щёлочками не то что сверкает — полыхает, ровно в кузнечном горне да с поддувалом. «Ты вот что, Клочок, порасспроси своего ворожца, если человек под спудом ужаса и страха замечает такие мелочи, как странные рубцы у собеседника, сможет ли посадник найти для города лучшего ключаря? А если ключарь ещё и храбрец, каких мало…»

— Воевода, дай слово сказать.

— Ну.

— Ты ведь и сам не веришь…

— Одно лишнее слово, и здесь найдут ещё одного безголового, только у этого голова будет оторвана.

Странно как. Сивый пугает — мёрзнешь, этот стращает — жарко делается, вон по спине пот катится.

— Мне нельзя без головы, — шепнул Косарик. — Детей не подниму.

Наверное, не нужно было про детей говорить. Корягу ровно перекосило, и когда воеводу начало корёжить и руки его невольно пошли вверх, стражника в воздух так и поднесло.

Таких дней, как этот, в жизни не может быть много. В такие дни вся твоя жизнь переворачивается с ног на голову, хотя… в его случае — с головы на ноги, и кажется, будто в кои веки судьбина вспоминает, что кривые тоже люди. В такой день Белка согласилась выйти за скособоченного стражника, в такой же день ты возвращаешься домой после сумасшедшего дня, несёт от тебя гарью на перестрел: ещё бы, столько трупов сожгли, но войдя в сарай, застаёшь вовсе уж небывальщину. Сивый лежит на сене, катает по губам травинку, глазами лениво дощатый свод ковыряет, старик с ножом яблоко уплетает, а между ними спутанный по рукам и ногам лежит… Липок. Сам на себя не похож, скорее тень от посадского ключаря в яркий солнечный день. Рот раззявлен, нижняя губа трясется безостановочно, от слюней вся рубаха мокрая, взгляд лишен всегдашней хитринки и наоборот полон такой прозрачной бессмыслицы, что единственная мысль в этой кудлатой, лобастой башке читается без труда. «Мне страшно. Мне очень страшно. Мне жуть как страшно».

— Забирай, — Сивый, скосив глаза, показал на пленного. — Петь хочет, еле сдерживаем.

— Говорит, песню красивую знает, — усмехнулся старик. — Сладкоголосый.

— Споёт, — Косарик устало присел на бочонок. — Сами-то ели?

— Накормила хозяйка, — Стюжень кивнул. — Ночью уйдём. С какой-нибудь из дружин.

Стражник глубоко вздохнул, неловко спрятал взгляд.

— Тут это… Люди уверены…

— Что за всем стоят бояны, — понимающе кивнул ворожец. — И даже песни этого, жирного убедят не всех.

Липок взглядом умолял Косарика увести его отсюда подальше. Он здесь больше не может. Глаза сделались широки, чисто плошки, он хлопал веками, привлекал к себе внимание, шевелил губами, но не мог заорать в голос: «Да посмотри же на меня, наконец! Уведи меня отсюда! Тот, сивый — настоящее чудовище! Ты просто не видел, как он снимает головы!»

— Здесь поспели, — Безрод усмехнулся, — в остальных местах не успеем.

— И что делать?

— Искать голову. Свернуть шею.

Глава 26

Верна, едва покормила Жарика, с утра ухлестала со Снежком к бабке Ясне. Старики хоть одного из мальчишек жаждут видеть каждый день, так Жарик всё больше с другими сорванцами по острову носится, и остаётся Тычку и Ясне младшенький. Жарик, ясное дело, к старикам заскакивает, но предсказать его невозможно: он вихрем влетает в избу в любое время от восхода солнца до заката, без опаски целует Ясну, прячет шею от стариковской бороды, подбивает ворожею на какое-нибудь «справедливое заклятие», тут же начинает жевать, что найдёт, о чём-то секретничает со стариком и подпитанный новыми затеями уносится прочь.

Утреннее солнце брызжется светом аж с двух ладошек, только успевай щурится и отворачиваться, Снежок налопался до отвала, сопит себе в люльке, время от времени срыгивает и пускает во сне пузыри. Хоть немного времени нужно найти для себя. Уж кому-кому, а Сивому верить можно, и если правда то, о чём он молчит, грядут непростые времена, непростые настолько, что лишняя пара рук, привычных к мечу, не помешает вовсе.

—…Всю душу себе вымотала! — ворожея постучала костяшками пальцев Верне по лбу.

— Ма, чую, что-то происходит! Сплю тревожно, мой сам не свой стал, в какой-то раз во сне так сожмёт, думаю, вон из тебя душа, папкина дочка!

— Иная за такие синяки полжизни отдаст, не задумается.

— Я бы и всю отдала, да не возьмёт. Скажет, дескать, мальчишек на кого оставишь, дурында? Думала, всё прошло, перемолось, забылось, — Верна горько покачала головой, усмехнулась. — А нет! Хлебай Безродиха своё полной ложкой, заслужила.

— Вон, тебя аж трясёт, — Ясна усмехнулась.

— Честное слово, меча руки алчут. Или топора. Хочу вымахаться, да забыться от усталости.

— Сотый раз повторяю, нечего тебе дёргаться.

— Ма, ты что-то знаешь! Вы со Стюженем последний раз долго говорили. О чём? И вид у тебя был невесёлый. Это его касается? Я ничего не знаю! На Большой Земле не бываю, с купцами не общаюсь, но точно знаю — кругом заваривается нехорошая каша.

Ясна глубоко вздохнула, взяла Верну за руки, подвела к окну, усадила у стены.

— Послушай меня, девонька. Нет в мире пары, которую боги сшивали бы с большим тщанием. Тебя и Безрода связывают сотни швов. Вспомни, сколько рубчиков ты сама ему подарила, и никогда не забывай, что те скрепы через твое сердце проходят.

Верна не усидела, вскочила, оперлась о подоконник, замотала головой.

— Сколько лет прошло, успокоиться не могу. И серпяной скол помню и рубку на поляне и побоище с лихими. Не поверишь, готова день и ночь дыханием растапливать те сердечные рубцы, ладошками до ровного разглаживать! И растапливаю, и заглаживаю! Но он уходит от меня! Ты слышишь? Уходит! Ровно натягиваются те швы, дух из меня тащат!

Смотрела в окно, смотрела и внезапно успокоилась. Глубоко вздохнула и улыбнулась, глядя на белые, пушистые облака:

— Ничего, сдюжу. Тогда его не отдала и сейчас не отдам.

В горницу влетел Тычок. Взъерошенный, глаза горят, со сна ещё не пригладил вихры, так и торчат в разные стороны, ровно ежовые иглы, ложиться не хотят. Верна и Ясна переглянулись.

— Тебе, старый, тоже кажется, что кругом нехорошая каша заваривается?

— И не вздумай меня учить, ведьма! — егоз полыхнул, будто только искры ждал, подскочил к Ясне затряс пальцем перед лицом. — Ясное дело заваривается! Тычок вам не корчёмный пьянчук! Понимать надо!

— Да что стряслось? — Верна склонилась над Снежком, от резкого стариковского выкрика он заворочался.

— Сон вещи видел, — Тычок, стрелял по горнице глазами, что-то искал. — Беда князю грозит. Где мой меч?

Верна и Ясна переглянулись.

— У тебя, старый, сроду меча не было.

— Ты мне рот, поганка, не затыкай! Был меч! Безродушкин! Тот с костяным навершием. На хранение мне оставлен с наказом блюсти и беречь! Куда дела?

— Твой же меч! Уж как сохранил да сберег! — Ясна, едва сдерживая смех, развела руками. — Да что такого может князю грозить? Дружинных вокруг, чисто семян в клубнике!

— От змеи за доспех не схоронишься! — старик назидательно погрозил пальцем, переводя взгляд с одной на другую.

Верна тревожно посмотрела на Ясну. «Правда, что ли?». Та еле заметно кивнула.

— Я немедля должен собираться в Сторожище! Как раз ладья должна придти. Слышите? — старик замолк и призвал к тишине. — Слышите? Уже, наверное, пристали! Это Моряй за мной идёт!

— Ага, делать ему больше нечего!

— Девонька, ты куда метлу дела⁉ — старик, в бешенстве выкатив глаза, заорал так, что Верна лишь обречённо посмотрела на люльку Снежка — теперь уж точно проснётся. — Вот я сейчас хворостин оттуда надёргаю, и одна хитрая бабка получит по корме!

А Снежок лишь улыбался во сне, хоть изорись Тычок.

— Если сейчас откроется дверь и войдёт Моряй, — начала Ясна.

— Ты испечёшь пирог с мясом и грибами величиной со щит!

— Хорошо, но если это не за тобой…

— Доброго здоровья хозяевам, — заскрипела дверь и в горницу, колченожа, вошёл Моряй: на его ноге, ровно на древесном стволе, висел Жарик, рот до ушей. — Ясна, золотая моя, дай-ка обниму! Вернушка, всё хорошеешь, отобью тебя однажды у Сивой образины.

Женщины прильнули к старому Безродову соратнику, одна поцеловала в правую щёку, другая — в левую.

— Сдалось тебе такое сокровище, — Верна весело рассмеялась.

— Разберёмся, — гость, опустив голову, хитро подмигнул Жарику — Тычок, балабол, собирайся. По твою душу. Нынче же в Сторожище уйдём, время не ждёт.

— Тут кое-кто мой боевой меч потерял, — старик подбоченился, и если бы его взгляд хоть на долю обладал силой молнии, осыпалась бы ворожея наземь кучкой пепла.

— Нехорошо бойцу без оружия, — сочувственно покивал Моряй, старательно не глядя на старика: плавали, знаем — один взгляд, и ты ржёшь, чисто конь. — На мою секиру согласен?

— Ту, с резным топорищем?

— Ну да.

Тычок сморщился, ровно чего-то кислого хватанул.

— Ты же знаешь, секира не мое. Меч — вот моя стезя! Мы с Безродушкой такие! — несколько мгновений егозливый затейник страдальчески кривился, но потом обречённо махнул рукой. — Да что с тебя возьмёшь? Обидишься ещё. Возьму, пожалуй. Только из уважения к тебе, старина.

Моряй сосредоточенно, пожалуй, слишком сосредоточенно возился с Жариком — Тычок, Тычок, сволочь ты старая, ну почему разговаривать с тобой можно только глядя поверх или в сторону?

— Буду просто горд. После полудня снимемся.

— Там, на опушке, у мыса, — не глядя на Ясну, Тычок снисходительно махнул рукой, — подберёзовики хорошо в рост пошли.

Верна и ворожея, еле сдерживая улыбки, переглянулись. В люльке громко загукал Снежок.

* * *

— Ещё раз, что видел? Поточнее, — Отвада, Прям, Урач и Перегуж сидели против Тычка и внимательно слушали.

— Да говорю же, приснилось, будто князь падает, и глаз делается стеклянным, а над ним склоняешься ты, — старый егоз показал на Пряма, — слушаешь сердце и качаешь головой. Горестно качаешь.

— Стало быть, отпустил дух — Отвада оглядел всех в горнице, зашагал вдоль стен, сложив руки за спиной. — Ошибиться не мог?

— Ещё ни разу не ошибся, — буркнул Тычок. — Будь оно неладно, это ясновидение!

— Страна стоит на ушах, — Прям покачал головой. — Бояре грызут пахарей, те режут бояр, мор без разбору валит и тех, и тех, того и гляди соседи войной пойдут. И тут у боянов умирает князь. И главное — так вовремя!

— Думаешь, не случайная смерть? — Перегуж остро зыркнул на воеводу потайной дружины.

— В случайности я верю мало. Тычок, вспоминай все подробно. Любая мелочь может оказаться важной.

Старик понимающе кивнул, закрыл глаза, глухо забубнил:

— Вот, значит, вижу собственными глазами — падает князь, над ним склоняется Прям.

— Стой. В горнице вы оба или на улице? — сощурился Урач.

— А не знаю, — растерянно буркнул старик, — Вниз гляжу.

— И под ногами у тебя… — Прям закрутил рукой, мол, продолжай.

— Земля. Не доски — земля.

Четверо переглянулись. Уже что-то. Значит улица. Отвада вдруг остановился, низко опустил голову, почти достав подбородком до груди, и выглянул из-под бровей.

— Вот я низко опустил голову и всё равно вижу Пряма по пояс, Перегужа и Урача — целиком, но они, правда, сидят. А представить себя снаружи, так вперёд на полста шагов глазик выброшу.

— А я вот не вижу, — Тычок открыл глаза выставил руку и медленно понёс ладонь к лицу. — Во! Вот так землю вижу!

— Стало быть, лежишь ухом на земле, — Урач закивал. — И видишь чьими-то глазами, как рядом падает князь. Ну что сказать… искомый кто-то полёг ещё раньше. Это его глазами ты видишь мир.

— Если видит, значит этот первый, не убит. Лишь ранен, — предположил Отвада, с вопросом глядя на ворожца. Тот спокойно кивнул.

— С князем в том выезде предполагаюсь я, — Прям задумчиво облапил челюсть. — А я ведь не всякий раз выезжаю. На охоту — так вообще через два раза на третий.

— Это может быть земля во дворе терема, это может быть где-то в Сторожище, — возразил Перегуж.

Какое-то время все молчали. Тычок водил испуганный взгляд с одного на другого. Ну что? Найдут? Должны найти!

— Это день или ночь?

— Светло, но тени длинные.

— Раны князя никак не видишь? На губах кровь есть?

— Нет.

— Что скажешь, отец? — Прям посмотрел на Урача.

Старик несколько мгновений молчал, глядя куда-то в пол, затем поднял глаза и покачал головой.

— Мне это очень не нравится. Жизнь сложная штука, выйди на улицу — народ мрёт сотнями, вроде удивляться не приходится, но тут… Очень странная смерть. Тычок, то что ты видел, мы узнали. Что ты слышал?

Балабол почесал макушку, пожал плечами, закрыл глаза. Какое-то время щурился, будто что-то вспоминает, напрягался, ровно неподъемный спуд тащит, пока Отвада не обнял старого егоза и не поцеловал в макушку.

— Лишку-то не дай. Второй труп нам тут не нужен.

— Вижу, губами князь шевелит, говорит что-то… Три раза выдыхает, трижды рот открывает, чисто рыба на берегу… — счёт или два старик морщился, ровно глазами орехи давил, потом плюнул с досады, подхватил с лавки летнюю холщовую шапку, да и шмяк оземь. — Нет, не слышу.

— И впрямь довольно. Вон, аж побледнел, — Урач встал с места, повернул Тычка к окну, вгляделся, оттянул по-одному веки.

— Живот что-то крутит, сил нет. Поганка моя чем-то несъедобным накормила, что ли?

Прям улыбнулся, Перегуж хмыкнул, а Отвада покачал головой.

— На сегодня довольно. Ещё немного — головы треснут. Утро вечера мудренее.

Иногда утро на самом деле мудренее вечера, но какое-то утро даст задел всем сумасшедшим вечерам и полдням вместе взятым. Нет, не дождался терем князя спокойного утра: ещё затемно, прилетел гонец на взмыленном вороном, замолотил в малые ворота.

— Кому там не спится! Тише, дурень, всех перебудишь!

— Подъём, сонные тетери! Отоспали своё! Вести для князя!

Княжий терем не то чтобы десяти перестрелов в размере, по пяти от каждого угла сторожевой стены, ори, не докричишься, кричи, не доорёшься. Заголосишь среди притихшей ночной улицы, на том конце Сторожища услышат.

— Что там ещё? — крякнул Отвада, поглядывая на раскрытое окно.

— Беспокойно мне, — заворочалась спросонок Зарянка. — Что хорошего может прилететь раньше солнца?

— Поглядим, — буркнул князь, определяясь в порты. — Я уже ничему не удивлюсь.

Подойдя к окну, рявкнул:

— Вестника впустить!

Быстренько намотал на ноги портянки, впрыгнул в сапоги — рубаха, пояс, светоч, дверь, переход, ступени, двор, Прям, Урач, Перегуж, Тычок. Гонец молодой, по всему видать из боярских дружинных, кожаный доспех порван в двух местах — несколько светочей в этот предрассветный час подробности выхватили жадно, ровно сокол добычу, а кровь на коричневой воловьей коже, неестественно яркая, в глаза бросилась чисто отблеск наглых кошачьих зенок, когда в тёмную кладовую заносят огонь. Вестник вымотан до предела, ещё малость — просто рухнет, но во взгляде бродит молодецкий хмель, с которым ещё пару таких кругов намотать раз плюнуть, и бродить станет до тех пор, пока ноги не откажут, а веки не опустятся, но даже тогда улыбка не сойдёт с уст в обрамлении соломенных усов и бороды.

— Ты чей, такой удалой?

— Ломок, дружинный боярина Годовика. Худо дело, князь, избивают нас.

— Кто?

Какое-то время Ломок таскал взгляд по земле — Тычок поёжился, ничто хорошее не начинается с таких заминок — потом упёр прямой взгляд в князя и отрывисто доложил:

— Сивый человек в синей рубахе с рубцами по лицу. Он моровых привёл.

— Это не он, — ни на кого не глядя, буркнул Отвада. — Это не Безрод.

Прям беззвучно выматерился, плюнув под ноги. Вот ведь сволота! Прицельно бьёт в одно и то же место и не промахивается. Честное слово, меж лопаток свербит, ровно смотрит кто-то, и не проходит ощущение чужого взгляда ни днём, ни ночью.

— Мало кому что докажешь, — Перегуж положил князю руку на плечо, мол, крепись.

— Никто не знает, кроме нас, где он сейчас, а всем в княжестве молчать не запретишь, — угрюмо бросил Прям.

— Четыре десятка — в тревогу, — Отвада мрачнее мрачного повернулся к воеводе, тот кивнул.

А Тычок стоял, ровно петлю на шею накинули и помалу затягивают: дышать становится тяжко и в испарину бросает. Давеча по торгу шастал, подслушал, как повешенье обсуждают — двух разбойников с верёвками поженили. Дескать, и жутко им делается, и мир становится с мелкий рублик, и плоть от страха с костей облезает. Если так, то да, вешают тебя, дружище Тычок, хватай воздух полной грудью, пока можется. За Безродушку жутко делается. В ту войну не получилось овиноватить: никто не видел, как продавал дружину со Скалистого, никто не видел, как за золото убивал, никто не уличил в союзе с оттнирами, а теперь кто-то хитроумный против стоит. Выйди в чисто поле, плюнь — попадёшь в того, кто видел, как сивый страхолюд с рубцами по лицу народ без счёту валит, души в заплечный мешок сваливает.

— Я с тобой, князь, — старик вырос перед Отвадой, ровно гриб после дождя.

Тот подумал-подумал, бросил взгляд на Пряма-Перегужа, коротко кивнул.

— Лишь бы костей верхом не растряс. Доедешь?

Тычок уверенно кивнул. После того ранения начал за собою замечать, не то чтобы сильнее и здоровее стал — уж какое здоровье и сила в годах, да после ранения — просто научился предел отодвигать, ровно за плечами торба с запасом болтается. Иной раз дрова рубишь, а Ясна глядит круглыми от удивления глазами: ведь упасть уже должен рядом с колодой, не мальчишка всё же, а ты ей такой: «Рот прикрой старая поганка, когда я упаду, не тебе решать». Потом, после колки дров, ясное дело, падал замертво, да храпел во сне так, что дом по бревнышку едва не раскатывался, но то потом.

Вышли за пределы Сторожища ещё до рассвета — просыпайся город, начинай сплетничать-гудеть, ровно улей: князь с дружиной умотал скорее ветра — да гляди, чтобы головёнка от дум не треснула.

— Годовик — свой боярин, из старых, — Перегуж ехал рядом с Тычком, говорил, да поглядывал, всё ли со старым ладно. — Не из новых, что душу за золото продадут. В ту войну его люди с Безродом за стену ходили. И на тебе, какая загогулина, твою мать в перемать, в бабушку-прабабушку!

— Безродушка не делал этого.

— Да, ясное дело, не делал, — крякнул воевода, в сердцах плюнул. — Кто-то морок наводит, только этот морок нынче сходит за правду. Ох, и поднимут бояре вой! Знай себе уши прикрывай. Держи душу в крепости, не давай слабину.

Солнце встало, а Тычок полез в заплечные закрома. Пора. Молодые кони рысят резво, а старые косточки мало не гремят — внутрях, поди, болтанка образовалась — если даже остановит князь поезд на привал, ещё долго требушиная круговерть не успокоится. Старый балабол улыбнулся солнцу. Вот кто баб вязать и прясть научил: бабы носки вяжут, а солнце тени выплетает, в полдень покороче, к вечеру удлиняет.

— Думаешь, это оно? — подъехал Прям. — Уж на такое дело я князя одного не отпустил бы.

— Прямушка, миленький, если не теперь, когда ещё воеводе потайной дружины спину князю прикрывать?

— У Косоворота вот не прикрыл, — досадливо крякнул потайной. — А тогда ты здорово купчишек с подводным товаром прищучил. Жаль сам того не видел, болтают, рожи враз вытянулись, ровно ослиные стали.

Тычок поскрёб загривок. Говорить?

— С товара всё только началось бы. Потом золото слитками стали бы таскать.

Пряма аж перекосило, смотрел на старика, ровно поверить не мог. Ну да, золото в цену песка под ногами — вот чего не хватало боянской стороне, особенно накануне большого мора. Ну старик, ну Тычок-балабол!

— Годовиковы земли близко к Сторожищу, ещё до полудня на место прибудем. Князь всяко самолично прибыл бы на место, — воевода потайной дружины просвещал старика терпеливо, будто младенцу объяснял, как глупо совать пальцы в огонь, а старик со Скалистого — тот же ребёнок, только борода седая. — Ко всему прочему Годовик побратим князя, вот тебе ещё одна причина быть Отваде на месте. Ничего нового не вспомнил?

Балабол помотал головой. Занозит какая-то неправильность, глазом не увидеть, но мешает — умереть, не встать. И охотишься на неё, будто силок для пернатой птахи подготовил, сидишь, ждёшь, что прилетит жар-птица, полезет в ловушку, та — хлоп, и сделается тебе, Тычок, светло и радостно. А вот не летит. Заноза торчит, силок стоит пуст, нет просветления, требуха внутрях колобродит.

Шли всё больше дорогами, лишь два или три раза срезали через лес. Отвада ехал мрачнее тучи, по знаку Перегужа к нему ближе четырех лошадиных шагов не подходили — пусть думает, неблаго есть о чём.

— Ровно цепь куют, — Прям хищно дёрнул уголком губ. — Звено за звеном, да всё одной рукой.

— Думаешь? — Перегуж с прищуром выглянул на старого товарища, а Тычок с любопытством водил по сторонам ушками.

— Думаю. Осталось только наверняка узнать. Недоброе чую. А ещё думаю, что не всё знаем. Озоровала бы шобла, где каждый поперёк другого шишка, в глаза бросилось бы. Пахарь по осени хлеба серпом собирает, а тут нелепостей пожали бы такой урожай, что вместо серпов орудовать пришлось бы виселицами, и то не знали бы, где столько взять. А у нас тишина. Ни одна сволочь даже глазиком недобро не блеснёт. Ни оплошности, ни длинного языка. Ничего. Ни-че-го. На бояр кошусь, ухо у самых губ держу, мало к мыслям не прислушиваюсь — честными глазками лупают, шагу в сторону не делают. И всё же один кузнец у всех наших бед. Один. И сидит где-то очень высоко. Будто на телеге едет, несчастьями запряжённой, и уж повод он держит так крепко, мама не горюй. Поди, упряжью губы рвёт бедам, ровно лошадям. Вот какой вражина против стоит.

— Чего так на Безрода взбеленились? — пожал плечами Вороняй, один из тех, с кем Сивый изгонял Тёмного из Отвады посреди той войны с оттнирами. — Чего не успокоятся никак? То млечи, теперь… непойми кто.

— Мешает он, — Перегуж остервенело плюнул. — А почему мешает, соображай, старина. Не маленький, видел многое. Говорил Сивый Отваде, мы повторили: «Прижми бояр к ногтю, как пить дать, замешаны!», так наш только головой мотает, нельзя, мол. Дескать, все мы бояны, все дети этой земли. Да к тому же уговор у них.

Вороняй, понимающе хмыкнул, мол, знаем мы эти договоры — кто первый нарушил, тот и прав. Покачал головой, проверил на всякий случай меч, легко ли выходит из ножен.

— Подъезжаем, — Перегуж остановил ход, дал знак сойти с дороги и скрыться в лесу. — Ты и ты в дозор.

Пока ждали разведчиков, лишний раз проверили справу, Тычок с хитрым видом поигрывал секирой Моряя, на что дружинные, не глядя прямо, лишь косились и едва сдерживались от смеха.

— Хоть одного надо живым взять, — важно изрёк балабол и назидательно воздел палец. — Уж мы с Прямом его разговорим, правда ведь?

«Цыть!» — Перегуж, стоя за спиной старика, едва успел показать парням кулак.

— Конечно, — потайной только руками развёл. — Если особо упёртый попадётся, вообще отдам его тебе.

«Молчать! Всем молчать!»

Вернулись дозорные, мрачные, ровно грозовое небо.

— Двор вверх ногами стоит, чудом не горит. Терем заперт, да держатся из последних сил. Не удержат. Счёт на мгновения идёт.

— Кто там? Этот… с личиной Безрода там?

— Не видали. Моровые в кучу сбились, уже заразные, но ещё шустрые. Кто-то в язвах, кто-то ещё нет, но по разговору отчаялись всё. Знают свой конец, и к боярам у них последний счёт.

— Уж Годовик-то не самый крутой из них, — буркнул Перегуж.

— Может и хотели бы распустить на ремни бояр позлее, но до тех просто не доберутся. Полягут, — уверенно кивнул Прям. — А Сторожище, между прочим, и вовсе недалеко.

Отвада, глядя на Перегужа, со значением кивнул.

— Змейкой! По два в ряду! За мной! Ходу!

До подворья Годовика перестрелов десять, норовистым коням — овса на самое донышко торбы. Ещё в лесу Перегуж поручил Тычка Вороняю. Пока баламут не видел, знаком привлёк к себе внимание, показал на старика, сделал страшные глаза, показал кулак. Бывалый воин молча кивнул. Князя берег и этого сбережём, и теперь на ходу шёл немного впереди Тычкова гнедого и мало-помалу притормаживал старика, пока не оказались оба в хвосте змеи.

Дорога медленно забирала в холм, на пологой макушке которого и осел Годовик в кольце оборонной стены. Теперь, за перестрел видно стало хорошо: ворота распахнуты настежь, несколько трупов лежат в самых створках, стрелы торчат из земли и в древесных стволах по бокам дороги. Воевода остановил ход.

— С моровыми в мечный бой не вступать! — рявкнул Перегуж. — Орудовать рогатинами и дрекольём. Зря что ли в лесу секирами махали? К себе не подпускать. Стрельцы — на стену! В воротах делимся, ряд — налево, ряд — направо, двор берём в клещи, моровых гнать в середину. Стрел не жалеть! Рожи в клобуки попрятать, нос и рот платками закрыть! Рукавиц не снимать! Пош-ш-шли!

Двое или трое моровых на свою беду, а может и на счастье — конец им вышел быстрый и милосердный — завозились в воротах. Наверное, не все мозги сгнили: как пить дать, почуяли что-то, выползли на дорогу глянуть. Этих просто вбили в землю — рогатину в шею, конь рвёт, ноги вон из-под бедолаг, затылком оземь. Поди, бошками ямки вырыли, мозги слили. Только не прорастут, как ни поливай, как солнце ни жарь, как ни щедра здешняя земля. Шестеро с луками: трое с одной стороны ворот, трое с другой побежали по стене.

— Твою мать в перемать! — Перегуж с ходу направил коня к терему, открытые двери которого зловеще темнели разверстыми створками. — Десяток Долгача за мной!

И хотел было остеречь князя, мол, куда же тебя несёт, нельзя очертя голову бросаться в это пекло, один Злобог знает, что может приключиться, но только глаза скосил недовольно. Этого поди останови. В тени дверного проёма обозначилось движение, зашевелилось нечто, весьма отдалённо похожее на человека, потому как не бывает у людей такой болезненной валкости — выпившие, конечно, не в счёт — и уж вовсе нечему радоваться на белом свете с лицом, с которого шкура отстает клочьями. К счастью Долгач не на печи ум свой высидел, рявкнул:

— Луки! Створ!

Дружинные разом выпустили рогатины и колья, и за десять лошадиных скоков до крыльца с десяток луков, гудко избив воздух, утыкал стрелами тень дверного проёма, ровно чёрную подушку для игл. Там, в полутьме моровые повалились наземь.

— После меня! — Перегуж первым соскочил с коня перед Отвадой, подхватил метлу у крыльца, осторожно заглянул внутрь. В сенях сумрачно, первое окно сочится светом чуть впереди, в небольшой ожидальной горнице с лавками по стенам, но даже теперь, в полутьме, а, может, наоборот — в полусвете, два тела на полу виделись вполне себе явственно. По четыре стрелы в каждом.

Отвада своей очереди войти ждал не то чтобы с радостью, просто терпеливо. Не пустят вперёд себя, хоть глазами вращай, хоть бороду колом поставь, хоть искры по холке запусти. Перегуж нырнул первым, за ним ещё пятеро разбрелись по дому, и лишь потом князю позволили войти. Тычок спешился у крыльца последним — допреж того с раскрытым ртом смотрел, как моровых избивают. На Скалистом только слышал про эту напасть, а тут живьём увидал, хотя сказать про морового «увидел живьём» — над самим собой посмеяться, потому как не осталось в них ничего живого. Ну да, ходят, иной раз даже бегают, но жизни в серых лицах больше нет, и глаза не блещут. Вороняй одного такого рогатиной в землю вбил — старик не поверил собственным глазам — от удара клок шкуры со щеки оторвался и внутрь провалился. Кусок щеки с бородой оторвался и упал на язык. Балабол чуть собственный язык не прикусил. Ну, старинушка, давай, представь, как будешь Ясне рассказывать, мол, гляжу, а шмат лица, до того на соплях висевший, в глотку ухнул, аж зубы засверкали…

— Не спи, дед, замёрзнешь! — весело гаркнул Вороняй, подхватывая Тычкова гнедого под уздцы. — Тебя в тереме ждут.

И потащил за собой. Старик аж голову вывернул назад, как сова. От противоположных крепостных стен дружинные смыкали ряды, ровно могучие медвежьи челюсти несут клыки навстречу друг другу, вот-вот клацнет так, что уши заложит, а между зубами последний раз вяло трепыхнётся почти растерзанная, едва живая добыча. Со стен перестали стрелять. Нет больше нужды, последних в серёдке доламывают.

— Входи, — Вороняй подвёл тычкова гнедого к боярскому терему, помог спешиться.

Но первое, что увидел старик, ступив в сени — последнего вошедшего дружинного, что медленно пятился спиной к выходу, крепко сжимая меч. Балабол испуганно сдал назад, юркнул вправо, притаился за резным крылечным столбом. Вот диво, не успели шагу ступить в боярские хоромы, уже восвояси ковыляют, и не прогулочным шагом, а гузном вперёд, ровно боятся к дому спиной повернуться. Пятясь, будто рак, вышел один дружинный, другой, третий… Вот в створе появился Отвада, за ним ещё несколько человек, наконец, на белый свет спиной вперёд вынырнул Перегуж с метлой. Будто разъярённый хозяин выбранил метельщика да и выпнул из дома, а тот спиной пятится, поклоны бьёт. Все напряжённо, сузив глаза, глядели куда-то вперёд, в глубину терема, и Тычок поклялся бы чем угодно, что слышит редкий топот и какое-то несуразное шорканье между «топотками». Прилетел стук копыт — подъехали «медвежьи клыки», что доломали жертву и растерзали, встали полукругом вокруг крыльца, и получилась едва не радуга: сначала пеший ряд с Отвадой в середине, затем одна конная дуга, затем другая. Старик сбоку, из-за столба увидел затемнение в сенях, как будто идёт некто или нечто в темном одеянии и… вот честное слово, отсюда, от столба это выглядело именно так… раньше всего остального Тычок увидел, как из дверного проёма показалась костяная рукоять кинжала и только потом — кряжистый, пузатый, медленно шоркающий человек. Он, собственно, и держал кинжал пузом. Тычок прильнул к столбу, ровно хотел слиться с древесиной, и выглянул одним глазком. Держать оружие за клинок собственным брюхом больно мудрёно, а скорее и больно, и мудрёно, не сказать — смертельно опасно. Не каждому по силам. Многие не выживают.

Отвада медленно ступил вперёд, после нескольких шагов оглянулся на Перегужа и Пряма. Те обменялись мрачными взглядами и оба едва заметно замотали головами: «Нет». Воевода сам подошёл к ступеням, осторожно поднялся на одну, вторую… тот, сверху, с кинжалом в пузе, качаясь, спустился на ступень, другую… и повалился бы вперёд, не рвани воевода навстречу и не подхвати грузно осевшее тело.

— Твою мать в перемать, — рявкнул Перегуж, Прям, не думая, скакнул вперед на подмогу, но поперёк воеводы потайной дружины поспели двое бойцов помоложе, и тело боярина приняли в три пары рук.

— Четверо в дом, обшарить каждый угол! Руками ничего не трогать, только в рукавицах!

Годовика положили на землю в нескольких шагах от крыльца. Он был ещё жив, тяжело вздыхал, пытался что-то сказать, да тщетно. Силился поднять руку и что-то показать, да и того не смог.

— Старина, держись! Держись, ты слышишь⁈ — Отвада присел у раненого, потянулся было к рукояти, да с полпути отдёрнул руку.

— И правильно, — кивнул Прям, опускаясь на колени.

Воевода потайной дружины, едва не носом уткнулся в кинжал, обглядел весь, разве что не обнюхал.

— Приметный клинок. Не каждому босяку по карману.

— Это я ему подарил. А Годовика княжеским подарком и подрезали.

— И вряд ли моровые. Удар жуткий. Гля, от крестовины на поясе вмятина осталась. Это как же остервенело нужно бить?

Подошли двое, один к Перегужу, второй — к Пряму что-то сказали вполголоса. Воеводы едва не разом досадливо крякнули.

— Боярщина, твою мать в перемать! На кровь слетелись. Чуют что ли?

— Как рот раскроют, да языки расседлают, знай себе уши зажимай. Такого наслушаешься…

Годовик что-то беззвучно шептал, глядя на князя, тянул к Отваде руку, хотя как тянул — пальцем еле-еле двигал. Тычка закачало: от всей боли, разлитой в воздухе, старика мутило с тех пор, как во двор въехал, но то ли Потусторонье к болям приучило, то ли привычку нашел, вроде как у выпивохи — пьёшь, пьёшь и какое-то время держишься — но подрубило балабола аккурат именно теперь. Старик медленно осел, сполз по резному крылечному столбу и зашептал, борясь с отяжелевшим языком:

— Безродушка, миленький, мутит так, что и нутро выплюнул бы. В животе крутит, ровно не кишки у меня, а змеи. Так и норовят гады в узел увязаться. Ох крутит…. Ох крутит…

То, что Годовик затих, Тычок понял по возне и шуму, которых разом не стало, ровно замер старый боярин на краешке пропасти, и любой звук, любое движение могут поколебать воздух, едва заметно тряхнуть землю и столкнуть раненого в провал.

— Дышите уж, бестолочи… Хуже не станет.

Выпивохой был, много раз так вставал: ноги вроде есть, а приказов не слушаются, хочешь руками их найти, а нельзя — за скамью держишься. Давай, давай, Тычок, вставай. Поднимайся стоймя, ровно былинный молодец, нынче самое время прикрыть могучего князя тощей стариковской грудью. Больше некому, воев кругом, как семян в клубнике, только нет защиты от гада подколодного. По столбу поднялся, превозмогая дурноту отстоял головокружение, мелко-мелко перебирая руками и ногами, по перильцам добрался до лестницы. Там, внизу, в нескольких ступенях лежит Годовик, на коленях около боярина стоят Отвада, Прям и Перегуж, все трое ошарашены и ещё не пришли в себя, князь раненого за руку держит. Тычок отлепился от перил и едва не упал — припас сил в заплечной торбе иссяк. Как ни отодвигал предел, вот он, в шаге темнотой беспамятства мерцает. Ну ладно, не в шаге — в четырёх-пяти, но их ещё пройти нужно и не рухнуть во тьму раньше.

Годовик не подавал признаков жизни, так и лежал с вытянутой рукой, глядя на Отваду. Смотрит или просто мёртвый взгляд на князе остановился — поди пойми. Вроде всё, отмучился старый, но что-то мешает закрыть боярину глаза, то ли напряжение в лице, то ли выражение посмертного покоя, которое пока так и не сошло на раненого, и когда сойдёт — неизвестно.

Прям щёлкнул пальцами, привлекая внимание Отвады и Перегужа, оттянул ворот рубахи старого боярина и показал на пару багровых пятен на шее. С вопросом огляделся.

— Вроде пальцы, — неуверенно предположил воевода. — Похоже на тычок пальцами.

— Найду сволочь, удавлю голыми руками, — Отваду от злобы колотило, стуча зубами и морщась, он положил пальцы свободной руки на рукоять. — И на нём появятся такие же пятна, только будет их больше и во всю шею!

— Его могли заколоть любым ножом, но почему-то предпочли этот.

— Кинжал я подарил ему после битвы с оттнирами у стен Сторожища. Это предупреждение мне. Эх, Годо…

Прям слушал вполуха, зато наблюдал за Тычком в оба глаза: уже какое-то время старик пребывал, что называется, еле-еле душа в теле — находясь на крыльце, с превеликим трудом воздвигся на ноги и вот прямо теперь подъедает последние силы чтобы… спуститься? Зачем? Даже навскидку видно — ломает себя, ковыляет вперёд на зубах, на воле. Отвада, наверное, так и закончил бы горестное стенание с именем давнего соратника на устах, если бы откуда-то сверху, с лестницы на него не упал старый балабол и, повиснув на плечах, не закрыл князю рот ладошкой.

— Тс-с-с! — зашипел егоз.

Дружинные, было рванувшие к Отваде, едва не скорее самого Тычка, уже через вдох стыдливо морщились и отворачивались. Вот ещё! Сообразили! Нашли лиходея! Угроза князю, прямо держите семеро! Не, ну а что? Годами вбивали скорость и навык, подумать не успеешь, руки-ноги поперёк головы всё делают, а потом стыдливо прячешь глаза и неловко переминаешься, не зная, как неприметно убрать руки от мечей и кинжалов.

— Тычок, дружище, ты чего?

Отвада не давал Тычку упасть, старик беспомощный, ровно сенной сноп, преданно дышал князю в лицо и улыбался.

— Там, в Сторожище, животом маялся, помнишь? — балабол слабо отмахнул рукой куда-то в сторону. — Думал Ясна, ведьма моя, начудила.

— А это не она, — мрачно улыбнулся Прям, начавший о чём-то догадываться.

— Не она, — старик слабо мотнул головой, и летняя холщовая шапка слетела наземь. — Это кинжал у меня в пузе торчал.

Князь опустил балабола наземь. Провидец сидел на тёплой, утоптанной земле, в спину его подпирал Отвада.

— А ещё, вспомни, виделось мне, как трижды рот открываешь, говоришь что-то. Три раза без звука выдохнул.

— Ну!

— Имя произносишь. Го-до-вик! И как сказал, тебя ломать начало. Рука на кинжале, произносишь имя, и тебя корёжит, аж выгибает. И повторяешь… и повторяешь…

Дружинные слабый шёпот старика, не расслышали, поэтому переглядывались недоумённо, а князь и оба воеводы поняли всё враз.

— Имя «Годовик» на устах и кинжал в руке — это заклятие, — уверенно буркнул Прям, кивая.

— И сам Годовик тоже, — Перегуж показал на две багровые отметины на шее боярина. — Гля, двинуться не может и умереть не получается. Ворожба держит.

— И ведь придумано как хитро, — Отвада хищно осклабился, глядя куда-то в дальнокрай. — Первое, что я сделаю — или на руки подхвачу или за кинжал уцеплюсь. Начну выть: «Годовик, Годовик», тут меня в колёсико и сворачивает, аж хруст костей в небо летит, птиц пугает.

С мрачной улыбкой вынул кинжал из раны и прошептал:

— Спи спокойно.

Наверное, в воздусях летал вожделенный для Годовика покой: ушла из взгляда непонятная для раненого острота, лицо отпустило запредельную натугу и последним выдохом старый Отвадов соратник испустил дух, подняв легкое облачко пыли возле губ.

Раздался конский топот, и на разорённый двор влетели две боярские дружины.

— Помогать прилетели, — недобро осклабился Перегуж. — Помощнички.

— Что с Годовиком? — Косоворот слетел с коня, вломился в проход, что открыли дружинные, ровно кабан в засеке, встал около Отвады.

— Убит, — ровно возвестил князь, поднимаясь с колен и поигрывая кинжалом. — Все убиты. Жена, дочь, сын. Сам-то как здесь?

— У дружка гостевал, — кивнул себе за спину, где важно кивал Кукиш. — С Годовиком на охоту все вместе сговорились, и на тебе!

— С тобой на охоту? — тише воды буркнул Перегуж, только Тычок и услышал. — Да он руки после тебя мыл, охотничек!

— Через день поминальный пир в Сторожище! — холодно известил Отвада. — И шли бы вы прочь со двора. Красного петуха пущу, моровые здесь озоровали…

* * *

Тычка везли на телеге. Старик изредка выныривал из пучин забытья, ловя обрывки речей, точно рыба мошку.

—…В тереме ведь не нашли никого. Годовик ещё жив, рана свежая, а вокруг никого, даже след простыл.

— Думаешь, ворожба?

— Уж, конечно, никто нас дожидаться не стал бы. Бабу его, дочь и сына, убили куда как раньше, они даже остыть успели. А старый бык жил, и даже ходил. Там кровищи натекло столько… На ворожбе и держался. Нас ждал.

— Представить страшно, что сталось бы, не окажись Тычка под рукой.

— И не представляй. Спать будешь крепче…

На поминальный пир Отвада созвал всех бояр. Тычка восвояси не отпустил, наоборот велел сидеть за столом почётным гостем, пить в меру и водить по сторонам хитрыми глазами.

Ага, гляди, подмечай, старый баламут, как нет-нет, да промелькнёт во взгляде Косоворота что-то ублюдочно-скотское, когда на Отваду смотрит. Замечай, как корёжит Кукиша при одном взгляде на князя, а стоит тому повернуться, боярин мало в улыбке не расплывается, дескать, рад видеть до невозможности выразить. А когда родовитые да именитые приглашённые закончили шумно рассаживаться — долго выясняли, где кому сидеть: «Мое место по правую руку от князя, я старше и добра у меня больше», — Отвада, встав, призвал к тишине. Оглядел каждого справа и слева, взял в руки печально памятный кинжал со следами крови погибшего, поднял над головой.

— Не просто боян ушёл, не просто боярин отпустил душу, каких в каждом княжестве по сто в сотне. Человечище погиб смертью храбрых. Я с этим старым быком битв прошёл — пальцев на руках не хватит перечесть. Тут сидящим он годился или в отцы, или в добрые товарищи, и думаю, будет справедливо, если каждый скажет доброе слово о бывалом вояке. И держитесь за этот кинжал, пока говорите. Правда кровь ещё горяча, руки жжёт, да оно и к лучшему. Споёте красивее.

Отвада передал кинжал Чаяну. Старый боярин, держа поминальную речь, не удержался от слезы. Тычок потоптался глазами на каждом из приглашённых, а глядя на Кукиша, который мало слюну не пустил, пожирая взглядом и князя, и Чаяна, балабол только невинно почесал макушку. Когда кинжал принял Косоворот, Отвада, мрачно усмехнувшись, бросил:

— Скажи, как почитал Годовика. Как на охоту ходили.

— Мы с… невинно убиенным, бывало, вместе на зверя ходили. Год… ный был охотник, я многому у него научился. Вот нет его больше с нами, а не верится, что впредь не раздастся его громогласный хохот, и не ворвётся от в горницу, ровно ураган. Ты, князь, его правильно назвал — старый бык и есть. Самую суть ухватил… Извини, люд честной, слёзы душат, говорить не могу…

Отрок принял у Косоворота кинжал, понёс дальше.

— Смерть Годовика — тяжкий удар, что ни говори, — Кукиш начал говорить, ещё даже не заполучив клинок в руки, а когда ухватился за рукоять, свободной рукой смахнул слезу. — Старый бык… ох и правильно ты подметил, князь! Если был уверен в чём-то, пёр напролом. И не жадный был. Говорю как-то: «Слушай, год… почитай уже минул, а ты как-то золотишком одалживался. Не пора ли должок вернуть?» И ведь не зажал. Одно слово человечище…

Отвада еле заметно щерился, Прям глядел впереди себя, ни на кого особо и только губы поджимал, усмехаясь. Тычок считал мух на потолке и дурашливо улыбался, Урач кивал чему-то своему, а Перегуж, прикладываясь к чаше, стрелял глазами поверх расписного бока.

Глава 27

—… И поверь, ключарь из Косарика получится, не чета прежнему, — Стюжень назидательно тряс пальцем.

Безрод молча усмехался в седле. Если не зарвётся и не проворуется чище прежнего, пользы от него выйдет больше, чем вреда. Уж язык у него подвешен нужным местом, это как пить дать. Вот являешься ты утром на глаза Коряге, который сырым тебя готов сожрать, преданно хлопаешь глазками, а выходя точно знаешь, чем занята дружина, пока сотник отлучился по надобности, в каких краях воюет и за что. И даже то знаешь, что есть в её доблестных рядах некто долговязый и жадный до золота, что младенец до материнской титьки. А всего-то и надо посетовать, мол, небось в дружине у князя одни только стройные красавцы, здоровенные и умелые, не чета кособокому стражнику. И был бы ты воеводой, только и набирал бы высоченных лбов. Это, значит, чтобы себе противопоставить. Для пользы дела, конечно. «Высоченные лбы… Дурень, тут уж как доля распишет. У меня один только длинный, чисто жердина, Догляд, и не я его искал, а само собой вышло. Пошёл вон!»

— И здесь оттниры, — ворожец, кряхтя, потянулся в седле. — Где налететь, разгромить, уволочь — тут они первые.

— Интереснее, куда сотник едет без сопровождения, — усмехнулся Безрод. — Дружина в одну сторону, он — в другую.

Старик на ходу молча закивал. Если службистские дела, так положено охранение, тем более, когда дела сколько-нибудь тайные. А тут путешествует один, и то, что в чёрную ночь нападения на городок он случился именно здесь, а не где-нибудь ещё — всего лишь счастливое благорасположение звёзд, и уж, наверное, звезды были не просто благорасположены к славному городку Порубь, а весело ржали в голос, приставляя Корягу к воеводству городской стражей.

— Ага, то, что его случайно увидел и узнал Косарик — просто везуха. Коряга битый волчара, у него стражники летали почище тополиного пуха.

На самом востоке млечской стороны, там, где поднялась из-под земли приморская горная гряда, обосновались пришлые оттниры, безземельные и согнанные с насиженных мест: а просто год назад на одном из полуночных островов полыхнул вулкан. Что называется: «Здравствуйте… добро пожаловать… пошли вон». Чем они думали, никто не знает, но в один прекрасный летний день пришельцы не сообразили ничего умнее, как объявить горы своими. Ну жили в горах на чужой земле, охотились, бросали в распаханную горную землю рожь и даже умудрялись собирать какой-никакой урожай; ну закрывал на это глаза млечский князь до поры до времени: так те благополучные времена и поры оттниры прикончили собственными руками. Вернее языками.

«Ну и что с того, что млеч высоко в горы не лезет и не до этого сейчас князю? Того и гляди с моровыми полыхнёт по-настоящему, всем высокогорные потягушки покажутся детскими играми. Наши горы и всё. Млечские, что бы незваные гости себе ни надумали!»

«Не-а. Наши горы. Вам всё равно без надобности. Только вы к нам не суйтесь, потому как на равнине мор свирепствует, а нам в чистых горах такая напасть ни к чему: у нас дети малые, старики, скотина».

«Да и живите себе, только не проще ли в княжескую казну время от времени золотые кругляши закатывать?»

«Нет, не проще. Сроду были сами себе голова, никому не платили, и вам не станем. А когда мор вас перекосит, мы, пожалуй, спустимся до самых равнинных предгорий и за пастбищные луга поблагодарим от всей широкой оттнирской души, и, может быть, даже поминальный пир соорудим. В небесном княжестве вашего Тнира вы это почувствуете — во время пира войдёт Ёддер и скажет, дескать, это подношение павшим от мора млечам от гривадеров. Ну, сами подумайте, потеплеет ведь на душе? Потеплеет!»

«Значит, так?»

«Так!»

«Ждите гостей».

«Гостей? Да плевали мы на ваших гостей!»

«Это будут как раз ваши гости. Хотя вы и сами в гостях… В общем, ждите».

* * *

— А вон там, глянь-ка? Похоже на стан.

Сивый кивнул. Да, это стан. По всему видать, сотня Коряги расположилась. Отдыхает. Завтра дружина войдёт в горы и станет здороваться с оттнирами до кровавых соплей.

— Ну что, двинем прямо туда? Наш красавец где-то там.

— Нам бы на старых знакомцев не нарваться, — глухо буркнул Сивый, — до того как новых заведём.

— Войдём тишком да молчком. Сам знаешь, здесь народ с разных дружин, как пить дать десятками собирали. Этих — из одной сотни, тех — из другой. Наверняка, есть княжеские, есть боярские. Скажемся отставшими. Ты раненный вой, я как и есть ворожец. Ты, глав дело, мордой не свети.

— Авось пронесёт.

* * *

— Стой, кто идёт!

Безрод и Стюжень мгновенно встали. Кони в поводу пофыркивали, чуя других лошадей. Время особо подгадывали так, чтобы вблизи видно было, а издалека — не слишком.

— Свои, бестолочь! Коряга пополнение прислал.

— Коряга?

— Где вас таких набирают? Да ещё лук дают? По сёлам гребёнкой чешут что ли? Кто десятник? Где встали?

Мрачный парень с узким лицом и глубоко посаженными глазами, с луком в растяжку буравил странную парочку взглядом исподлобья и лук опускать не спешил.

— Десятником Рябой, а стоим… а не ваше дело, где стоим!

— Он-то нам и нужен! Да опусти ты лук, дурень! Продырявить стрелой ворожца, знаешь ли, не самая добрая примета перед походом.

— Ворожца?

— Ворожца-а-а-а-а! — кривляясь, передразнил Стюжень. — И лучше тебе, парень, в ближайшие дни оставаться невредимым. Попадёшь ко мне в руки, не дайте боги вспомню за тобой худое!

— Эй, Рябой! — дозорный лук приопустил, складку на переносице разгладил, брови, собранные в линию, разогнал по местам. Вроде, на оттниров не похожи, пришли с нашей стороны.

— Что такое? — из палатки кто-то высунулся.

— Тут какие-то двое. Говорят, подмога.

— Давай сюда!

— Дуй в палатку, подмога.

Сивый, вертя головой и разминая шею — мол, устал от долгой дороги, сил нет, и вообще, делать больше нечего, как глупости затевать — на ходу расстегнул пояс с мечом. Дозорный снял стрелу с тетивы, раздосадованно плюнул. Свои. Вот взял бы вражеских лазутчиков, тогда другое дело.

— Сынок, обиходь лошадок. Пусть пощиплют горной травки, — старик вручил поводья кому-то из молодых дружинных, и вдвоём с Безродом они переступили порог палатки.

Рябым оказался… кто бы мог подумать, вой с рябым лицом. Нос его был красен, ровно у пропойцы, но скорее просто рассопливился, нежели сдался в плен бочке с бражкой.

— Подмога, говоришь?

— Коряга прислал. Его — воя, да меня ворожца. Велел на довольствие встать в твой десяток.

— В мой?

Рябой недоверчиво набычился, выпятил челюсть.

— Сказал, у тебя как раз недобор.

Стюжень закончил говорить и замер. Пройдёт? Съест? Рябой нахмурился, тяжело сглотнул и опустил глаза. Сивый под повязкой усмехнулся. Так и есть. Прошло.

— Ишь ты, вспомнил!

— А ты думал, сотник червлёный доспех с бронзовой луной в солнышке за красивые глазки носит? — бросил Сивый, оглядывая палатку. Ничего, жить можно.

Рябой опасливо мазнул взглядом по новичкам. Только поглядите на этих! Мало того, что Коряга тот доспех надевает не сказать что часто, так не каждый в сотне знает, что кругляш посередине не просто светило, а два в одном: луна в солнце — это муж да жена. Безрод невинно пожал плечами, закатил глаза и под лентами тканины показал Рябому язык. Видел Корягу в том доспехе, когда после освобождения Сёнге встретил его и Взмёта на узкой дорожке. В шаге разъехались, луна и солнце согласно подмигнули, полоснули отражённым лучом по глазам.

— Давай, к огню, пополнение.

— Вот это правильно! — Стюжень плотоядно потёр руки, пристроил мешок слева от входа, сам уселся на раскладную походную сидушку, что уступил кто-то из молодых. — Десятником дурака не поставят, а что говорит старая воинская поговорка?

— Да много чего поговорки болтают, — десятник хитро прищурился, ага, давай трави. — Две, кажется, я и сам сложил.

— Держись поближе к телеге с едой и дружи с ворожцом!

— А ворожец у нас ты? — расхохотался дружинный напротив старика, бритый наголо рыжак с медными усищами аж до груди и ржавыми бровями домиком над горбатым носом.

Стюжень сделал загадочное лицо, подался вперёд и заговорщицки поманил медноусого пальцем. Тот наклонился вперед, насколько позволял костёр, вокруг которого сидел честной кружок и, лыбясь от уха до уха, вопросительно мотнул головой. Ну?

— Ты, глав дело, нас не перепутай, когда оттниры подрежут. Он, — показал на Сивого, что ворошил дровьё в огне, — тоже оздоравливает. Что болит, то и правит. Нога болит — ногу пользует. Рука — руку. И всё топориком. Одного, помню, в голову ранили…

Снаружи в палатку заглянул давешний дозорный. Чего ржут? Того и гляди враг услышит. Крайняя же палатка! А когда Сивый случайно приметил секиру в ногах соседа и было потянулся, мол, дай посмотреть, тот споренько подхватил топор за древко и убрал, махнув рукой и скривившись, дескать ничего интересного, так себе вещица. Не обращай внимания. Сторожевой ничего не понял, но гоготал вместе со всеми.

— Кто такие? Чего ждать? — когда отгремели самые смешливые, Сивый кивнул за спину, на близкие горы.

— Оттниры. Гривадерского племени, если точнее.

— Чего хотят?

— А всё это, — десятник указательным пальцем описал круг над головой. — И просили не беспокоить. Понимаешь, скотина у них пугливая. От чужаков молоко пропадает.

— И что решили?

— Что, что… коров им поменяем. Нашим-то шум до рогов. Привычные…

На гогот прибежали из соседних палаток. Поржать перед боем — дело нужное, не всё тряску в руках-ногах бражкой снимать, в какой-то раз с удовольствием в такую тряску сам падаешь, и колотит тебя и корёжит, аж слёзы выступают. Даже пузо потом болит.

— Кстати, а кто у нас длинный такой и до золотишка липкий?

— Догляд что ли? — от порога усмехнулся низкорослый крепыш, расплываясь в улыбке чисто блин по противню.

— Не знаю, Догляд он или Загляд, а привет мы ему принесли.

— Так, сыпь сюда привет, — крепыш, сверкая глазами, подставил ладошки, с ковш каждая. — Передам.

— Не тяни корявки, передатчик. Один вот допротягивался, — ухмыльнулся Стюжень, откидывая со лба длинные белые волосы. — Тот привет гадит, не спросясь, ссыт, не упреждая и слюнявит всё, что видит.

Га-га-га, гы-гы-гы ревела палатка десятника Рябого и пуще остальных Хвост — тот самый коренастый крепыш. Как от уголька занимается звонкий, досуха выпаренный лес, весь млечский стан полыхнул гоготом, которому позавидовали, наверное, даже лошади.

— Вот разоржались, — буркнул Пузырь от палатки сотника, косясь на самый край стана. — Оттниры ведь услышат.

— Они и так знают, что мы здесь, — махнул рукой Взмёт. — Не дурнее нас.

И уж вовсе не нужно было на самую середину палатки выпираться Догляду, распихивая всех плечами. Прилетела весточка, нашла «счастливца».

— Чего? Это которая? Конопатая, жопастая, с большими титьками? Вот ей, а не жениться! — и смачно, с громким шлёпом слепил «хрен тебе!», впечатывая левую лапу на сгиб правого локтя.

Безрод согласно закивал.

— Пожалуй, как раз этого добра у нее было аж до… — вымеряя «молодого отца» взглядом с ног до головы, Сивый уже начал было чертить большим пальцем по собственному горлу, да остановился. — Впрочем, не буду показывать на себе.

Коняшки, лошадушки, большие и малые, гнедые, каурые, белые, чалые, так, как гогочет двуногий балда, вам ни за что не заржать. Ни-ког-да…

* * *

Позже, когда отгремел смех, весельчаки сдались в плен сну, дозор в очередной раз был сменён и стан затопил прилив храпа, Сивый вынырнул на поверхность этого беспокойного моря и закачался на волне — а такой это опасный океан, что без умения держаться на поверхности и не тонуть, обязательно наглотаешься и неизменно проснёшься разбитым и квёлым. Тихонько впрыгнул в сапоги и вышел. Стюжень, хоть и закрыты глаза и как будто растёкся по ложу, как пить дать наблюдает, даже звать не надо.

— Отойдём-ка для верности. Бережёного бог бережёт, — шепнул старик, выходя из палатки и оглядываясь.

Безрод показал на громадный валун шагах в тридцати от стана, и, пожалуй, даже не валун, а небольшую скалу, до того была она островерха и угловата.

— Эй, далеко не ходить, — окликнул дозорный. — Стреляю на слух, как зрячий, не успеешь «ой» сказать!

— Так и крикнем, «эй свои».

Вблизи скала вышла даже больше, чем казалось от стана, на вершине что-то росло, то ли куст, то ли молодая берёзка — в ночи не разобрать ничего кроме лёгкого шелеста листков.

— Сегодня ночью нужно брать.

— И возьмём. Не проснётся. Я ему питейку дал с начинкой. Вылакать один не посмеет — весь десяток видел. Стало быть, приговорят все вместе.

— Когда уснут?

— Заполночь.

— А дозор?

— Придётся снимать. Ничего, усыпишь. Шею захватишь, хоп, и он спит.

Безрод задрал голову в небо. Странное место горы. Вот скачешь ты по равнине, солнце жарит, сам в испарине плаваешь, как в бочке, а стоило въехать в ущелье, меж двух каменных стен, солнце ровно закатили, жару завесили, будто полотняным навесом отгородился и ветер надул сюда облаков, чисто пастух отару загнал на пастбище. И небо здесь… чернее что ли. И звезд как будто больше, тут они похожи на белую гальку, что высыпали на только что просмолённую лодку. И близко, кажется, протяни руку и достанешь. Минувшим вечером, наверное, Жарик сидел на крыльце и смотрел на Вестовую звезду — уговаривались, что здравицы будет через нее передавать. Поди ждал, когда покажется, сидел из последних сил, шептал что-то свое, наказзывал обязательно передать привет отцу, должно быть носом клевал, а Верна гладила по шейке, целовала в макушку. И только скажи, что бездушны звезды: вот прямо сей же миг в нос ударило тёплым, детским, не иначе Жариком и Снежком, и сладковато пряным — это Верна по носу врезала, мало в глазах не потемнело, и уж точно бабочки в животе запорхали, пух щекотный залетал, и оборвалось внутри, как в пропасть слетел…

—… ты вообще слушаешь? Ишь голову задрал, того и гляди, назад укатится.

— Слышу. Морду твоему тряпкой обмотаем, не заржёт. Айда назад.

— Эй, свои! — окликнул верховный насторожённую темноту впереди.

— Слышу. Проходи.

Всё обговорили, осталось только нырнуть под полог, сыграть в притворяшки и заполночь встать, но когда Безрод и Стюжень ступили в проход между соседними палатками, впереди, на маленькой кострищной площади, одной на четыре палатки, сидящий боком у огня обнаружился кто-то настолько знакомый, что ворожец невольно с тревогой оглянулся на Сивого. Ого, тоже узнал. Вон глаза в ледышки превратились, и не беда что ночь кругом, а света костра слишком мало, чтобы разглядывать мельчайшие черты. И разглядывать не надо, синего в глазах осталось мало, белым заплыли, ровно снегу набросали. Как про иного говорят: «Ну всё, распалился, сейчас бить будет», про этого впору говорить: «Ну все, остыл, спасайся». Старик поёжился. Холодом обдало, будто разложили на громадной ледяной тёрке и натирают, а ты сыплешься в чан мелкой стружкой, тебя всё меньше, а в спину кусают холодные зубы и вгрызаются глубже и глубже.

— Тс-с-с-с! — млеч у костра приложил палец к губам, поднялся на ноги и поманил за собой. — Идём в мою палатку. Тут, недалеко.

— Тут всё недалеко, — буркнул верховный, косясь на Сивого, а тот напрягся, точно тетива, тронь — зазвенит.

Старый знакомец подвёл к самой большой палатке в стане и первым скользнул внутрь. Чуть помедлив, Стюжень вошёл вторым. Безрод, пожевав ус на пороге — третьим.

— Я не спрашиваю, кто это у нас весь такой замотанный, — хозяин поставил на походный раскладной столец три чарки, разлил из питейки и знаком показал «пейте».

— Кстати, как дурак, ты никогда мне не глянулся, — ворожец огляделся. — Так себе дурак получился. Неубедительный. А ничего такие хоромы!

— Подсотенный я, — старый знакомец махнул рукой. — Разматывайся, никто не увидит. Поди, упрел в тряпках.

Сивый ухмыльнулся, пальцем подцепил узелок, а дальше были только круглые глаза и раскрытый рот млеча, когда повязка сама поползла вокруг головы, как змея.

— Рот закрой, муха залетит, — старик громко хлопнул в ладоши.

Взмёт изменился. Суеты в движениях стало меньше, стало меньше и самих движений — ушли взвинченная дёрганность и «лошадиные танцы под седлом». Гриву отпустил, борода стала больше, пламя в глазах притушил, ровно печную заслонку пододвинул. Не сводя с Безрода глаз, Взмёт кивнул. Да, надо закрыть рот, подсотенный как-никак.

— Тогда говорить с вами было бесполезно, — Стюжень всё-таки опустился на походную сидушку у самого входа. — Вы не слышали, не видели, не понимали. Теперь-то можно. Чего на него взъелись?

— Хотели на кого-нибудь окрыситься, он и подвернулся. Не он, нашли бы кого-то другого. Даже хорошо, что ты, Сивый, попался. Кто иной мог просто помереть.

— Слыхал? Ты помимо всего прочего и жизнь какому-то бедолаге спас!

Безрод молча кивнул. Спас.

— У тебя семья была?

— Была, — Взмёт кивнул и помрачнел. — Всех оттниры вырезали.

Млеч словно в минувшее проваливался: глядишь Сивому в глаза, и будто подёргивается туманом настоящее — эта палатка, походный стол, голос ворожца звучит глуше, почти как шёпот — и ярче яркого видишь то лицо из давно минувших дней: жуткая ухмылка, сведённые в нить брови и мерзлый взгляд. А когда Безрод в той драке мотал головой или его потряхивало от ударов, как будто наяву слышался звонкий шумок колотого льда в глазницах.

— Зачем ты здесь?

Сивый недоумённо пожал плечами.

— Распущу на ремни твою сотню, а оттнирам в горы подпущу мор. Разве не ясно?

Взмёт с кривой улыбкой отмахнулся, мол с этими бреднями не ко мне.

— Кто тебе нужен из моих людей?

Безрод слегка приподнял бровь, а Стюжень сдержанно и потому натужно расхохотался.

— Я же говорил, что дурак из тебя никакой.

— Не воевать же с оттнирами вы сюда явились. Ну?

Вророжец успокоился, коротко взглянул на Безрода. Тот, соглашаясь, моргнул.

— Догляд. Тот, длинный.

— И, конечно, никто у него не родился⁈

— Ну… может и родился, только мы об этом не знаем.

— Зачем он вам?

Безрод подошёл к млечу — тот невольно встал, напрягся — и отсыпал толчёного льда из глаз в глаза. Подсотенного тряхнул озноб. Стюжень усмехнулся, взял чарку, пригубил. Привыкай, красавец. Времена нынче такие. «Жизнь никогда не будет прежней», — можно теперь повторять каждый день.

— От него мор пошёл. По крайней мере одна из цепочек. Ему золотом плачено за отравленный колодец. Клубок разматываем.

Взмёт недоверчиво поморщился, перевёл взгляд на Стюженя, тот кивнул.

— Почему именно он?

— Если спрашиваешь, почему из всех людей в мире для гадости выбрали его, ответа у меня нет. Наверное, золото любит сильнее прочих.

— Не спрашиваю, как вы узнали.

— Ты ведь не забыл, кто перед тобою сидит?

— Да уж, забудешь.

— И что? Отдашь Догляда?

Млеч какое-то время медлил перед ответом, разглядывая резьбу на чарке. Что-то особенно его заинтересовало, подсотенный даже к светочу подошел, поднял чарку повыше.

— Если переживёт этот поход, забирайте.

— На чарке прочитал? Не в игрушки играем. Мир на волоске висит, люди гибнут, — отчеканил Стюжень, качая головой.

— Ага, люди гибнут, — согласился млеч. — Аккурат целая сотня может не вернуться в долину. И я никогда не отпущу бывалого бойца с опытом воеводства накануне рубки.

— Никогда бы не подумал, что наш гусь настолько тяжёл, — старик подмигнул Сивому, кивая куда-то в сторону, в общем туда, где как раз теперь медленно проваливался в сон Догляд.

Взмёт коротко хмыкнул, тряхнув гривой.

— А я не про Догляда, — а когда ворожец изумлённо поднял брови, коротко кивнул на Сивого. — Про него. Никогда мы друзьями не были и не будем, но вы оба тут лишними не станете. Старый, рот закрой, муха залетит.

Стюжень рот прикрыл, аж зубы лязгнули. Удивлённый донельзя он поднялся на ноги.

— Нет, вы только поглядите, — старик руками всплеснул. — Жил себе балбес, горя не знал, лаял, кусал почём зря, а теперь — уважаемый человек, воевода, голова сединой бита от дум, трудов и забот. Взмёт, ты ли это? Это тебе я десны сшивал, что клочьями висели? Это у тебя шкура в дырах была, как шуба, молью траченная?

— Тогда был сам по себе, теперь подсотенный. Люди подо мной.

Безрод ухмыльнулся.

— Говоришь, как блудяшка. Мол, раньше гуляла, а теперь нельзя — тяжёлая.

— Чудеса! Говорить умеешь?

— А Коряга где?

— Дела у него.

— Время лихое, воеводы нет. Князю не понравится.

— Коряга мальчишка большой, отбодается. Ну так что?

Несколько мгновений Сивый и Стюжень разговаривали без слов.

Он упрямый.

Знаю. Это его упрямство я целый вечер зашивал.

И не вырубить. Вон, гляди, около маслянки сидит, рукой стережёт. Одно движение, и гори палатка ярче солнца.

Догляд нужен, как воздух.

Ага.

— Что знаешь про оттниров? — Безрод опустился на сидушку, приготовился слушать.

Млеч — было заметно — выдохнул и расслабился, ровно скинул с плеч убийственный гнёт. Даже распрямился и руку от маслянки убрал.

— Первое — они есть, и это не придумка, как тут иные болтают. И они знают про нас. Сам видел их дозорного. Думал, что с камнями слился, весь из себя такой незаметный. А я увидел, да виду не подал.

— Дальше, — Сивый кивнул. — Они похожи на придурков?

— Не знаю, — Взмёт остро выглянул на Безрода. — Ты это к чему?

— Их две-три тысячи. Воев — сотен пять, часть в походах, итого в горах мечей двести-триста.

Млеч кивнул, слабо улыбаясь.

— Понял, к чему ведёшь. Есть в дружине два оттнира. Урсбюнны. Я их порасспросил про этих… гривадеров.

— Ну?

— Жили себе на островке, сеяли рожь, ходили в походы, пасли скот… и ни под кого не ушли.

— Их всего три тысячи душ с бабами, детьми, стариками и ни под кого не ушли? Ни дани, ни отступных? — Стюжень задрал брови высоко на лоб.

— Ни дани, ни отступных! — твёрдо отчеканил Взмёт.

— Оттнир — братец крутой, пока зуб не обломает, не поверит, что это камень, крашеный под яблоко, а не яблоко, — хитро сощурился ворожец.

— Видать, обломали, — млеч пожал плечами. — Только никто не может ничего сказать определённо. Эти двое только и твердят, мол, некогда какой-то их князёк повёл не самую маленькую дружину на остров, обещался в крови затопить.

— И?

— И не вернулся. Восвояси пришла только одна ладья, а на ней сторожевой дозор, который на берег не сходил и что случилось не знает.

— Как поняли, что дружине конец?

— Говорят, утром головы на ладью со скал побросали.

Сивый и Стюжень переглянулись.

— А как забываться начинает, кто-то опять на остров ходит войной. И опять до следующего раза на ладьи летят головы со скал.

— Потом подземное пекло извергается на остров, оттниры перебираются сюда и поют ту же песню: Никто нам не указ, мы сами по себе, — старик задумчиво заходил по палатке, насколько это было возможно.

— Странно, — поморщился Безрод. — Островок крошечный, а взять не могут.

— А что бабы? — спросил Стюжень. — Выходят ведь замуж в другие земли. И разве на морях этих гривадеров не брали в плен? Что говорят?

— А кто что. Мол, есть у них на прикорме какие-то чудища. Рыжие собаки как будто.

Да-да, рыжие собаки. Безрод, усмехаясь, кивнул.

— А что там впереди?

— Ущелье сужается, горы делаются выше. В паре перестрелов отсюда место опасное, пройти можно только в одном месте — прямо под скалой, что выдается из материнской горы. Показал бы снаружи, да темно, не видно ничего. Придётся утра ждать. Место для засады — пальчики оближешь.

— С утра дозор туда, — Безрод что-то вспомнил, усмехнулся. — Я бы отправил.

— Я бы тоже, — улыбнулся млеч. — А вообще-то мы не воевать. Просто мысль князя донести.

Стюжень коротко рассмеялся.

— Мы так и подумали. Одна голова хорошо, а сто — лучше. Спать, парни! Пора укладываться.

Сивый выразительно посмотрел на млеча.

— Дальний дозор где залёг? Перестрел?

— Ага. Лежат в укрытии. Сверху стрелами не снять.

— Утром увидимся, — Безрод коротко кивнул и первым вышел.

* * *

— Ничего не пойму, — спозаранку Догляд в недоумении скрёб затылок и мало огнём не дышал. — С чего-то Взмёт сунул меня в десяток к Рябому, да велел охранять этого… Стюженя и тебя раненного. Даже лошадь дал!

— Приказано, исполняй, — Сивый пожал плечами, проверяя справу.

— Походный поря-а-а-адок! — крикнул Пузырь.

Первыми выдвинулись три конных десятка, далее змейкой выстроились пешие десятки, замыкали ход телеги с припасом и походным добром вроде палаток, котлов, утвари.

— Дозор ничего не обнаружил, но что-то неспокойно мне, — подъехал Взмёт и, не глядя на Безрода, показал головой вперёд, на скалу.

— Конный десяток оставь здесь, — Сивый даже головы не повернул. — За скалу не води.

Взмёт мрачнее тучи скосил взгляд.

— Вести князю?

— Да.

Догляд, уходящий с остальным строем по еле видной тропе, аж голову назад выкрутил. Да что это за подранок такой, если Взмёт с ним шушукается и по всему видать не о бабах?

— Шею свернёшь, — одёрнул его Стюжень. — Гляди на дорогу!

Тот лишь хмыкнул.

Вскоре навстречу проскакал конный десяток — в обратное, стало быть, ехали — и впереди сделалась видна помянутая скала. Ветрами, дождями, древесными корнями и прочей непогодой этот каменный вывес основательно подмыло и высекло, и походил он на шляпку древесного гриба, растущего на стволе. Некогда вывес был много больше, да время его победило — значительная часть лежала на тропе, сузив проход мало не до угольного ушка, и, наверное, случилось это так давно, что просветы между противолежащей скалой и упавшим обломком полностью занесло пылью и землей, а щели наглухо заросли деревьями и кустами.

— Ничего странного не замечал?

Взмёт призадумался.

— Про лазутчика говорил уже. А ещё треск пару раз мерещился. Ровно тканину рвут, и каменная крошка сыплется. Так ведь горы же, камни падают. Ладно, я вперёд. Моё место там.

Безрод молча кивнул, сделал знак Стюженю: «Придержи гнедого, начни отставать и держи этого при себе». Скала росла на глазах, делаясь больше и больше и загораживая небо. Прямо перед каменным вывесом Взмёт остановил ход, подождал немного и пустил коня вперёд. Крошечный рядом с горами человек ступил в тень громадной скалы, задрав голову, въехал под камень. Ветер баловался с кронами деревьев, что полого уходили вверх вместе с подъёмом, где-то в отдалении лес жил своей жизнью, и только вокруг скалы перепуганные пернатые молчали. Подсотенный дал знак, и напряжённая дружина, готовая в мгновение ока спешиться и отгородиться от опасности щитами и мечами, возобновила ход. Вот прошли конные десятки, утянулись под скалу пешие с щитами наперевес, поползли под вывесом телеги со скарбом, а стрелы из-за деревьев не летели, никто диким боевым кличем здешнюю тишину в клочья не рвал.

Проходя под камнем, Безрод покосился наверх. Желто-бурая скала, щерилась отрозубыми сколами, и вроде стоит себе смирнёхонько, и вроде полперестрела вверх до каменных клыков, а гнетёт что-то, к земле пригибает, только не на плечи — на глаза давит. И без того в горы забрались, ровно воротами от долины отгородились, так тут, внутри, ещё одна дверка обнаружилась, вон висит в воздухе по правую руку, ровно неработающая калитка от времени в землю вкопалась. Ага, поползла калиточка назад. Прошли. Скоро полперестрела ляжет между хвостом хода и скалой. Стюжень оглянулся, показал «от сердца отлегло», шумно выдохнул. Безрод усмехнулся.

Сзади, там, где каменная грибная шляпка соединялась с материнской скалой, посыпалась крошка, как это бывает, когда крупный валун «вздыхает и ворочается» в своём ложе. Сивый нахмурился, посерьёзнел, придержал Теньку на месте и свистнул, а когда коленце, запущенное человеческой змейкой по всей длине — люди поворачивали головы — дошла до Взмёта, подсотенный вскинул руку и остановил движение. Безрод приложил палец к губам, и знак так же скоро убежал к голове хода. Молчали все: всадники, поглаживая лошадей, успокаивали их и просили стоять ровно, не шевелясь и не переступая ногами. Опять посыпалась каменная крошка, и еле-еле, на самом пределе человеческого слуха прилетел треск, не тот ли самый, что слышал Взмёт? И вроде нет в камнях души, не поговоришь, ровно с задушевным другом, но Сивый нахмурился — будто рот у каменюки протрещился и прилетело сзади: «Ну наконец-то, голубчики. Я уже заждалась!» И точно обхватил кто-то липкими руками за плечи, прижал к себе, задышал смрадно в ухо, и аж в хребет отдалось голодное урчание пустого и алчного пуза.

Мать твою в перемать, в бабушку-прабабушку, как говаривает Перегуж! Безрод ещё раз оглушительно свистнул, рявкнул: «За мной!» и подхватив Доглядова буланку под уздцы, пустил Теньку в обраточку намётом. Взмёт будто знал, будто готов был, тут же повторил: «Назааад!» Гремя снаряжением обратно понеслись пешие, постепенно разгоняясь к каменной калиточке полетели конные десятки, «Телеги оставить!», — рявкнул Взмёт, заставляя возниц спрыгнуть и бежать к скальному вывесу, сломя голову.

Не успели. Затрещало так оглушительно, и показалось, будто воздух уплотнился настолько, что через ухо подбил колени людям, а там, где пролегала мнимая граница между материнской скалой и каменным вывесом, будто спружинило — камни с треском взлетели вверх, чисто выпущенные из пращи, и закладывая высокие, покатые дуги, словно карабкаются на невидимую горку, полетели вниз, на головы.

— Стоять! — срывая голос, рявкнул Сивый, и мало на дыбы не поднял Теньку.

«Калитка» пришла в движение, исполински содрогнулась, швыряясь во все стороны каменной крошкой — та крошка даже лошадиную голову сняла бы с могучей шеи к Злобожьей матери — и поползла вниз по наклонной скале, точно на салазках, а когда достигла тропы, земля вздыбилась и толкнула в ноги уже без всяких шуток. Глыбища, глубоко вгрызаясь и распахивая ущелье поперёк, собрала складками верхний плодородный слой с травой деревьями и кустами, точно старую овчинную верховку, подтащила к давнишнему обломку, своему старшему брату, и с разгону влепилась в «родича», запечатав мало-мальские щели грязью, песком, кустами и деревьями. Люди, раскрыв рты, с тоской в глазах следили за тем, как стремительно сужается просвет между двумя глыбами, а когда между молотом и наковальней попало дерево — могучая, толстенная сосна — и жалобно треснуло, замотав от бессилия верхушкой, рёв злости и отчаяния улетел в небо. Всё. Ещё клубилась повсюду пыль, ещё летали в воздухе листья, иголки и прочий невесомый сухостой, но скальные обломки соединились, наглухо запечатав проход на ту сторону долины.

Сивый огляделся. Двоим досталось от булыжников, исполинской силой выпертых в небо, точно из пращи, кое-кто так и сидел на земле, пара лошадей испугалась и понесла от скал куда-то в глубину ущелья. Безрод мрачно выглянул на Стюженя, и тот ответил безрадостным взглядом. Десятники, начали окликать своих людей. Подъехал Взмёт, кивком позвал отойти чуть подальше, и вдвоём они подошли вплотную к скалам, насколько это оказалось возможно.

— Как?

— Треск, — пояснил Сивый.

— Случайность?

— И никто не вернулся, — усмехнулся Безрод. — А со скал на ладью головы побросали.

Млеча аж перекосило.

— Как такое можно устроить?

— Не знаю. Но эта случайность очень дурно пахнет.

Взмёт огляделся, показал пальцем:

— Сможем выбраться, сможем! Скальный подъём полог, лес растёт, а там, где растут деревья, человек и подавно пройдёт. Подниматься всего-то на перестрел-полтора. Обогнём обломок чуть повыше скола, и мы в долине. Вот исполним поручение князя, а на обратном пути придётся напрячься.

— Боюсь, дело хуже некуда. Как со зрением?

— Не жалуюсь, а что?

— Гля, — Сивый показал. — Внимательно смотри. Солнце мешает, а ты смотри.

Млеч ладонью прикрыл глаза, прищурился, вгляделся. Солнце встало, бьёт в спину, горы залиты светом, как низинный луг весной, сама скала светла, что речной песок, и как… как можно разглядеть в яркий солнечный день на жёлто-буром камне сполохи цвета огня, расцветающие на валунах на мгновение-другое?

— Что это?

Сивый пожал плечами, кивнул на обвалившийся каменный навес.

— Там, за кромкой торец обломка. Высоко. Мы его не видим. Между материнской скалой и обломком есть узкий просвет. И там что-то блещет.

— Там ничто не может блистать, — млеч с широко раскрытыми глаза помотал головой. — Скала только-только отломилась!

— А оно есть и сверкает, — криво ухмыльнулся Безрод. — Рисуй боевые порядки. Готовь к обороне.

Глава 28

Сотня окопалась. Ровно посередине ущелья, за телегами и палыми брёвнами, что натаскали со склонов, за щитами и невыразимым желанием пережить этот день. Вполголоса недоумевали, почему не прижались к скале-повалке, да сами себе и отвечали: Потому что! В воеводах тоже не дураки ходят, наверное, знают что-то.

— А если ничего не будет?

— Обзовёшь меня трусом и плюнешь в рожу. Забыл, что ли?

Взмёт потемнел, свёл брови в полосу, набрал было в легкие воздуху, но Стюжень решительно поманил млеча и тот, закипающий, нехотя подошёл.

— Помнишь, что говорил ещё там в Сторожище?

— Ну.

— Баранки гну. Не бросайся на обманку. Сивый — твоя обманка. Ищи того, кто стоит в тени, да смеётся. А кто стоит в Безродовой тени, да над всеми нами гогочет, ты и так знаешь. И его хохот покруче твоего будет. Скажи, что нет.

Взмёт смотрел на ворожца, смотрел, да и хмыкнул, растягивая губы в улыбке.

— Прощения просить не буду. Пусть не ждёт. Всё моё пусть останется со мной, хорошее или плохое. Переживём этот поход — скатертью дорога! Впредь век бы не встречаться!

— Судьба мудрее всех нас вместе взятых. Как будет лучше, так и сделает.

Перестояли полдень и заполдень, попробовали вымерить высоту преграды и вышло, что если обходить с лошадьми, придётся хвостатых и гривастых верёвками подтягивать. Солнце весело покатилось по склону вниз, и в теснине, зажатой меж двумя горами, стремительно потемнело.

— Ого, — Догляд поежился, кутаясь в верховку. — Ты гляди, ночь упала, ровно яйца на противень разбили. Только сюда не желток пролился, и не белок, а чернок.

— Кто о чём, а вшивый о бане! Только что ведь вечеряли! — Стюжень восхищённо покачал головой.

— Ну и что? Кто попеть любит, а я поесть!

— Ты глаза подыми, остряк, — старик показал вверх. — Сколько того неба, меж горами? Горсть да ничего для меня одного. Откуда свету взяться?

Неоткуда. Догляд дурашливо развёл руками и состроил рожу. Нетути света. Зато вон первых звёзд набросали.

Сивый, не уводивший взгляда с гор, вдруг резко оглянулся, коротко свистнул и поманил Взмёта, благо тот находился на глазах, и когда млеч подошёл, молча показал на седловину чуть левее стана.

— А ведь заполдень со скального среза они исчезли. У нас гости.

Там, на самой вершине, меж древесных стволов замелькали огни, еле видные, пожалуй, даже незаметные, если не знать, куда смотреть и что искать, и Взмёт продал бы душу, что оттниры не просто спускались, а прятались за стволами, а те редкие и недолгие высверки в темноте, это нырок со светочем от от одного ствола за другой.

— Передать по цепи «тревога».

Тревожный шёпот расползся по стану, зашелестели вынимаемые мечи.

— Ну что, босяк, опять драчка? — Стюжень подышал на свой старый-престарый меч.

— А когда-то было по-другому? — и окликнув Догляда, наказал особо. — Стюженя беречь пуще глаза. Он ворожбу знает против оттниров.

И пока долговязый переваривал услышанное, да новыми глазами таращился на старика, Сивый подошёл к Взмёту, вполголоса бросил в спину:

— Упреди, что будет много огня. Должны знать.

Млеч, не оглядываясь кивнул. Безрод вернулся к Стюженю, присел на землю рядом, облокотился спиной на ногу ворожца, и тот по-отечески взлохматил сивые вихры…

Взмёт улыбнулся. Если в рубке выживет хоть один млеч, князь и воеводы обязательно должны будут узнать имя того остряка, что крикнул: «Эй, в лесу, огонька не найдётся? Костёр никак не разжечь!» и обрушил на мрачные, сумеречные склоны гогот сотни прокалённых глоток. Неизвестно, кто станет смеяться в конце, но помирать уже веселее, стоит лишь представить себе, как те, островные, стелются по тёмному лесу, дышат вполраза, чтобы не спугнуть раньше времени, как последние дураки нянькаются с каждой сухой веткой на земле, а тут тебе мало не в ухо орут, мол, не жмись, огонька дай. В чертог богов попадут все, без исключения, многие уже сегодня, но враг сядет за стол разозлён, а ты весел. И пусть ему вечно горчит питьё, и мясо встанет поперёк горла.

Мгновение или два было тихо. И светляки замерли. А потом гривадеров прорвало. Полезла дурная злоба. «А-а-а-а», да «У-у-у-у». И огни покатились вниз, и вот честное слово, те рывки, с какими стекали со склонов пламенные мазки, Взмёту больше всего напоминали… размашистый звериный намёт. Может волчий, может барсов — летит, замирает, вновь рвёт, опять замирает на мгновение. Стелется влево, вправо, влево. Млеч невольно оглянулся на Сивого. Это… это… Безрод скупо кивнул. Это они. Зверушки гривадеров. Больше некому.

— Твою мать! — прошептал Взмёт, набрал воздуху в лёгкие и рявкнул так громко, как смог. — Рукавиц не снимать!

На последним перестреле, у самого подножия горы — наверное, уже никогда не узнать, как оттниры это делали — огоньки превратились в огни, будто поддувалом угли раздули в пламя. Пламенные росчерки стекали от дерева к дереву, и нет-нет, начинала гореть темнота.

— Не темнота, — прошептал Взмёт, сжимая крепче меч. — Это сухостой горит в темноте!

А когда огненные высверки стекли со склона, понеслись по ровному и сделался слышен гул пламени, с каким шквал обрывает лепестки у огненных цветов, в долину, с дальнего её края, будто наводнение, ворвался полуночный ветер…

Твари обрушились на стан, будто исполинская волна, но никто не попенял бы краснобаю, мол у страха глаза велики — они на самом деле падали на стан сверху вниз после высоченного прыжка: черно-багровые, разверстые пасти гудом гудят, тела в трещинах, и там, под трещинами ровно кузнечный горн раздут. Первого Взмёт принял в щит, не удержался на ногах — ещё бы, такая дура прилетела — и не успел млеч встать, на щит уже наступил… огненный пёс, и вот беда: щит старый, рассохся, меж досок поползли щели, а как пламенный пёс вгрызся в щит, да как его жуткое дыхание полезло через щели, так рука мало кашей с кости не сползла, хорошо хоть умбон и боевая рукавица спасли. Млеч, отчаянно выплясывая — все сучил ногами, закручивался, дабы не попасть псу под задние лапы — воткнул клинок аккурат в трещину, и «встав» на лопатки, ступнями быстро-быстро пнул скотину в брюхо. Повезло, что шустро вернул ноги, а ведь брюхо у твари мягкое, податливое, промедли хоть мгновение, задержи тварь на ногах, натекла бы сволочь совсем как медовые соты, обволокла бы ноги, получилось бы словно в расплавленное железо ступни сунул. Гривадерская тварь завыла, заскулила, только было это больше похоже на гул пламени, когда приоткрываешь заслонку кузнечной печи. Замотал башкой, закашлялся, зачихал, и полетели огненные слюни во все стороны, на кого из парней попадало, прожигало до костей. И запах… Взмёт поймал себя на том, что морщит нос и дышит ртом. Палёным воняет. И лучше не смотреть. Вон два жутких ублюдка в убитых ковыряются, прямо в развороченных глотках возятся, носами водят, кровь лакают. Голубоватый дым летит на ветер, плоть шипит, ровно мясо на угли бросили, и смрад бьёт людей и лошадей наотмашь. Млеч подхватил кем-то оброненный клинок, недолго думая, сунул лезвие в раненную тварь, огляделся, поднял с земли щит и с рёвом налег на огненного пса, вдавливая рукояти обоих мечей до крестовин.

— Твою м-мать, — прошептал.

Острия вылезли с другой стороны, красно-белые, раскалённые, а когда тварь по-своему заскулила, хотя слышалось это как: «Гу-у-у-у-у!», и заметалась, урабатывая тележные колеса в обугленную труху, млеч, не веря глазам, попятился. Скотина просто согнула клинки к Злобожьей матери и «перетерла» об один из очажных камней. Они просто остались на булыжнике, как расплавленный медовый пряник!

Лошади давно разбежались. Горели повалки и телеги, дым выедал глаза, душил через нос, парни гибли один за други… Хотя, стоп. Млеч вернул взгляд налево. Краем глаза увидел что-то немаленькое, больше нежели человек с мечом. Ты гляди, не все лошади сбежали! Как его… Тень, кажется, взбрыкивал задними ногами, вставал на дыбы, и что самое непонятное — твари ходили вокруг справа налево, слева направо, выли, рычали, но отчего-то приближаться не спешили. А Сивый… Твою мать! Мать! Мать! Глаза белые, что делает — не понять, взгляд не успевает, дым воронками вихрится, одна из тварей взлетает высоко в воздух и… нет, это две половины одной твари взмывают и летят прямиком в ручей шагах в двадцати от стана. И шипят при том так, что слух забивает, а белый пар столбами тянется к белым облакам. Сегодня день воссоединения братьев — днём скальные обломки обнялись, теперь — водяной пар и белые облака в тёмном небе. А красиво твари бьются, словно рыба на берегу: выгибаются, криком кричат, только то в воде и не рыбы. Ру-чей. Ручей. Вода!

— Вода! — заревел млеч, сиганул к развороченной телеге, схватил долблёнку с крышкой, пригнанной воском и рванул пробку к Злобожьей матери.

— К ноге, выродок! Я сказал, к ноге!

Раненный пёс почти оправился: рукояти уже без кожаной заплётки раскалёнными белыми оплавышами как раз выскользнули из ран и упали наземь, а тварь стояла на ногах твёрдо, и медленно кралась к обидчику. Млеч носок сапога подсунул под чей-то подпалённый щит, медленно потащил вверх и едва совпали два мгновения — щит почти встал на ребро, и пекловая тварь рванула навстречу — резко присел, облапив рукоять. Выпрямляться не стал, просто подался вперёд и на этот раз сбить себя не дал, а когда в щели щита пошёл жар, с размаху, «облизав» питейкой верхнюю кромку щита, плеснул в пасть чудовищу. Удачно получилось — горлышко у питейки широкое, плещет щедро. Кажется, это паром отшвырнуло. А может быть, пёс «боднул». Взмёт упал на спину, но перекатился на ноги и встал быстро.

— Вода! — заорал он всем, кто был ещё жив. — Лить воду в пасть!

Прыгнул к телеге, схватил питейку с водой, нашёл чьи-то живые, понимающие глаза и швырнул прямо в руки. Ещё одну, ещё одну. А когда сзади кто-то топотнул и знакомым низком рявкнул: «От меня ни шагу!», млеч только кивнул. Старик вовремя. Что-то с липким всхлипом лопнуло, и похоже это было на то, как вздувается и схлопывается пузырь в чане со смолой. Что-то тяжело ударилось в щиты, которые держал Стюжень, и ворожец шепнул: «Ещё одна!»

Видно было плохо, почти стемнело, но то, что делал Безрод — Взмёт понял это за мгновение — он не разглядел бы и при свете дня. Твари было приметны во мраке: пасти горят, глаза пылают, тела в трещинах, наружу вырываются избела-красные языки пламени, трещины плывут, ломаются, соединяются, вновь текут, разделяются, как молочная пенка, если подуть. А потом из ниоткуда берутся два бледных огонька — ещё мгновение назад их не было — и тварь с гудливым визгом разваливается на две части. Обрубки светятся ярко, из ублюдочных созданий течёт жидкий огонь, и места, куда можно наступить и не поджариться, становится всё меньше. Передние лапы сучат, задние загребают, Белые Глаза обе полутушки с исполинской силой швыряет в ручей, и на какое-то время водный поток просто иссыхает. Его едва хватает, чтобы залить пламенных ублюдков. Шипит, брызгается, пар стоит столбом. Кажется, целая вечность прошла, лупцуешь выродков, мечами полосуешь, водой поливаешь и должно их становиться меньше, но когда порывом ветра дым и пар сносит прочь, их, оказывается едва ли не больше. Думал, проредили пекловых псов, не впустую жизни клали, а справа, где рубился десяток Рябого, прилетело отчаянное:

— Они мечи размягчают в пастилу!

Одну из тварей Сивый мало не обезглавил: петлей из очажной цепи захлестнул шею, рванул так, что порождение Злобога заскулило, ровно кутёнок, и могучий загривок едва не смяло, чисто необожжённую глиняную питейку в кулаке недовольного гончара. Пёс неуклюже завалился набок, Сивый голой рукой — рукавицы давно сгорели к хренам — просто затолкал питейку с водой в пасть и держал гибнущее чудовище убийственной хваткой. Валил пар — человека и скотину поперву даже не стало видно, а потом полуночный ветер раздёрнул водяную дымку по сторонам, ровно полотняную завесу отодвинул. Тварь пыталась вырваться, билась, но примерно так же сотня пупы себе развязала бы, водворяя на место сегодняшнюю скалу.

— Я спрошу про рукавицы потом, — шепнул себе Взмёт, и чтобы окончательно не потеряться, оставить разум при себе, заорал, — Оттниры подходят! Десятникам собрать бойцов!

Ещё одну пекловую зверушку Безрод без затей развалил мечом — вездесущий дымище аж волчком закрутило — и пока круп скрёб землю, а голова кусала камни и углила дыханием траву, вылил на меч всю бражку из питейки. Распополамил сволочь, будто хозяйка кусок вырезки на доске. Рр-р-аз и всё. Умел бы Взмёт быстро бегать, и не просто бегать, а носиться с быстротой стрелы, чтобы за мгновение исчезать из одного места и оказываться в другом, попросил бы Сивого: «Погоди счёт-другой, я сейчас!» и умчался бы туда, к подножию, где оттниры как раз выходили из-за деревьев на ровное. И уже там, пристально вглядываясь в лица гривадеров, крикнул бы: «Давай!» Такое лучше видеть собственными глазами. Что видеть? А как Сивый подхватывает останки скотины за заднюю ногу, исполинским замахом разгоняет полутушку и швыряет вперед, к лесу, а ты такой стоишь чуть в стороне от гривадеров и не можешь сдержать глупой ухмылки при виде выражения непередаваемой тупости на рожах. Ага, в жизни всё так — ухмылка глупая, а рожи тупые. Вот полутушка, разбрызгивая горящие капли, по дуге летит к погонщикам, и «хрясь!» — на земле разливается горящая лужица, а кусок тупого, гудящего, раскалённого мяса скользит к самому из гривадеров невезучему. Псовые разводчики отворачиваются и приседают, прячась от смертоносных брызг, а ты ржёшь во всю глотку — тебе не просто весело, этой весёлостью ты пьян… кстати, те вёдра браги, крепкой и не очень, выпитых за всю жизнь, ты, оказывается, уестествил единственно для того, чтобы сейчас голосище звенел, чисто из трубы и поднимал оттнирову шерсть на загривках дыбом. Га-га-га. А на рожах оттниров изумление замешано на таком чистом страхе, что словами, наверное, не передать, и придётся всю жизнь, молчать, как дураку безъязыкому, если сегодня получится уцелеть. Медленно, важно, по-хозяйски спускались с горы собрать поживу, приструнить щенят и, похохатывая, удалиться восвояси, а тут какая-то сволочь, мало того, что потрошит пекловых псов, чисто куропаток, так и швыряется обрубками направо и налево почём зря, а уж что при этом орёт и насколько злобой искажено лицо, лучше себе не представлять.

— Рты закройте, придурки!

— Ты кому? Заканчивай!

Старик щитом сдерживал бешеную тварь, громадным мечом ворожец, наверное, на четверть рассёк пса, только вот ведь живучая тварь — видно, что течёт в разрезе, перетекает, зарастает на глазах. Тут уж либо сразу половинить, как Сивый, либо в четыре руки дровосечить, не давая ублюдку очухаться. Взмёт вложился в удар, да ещё оттянул на себя. Ровно по куску ещё неостывшей смолы рубанул. Ага, располовинь, как Сивый с единственного удара. Щиты, один у Стюженя, один у млеча, обуглились и горели, раненная тварь тыкалась то к одному, то к другому, и едва отворачивалась, получала мечом по ране. Ох, если бы всё было так просто… В какое-то мгновение, тварь не стала играть в чёт-нечет, два раза подряд боднула старика — ну пусть ворожец будет нечет — и поднырнув под щит, прянула в ноги. Стюжень, матерясь, остервенело опустил щит ребром на загривок пламенного урода, да как опустил, так и потерял. Деревяху выжгло и выкрошило углями прямо по черте загривка, ворожец упал, и скотина раззявила пасть грызть горло и лакать кровь. Взмёт хотел было зло зареветь, да лишь сипнул еле слышно, воткнул меч до рукояти и поморщился — скотина только рыкнула да глазом назад повела. Млеч, плюнув на всё, нырнул вперёд, отворачивая лицо и крепко обхватывая пса. Ну на сколько хватит тех рукавиц и боевой брони? Силой рывка сдёрнул ублюдка со старика, переваливая через себя, отбросил в сторону и встал. Вернее, хотел отбросить и встать. Тяжёлый, зараза, удалось еле-еле откатить, причём сволочь тут же вскочила на все четыре лапы и нависла над горлом. Борода затлела, слюни закапали около лица… ближе… ближе… попали на шею, твою мать! и рукавицы, которыми сдерживал натиск, распались. А потом отчего-то во все стороны дало паром, истошный, нестерпимо горячий визг едва глаза Взмёту не выжег и уши в трубочку не свернул, а когда трудяга полуночный ветер снес дымину и пар к такой-то матери, млеч сам едва глазами не разбросался: широко распахнул, будто привидение увидел. Ну… может и привидение — вот снесло пар, и стоит Сивый позади ублюдка, ручищами держит за уши и брыли, морду твари выкрутил вверх, едва не выломал из шеи, глядит белыми своими непроглядными зенками сверху вниз и укоризненно сивой башкой машет.

— Ты что устроил, а, скотина? В глаза смотри! Я сказал, в глаза смотри!

Какие к хренам глаза, если пеклового пса корёжит, ровно каплю раскалённого железа на льду? В том месте, где лежат ладошки Безрода, пар валит, как из горного горячего источника, уродец сучит лапами так, что полсебя закопал. Земля комьями летит во все стороны, и от того визга все остаточки пекловой своры назад сдали, кто чем занимался. Сдали и завыли, пятясь и припадая к земле мордами.

— Вожак что ли? — Взмёт устало приподнялся на локте.

— Ага, похоже, — старик привстал на одно колено. — Гля, на башке гребень. Больше ни у кого нет.

А когда Сивый, едва не бодая скотину лбом, подтянул вожака пекловых тварей вплотную, глаз к глазу, и что-то тихо-тихо произнес, тварь внезапно обмякла, перестала биться, и только вой боли и ужаса пошёл набирать в силе и пронзительности. Взмёту и Стюженю даже уши пришлось зажать.

— Обоссался, — бросил старик, с вымученной усмешкой кивая вперёд.

А млеч лишь бормотал вполголоса:

— Я потом спрошу и про рукавицы, и про сапоги…

Полумёртвый от страха вожак почти не подавал признаков жизни, обмякший он висел в руках Безрода, который теребил порождение кузнечного горна Злобога, тряс, мотал так, что задние лапы выродка бессильно волочились по земле. Пёс только выл и смертельно ссался — Сивому попало на сапоги: правый просто распался вдоль голенища до самой подошвы и «развернулся», опадая на землю. Безрод закончил шептать, отбросил пса чуть вперед и… и в этот момент Взмёт понял о себе кое-что важное: не имеет значения, когда придётся постучаться в чертоги богов, но если за столом Ратника храбрецы попросят рассказать битвенную историю, да не жалеть при этом красок, он расскажет про схватку с пекловыми тварями и особенно — про этот неповторимый, ласкающий душу, смачный поджопник огнедышащей твари с гребнем вожака на уродливой башке и голубовато-белыми парующими следами пальцев на морде.

— Оттнира… хоть одного… — прошептал Безрод и, закрыв глаза, плашмя повалился наземь.

Такое уже было и, кажется, не раз — расцепляешь веки и первая же правда, которую узнаешь о мире и о себе, оказывается до боли знакомой: у тебя болит всё! Видится пока плохо, будто через пелену смотришь, всё кажется смазанным, а желание сковырнуть кусок спекшегося песка из уголка глаза делается необоримым. Жаль, глаза не могут, как губы, собрать веки в гармошку и отплеваться.

— Ты гляди, очнулся! — сверху навис кто-то громадный и смачно чмокнул в лоб.

Обступили. Галдят, хлопают другу друга по плечам, и есть… есть что-то в их глазах, отчего понимаешь: тебя видят всего, до последнего уцелевшего волоса на бровях, царапают острыми взглядами, будто запечатанный ларец с самоцветами — а что там есть под крышкой? — только нет больше спасительной тряпки на лице, за которой можно было спрятаться.

— Лежи не вставай.

— Сколько дней валялся?

— Четыре.

— Сколько уцелело?

— Половина. Пять десятков. Здорово нас потрепали.

Ишь ты, лежи не вставай. Да как встать, если лежишь не на ложнице, а на еловых лапах, и ноги вниз не сбросить никак, а вставать придётся с земли, но такие подвиги пока не по силам.

— А Догляд где?

— Жив.

Языком ворочал всего ничего и свету в глаза пустил, будто волоковое окошко в тёмной избе на волосок отодвинул, но словно второй раз против огненных тварей вышел. На первый раз хватит…

— Сиди ровно, не дёргайся, — Стюжень отошёл на шаг, посмотрел так, посмотрел сяк. — Я знаешь ли не брадобрей и не стригаль. Станешь ёрзать, выйдет криво.

Сивый сидел на походной сидушке неподвижно, но была бы воля, разогнал бы всех по делам, все пять десятков, а так… если нет твоей воли, сиди, ухмыляйся.

— Старик, больно круто взял! Наголо хочешь остричь?

— Ага, парень мало того, что воевал, считай, без портов и сапог, так ему и с голой башкой ходить?

— Вон там, справа ещё забери, торчит!

— Да ты только кончики подпалённые режь!

— Надо было намочить. Гля, торчат как пакля!

— Дед, я всё понимаю, ворожба, туда-сюда, но волосы стричь, это тебе не снадобья варить! Тут душа нужна.

— Дай сюда, я покажу, как надо.

Безрод сидел, невинно закатив глаза к небу. Сейчас терпение Стюженя закончится, вон усы начал жевать, а это признак вернее, чем потащил бы меч из ножен.

— А ну цыц мне тут, болтуны! Кроме волос я ещё языки подрезаю! Заняться нечем?

Уцелевшие десятки весело разоржались. Да, нечем! Нечем! Когда такое бывало? Нет ни одного здорового, кто погрызен, кто подпалён, кто прожжён насквозь. Такого погребального костра в этой долине, поди, сроду не было. Как ещё дровьё нарубили? Руки топоры не держали, вои стоять не могли. Да что дровьё, как оттниров умудрились нашинковать? Безрод через боль усмехнулся едва представил себе — ты гляди, начисто силы высосало тем вечером, даже ухмыляться трудно — вот спускаешься ты со склонов, чисто на прогулку вышел, сейчас тварюшки всю грязную работу сделают, сам из себя ты весь такой красивый, а тут на тебя летят уроды, похлеще пекловых псов: морды в крови, где не в крови, там в волдырях, где не в волдырях, там с подпалённой шкурой, бровей нет, бороды тлеют. Орут, машут мечами, секирами, копьями и тем, что от них осталось, а пекловые псы… а зверушки с визгом умчались, и тут даже следопыт не нужен, чтобы рукой показать — вон бегут, земли не касаясь, визг на всю округу стоит.

— Ноги как? Держат?

Стюжень скривился и рукой махнул. Стоять можно, остальным сильнее досталось. Припадая на правую ногу, отошёл, ещё раз оглядел работу, покосился на гогочущих бездельников и громко возвестил:

— Готово! Следующий!

Сивый уковылял к ручью, скинул холстину, вытряхнул. Ручей узенький, шаг в ширину, уляжешься в руслецо, голову на камень, и хоть засыпай. Души всё равно пока нет. В небе она. Летает от счастья. Будто всю жизнь правды искал, понять хотел, что такое нега, а нега, оказывается, это после пекловых тварей в холодном ручье полежать. Если прислушаться, песню услышишь. Это тело поёт. Руки-ноги, обожжённая шкура, рубцы.

— Ровно синими верёвками опутан, — Взмёт прихромал со стороны головы, тяжело опустился на валун. — Болят рубцы?

— Давно отболело. Просто тянут.

— Пленных оттниров разговорили. Кто бы мог подумать… Из вулкана звери, пекло их естество. Уж как приручили, то отдельный рассказ. Ничего, порасспросим. Ещё ничего не знаю, а волосы, те, что остались, уже дыбом стоят. Пекловых тварей приручить… На человечину натаскивали что ли?

— Всё возможно.

Помолчали.

— Парни что говорят?

— Про тебя красивого? — Взмёт, морщась от боли, рассмеялся. — Про того душегуба со страшными рубцами? А вон что говорят. Слышно?

Ага слышно. Гогочут. Стюжень рыжего стрижёт, с усами до груди… ну, того, у которого были усы до груди. Хвост свою очередь отстаивает, он следующий, шутейно выталкивает здоровенного Мотыляйку, вернее пытается вытолкнуть.

— Против тебя пакость какую-то задумали, — Взмёт буркнул и отвернулся. — Подкатывал ко мне один. Дам против тебя показания или нет. Узнал откуда-то, что мы на ножах были. И баба с ним. Чернявая такая, красивая, зараза, глазки строила, мало из одёжек не выпрыгивала. Только я ведь не дурак. Да к тому же не красавец и шепелявлю. На меня бабы не вешаются. Даже пить с ними не стал.

— Грудастая? Ассуна зовут?

Млеч вытаращился на Безрода, словно в ручье, в котором и воробью ног не замочить, всплыл Морской Хозяин. Подумал, подумал и молча кивнул. Как на самом деле звали — мрак её знает, но титьки там… Молчал и Сивый. Вон когда всё началось. Не было ещё никакого мора в помине, а грязная задумка уже цвела пышным ядовитым цветом.

— Говоришь, грех на Догляде?

— У него на лбу написано «золото».

Млеч согласно кивнул. Сволочь ещё та.

— Ему половина сотни должна, — поморщился. — Была должна.

— Ничего. Я отдам.

Десяток, что за скалу не пошёл и остался при лошадях, через несколько дней привёл подмогу. Раненных переправили через обломок скалы на ту сторону ущелья, ходячие сами перебрались. Оттниры и носу из лесу не показали. Те, что уцелели в рубке, в горы забились, у вулканного пеклища сидят что ли, тварюшек заклинают? А лошади… а лошади сами нашли выход. Уже выбирались из ущелья в долину, как из седловины с левой стороны раздалось ржание и — вы только поглядите — Стюженев жеребец вывел почти всех. До Преграды, приморского городка-крепости, доехали все вместе, дальше дружина ушла в стольный град, а Догляду Взмёт дал несколько дней воли от службы, наказал повидать новорождённого сына и от всей дружины передать гостинцев.

— Где он золото прячет? — сидя в едальной постоялого двора, Стюжень холодно наблюдал за Доглядом, что наливался брагой поодаль.

— Где-то недалеко.

— Уж как пить дать. Если подвернётся случай, за ладью нужно будет расплачиваться быстро, пока не увели.

Сивый усмехнулся.

— Знаешь кого встретил на пристани?

— Кого?

— Люнддалена.

— Кто такой?

— Купчина. Оттнир. Помог ему перед войной. Ты ещё меня в чувство потом приводил.

Старик оживился.

— А-а-а, та история на пристани. Ну-ка, ну-ка, становится интереснее! Узнал?

— Когда заговорил, узнал. И скоро он захочет продать свою ладью по дешёвке.

— Какому-нибудь долговязому дружинному из млечей?

— Как догадался?

— Я тебе волос недавно скоротил, но будешь паясничать, повыдёргиваю всё к Злобожьей матери! Он согласился?

Безрод усмехнулся.

— Сам спроси. Вон, на пороге.

Статный оттнир в синей, полотняной верховке, вышитой солнцами и волнами как раз встал в дверном створе и оглядел едальную. Сивый поднял голову. Оттнир улыбнулся, махнул рукой, подошёл.

— Я Люнддален, почтенный старец, хотя язык не поворачивается назвать старцем сильного человека, которому по руке огромный меч!

Ворожец улыбнулся, крепко пожал протянутую руку.

— Я Стюжень, и что-то мне подсказывает: человеку с таким открытым взглядом не грозит превратиться в старости в ворчливого пачкуна, который забыл, что такое тяжесть меча в руке.

— Значит, в молодости ты был хват-парень и носил что-то, похожее на синюю верховку с солнцем и волнами?

Старик, смеясь, развёл руками.

— Наверное носил, так же, как ты не позволяешь себе забыть, что такое меч.

Двое весело смеялись, почувствовав расположение друг к другу, третий лишь усмехался.

— Как здравствует твоя доченька?

Глаза Люнддалена потеплели.

— Увы, мой спаситель, доченькой она была годы назад. Теперь это своенравная дева, и честное слово, по крайней мере половина моей седины — её добыча.

— Капризна?

— Волею судьбы я много странствую, часто беру дочь с собой, и в одном из городов её сбили с толку какие-то проповедники. Они что-то вещали на площади, и с тех пор моя Гутила одержима помощью страждущим. Не поверите, иногда приходится сказываться беспомощным, чтобы урвать себе часть её забот.

Стюжень рассмеялся, Безрод коротко мотнул головой.

— Держи на островах. Не подпускай к моровым. Упашется помогать. Самой не останется.

— Придётся! Жуткая беда трясёт ваши земли. Жаль ничем не могу помочь.

— Можешь, — Сивый усмехнулся.

Какое-то время купец водил недоумевающий взгляд с одного на другого. Шутят?

— Люнддален, ты не кажешься пустышкой, а напротив производишь впечатление неглупого человека. Что ты понял про этого, напротив?

Оттнир немного удивленный посмотрел на Сивого.

— Я понял, что это человек, для которого справедливость — не просто слово. Настолько не просто, что ради этого он может положить на кон собственную жизнь.

— А про меня старого что можешь сказать?

Люнддален полнозубо рассмеялся.

— Говоря о тебе, почтенный Стюжень, как купцу мне будет позволительно кое-что утаить?

Старик и Безрод, переглянувшись, одновременно замотали головами. Нет.

— В таком случае не стану притворяться. Я знаю, кто ты и чем занимаешься в Сторожище.

— Если два светоча чести и благородных намерений, равных которым в этой части Вселенной просто не найти, скажут, что когти рвут, пытаясь остановить заразу, ты поверишь?

— Поверю, — убеждённо и без колебаний кивнул Люнддален.

— А если старый и седой ворожец скажет, что одного… нечестивца нужно заставить достать из заначки грязное золото, уверенность не поколеблется? Купец ведь не подумает, что верховному ворожцу и воеводе заставы на Скалистом острове нет в жизни счастья без нескольких золотых кругляшей проходимца и душегуба?

Оттнир посерьёзнел, внимательно оглядел обоих собеседников и всё так же решительно покачал головой.

— Уверенность не поколеблется, а купец не подумает. Но спокойно спать мне не даст уже совершенно другое.

Сивый вопросительно сыграл бровями.

— Мой остров не так велик, и когда я не в отъезде, вхожу в состав людского суда, ибо суд небесный Тнир вершит без нашего вмешательства. И поверьте, слушать и выносить решение Люнддален умеет.

Стюжень кивнул. Справедливо.

— Будь уверен, Полночь не останется в стороне от напасти, ведь то не просто мор. Он на злой ворожбе замешан. И золото, уплаченное за это скотство, то самое, несёт на себе печать зла. Оно может вывести на ублюдка, что за этим стоит. Но мне нужна вещь, которую он держал в руках, и которая несёт на себе его дух. Оно. То проклятое золото.

Какое-то время Люнддален слушал молча, затем решительно кивнул.

— Иными словами, вам нужны не десять золотых рублей вообще, а именно эти десять?

— В яблочко! Хотя бы один.

— Что нужно сделать?

— Этот выродок хочет купить ладью, причём подешевле, и заняться торговлей. Последняя схватка отвратила его от дружинной службы. Он больше не хочет подставляться под мечи. Сделай вид, будто готов продать. Пусть только вытащит золото на свет белый.

— А с дураком что?

— В Сторожище и под суд.

Оттнир на мгновение задумался, затем положил тяжёлый кулак на стол.

— С мором нужно заканчивать.

Глава 29

В один из дней, когда Догляд носился по пристани и доставал купцов и рыбаков просьбами продать ладью, а его посылали, а потом он заваливался на постоялый двор «Две кружки» и наливался бражкой, обещая себе, что ещё пара дней и он уедет отсюда к другой пристани, где ладейщики более сговорчивы и не так задирают нос, невольно подслушанный разговор вернул его в жизни. Люнддален несказанно удивился — ага, поучите купца лицедействовать — когда едва не на полуслове его прервал какой-то полупьяный долговязый вой. Видел он Люнддаленово корыто и полнее цены за эту развалюху никто не даст, вот пусть хоть Стюжень и Безрод подтвердят. Подтвердили. Люнддален отчаянно торговался, несколько раз порывался встать и уйти, но старик и Сивый его возвращали. Сошлись на тридцати золотых, которых оттнир, впрочем, так в тот день в руки и не взял. Наутро, когда долговязый, звеня золотом в мешке, довольный донельзя ввалился в горницу Стюженя и Безрода в «Двух кружках», его уже ждали. Млеч сразу почувствовал неладное — то ли взгляд Сивого за повязкой остыл до немыслимой стужи, то ли мрачный Стюжень всем своим видом намекнул, что удачный день — это не сегодня, то ли оттнир скинул личину глуповатого тюти-неудачника и показался покупателю тем, что есть — несъедобным купцом с хищно поджатыми губами, а может быть всё дело оказалось в троих неулыбашках в бронях со знаком боянского князя: медведем с оскаленной пастью, а может быть из-за Взмёта, которого здесь и быть-то не должно было, а он есть и смотрит исподлобья так, будто пекловых тварюшек натаскал на людей именно он, Догляд…

— Вы чего?

Чьи-то руки втащили млеча в глубину горницы и прикрыли дверь. Долговязый попытался было убрать мешок с золотом за спину, но старик лишь покачал головой и протянул руку.

— Брось на пол.

— Нет! Моё!

«Медведи» отобрали у Догляда оружие, а Безрод задал вопрос, который что-то сломал в отравителе колодцев:

— Кто дал тебе это?

Взмёт впервые в жизни увидел, как взгляд человека за сущее мгновение избавляется от земных тягот — надежд, расчётов, задумок, желаний — делается невесом, отлетает на воздуся и стремительно избавляется от вменяемости. Люнддален видел, как несостоявшийся купец устремляет взор куда-то далеко, сквозь стену и видит, наверное, жуткое: глаза делаются широки, рот приоткрывается и шёпот слетает с обескровленных губ. Моровых увидел, что ли? Те сотни и тысячи изъязвленных, сожжённых внутренним жаром, растекшихся дурнотными соками из ран?

Долговязый млеч, глядя в никуда, безвольно выронил мошну, бессильно обмяк, привалился к стене спиной и закрыл лицо руками. Безрод кивнул «медведям», и Догляда почти уволокли, неблаго ходить он не мог — ноги не слушались. Так… переставлял, будто не ноги это, а войлочные дорожки, смотанные в столбики.

— Ты мог этого и не делать, — Стюжень исподлобья выглянул на Взмёта. — Эта скотина ведь присягала вашему князю.

— Будем считать, что он не пережил пекловых псов. И вообще… я после гор его не видел.

— Это оно самое? — Люнддален присел перед мошной с золотом.

— А поглядим, — старик присел рядом и медленно потянулся к мошне.

Золото — штука тяжёлая, ножек нет, убежать не сможет, но когда ты тянешь руку, а верёвочные завязки на горлышке, ровно живые змейки сдают назад, аж хвосток мешка за собой утягивают, тут уж выпучивай глаза в своё удовольствие — никто и слова не скажет. У всех такие глаза. Взмёт и Люнддален переглянулись. А когда Сивый, ухмыляясь, в свою очередь протянул руку к золоту, полотняный мешочек весь мало ветром назад не сдуло: обтянул тяжёлое содержимое, будто рукой подсобрали. Только золото внутри и помешало убежать.

— И сдаётся мне, когда ты коснёшься мошны, он узнает, — встревоженно бросил Стюжень.

— Только бы от страха не сдох, — Сивый через силу потянул губы в стороны — называется «улыбка», если кто не понял. — Нам ещё третьего искать.

Будто кнутом щёлкнуло: едва слух всем в горнице не посворачивало к Злобожьей матери — воздух задвигался, словно поворотливый толстяк, дотянулся до каждого, весомо пихнул. И ведь в «нырок» не уйдёшь и в ответ не ударишь, а в середине горницы точно прореха нарисовалась, и темнота посыпалась из ниоткуда, как чёрная мука через хозяйкино сито, да в воздухе и повисла. Три глаза, не три: висит себе чёрное облако, по краям синим отблескивает, чувство времени подтирает — мгновение прошло или полдня, поди, разбери. Сидишь на полу на заднице, а в глазах звёзды пляшут. А потом ещё раз «хлоп» — точно кто-то огромной жадной пастью исполинским вдохом облако всосал; тебя, чисто пустой мешок, теперь швыряет вперёд, ровно опора из-под рук исчезла, в ухо воронку засунули, и та же невидимая сволочь ну давай лёгкие в дудку загонять.

— Твою мать! — заорал Взмёт на коленях, зажимая уши. Совсем дурак что ли?

— Мать…! — согласился Люнддален, раскачиваясь и отчаянно промаргиваясь.

А Сивый держал мошну, стоя на колене, второй рукой за пол держался, держался крепко, точно корни пустил, из кулака лишь хвостик мешка торчал, да и торчал-то обречённо, беспомощно, а на пол падали чёрные хлопья, не то снега, не то пепла. И студёно сделалось в горнице, аж пар от дыхания пошёл.

* * *

— Сторожище в полудне ходу, — рыбак показал на запад. — Если ветер попутный, так и вовсе четверть.

К вечеру Коряга перешёл рубеж млечских и боянских земель, встал на ночлег в небольшой рыбацкой деревушке, а повечеряв, да расспросив хозяина где, куда и сколько, буркнул еле слышно: «Сушей, пока сушей».

— Дела в Сторожище что ли?

— Да не в самом Сторожище, — Коряга махнул рукой. — На Скалистый мне. Заставу, понимаешь, усиливать направлен.

— Ты гляди, — хозяин даже на месте подскочил. — Неужто князья поумнели, объединиться решили? Хорошо бы, конечно, на одном ведь языке говорим. Вот мы с Легоньком, это сосед мой, двоюродные братья, и нет бы нам…

— Так, говоришь, попасть туда легко?

— Если прямо на углу встать, — рыбак начал объяснять. — Ну… там суша угол рисует: здесь пряменько идёт, а левее — в губу обрывается…

— Ну, угол, — млеч кивнул. — Знаю. Где Озорница со скал в море падает?

— Не, угол чуть дальше от Сторожища по губе, аж до самого моря. Вот, стало быть, если прямо на углу встанешь, до Скалистого на лодке можно доплыть. Если небо чистое, конечно. Хорошее место для заставы, вот не сойти мне с этого места! Лучше не придумаешь! А знаешь почему?

— Почему? Я же должен знать, куда еду службу ратную тащить!

— Если с полуночи идёшь на полдень Скалистый никак не минуешь — донные скалы там и справа, и слева. Мелкие, зараза, и волны там постоянно, и ветер какой-никакой ураганит — даже если во всей остальной морской округе тишина и безветрие.

— Волны?

— Ага. Хоть семи пядей будешь во лбу, хоть места те будешь знать, как родинки на теле своей бабы, всё равно не убережёшься. Располосует днище, чисто когтями.

— И только около Скалистого…

— Ага, и только около Скалистого море мало-мало глубокое. Стало быть, идёшь ты на ладье воевать Сторожище, хочешь, не хочешь ручкой помашешь заставным. Они тебе: «Вы куда?» А ты в ответ: «Сторожище хотим захватить». Заставные: «А-а-а, ну ладно», и вестовую птичку в небо фу-у-ух!..

— Птичку в небо… донные скалы, — утром Коряга шёл верхом на запад, вспоминал словоохотливого рыбака и криво улыбался. — Расскажи мне то, чего я не знаю.

Угол, значит, угол. Дорога идёт вдоль берега моря, заблудиться невозможно. Разок повстречал моровых. Жизнь больше не будет прежней. Как пахари добрались до моря, оставалось только гадать. Четверо, ещё живые, сидели вокруг прибрежного валуна, в перестреле от полосы пенного прибоя, и сил встать у них не осталось. Над умирающими летали чайки, но даже пернатые твари не польстились на добычу, ровно чуяли угрозу, просто крутились в вышине и орали. Увидев болезных, Коряга остановился. Ждал, покажутся ещё моровые или это всё. Это всё. Можно спокойно объехать, неожиданностей не будет. Но когда млеч обходил валун с умирающими шагах в пятнадцати правее со стороны моря, один из четверых открыл глаза и что-то прошептал. Мог и должен был проехать, ведь ничто сотника млечского князя с землепашцами не связывало, но отчего-то Коряга остановился.

— Что?

Моровой что-то сказал, но когда у тебя в щеках по лишней дырке, рассчитывать на понимание трудно. Слова без звука слетали с бескровных губ, язвы запузырились, видный в дыру заворочался во рту язык.

— Не понимаю. Не слышу.

Моровой едва заметно, с неимоверным усилием показал на море. Также еле заметно кивнул.

— Море?

Кивнул. С трудом приподняв руку, положил себе на колено и погладил, ровно кошку или собаку.

— Море? Море хорошее?

Да, да! Море очень хорошее. Чистое, пахнет свежим ветром и солью.

— Вы пришли к морю, чтобы увидеть его перед смертью?

Моровой едва заметно кивнул и тряской рукой, которая пару раз срывалась и в бессилии падала, всё-таки показал на Корягу.

— Я?

Ты, но не ты, чуть правее.

— Я и в то же время не я? — млеч оглядел себя — что там правее?

— Меч?

Нет.

— Лук? Стрелы?

Да, да! Пахарь слабо показал на Корягу, указательным и средним пальцами изобразил шагающего человека, и на пределе сил выпростал вперёд ладонь, мотнув пару раз головой из стороны в сторону. Не подходи. Издалека.

Коряга закусил ус.

— Ты просишь помочь уйти?

Да. Очень прошу. Просим. Море. Море чистое и солёное. Последний раз…

Первой стрелой млеч пронзил насквозь того из моровых, что сидел по левую руку «болтуна», привалившись головой на его плечо. Говорливый закивал — пару раз еле-еле кивнул. Второй стрелой Коряга убрал того, что сидел справа. Новый знакомец поблагодарил кивком. Чтобы увидеть третьего, пришлось проехать камень и развернуться лицом туда, откуда приехал, но когда «болтун» остался один и ждал спасительно стрелы, млеч вдруг опустил лук.

— Послушай, кто тебе эти трое?

Умирающий с трудом приоткрыл глаза, что-то беззвучно произнес.

— Не понимаю.

Моровой согнул руки в локтях, одно предплечье определил у тела и еле заметно покачал. Корягу тряхнуло, холодок родился где-то между лопаток и скатился по хребту в живот. Аж волосы на руках дыбом встали.

— Дети?

Седой пахарь кивнул, потом склонил голову направо и развёл большой и указательный пальцы, будто пескарика вымерил. Вот такие, крохотные.

— Внуки были? Старшего дети?

Кивнул. С дырой в щеке, в рубахе, насквозь мокрой от дурнотной жижи, истекающей из гниющего тела, с зелёной ядовитой пеной вокруг язв, с красными воспалёнными глазами… при всём этом умирающий землепашец исхитрился улыбнуться, и ни на мгновение млеч не усомнился: это не судорога свела лицо предсмертными корчами, а нежность вылезла наружу из самых глубин человеческого нутра, растолкала жар, гной, тошноту, пробралась на лицо и своими руками сложила губы в улыбку. Так над поверженной твердыней врага на свежих ветрах взметается праведный стяг победителя. Снежная лавина покатились по хребту Коряги, шерсть на груди и спине едва одежду не подняла, сотник молниеносно вздёрнул лук и, не целясь, сделал улыбку пахаря, обращенную к морю, вечной.

Таскать дровьё пришлось аж из близлежащего леска и собирать плавник по берегу, но млеч отчего-то ни разу не матернулся, всё стояла перед глазами язвенная улыбка и разведённые пальцы «вот такие пескарята», а когда на берегу глубоким днём заполыхал погребальный костёр, Коряга молча сидел на песке шагах в двадцати от огня и тупо смотрел на море. Чистое. Свежее. Хорошее.

Коня млеч оставил в деревушке почти на самом «углу». Заплатил за месяц содержания, пообещал строго спросить, если что-то выйдет не так и даже кулачище показал на всякий случай.

— Боярин, вернёшься, не узнаешь своего вороного! На золотом овсе отожрётся так, что гонять придётся!

Коряга улыбнулся. Золото к золоту, кто бы сомневался. На виду у всех ушёл в Сторожище, но едва скрылся из виду, нырнул в лес, передневал в чаще, а заполночь просто свёл у хозяев ладейку, ровно коня в поводу. В торец привязного столба, что держал на привязи ладейку, сунул мелкий серебряный рублик, благо трещин в дереве хватало. Не море, так человек всё равно сманил на верёвке ходкую красавицу. Нос положил на Зарь-звезду, шёпотом поблагодарил Морского Хозяина за безветрие и ну преть на вёслах и гонять воду от себя. К рассвету судёнышко уткнулось в полдень-восточную оконечность Скалистого, вымотанный млеч на тряских ногах встал на каменистый берег и дрожащими руками выгреб из ладеечного чрева мешок с припасом, верховку, оружие. Кое-как потащил посудинку на берег, привязал к валуну, огляделся. Пологий берег зарос лесом, чуть правее и чуть левее скалы вздымались без всякого намёка на пологость, и выходит, просто повезло выбраться на сушу в том месте, где можно нырнуть в лес.

— Спать, — бормотал млеч, карабкаясь меж повалок и густющих кустов. — Спа-а-а-ать! Всё завтра.

Медвежьим нюхом ведом, Коряга пёр в буреломе, пока не набрёл на крошечную полянку, и даже не полянку, а место, про которое позабыли безалаберные деревья и кусты. Не заняли. Млеч натянул полог, пожевал вяленого мяса, запил бражкой, нырнул под одеяло и, зарывшись носом в плат, повязанный на шее, провалился в усталый сон.

* * *

— Нет там ничего! — косматый купчина с налитыми кровью и брагой глазами стукнул по столу кулаком. — Тоже мне! Тайны! Вот захочу, прямо теперь туда пойду!

— Ну-ка охолони, дурень! — купец постарше и побогаче сединой мало не всем весом налёг красномордому на плечо. — Ты и по трезвому, бывало, дел воротишь, сиди уж.

— Дел воротишь… — повторил косматый, проглядел старшака насквозь невидящим взглядом и пьяно икнул.

— Напомнить? А кто прошлым годом гнилого зерна купил, не знал потом, куда девать, даже лошади есть не стали.

— Свиньи съели, — буркнул под нос пьянчуга.

— Ну-ка громче!

— Свиньи съели! — рявкнул купчина и жахнул по столу кулаком.

Седой выпрямился, оглядел купецкую избу и руками потребовал, давайте, давайте, хлопаем, вон какой молодец среди нас сидит. Купцы с готовностью захлопали, мало того — заржали.

— Ну ты, Брагебрат, дал жару! Всем нос утёр! Я в этом деле с отрочества, а до такого не додумался!

— Поди, зерно золотом отливало?

— И отливало! — косматый Брагебрат водил глазами по рядку купцов за трапезным столом напротив, только понять не мог, кто среди них такой умный.

— Небось, тех свиней продавал дороже золота по весу?

Пьяница водил глазами с одного собрата на другого и щурился: видать плохо, всё смазано, сидят какие-то, жрут, пьют, ничего в купечестве не понимают, а строят из себя невесть что.

— Сам дурак! Та свинина вкус особый заимела, как в бражке сваренная! Понял?

— Ещё бы не заимела! Зерно мокрое, гниёт, бродит, хмелит, похлеще питья, то-то хрюшки косые ходили, своё корыто путали с хозяйской питейкой!

Брагебрат поморщился, затряс косматой башкой. Дураки, изба рухнет, по брёвнышку раскатится. А на самом деле интересно: когда дурацкий ржач избы распирает, чисто бражий дух питейку, как бывает — стены рассыпаются, или кровлю вверх выносит, ровно крышку?

— Бараны! — косматый, икая и качаясь, встал. — Это наш о…стров! Хотим направо гуляем, хотим — налево! Хо…тим пьём, хотим жрём! Сидят тут, остряки, языки из задов торчат!

— Придурок! — старшак погрозил пьянчуге кулаком. — Не просто остров, а боевая застава, на которой воев — как семян в клубнике!

— Я купец! — Брагебрат смачно ткнул себя в необъятную грудь. — Добро и золотишко в страну тащу, чисто мураш — на горбу! Что мне ваши вои? Пыль с меня должны сдувать, да сапоги снимать, буде я устану! На мои деньги живут, в ус не дуют! Мой остров!

И полез выбираться из-за стола. Его повело и с первого раза вылезти не получилось: повалился обратно на скамью, да ещё соседа за шею прихватил, за собой увлек.

— Цыц, оборвыш! — сосед косматого с трудом выбрался из пьяного объятия, зашипел, как полоз. — Пол-острова купцам под досмотр князь отдал. Мало тебе? Хочешь день в Сторожище на пристани досмотра ждать?

— Ага, маловатенький стал причал, — поддакнули со стола напротив. — Много стало купцов, много товару приходит. Расширяться надо.

— Охолоните, умники! Мор всё уполовинил! Был когда-то причал маловат, да время нынче другое!

— Надо расширяться! — последнее Брагебрат не услышал, в упор смотрел на соседа и не узнавал — всё плывёт в глазах. Кто такой?

— Сказано человеческим языком — на заставную часть острова носа не казать. Что непонятного? Пристанище тебе выстроили, ешь себе, заливай глаза, в баньке парься, пока досматривают. Заняться нечем?

Косматый наконец нашёл глаза соседа.

— Мы хозяева. У нас золото!

— Тише, дурррак! — сосед мгновенно вызверился, сбросил с плеча тяжеленную лапу, отпихнул что было силы. — Болтаешь много.

— Да уж, — седой купец обречённо махнул рукой, с этим говорить бесполезно — нализался. — Уж года три как здесь встаю на досмотр, а такой дурак в соседи попадается впервые.

— А правда, чего к себе не пускают?

Седой повернулся, поискал любопытного за столом напротив.

— Говорили мне, дурость заразна. Не верил я.

— Не, ну правда! Заперли в четырёх стенах! И не выйди, и в лесочке не погуляй! Наш ведь остров! На наше добро существует!

Старший среди купцов, тот самый седовласый Грядка, оглядел едальную. Ну сидят за столами двенадцать купцов, а с кем судьба угораздит тут столкнуться, никогда не предугадаешь, бывает, и с такими придурками сводит. Да и всего-то переждать денёк. Которым в Сторожище уходить на досмотр, кому тут вставать, обозначают ещё на берегу. Но всегда находится недоумок, который с языка вывалит то, что последние годы купцы лишь глазами друг другу передают. Грядка, улыбаясь, подошёл к столу, пальцем поманил к себе правдоруба, а когда тот простодушно подался вперёд, схватил дурня за грудки и выволок на себя через стол, только плошки и чарки на пол посыпались.

— Если ты бестолочь, я тебе ума в бошку мало-мало вколочу, — и приблизив губы к самому уху молодого купчишки, отсыпал правды жизни. — Да, наше тут всё. Да, купцы и бояре должны всё решать. Да, правда за тем, у кого золото, но пока у них мечи острее. Ещё раз вякнешь вслух про наш остров, про то, что дружина живёт на наши деньги, до старости ты не доживёшь. И сделают это не княжьи люди. Понял?

Молодой будто в Потусторонье заглянул и привычное увидел там в таком странном и непонятном свете… а Грядка точно чару крепкой бражки уговорил — так на душе потеплело от глазок этого придурка, раскрытых от бровей едва не до усов.

— Зенки прикрой. Укатятся, не догонишь.

Чубак, без преувеличения висевший на кулаках седого — ноги трясутся от напряжения, сам выгнут, будто подкова, хребтина мало не трещит — в недоумении переводил взгляд с одного на другого, но не нашёл в едальной ни одной пары глаз, что смотрела бы тепло и ободряюще. А Брагебрат будто спал да проснулся.

— Сам ты гадость! Пьяная свинина, если с клюквой и травами — во!

И показал, насколько «во!» Не удержался на скамье, повалился на пол. Грядка выпустил Чубака, многозначительно погрозил пальцем и взглядом показал на косматого — не удержишь языка за зубами, превратишься в такое же. Пьянчуга, пыхтя и отдуваясь встал, качаясь, протопал к двери, с первого раза в проём не попал — воткнулся в стену, аж гул пошёл по всей едальной, наконец, кое-как с грохотом выкатился за порог.

— На запретную половину не утопал бы, — бросил вслед кто-то.

— Не должен, — Грядка проводил собрата тревожным взглядом. — Он так топает, что его услышат за перестрел. Ничего, к завтрему протрезвеет.

Расселись по местам. Зажурчала по чарам брага, Чубак глядел кругом испуганным волком, купцы постарше посмеивались в бороды. Ничего, впредь наука будет.

— Ладья твоя? — сурово спросил Дваждык, перемалывая на зубах куропатку. — Молод больно для своей.

— Дядькина, — буркнул молодой купец. — Третий круг иду.

— А-а-а, дядькина, — с пониманием закивали. — Дядька, поди, зверь битый?

— Битый, — кивнул Чубак. — Трижды от оттниров отбивался.

— Подсядь к нему однажды, да попроси, чтобы растолковал, что следует на языке вертеть, а что лучше глотать.

Молодой купец оживал на глазах, взгляд заискрил, на губах заплясала улыбка. Отошёл, отдышался.

— Пока до дядьки доберусь, дел наворочу. Может, сейчас?

Бывалые переглянулись, еле заметно друг другу кивнули.

— Времена меняются, — поглядывая на дверь, начал осторожно Грядка. — Купец нынче поднимается.

— И значимость нашего брата растёт! — Дваждык назидательно поиграл пальцем.

— Растёт, — согласился седой. — А равно со значимостью должно возвыситься и слово купца. И надлежит князю прислушиваться к золотому купечеству.

— Потому как, наш брат границы раздвигает, а не скукоживает, утыкая тут и там заставы.

— Но ведь рубежи…

Чубак не закончил: Раздай, сидевший справа, протянул широкую ладонь и прикрыл молодцу рот.

— Конечно, конечно, — и шепнул, кривя рот налево, — только те межи купцу помеха.

Грядка кивнул. Дваждык молча моргнул, остальные тоже беззвучно согласились.

— Межи нужны только князю, — хихикнул слева Грызка. — Держись бояр, если что.

— Что, если что?

Грызка многозначительно покрутил рукой.

— Ну… мор, туда-сюда.

— Горшок с мясом кто умыкнул, проглоты? — Тычок вырос на пороге и окинул едальную грозным взглядом. — И ладно бы готово было, так ведь сырое стащили. С ног сбился, найти не могу. Где?

Купцы недоуменно переглянулись. Какое мясо? Какой горшок?

— Ты, дед, конечно, вглубь на сажень видишь, досматриваешь так, что не был бы купцом, отошёл в сторонку и любовался бы. Но какое, к Злобогу мясо?

— То самое, которое вы утром должны были лопать!

— Поставил в ледник, да забыл.

— Собаки стащили!

— Чайки налетели, да расхватали.

— Ага, коровка ожила, собралась обратно воедино и утопала, — старик пальцами показал «утопала» и смешно закатил глазки. — Сколько я вашего брата на дуростях переловил… И в мачтах товар прятали, и под водой на бортах, но чтобы с мясом начали хитрить…

Всё было ожидаемо, как одуванчики на лугу весной: и возмущённый гул купцов, и уверения, что таких честных продаванов Скалистый ещё не видывал, но тот истошный вой, что начался как лягушачий клёкот на дальнем болоте, а потом долетел до купеческой едальни, ворвался под свод, накрутил слух и каждому выкатил глаза, определённо был здесь лишним.

— Гори-и-и-ит! Пожа-а-ар!

— Твою через коромысло! — Тычок рванул прочь из едальной, купцы — следом, с грохотом роняя скамьи.

Полыхала баня. Купецкое подворье ставили с расчётом и основательно. Торгован должен отдохнуть с дороги, смыть походную грязь, поесть, переночевать и утром отбыть в Сторожище. Но гореть в бане купцу совершенно ни к чему. Наружу огонь ещё не выбрался, но внутри пламя бесновалось уже вовсю — в приоткрытое волоковое окошко огонь стегал воздух пламенными жгутами.

— Где дружинные?

— Как загорелось?

— Есть кто внутри?

— Звать Безрода!

— Где воевода?

— Как допустили?

— Дружинный вам не нянька, — рявкнул старик, — Ко всему ведь отпарились уже! Как солнце садилось парились!

— Дверку не закрыли?

— Угли просыпались да тлели себе потихоньку?

Купцы оглядывались, пересчитывались, качая головами, поглядывали на баню.

На вороном прискакал Щёлк, прибежали остальные дружинные.

— Как баня может загореться? — правая рука Сивого соскочил с коня, бросил Тычку повод, кивнул своим — марш к колодцу.

— А вот так, — Грядка развёл руками. — Может дверку не закрыли, может ещё что.

— Все на месте?

Купцы попрятали глаза, сделали вид, будто не расслышали. Но того, кто находит припрятанный товар и в мачте, и под водой у борта не проведёшь на мякине.

— А где этот… здоровенный такой, пузатый? — Тычок заозирался, ища глаза каждого на подворье. — Космы торчат, ровно пакля, во все стороны. Ладья у него ещё с белой полосой, а парус в красную волну?

Торгованы, охая и ахая, цокая и горестно причитая, разбрелись по всему двору, подальше от старика. Ты гляди какое несчастье! Тут нужно тушить, не медля. А ну как перекинется на что-нибудь? Щёлк зловеще улыбнулся, подмигнул Тычку, схватил за грудки ближайшего, да так встряхнул, что тот зубовный лязг не заглушил даже рёв пламени.

— Где косматый? Я спрашиваю, где косматый?

Чубак растерянно смотрел на Грядку, немо молил о помощи и трясся. Этот, если захочет, бошку голыми руками оторвёт, а те двое — так вообще прихлопнут, как муху.

— В запретную часть утопал, — неохотно процедил Грядка. — Покоя не даёт ваше житьё-бытьё. Всё посмотреть хотел на потаёнки.

— Ни одна живая душа не вернётся из запретной части Скалистого без проводника! — рявкнул Щёлк. — Он даже не дойдёт! Думаешь, от нечего делать ладейщикам наказано шагу с гостевого подворья не ступать? Думаешь, просто так охранные дружины после бани да вечерни по ладьям разгоняем?

— Я и говорил ему, дескать, не лезь, — упавшим голосом прошептал купец и вдруг осёкся. — Мясо!

— Какое мясо!

— Пьяная свинина! — Дваждык закончил за товарища, раскрыл в изумлении рот и перевёл взгляд на баню.

— Он там?— с ужасом произнёс Чубак, будто в бане остался по меньшей мере его дядька.

— Если мне ещё скажут, дескать, купцы — умные люди, пошлю к Злобожьей матушке!

Остров — не большая земля, где колодец нашли, там баньку и поставили, а что водоносный пласт не богат, так за это спросить не с кого. Только благодарности рассыпать направо и налево за то, что вообще есть. Рядяша распахнул дверь в баню и едва успел отвернуться — пламя рвануло навстречу, точно собака к хозяину после долгой разлуки, «дай, дай, хозяин, я тебя оближу». Насилу отбрехался от такой ласки. Первое ведро на дверной створ выплеснул Ледок, второе — Неслух первый, третье — Неслух второй. И до того дым из щелей сочился, тут уж зашипело и пошли такие дымные пляски…

— Надо же воду таскать! — Чубак не мог на месте устоять, всё порывался бежать и заливать.

— Охолони, — Щёлк придержал парня. — Вёдер больше нет. Те, что поблизости есть, мои уже несут.

— Сгорел, дурак, — буркнул под нос Грядка и недобро покачал головой.

Зачем косматый умыкнул горшок сырого мяса и поджёг баню? Неужто в бане собрался пьяную свинину готовить? Огонь пьянчугам не игрушка, заруби себе на носу каждый, кто таращится на полыхающую баню, а если нос длинный, припиши — и не готовить в бане пьяную свинину. Поди уж отмучился, бедняга. Купец сдёрнул с головы тонкую летнюю полотняную шапку с вышивкой, утёр испарину и пошёл вкруг бани — не бьют ли искры наружу где-нибудь? Туда же Щёлк отправил Воротка, когда же купец и дружинный завернули за второй угол и глазам открылась задняя стена бани, оба остановились как вкопанные, ещё и руками друга в друга вцепились от неожиданности. Видать, только что Брагебрат вывалился: большое волоковое окно валяется рядом, разнесённое в щепы, белый дым валит, ровно из ведра в небо льют, ещё катится по траве большое грузное тело, одежда на пьянчуге тлеет, а палёным мясом несёт так, что хоть нос зажимай.

— Сюда! — Вороток рванул назад, из-за угла махнул к себе рукой.

Ледок с ведрами пришёлся как нельзя кстати. Брагебрат завыл, когда вода сбила огонь с тела, захрипел, вытаращил глаза.

— Держи руки! — рявкнул Вороток, всем весом наваливаясь на руку погорельца. — Начнёт кататься, пузыри лопнут! Выковыривай потом грязь!

Грядка придавил собой вторую руку, прибежавший Щёлк бросил на косматого тряпку — хотя, какой он теперь косматый, почти начисто волосы и борода сгорели — и Рядяша медленно вылил на холстину ведро. А когда дружинные и купцы, перебежавшие на эту сторону бани, многозначительно и с облегчением друг другу закивали, дескать, обошлось, только дурацкой смерти нам тут не хватало, из окна высигнуло нечто настолько неожиданное, что купцов мало родимчик не прибрал, всех скопом и каждого в отдельности.

— Тьфу ты, горшок разбил!

Дар речи штука, безусловно, полезная, говорят, боги в своё время наделили им человека, чтобы отделить от животных, но нет-нет да и заберут всевышние подарок назад. Тупишь, глотаешь, давишь из себя воздух, а в гортани ровно печная заслонка — не идут слова, только мышь-землеройка шурует где-то в межключичной впадине, сразу под шкурой.

— Опять ты⁈ Какой горшок? — Щёлк погрозил пальцем.

Мальчишка испуганно оглянулся, шустро стряхнул с себя дотлевающую рубаху, сделал виноватое лицо, показал на горку мяса в глиняных обломках.

— Ну-ка дуй домой!

— А мясо?

— Без тебя приберут, беспортошный!

Мальчишка пятерней посбивал обгоревшие волосы, кивнул на погорельца, сощурился и серьёзно, как взрослый, спросил, разве что сквозь зубы не сплюнул:

— Живой?

— Живой. Домой, кому сказано!

Пострел только попкой сверкнул, а немые купцы лишь руки бессильно тянули, вослед показывали, «кто это?»

— Безрода сынок. Жарик. Рядяша, носилки сообрази. Перенесём.

Мышь-землеройка замерла, печную заслонку отодвинули, дар речи вернулся.

— Безрода сынок?

Торгованы глядели друг на друга, и сами себя приземляли: вот смотришь ты немо на перекошенное лицо сотоварища, выпученные глаза, разверстый рот, разве что без дурашливых слюней, и свой собственный едальничек прихлопываешь. Понимаешь — сам выглядишь так же глупо. А как тут не раззявить рот, если малец выскакивает из пламени, ровно из тёплого, летнего пруда, отряхивается, да лениво струйку изо рта пускает… ну, положим, не струйку, но уж дымком с пламенем мальчишка точно отрыгнул. Раздай подошёл к обломкам горшка. Ещё пузырится расплавленный жир на донышке, блюдо, конечно, не готово — кто же пьяную свинину в самое пекло суёт, на жару нужно томить, да не опоздать вытащить — но мясо аж чёрной коркой кое-где закрылось. Купец взял кусок поменьше, перебрасывая с руки на руку и дуя, остудил кое-как, прихватил зубами, со значением оглядываясь на сотоварищей.

— Чего косишься, бестолочь?

— А готово, — Раздай с удивлением таращился на мясо в руке, а затем перевёл взгляд на угол готовильни, за которым исчез Жарик.

Глава 30

— Где он?

Верна со Снежком на руках переступила порог Тычковой избы. Жарик в дальнем углу выглядывал из-за старика, но страха в озорных глазах не было. Мать, конечно, строгая и сильная, по жопке хворостиной может настучать так, что целый день потом не сядешь, но красивые люди не могут сделать о-о-очень больно. Чуть-чуть могут, а сильно — нет. А мама красивая, самая красивая на острове. Золотайка, жена дяди Щёлка ещё ничего, но мама — самая. Он, когда вырастет, на ней женится.

— Ох, Вернушка! Ты какая-то встревоженная! Случилось что? — старик старательно изображая неведение, одной рукой сбил шапку на затылок, второй задвинул мальчишку подальше.

— Да здесь он, — усмехнулась Ясна, утирая лоб рукой в муке. — Ты ведь не собираешься спустить с мальца шкурку?

— Если малец опять вылез на рожон, побегать без шкурки ему не помешает.

— Человек погибал, — Жарик выглянул из-за ног старика. — Ты сама говорила…

— А отец тебе говорил не высовываться!

— Но я человеку жизнь спас!

Хотела было в запале крикнуть: «Купец — не человек!» да вовремя осеклась. Племя, конечно, продажное, за золото и мать, и отца, и родительскую землю сдадут, но пусть мальчишка до всего дойдёт сам. В прошлую войну Безрод и за купцов подставлялся в том числе и даже рубился вместе с ними в одном бою, и пусть боги сами определяют достойных. Да что Безрод, сама билась вместе с Круглоком и его дружиной с морскими находниками. Верна против воли едва не улыбнулась. Ты гляди, как теперь смешно звучит: «Билась вместе с Безродом против морских находников»! Теперь-то все больше пелёнки, скалки, мётлы, сама округлилась малость, больше не катаются под шкуркой узлы и сухожилия, как раньше, да ничего, Сивому так больше нравится. Вот странно, только вспомнишь его и сразу перед глазами встает, только всегда одинаково — смотрит спокойно, даже тяжело смотрит, будто глазами что-то говорит, и когда ни появись, говорит одно и то же: «Держи ухо востро!», и лишь два или три раза отошёл от обыкновения, прибавил: «Верна, любимая, мы с тобой многое пережили. Ты и мальчишки — для меня всё! Береги их и себя!» Правда потом сама над собой смеялась — перебрала, видать, в те дни клюквенной настойки с Золототайкой и Ясной. Ну и что? Болтуна Сивый будет праздновать разве что на пиру за столом Ратника, но сказать это он может в любое мгновение. Не убудет с него. И язык не отсохнет.

— Мам… — осмелев, Жарик высунулся из-за Тычка мало не целиком.

Вроде ругать должна, клясть, обещать спустить шкуру, а она глядит в никуда, молчит и улыбается. Папку вспомнила что ли?

— И то верно, — Ясна махнула на всё рукой, вернулась к тесту. — Образуется, перемелется, а перемелется, мука будет.

— Бегом домой!

— Я вообще-то человека спас, — пробираясь по стеночке, напомнил Жарик, и когда дверной створ открылся для молниеносного рывка, прянул на волю, будто стрела.

Верна лишь за спину покосилась, да зубами хищно щёлкнула, когда сын только собирался нырнуть в дверь. Как ещё на полу жжёный след не остался от детских босых пяток?

— Удивительное дело, — Тычок покрутил пятерней в воздухе. — Выскочил из пекла, ровно из тёплого лягушатника! Это как так?

— Забыл, чей он приёмыш, дурачина? — Ясна из плошки плеснула на старика и тот отскочил, будто от медведя на узкой тропке. — С таким повивальным дядькой вообще всё нипочём!

— Вот-вот, когда надо водой плескаться, их не дозовёшься, а как всё спокойно — будьте нате!

— Ага, именно это сейчас и нужно, — Верна свела брови на переносице и отчего-то пристально вгляделась в Снежка. Тот смешно морщил нос и пускал пузыри во сне. — Мало Сивому бед и неприятностей, только купецких сплетен до кучи не хватало.

— Да уж, — Ясна заправила под плат выбившуюся прядь, и на голубой, расписной холстине остался мучной след. — Вот спасёт Безрод человека, а ему под дых бьют, дескать, спас только для того, чтобы до самой смерти бедолага от всяких бед и горестей мучился.

— Тю, — Тычок фыркнул губами на лошадиный манер и махнул рукой. — Я ещё когда говорил: нет предела людской глупости, а купчишка — первый дурак и есть!

— Уверена, уже завтра слухи поползут, — Верна вдруг почувствовала себя обессиленной, ровно выбило пробку, которая силы держала, и вытекла вся моща до капли. — А тут ещё этот подрастает!

— Что же получается, — Тычок закатил глазки к потолку. — У вас чересполосица выходит? Ледован — Жарован — Ледован? Ледобой — Жарик — Снежок?

Верна кошкой сканула к старику и орлицей нависла над балаболом, даже Ясна испуганно замерла с тестом в руках.

— Дед, я тебя мольбами заклинаю, не произноси это вслух! Даже тут, дома. Про улицу уже не говорю!

— Что ты, девонька, что ты! Язык себе отрежу, а слова купчишкам не дам!

Верна постояла ещё немного, несколько раз вздохнула, сказала отчего-то без касательства Жарика и недавнего пожара просто так, в воздух:

— Щёлк вот Черноглаза просит. Хочет на подходе к запретке на длинной верёвке оставить. Купцы повадились шастать. Потаёнки заставные покоя не дают.

— И дашь?

— Дам. Вот теперь же дам. Все своих псов дадут.

— Говорил же: купчишка дурак! На что взгляд падает, уже продать хочет. А туда, что глазиком нельзя окинуть, постарается носик сунуть.

— Темно уж. Пойду. Жарик, поди, все мётлы попрятал, чтобы я хворостин не надёргала.

— А ты, конечно, знаешь, куда попрятал… — усмехнулась Ясна.

Верна только плечами пожала.

— В лес отволок. Куда же ещё? В избе найду враз.

* * *

— Жарик, метлу не могу найти. Не видал?

— Ма, вот клала бы на место, не пришлось бы искать!

— Боюсь, на ночь дом неметён останется. Твой отец прознает, выгонит меня в сарай жить.

— А мы не скажем. А мётлы завтра найдём, ага?

— Растяпа же у тебя мать. Две метлы в доме и обе куда-то дела.

— А я тебе завтра помогу. Вот увидишь, найдём.

— Спать, Жаркий! Я сказала, спать!

— Ма, а про подвиги расскажешь?

— Про какие подвиги?

— Отца.

— Сто раз ведь рассказывала. Что там ты не знаешь?

— А как он Брюнсдюра срубил! Вот это.

— Нет, Жаркий, спать. Ты сегодня… человека спас, устал, поди. У тебя уже собственные подвиги пошли. Отец приедет, будет тобою гордиться.

— А ты будешь?

— А я уже горжусь.

— А Черноглаза куда свела? Я видел.

— Щёлк попросил. Чтобы купцы не забрели, куда не следует.

— Ну, дальше Черноглаза не пройдут. Он как гавкнет, так со страху в порты…

— Спи.

В скупом пламеньке светоча навощённое солнце на стене подмигивало одним глазом, тем, в котором плескался отраженный огонёк. Мальчишки сопели: Жарик слышно, время от времени поджимаясь в калачик и распускаясь, а Снежок умиротворённо, с пузырями. Скоро младший проснётся, есть потребует. А вставай-ка, красота, да сходи вымойся. Жарень такая стоит, что только этим двоим всё равно. Верна встала со скамьи, потянулась, ровно кошка, и выскользнула из дому.

Пса нет. Свели куда-то. Это Коряга понял отчётливо. Скрючившись в три погибели, млеч стоял под раскрытым окном, и пока она говорила, его трясло так, что по хребтине скатывалось и в рёбра отдавало, а когда прошла близ окна и сквознячком её пряный аромат швырнуло наружу, да прямо в нос, он с трудом удержал в груди рёв. Вот честное слово, когда в глазах пляшут разноцветные круги и звёзды, даже не понять, ночь на дворе или день, а в ушах гудит так, что морским раковинам только со стыда удавиться. И, наверное, кто-то трезвый, с разорванной щекой и злющим взглядом что-то орёт в голове, срывает голос, но что ты услышишь за тем неумолчным гулом, который есть стыдобище для морских раковин, и кажется сердце подскочило и в горле стучит — ни сглотнуть, ни вдохнуть.

Верна выскочила со светочем на порог, и млечу ровно под дых заехали. Она… она… длинноногая, грудастая, в теле, жаркая, пахучая: летний зной целый день вытапливал её помаленьку, она и ходит по двору, будто ведунья из старых-старых преданий, и ровно плетью по носу стегает — аж до судорог. Всё будет… потом… скоро, но сначала навалиться на неё, сорвать одежду и влезть носом в подмышку, а когда гудящую голову сорвёт к Злобожьей матери, и укатится она в ночь, беззвучно бормоча слова предупреждения, и некто безголовый звездой распялит под собой эту породистую сучку, хозяюшка, наверное, сдохнет. От удовольствия.

Чуть в стороне от дома, почти на самой границе поляны и леса Сивый устроил летнюю купальню. Утром ведро наполняется водой из крохотного ключика, поднимается на длинный шест, и целый день вода греется, нежится на солнце, а вечером знай себе наматывай верёвку на вороток, вроде колодезного, только поменьше, опрокидывай ведёрко помаленьку. У самой купальни Верна забрала из крытого домика, вроде скворечника, жменьку перемолотого пенника, ушла за густые, непроглядные кусты, сбросила платье, и уже собралась было взяться за рукоять ворота, как некто, неслышный, ровно уж, и могучий, будто медведь, возник за спиной и, облапив рот, прошептал, водя носом по шее:

— Не так быстро, милая. Потом помоешься.

Ровно смолой ты обмазан, а в тебя дурака светочем ткнули — вспыхнул скорее молнии на небе. Одной рукой закрыл ей рот, второй… обнял за живот, прямо под тяжёлой грудью, а живот, зараза, у неё плоский, пупок выпуклый, а зад — так получилось — прижал к чреслам, и гори-полыхай, сотник млечского князя, вон умная голова покатилась, глаза страшные сделала, стращает, пугает, только нечем тебе, соколик, больше думать. Передвинул руку повыше, на грудь… Вот ведь тварь, сволота… сосок такой, аж руку тряхнуло и дрожь от плеча по телу пронеслась и в озноб швырнуло с испариной — здоровенный, не закрыть пальцами, будто сливу дичку держишь.

А потом неожиданно она лизнула тебе пальцы, руками жадно зашарила по портам и задышала так, что поди пойми, она дышит или стонет, мало колени не подгибаются.

— Ааи ай.

— Что?

— Ааи ай.

Говорить дай. Ладонь отлепил лишь на самую чуточку, только воздуху пустить. Листок не пролез бы.

— Услышу что-то громче шёпота, шею сверну!

— Ты один? Друзья-болтуны поблизости есть?

— Тебе-то что?

— Лишь бы не трепались. У меня дети и мне здесь жить.

Руками жадно по паху шарила, потом собственные булки раздвинула, Коряжье бедро поймала в горячую ложбину, задом сыграла так, что млеч дышать забыл, потом спиной прижалась, мало не растеклась, ногу завела назад и щиколоткой икру погладила. И задышала так, что млеч прикрыл ей рот как раньше.

— Тише!

Кивнула, жадно облизнула руку. Коряга ослабил захват, пустил воздуху под ладонь.

— Муж паскуда, тварь холодная! Хоть бы слово доброе сказал! Бьюсь, разбиваюсь, согреваю — кусок льда. И сейчас ты меня возьмешь! И не стыди! Я местных знаю, а ты не здешний.

Коряга дышать перестал. Даже так?

— Чего замер? Откажешься, я подниму ор!

— Тише, дура!

— Сам дурак! Не здесь! Дети дома! Давай, сладкий, бери меня на руки, да чтобы не сбежала держи крепче!

Млеч вздёрнул сучку на руки, а та прильнула сладкими устами к его губами, запустила язык меж зубов, и млеча повело. Хоть и нет башки, хоть и укатилась, всё равно в ушах бухает, ровно кузнечным молотом по заготовке лупят, и сила наружу прёт так, что руки корёжит — сами тащат в рот, ровно в детство вернулся. Чисто невесомую поднёс её к самым глазам и носом в пупок нырнул, терпкий и пахучий, сносящий с ног почище боевого молота. А сучка приподняла грудь и соском по глазам провела… как ноги не подогнулись, да как в средоточии цветных кругов, пятен и звёздочек дорогу не потерял, удивительно.

— Туда, мой горячий, там дуб на краю поляны, давай прямо к нему. Сначала в рот, потом раком, потом в зад! Только держи хозяйство крепче, мой сладкий, заглатываю аж до желудка, что с одной стороны, что с другой!

Не сдержал рёва, набил рот её грудью и завыл. Едва на бег не сорвался, побежал бы — рухнул от разрыва сердца. Хорошо хоть глухо вышло, никто не услышал: закусил зубами сосок, и ну выть-надувать. Сам слюней напустил, и молока немного на язык попало.

— Тихо, мой сладкий, сейчас на всю длину отсосу, лишь не вздумай кончить, как малолеток!

А когда млеч поставил её в траву у вожделенного дуба и потянулся к завязке портов, видать, звезды и круги перед глазами взяли-таки своё: просто вытерли весь остальной мир к Злобожьей матери и заняли его весь. Два раза заняли… Три…

Коряга открыл глаза от голосов. А может быть от жуткой головной боли. А может, быть голоса родили жуткую головную боль. А сказывали, бывает и наоборот, головная боль рождает голоса, только, болтали, тут уже не помочь.

Яркий дневной свет режет глаза, пошевелиться не можется, по ощущениям — рук вовсе нет: пальцы не отзываются, молчат, как беглые разбойники под носом княжеских розыскников. Подошёл кто-то неправильный, под прямым углом, одной ручищей вздёрнул на вес и… стал правильным Рядяшей.

— Ты гляди, какие гости!

Улыбается, сволота, но зубы блестят хищно, ровно волчара на ягнёнка облизывается.

— Годы идут, а люди не меняются! — и с нескрываемым удовольствием сунул кулак в пузо млечу. — Ещё тогда хотел это сделать, да не мой ты был кровник.

Приходил в себя Коряга долго. Здоров, паскуда. Сам не хлипок, этот же просто великан. А когда разлепил глаза и смог более-менее ровно дышать, услышал другие голоса, знакомые не меньше.

— В гости или как? — Щёлк наклонился над связанным, потрепал по щекам.

Коряга хотел было, как волчара, извернуться, да прихватить зубами руку, только сам попался. Щёлк молниеносно сунул палец крюком за щеку млечу и многозначительно покачал головой.

Коряга отплевался. Одной рваной щеки хватит.

— Бери его. Понесли.

Неслух легко, будто нетолстое бревно подхватил Корягу, закинул на плечо и легко куда-то потопал, млеч только требухой отзывался в счёт шагам. Дышать тяжеловато, особенно после Рядяшиного кулачка, а так терпимо.

— Хозяева дома?

Неслух вовремя понял, что с ношей на плече в створ не попадет, иначе быть бы Коряге размазанным о деревяху. Как пить дать, размозжил бы голову и сам того не заметил. Здоровяк, особо не заморачиваясь, сбросил ношу с плеча, перехватил млеча за руки, связанные за спиной, и неудавшийся насильник едва горло в крике не выплюнул. Попробуй-ка повиси на руках, выломанных назад, ровно ты корзина, а тебя за ручку держат.

— Добить хочешь, изверг?

— Бабка Ясна, а чего он… У меня у самого жена есть…

Млеча перевернули, вздёрнули с полу, усадили на скамью. Изба как изба, таких полно, какая-то старуха заглядывает в глаза, в углу Тычок углы меряет, кулаком грозит, шепчет что-то, а у окна стоит баба, воду из ковшика пьёт, одни лишь глаза над питейкой и видать. Глядит прямо, не отводит, смотрит остро, и холодно делается от взгляда зеленых глаз, ровно день в леднике пластом провалялся.

— Так чего с этим? — Неслух пальцем показал. — Шкуру спустим?

— Было бы всё так просто, — Ясна вымученно улыбнулась, кивнула на млеча. — Ведь никто не хочет остаться в дураках?

— Никто! — разом в голос грянули дружинные, которых пол-избы набилось, да ещё в сенях толпились.

— Тогда просто не получится, золотые мои, — ворожея пожала плечами.

— Это ещё почему?

— От него ворожбой несёт, как от пьянчуги бражкой.

Тычок сделал непонимающие глаза, задрал брови высоко на лоб, развёл руками, мол, даже не смотри на меня, старая змея.

Ясна, усмехаясь, плюнула в сторону Тычка, подошла к млечу, развязала и совлекла с шеи цветастый плат, уже порядком затёртый, засаленный и потемневший от грязи и въевшегося пота.

— Кто тебе это дал?

— Что? Это? — Коряга непонимающе смотрел на некогда цветастый, расписной плат как на диковину.

Пожал плечами. Как будто всегда был. Даже не замечал его на шее. Не показала бы старуха, даже не узнал бы, что такой есть.

— А ведь это мой плат, — баба у окна поставила ковшик, вышла на середину избы и вгляделась в лицо млеча.

Хорош, красавец! Всё лицо синее, лиловыми грозовыми облаками закрыты оба глаза, на голове, чуть выше и чуть ближе к затылку красуется огромная шишка. Обе скулы расцарапаны, опухли и расцвечены сизым, в межключичной впадине багровеет круглый след, рубаха разорвала по вороту до пупа.

— Мне тоже показалось, что узнала, — старуха согласно кивнула.

Коряга смотрел на бабу, смотрел, не отводя глаз, будто взглядом подъедал то, что не далось ночью, наконец, буркнул:

— Ты кто?

— Вот и верь мужикам, — Верна сделала большие глаза и обиженно покачала головой. — А ведь ночью столько всего наобещал!

Дружинные разоржались, Коряга аж поморщился.

— Чем ты меня?

— Первый раз?

Млеч скривился. Вы только поглядите на нее. Она ещё перебирает, о чём рассказывать!

— Первый раз черенком метлы, — Верна подошла ближе, усмехнулась и показала на межключичную ямку. — Впрочем, второй раз туда же, третий — по всей морде. Потом тройку в голову: справа под ухо, слева под ухо, подбородок снизу. Для верности по башке добавила.

Ухмылка у нее… знакомая. Будто где-то уже встречал.

— Врёшь. Руки-то не разбила. Вон костяшки целые.

— Дурак и есть. Мне руки нужны целые, детей тетешкать, да мужа ласкать. А в кулаки я камушки взяла.

— А метла откуда в лесу взялась?

— Дуб тот особенный, на нем черенки растут и летом сами собой в метёлки связываются. Не знал?

Коряга молча буравил бабу жгучим взглядом. Грудь вон платье рвёт, соски наружу лезут, она потому в плат и кутается — у него взгляд острый, намётан — и вроде ушёл морок, а не получается перестать раздевать её глазами.

— А муж где?

— Дурак ты, Коряга! — гоготнул Щёлк. — Для равновесу вторую щёку подставить хочешь?

Млеч непонимающе замотал головой. Что он хочет сказать? Вторую щёку? А что с первой было? А-а-а… Это выходит… получается… выходит… получается… на… Безродову жену полез что ли? Нет, конечно, знал, что он где-то здесь, но что эта баба — его… И самого не видать что-то. И ночью не вышел. А и вышел бы, удалось бы углядеть хоть что-нибудь кроме этой? Ничего ведь не замечал кроме неё, молния рядом ударь — не почесался бы и ухом не повёл бы.

— Воевода, разгоняй свой муравейник, — Ясна показала на парней, те довольно заржали: ха, муравейник! — А сам поди сюда, пошепчемся.

Щёлк определил заставным задачу, распустил, а сам подошёл к ворожее.

— Ты вот что скажи, правая рука, если юродивого за непотребным возьмут, какой с него спрос?

— Палок в рёбра для острастки, да и всё. Не соображает же! Так хоть запомнит!

— Этот такой же, — Ясна кивнула на млеча, бычком глядящего кругом лиловыми глазами. — Вижу, давние вы знакомцы. Что скажешь?

Щёлк смерил Корягу внимательным взглядом.

— В какой-то день показался мне безнадёжным дураком. Крепко от них Безроду в своё время досталось, и уж как водится, отдачи без крови не случилось. Порвал его наш. Покалечил, да в живых всё же оставил. И вот сподобился, дурень. Опять.

— Кто-то ему Вернушкин плат всучил, да накрутил по-ворожачьи так, что до сих пор бедолага не соображает. Гля, зенками подбитыми её раздевает, и плевать ему, что люди здесь, а сам связан. Не уверена, что он вообще знал, на чью жену позарился.

Щёлк хотел было отрезать, мол, незнание от ямы не освобождает, потом вспомнил — юродивый же. Голова пустая.

— Выяснить сможешь?

Старуха пожала плечами.

— Попробую.

— Не попробует, а сделает! — Тычок с важным видом погрозил из своего угла.

— Тычок, а говорят купцы подходят. Досмотреть бы и пошлину взять!

— Это мы мигом, — старик с важным видом встал со скамьи, подтянул порты и, выходя, погрозил ворожее ещё раз. — А Ясна, конечно, сделает всё!

— Так ты, выходит, давний друг Безрода, — Верна усмехнулась, и Корягу словно резануло — с кем поведёшься, от того и наберешься.

— Ухмыляешься жутко. Не щерилась бы.

— А ночью это тебя не остановило, сладкий мой.

Коряга отмолчался.

— Всем по делам пора. Вечером почищу его. Ты будешь мне нужна.

— Пей!

— Отрава?

— Дурак?

Так и глядели друг на друга: Коряга угрюмо, Ясна насмешливо.

— Ладно, давай по-другому. Говорят, страсть как не любишь в дураках оставаться. Врут, поди?

— Чего это врут? Никто не любит.

— А по всему выходит, остаёшься. В дураках.

Пленник таращился на ворожею, и Ясна будто наяву видела его мысль: вот ползёт она змейкой по траве, слева упал с дерева яркий осенний лист, змейка, ровно на добычу, юркнула в сторону и обвилась вокруг желтого пятна. Яркий, броский лист — Верна, змейка — млеч. Коряга глазами Верну ищет, и ломает его, ровно дуронюха: тех аж в калачи крутит, если не нанюхаются своей дряни.

— Хотели бы прирезать, уж давно сделали бы. Труп в море со скалы, и ни слуху, ни духу.

— Ну выпью, а дальше?

— А дальше узнаю, кто тебя накрутил. В общем, сведаю, кто из тебя дурака сделал.

— Развязывай, выпью.

— Пей, потом развязываю.

Коряга оглянулся. Стоит за спиной кто-то из дружинных, усмехается, молодой, в той войне что-то не получается его упомнить, может и не было молодца в Сторожище. Глядит в оба глаза, чуть что — запинает до полусмерти, старуху без подмоги не оставит. Млеч кивнул. Давай своё зелье.

Ледок и Вороток втащили млеча в баню Ясны, самостоятельно передвигать ногами Коряга не мог: висел на плечах дружинных, голова болталась по груди, он пускал дурацкие слюни и мычал.

— Клади на полок. Один свободен, второй останься.

Вороток, глядя на млеча, состроил рожу отвращения, аж перекосило его, и руки вперёд выпростал, мол, только не я. Ледок равнодушно пожал плечами, дескать, мне всё равно, не хочешь — иди. Ясна вручила Ледку злополучный платок.

— Отдай ему. Постучи по щекам, заставь открыть глаза и отдай.

— Бить сильно?

— Не усердствуй. Понимаю, убить его хотите, но всему своё время.

Ледок отвесил млечу пару смачных оплеух, и когда несостоявшийся насильник лениво открыл глаза, развернул плат для пущей верности. Ну плат и плат. Коряга бессмысленно таращился на кусок крашеной тканины и даже ресницей не дёрнул.

— К чему это?

Ясна обернулась.

— К Безроду хотят подобраться через тебя. Вот и думай, кто ему зла желает. Мужчина мог?

Верна уверенно кивнула.

— Мог!

— Правильно. Мог, но не в этот раз. Этот плат ему вручил не мужик. Готова?

— Сначала рыжую?

— Да.

Верна нахлобучила на голову льняные лохмы, крашенные в рыжий цвет.

— Какая же я страшная… Наверное!

— Переживёшь, — Ясна хлопнула Верну по заду, подгоняя вперёд.

Папкина дочка, мамкина любимица вздохнула, под накидкой расстегнула ворот платья, забрала углы с застёжками, как можно глубже, руками приподняла груди в вырез и шагнула к полку.

— Погляди, красавец, что у меня для тебя есть!

И развернула плат.

Коряга плотоядно улыбнулся, пустил слюни, заскрёб руками по дереву. Верна оглянулась. Ясна замотала головой.

— Не рыжая.

— Точно? Вон, гляди, ручонками засучил.

— Да что ручонками, как наша будет — из портов выпрыгнет.

— Чернявку?

— Да.

Из предбанника лицедейка вернулась уже чернявой: льняные лохмы выварили в смолке — играя бёдрами, вразвалочку подошла к млечу, наклонилась, тряхнула грудью и, чувственно растягивая слова, гортанью пропела:

— Ты мне нравишься вой, и я дарю тебе вот это.

Корягу аж на полке подбросило, он заскрипел зубами, вытаращил глаза, его перекосило на правую сторону и, совершенно обездвиженный, да к тому же связанный, млеч, едва не как змея, заелозил к краю полка.

— Гляди, гляди, аж слюной забрызгал! Держи, сверзится!

Ледок подскочил, затолкал связанного подальше. Ясна и Верна переглянулись

— Вот змея! Ох, змеюка подколодная! И что теперь делать? Искать гадину, да сюда за косу волочь?

— Уж не знаю, кого благодарить, но обойдёмся. Забыла она одну свою вещицу. В тот, последний день, на сеновале обронила. Спроворю зелье, — и, повернувшись к млечу, дурашливо пускающему слюни, погрозила пальцем. — До конца жизни будешь должен. Не расплатишься. Колоть тебе дрова бабке Ясне до скончания веку!

Глава 31

… Братец Догляд, как так вышло, что ты вляпался? Везут тебя за горы за моря, на съедение злым людям…

… А так и вышло. Не ходить мне по синему морю на своей ладье…

… Легко сказать! Едут по бокам трое псов, загрызут, только дёрнись…

… А иногда кажется, будто схожу с ума — в голове звучат разные голоса, да всё кричат от того, что худо им. Кричат про жар и язвы…

«Медведи» переглянулись, который раз за день. Бормочет что-то, будто говорит с кем-то, губёшки белые, еле шевелятся, шепчут без звука, крови в лице совсем нет, едет в седле почти что труп. Ещё немного, лошадь фыркать начнёт, назад коситься, на дыбки поднимется. Не любят они мертвецов.

— Перешли межу. В боянских землях, слава богам, — старший утёр испарину. — Ещё два-три дня и на месте.

— Больно жарко, Ялок, — молодой рыжий дружинный, оттянул как мог броню и подул за пазуху. — Сопреем же. Давай скинем. Уж в поту плаваю, как в речке, а?

— Нет! — жёстко отчеканил старший. — Не абы кого везём, потому мой вам приказ — ехать в бронях и оружно.

— При нём ни меча, ни ножа, — поддержал товарища долговязый Серый, может быть даже в одном росте с подсудимцем. — Зубами загрызёт?

— А ну как дружки его выручать полезут? — Ялок огладил короткую, но густую бородень. — Соображать надо!

— Какие дружки? — в голос разгоготался рыжий. — Где наши кони следы оставляют, не знает никто! Разве что птицы на небе.

— А такие, — Ялок гневно сверкнул глазами. — Молодые вы оба, да память у вас девичья. Забыли, что дружки у этого ворожбой завтракают, обедают и вечеряют, да ворожбой запивают?

Рыжий и долговязый приуныли, мрачно обменялись взглядами. Не видать нам облегчения в эту жарень! Так и будем париться в бронях. А рыжий ещё и на Ялка незаметно кивнул и пальцами показал: три-два-один…

— А своим ли делом вы, парни, заняты? Иной о княжеском медведе всю жизнь мечтает, надеть жаждет, а тут едут двое… не хочу, не буду!

— Тёмный ты, Ялок! — рыжий подмигнул приятелю: ну, я же говорил, что заведёт свою любимую песню. — Я вот надеюсь в воеводы выбиться, а для воеводы главное что?

— Что? — передразнил его старший.

— Взгляд воеводский! — и пальцем показал в небо. — Через время, да через пространство! Где ждать беды, а где в лёгкую пройдёт.

— Вот оно значит как? — Ялок закивал, поджав губы. — Никчемный ты предводитель, Ялок, если к седым волосам лишь в десятники выбился, так выходит? Нет у Ялка взгляда через пространство и время? Никчёмный ты, Ялок, получаешься, да?

Парни смущённо переглянулись. Вон куда залезли, не подумав. Вот тебе и воеводский взгляд через пространство и время! В лёгкую пройдёт, значит?

— Но ведь не кому-нибудь, а только тебе кот порты приносит! — нашёлся долговязый Серый, глазами приятелю показывая: «Ты совсем тупой?». — Даже не князю, а десятнику с медведем на броне!

— Я вот давно спросить хотел, — в досаде рыжий кусал ус, тоже мне воевода будущий, дурак настоящий. — На порты не наступает? Ну, кот. Коты же маленькие, а порты долгие.

— Мой большой, — десятник оттаял, взгляд потеплел. — Не домашний у меня, а камышовый! С иным некрупным псом будет вровень. И тащит порты, бошку отвернув, чтобы, значит, сбоку волочились, понимаешь? Здорово, правда?

На самом деле ведь здорово. Ну, согласись! Верховой, что выехал из ближайших кустов, выразительно посмотрел на рыжего, усмехнулся и молча рукой сделал, ну давай, кивни, что здорово. Тебя же спрашивают.

Ах, мы броне запарились? В поту, как в речке плаваем? А не похоже оно, как из бани ныряешь да в снежный сугроб, в котором намело по горлышко? Аж зябкость по телу пробежала, ровно тысячей иголок укололо. Нет? Не похоже? «Воевода» поёжился.

— Слушай меня! — рявкнул Ялок, молниеносно выхватывая меч, — Коня под уздцы и ходу все трое! Ну!

Воевода, значит? Взгляд через пространство и время? Рыжий унёсся вторым, сразу после долговязых, один из который держал в поводу коня другого. Синяя Рубаха, гнедой конь, рубцы по лицу и взгляд… но ведь он там остался, в Преграде! И ушли они со стариком за тем, вторым… который поганое золото Догляду дал! Рыжий ещё успел оглянуться, ухватил краем глаза стремительный высверк синего пятна и… аж зубами заскрипел. После сшибки тишина, внезапно наступившая на мгновение-другое — самое поганое что есть на свете. Это значит, что через счет-другой что-то зашуршит-заскрипит-звякнет, и наземь из седла сверзится разрубленный. А может пеший осядет, рассаженный сплеча, и рядом упадёт бесполезный теперь меч. Твою да с присвистом!

А он будто за плечом всё это время был, даже головой крутить не надо. Краем глаза выхватываешь слева что-то тёмное, и аж челюсть от удивления отвисает, будто на кулачках тебе прилетело под ухо — клац — и теперь на всю жизнь с раззявленным ртом да в слюнях. Твой Грач ногами сучит так, аж не видать в какой счёт где которая, стук копыт перелился в ровный мерный гул, а конь Синей Рубахи словно по воздуху летит, медленно-медленно, как муха в меду ползёт. Ветер колышет рубаху ленивее ленивого, вот сивый вихор от скачки плавно поднимается, будто цветок после ночи, а вот опускается. А потом всё смазывается: это мгновение боги, видать, ровно кузнецы, с десятком другом сплавили — Сивый тёмным пятном стремительно расчертил пространство впереди, и вот он, прямо перед глазами, солнце на мече бликует… Хочешь свой меч поднять, но только теперь делается ясно: не он ползёт, ровно муха в меду, а ты, да к тому же со спудом на руках и ногах, и последняя картинка, что ты видишь в этой жизни — меч в боевой рукавице с выжженным на коже медведем князя боянов, таким же точно, как твой…

Долговязый так и замер с мечом, занесённым для удара. И даже про то забыл. Просто сидел в седле с занесённым клинком, конь фыркал, порывался на дыбки встать, просился вон отсюда, а Синяя Рубаха молнией уходил вперёд. Серый без единой царапины таращился вокруг широко распахнутыми глазами: рыжий к Злобогу обезглавлен, Догляда Синяя Рубаха после себя оставил располовиненным, а Ялок пытается ползти, да рана не дает. Просто глухо стонет и время от времени приникает к земле, будто за новой силой…

— Тебе-то всё это зачем?

Ужег, тёмный от недосыпа и треволнений, буравил мрачным взглядом Ассуну.

— Что «это»?

— Люди мрут, как мухи, скоро все окрестные земли сверзятся в пропасть, а я вижу только радость на твоём красивом лице. Тебе-то это зачем?

— Ой, держите меня семеро! Это что, муки совести? Не поздновато, колдун?

— Никакие муки меня уже не спасут, и всё же.

Ассуна плотоядно улыбнулась, зашла Ужегу за спину, пальцем провела по бритой голове, наклонилась, положила подбородок ему на плечи и горячо прошептала в самое ухо:

— Если ты спрашиваешь, почему мрут бояны, млечи, соловеи и прочие, так тут всё просто. Они не люди. А скотина, бывает, дохнет.

Ужега передёрнуло, но дрожь отвращения он дальше лица не пустил. Счёт или два верхние веки колдуна ходуном ходили, его перекосило на левую сторону, но сидеть он остался, как сидел.

— У тебя к ним личный счёт?

— А говорят, одной любопытной лисичке на торгу носик оторвали.

Чернявая потянулась жаркими губами к мочке правого уха колдуна, смачно облизала гибким языком и засосала полными губами. Ужег остался недвижим.

— Я уже говорил, что ты редкостная мразь?

— Ага, — на мгновение она освободила рот. — Говорил, мой медовый. И завтра ты отравишь ещё два колодца. Хорошо?

— Теперь люди несут у колодцев охрану.

— Охрану?

— Да, мерзейшая моя. Им всё равно кого забить цепами, человека с рубцами на лице или некоего колдуна с бритой головой.

— Ты же такой умный, такой изощрённый, — Ассуна прошлась языком по внутренней раковине уха Ужега. — Ты обязательно придумаешь что-нибудь. Ведь придумаешь?

— У меня есть выбор?

— А когда всё закончится, и твоих выпустят из темницы, — она обняла колдуна, прижалась щекой, потёрлась грудью о его спину, — Я выражу твоей жене восхищение. Она стойкая женщина. Годами находиться бок о бок с таким вредным существом очень тяжело. Я вот с тобой всего несколько седмиц, а ты меня уже измучил.

— Я измучил?

— Ага, мой нектар. Мучаешь меня каждую ночь. Нет, ты пойми правильно, — Ассуна пристально вгляделась в колдуна, головы, впрочем, так и не повернувшего. — Я не против помучиться. Даже покричать готова. Даже сильно орать. От боли. А может от сладострастия. Только не на расстоянии же мучиться! Ну, сделай же со мной какую-нибудь гадость! Чтобы я горло сорвала. Вот так: А-а-а! А-а-а!

— А твой повелитель?

— А мы ему не скажем, — чернявая с наслаждением запустила язык в ухо Ужега, и у того на мгновение губы затряслись, а крепкими пальцами он сжал собственные колени и глубоко вдохнул. — Ой, а что это у тебя портах? Шевельнулось, как будто?

— Тебе далеко до моей жены, — Ужег отчаянно моргал и щурился, прогоняя цветных мух с глаз. — Она не бросит всё и не убежит в город за цветастыми тряпками, она не бросит свою девочку на произвол судьбы, чтобы из неё выросло чудовище.

— Ах ты сволочь, — Ассуна, улыбаясь, повела кончиком пальца по лицу колдуна: бровь, переносица, верхнее веко, нижнее веко. Ужег замер. — Моя мать была из Хизаны, а отец — млеч. А ты напрасно перестал дышать и напрягся, мой медовый. Наверное, ждёшь слезливую историю о том, как девочку сначала продали, потом чужие люди её истязали, она пошла по рукам и к пятнадцати перестала держать собственное дерьмо в заднице оттого, что оно вываливалось на ходу? Нет, мой милый. Это ждёт твоих сучек. Со мной всё проще — однажды я проснулась в новом мире, в котором больше не было ни отца, ни той горячечной чепухи про одно племя.

— Кого-то убили?

— Ага, — чернявая по-простецки чмокнула колдуна в макушку. — Отца и убили. Знаешь, как у млечей? Ну, там… Боги создали людей равными, мы все братья, один народ, млеч млечу подлянки не сделает и в рабство не обратит.

— И… — потребовал Ужег.

— А пришли однажды двое, — Ассуна вышла из-за спины, уселась колдуну на колени, обняла, приблизила лицо близко-близко, глаза в глаза, причесала собственными ресницами ресницы Ужега. — Ну, мой двери и распахнул. Мол, милости просим, гости дорогие, куда путь держите?

Ужег молча ждал.

— А под утро отца и других мужчин убили, детей и баб погрузили в ладьи и гостенёчки дорогие ушли на рабский торг. Те двое были первые, разведка. Ну, кое-кого из баб прямо в деревне по кругу пустили, потом прирезали. А я дурочка сижу в подполе и слышу, как млечи ржут над телом отца. Дескать, ещё остались такие придурки, которые верят в чушь про братьев и один народ?

— Твой отец ушёл чистым человеком.

— Зато все остальные продолжили жить грязными и обесчещенными, правда здорово? — улыбаясь, чернявая, смачно чмокнула колдуна в нос.

— Ты и твой повелитель… На что ты надеешься?

— Да, да, мой медовый, я уже давно поняла, что повелитель он только для меня. Нет больше нужды это подчёркивать. Ну-у-у… как тебе сказать, — Ассуна сунула палец в рот, поджала губы и, дурачась, закатила глаза к потолку. — Меня вполне устроил бы еле различимый среди знати слух, что некая черноволосая дева, в ложе к которой частенько ныряет дерабанн, родила ему сына и в противовес добропорядочной законной жене позволяет повелителю делать с собой абсолютно все.

— А в том, что окажешься лучше законной жены, которой пока нет, ты уверена?

— Паточный мой, ласковый мой, проницательный мой, — чернявая лизнула колдуна в шею. — Кому как не тебе знать, на что способны законные жёны Хизаны? Вернее то, на что они не способны. Ну, улягутся в ложе, как бревно, ну раздвинут ноги и зажмут себе рот, дабы не заорать и тем не выдать в себе живую. И всё. То ли дело тайные жёны…

Ассуна вскочила с коленей Ужега, развернулась к колдуну спиной, медленно потянула платье до середины бедёр, ещё медленнее нагнулась и, как иной делает это пальцами, перещёлкнула персиками, раз-два. О-о-о-о, она умела это делать: край ярко-синего платья, будто подбитый снизу, завернулся на одно из восхитительных полушарий, открыв и скрыв ровно то, что возжигает в мужчине огонь желания и будоражит воображение.

— Ты, безусловно, повелительница…

— Продолжай, мой сладчайший.

— Ярких тряпок. Тут тебе равных нет. Ты величайший предводитель войска платьев. По твоему приказу тряпки совершают обходы и наступления — закрывают твое тело и покидают его по малейшему знаку.

— А могущественные дерабанны и праведные колдуны падают ниц и мечтают проникнуть в тайные сады, где растут плоды желаний и вдохнуть их пьянящий аромат…

— Моя жена в простом белом платье более желанна, чем ты без одежды вообще.

— Нектар моей души, — Ассуна закинула колено на бедро Ужега, убрала руки назад, выпятила грудь и притворно тяжело вздохнула. Ну, проходила до того ладонь между лицом колдуна и плотью чернявой, а после вздоха сосок, едва не дырявящий яркую ткань, встал прямо против его губ. — Можешь говорить что угодно, но как старые, мощные корни рвут землю, так сокровище твоих чресел вот-вот рассадит холстину портов.

— Тело слабо и бессильно противиться зову естества. Я укреплю против тебя свой разум!

— А представь на мгновение, — Ассуна медленно расстегнула платье, запустила ладонь за пазуху, обтёрла под грудью и поднесла пальцы к носу колдуна — тот лишь чудом не закачался и не заревел. — Вот поставил ты меня на колени, развернул половины моего персика и глубоко-глубоко высадил своё семя. А потом… когда у дерабанна родится ребёнок, он вполне может оказаться… твоим! Хоть и незаконнорожденный, но мало ли как жизнь повернётся? Вдруг с законными отпрысками повелителя что-то случится? Колдун ведь может прозреть сквозь время? Порассуждать о превратностях жизнь колдуну ведь позволительно?

— Ужег, ты многое видел, через многое прошёл, — забормотал он вполголоса, — Укрепи дух свой, закали твёрдость свою, как в кузнице закаливают острые клинки.

— Погромче, мне плохо слышно, — чернявая, дурачась подставило ухо под шепчущие губы.

Колдун против воли скосил глаза: чистая, тонкая шея набегает на прямые и ровные ключицы, от ключиц змеится вырез платья, а там, в полутьме живут своей жизнью и трепещут волнительные груди, едва не половина которых полыхает розовыми пламеньками сосков.

—…твою мать, какая же ты мразь.

— Да, сладкий, я мразь! Твоя мразь! Разорви на мне это платье, употреби любым из известных тебе способов, молю только об одном: птицы, что сидят на крыше, должны от моего крика в испуге улететь прочь!

— Если меня хватит удар, травить людей будет некому, — Ужег еле-еле растянул губы, и отчаянно проморгался: с него лилось, на бритой голове пот застыл каплями.

— Ну, конечно, дело превыше всего, — Ассуна согласно кивнула, многозначительно прикусила нижнюю губку, потом медленно потянула длинную шею и гибким языком слизала пот с бровей колдуна. — Отдыхай, мой мучитель. И прошу, придумай уже, как распнёшь меня на ложе. А, может, на столе. А, может, на лавке…

Она разом избавилась от томительной медлительности, стремительно отпрянула и широким шагом вынесла себя из горницы…

— Там подонок, — мрачно буркнул Сивый, показывая вперёд.

— Забрался же в глухомань, — Стюжень покачал головой. — И заметь: отсюда равно близко и к млечам, и к нам. Почти на границе.

Безрод с пригорка оглядывал одинокий сруб на небольшой поляне в кольце лесов настолько древних и вековечных, что отсюда, с расстояния в перестрел чащоба казалась просто чёрной.

Небольшой отряд, верховых семь-восемь, рванул от избушки и скрылся в непролазной чащобе.

— Глухомань, глухоманью, а стёжка в большой мир, я уверен, есть, — старик махнул рукой на вереничку всадников.

— Это хорошо, что глухо, — усмехнулся Сивый. — Криков не услышат.

— Выждем, — Стюжень показал пальцем. — Тракт в той стороне. Как птицы там встанут с деревьев, значит, проехали наши всаднички. Можно спускаться.

Безрод кивнул. Ждём. Где-то там, под покровом лесной кроны, отсюда невидимые, шагом идут конные — даже осторожная рысь невозможна в густом лесу — здесь и там, по-одной, по-две встают над лесом вороны. Птичья беспокойная цепочка утягивается всё глубже и дальше, всё дальше и глубже, и когда огромное чёрное облако, видимое даже на расстоянии пяти-шести перестрелов исчертило черными точками синее полуденное небо, Безрод и Стюжень переглянулись. Пора. Безрод проверил нож, легко ли выходит, старик бросил лишний взгляд в суму, и только было оба собрались положить первый шаг вниз, к избушке, кто-то вышел из сруба, повернулся в их сторону, приглашающе махнул и свистнул. И ещё раз махнул. Показал: спускайтесь, жду в доме.

— Твою мать, — не сдержался ворожец, хлопнув ладонью о ладонь, а вышло будто заступом припечатали свиную тушу. — Засада?

Сивый, усмехаясь, помотал головой. Ну, сколько мечей может прятаться в том срубе? Все, кто мог войти, уже вошёл, кто должен был выйти, вышел. Появись какой-нибудь отчаянный стрелок в окне, видно станет сразу. А в рукопашной…

— Сходим спокойно.

— И вот ещё что, — ворожец оценивающе оглядел Сивого: дров не наломает, с порога не оторвёт гаденышу голову? — Сразу вусмерть не бей. Пусть сначала язык развяжет.

— Думаешь? — Безрод нахмурился и расстроенно крякнул. — Может с порожка да в мечи?

— Когда вернёмся, — старик развернул Сивого к себе. — Сдам тебя в лицедеи. Ты просто рождён для этого. Всю ту войну морочил млечам голову, дескать, вот-вот помру, а те придурки и рады стараться. Аж слюни во все стороны летели, как у ездовых собак.

— Не, а чё… я на самом деле едва не сдох.

— Коряге и другим расскажешь, — Стюжень разлапил пальцы, начал загибать. — Тем девятнадцати, что на Скалистом успокоил, разбойничку, которого на суде порешил, Брюнсдру и четверым его поединщикам, Тёмному, что из Отвады выгнал…

— Тс-с-с, — Безрод приложил палец к губам. — Нас хозяева ждут, а мы в считалки играем. Поди, уж разносол на столе заветрился.

Верховный погрозил пальцем, Сивый сделал непонимающее лицо, пожал плечами. Спустились без приключений, выйдя на полянку, взяли прямо на угол избушки, да по сторонам глядели, ровно у самих восемь глаза на двоих. Дверь хозяин предусмотрительно раскрыл. Безрод показал: «Ты первый», ворожец с мечом в руке молча кивнул.

— Я один. Больше никого нет! — прилетело из избушки. — И самое главное — не прикасайтесь ко мне. Ни рукой, ни оружием. Позже поймёте почему.

Безрод усмехнулся, пожал плечами, сделал старику знак: «Входи», сам же обошёл сруб кругом и лишь тогда поднялся по трём неказистым, но очень крепким ступеням.

Вот стоит Стюжень против крепкого, бритого человека с острым взглядом глубоко упрятанных глаз, носом с горбинкой, бородой, раздвоенной, словно ласточки хвост, держит громадный меч наизготовку, и едва не колотит старика от желания распополамить сволочь. Вражина стоит прямо, головы в испуге не гнёт, но глядит без вызова хоть бы даже исподлобья.

— Ты знал? — только и спросил старик. Не стал уточнять.

— Да, — говорил бритый с заметным хизанским говором. — В то самое мгновение, когда вы взяли в руки мою вещь. Что это было? Золото, которое я дал тому договязому млечу?

— Да.

Хизанец ещё долго молча глядел на боянов, ровно не мог в толк взять, кто они такие и что тут делают.

— Меня нельзя было найти, но вы нашли.

Безрод молча пошёл по горнице вдоль стен, Стюжень не спускал с хизанца глаз.

— Ты сделал всё, чтобы нашли. Хотел бы спрятать концы в воду, убирал бы своих отравителей. Но ведь не убрал, оставил жить. Сколько их всего?

— Пятеро, — бритоголовый хмыкнул, кивнул.

— Куда делись остальные отсюда? Мы их видели.

— Если ты, могущественный колдун, хочешь спросить, много ли у нас времени, заверяю тебя — достаточно.

— Здесь ведь баба с тобой? — Сивый встал за спиной хозяина, и тот против воли поёжился, хоть и не так заметно.

— Да. Она забрала охрану и умчалась в город, на торг.

— Зачем?

Бритоголовый пожал плечами.

— Не знаю почему, но ей вдруг захотелось купить себе белое платье.

Безрод молча кивнул, пошёл дальше, и хизанец заметно выдохнул и расслабился.

— В спину не бью, не трясись, — бросил Сивый назад, двинулся дальше.

— Рассказывай, — потребовал верховный.

Безрод обошёл горенку всю, от угла до угла. Бабой пахнет, аж в нос шибает. Острой бабьей охотой брёвна разве что в три слоя не вымараны, покрыты, ровно мхом, как оно ещё соплями на пол не стекает? Верна пахнет чуть иначе: когда её изнутри рвёт, она свежескошенной травой отдаёт, эта — недозрелой сливой. Не смог удержать губы в покое, слегка потянул уголки. Знакомая слива.

— У тебя с ней что-то было? — Сивый остановился у входа, выглянул на хизанца исподлобья.

Ужега ощутимо тряхнуло. Хоть и был готов к такому, но зазнобило и затрясло так, будто выбросили боги далеко на полночь голым прямо в снег. Не могут быть простыми люди, которые воспользовались единственной предоставленной им возможностью, а в том злополучном сне напугали так, что пришлось простынь перестилать: вымок, будто в полуночной меховой верховке боги обратно зашвырнули в знойную пустыню. Боги, боги, бросаете туда-сюда, заберите уж к себе, только родителей отпустите, жену и детей.

— Разговор предстоит долгий, — колдун встряхнулся, ушёл к стене, противолежащей входу, сел на лавку. — Сбежать я не хочу. Хотел бы сбежать, давно улетел бы на край света.

Сивый присел у входа, держа нож в руке, Стюжень присел по другую сторону от двери.

— Ты спрашивал, вой с рубцами на лице, было ли у меня что-то с этой красавицей. Нет, не было. И не потому, что я дал обет воздержания и целомудрия, и не потому, что счастливо женат. Будь мы в иных обстоятельствах, никакая жена меня не удержала бы.

Стюжень, глядя на колдуна холоднее холодного, покрутил рукой, мол, давай-давай, разгоняйся.

— Я — Ужег, колдун Зимограсса, ещё совсем недавно дерабанна Хизаны. Ворожец по-вашему.

— Вроде как почил старый волк? — Безрод мазнул взглядом по хизанцу вскользь, не стал знобить в упор и утюжить.

— Да, Зимограсса больше нет. Вернее… — Ужег скривился, покрутил пальцами, какое-то время раздумывал: говорить-не говорить, наконец, махнул рукой. Потом. — Об этом чуть позже. Вслед за отцом повелителем Хизаны стал старший сын Зимограсса Чарзар. И все ваши беды идут от него. Мор, душегуб с рубцами на лице…

Стюжень и Безрод переглянулись, Сивый холодно усмехнулся.

— А ты здесь каким боком?

Ужег на мгновение отвёл глаза в сторону, ровно вспомнил о чём-то, что хотел пережить в одиночестве, не деля с чужими.

— В одну ясную, звёздную ночь Чарзар превратил мою жизнь в нескончаемый безлунный, беззвёздный мрак. Он просто не оставил мне выбора. Отнял у меня близких людей и заставил обрушить на ваши благословенные края треклятия и беды.

— В общем, ты хороший, это Чарзар плохой? — старик упёр в колдуна тяжёлый взгляд.

— Что ты, уважаемый ворожец. Я такая же сволочь, как дерабанн Хизаны. Отчасти ещё и потому все ваши беды, что один колдун не сумел переступить через несколько жизней и выторговал их за жизни тысяч и тысяч.

— Дальше.

— Мои родители, жена и дети заточены в темницу. Их жизни висят на волоске… и не смотри на меня так, Безрод. Да, я знаю твоё имя. Не смотри на меня этим морозящим взглядом. Я чувствую твою силу, и мне ты не по зубам. Не понимаю, правда, почему так. О чём это я… Ах да. Я не смог переступить через себя и согласился творить все эти мерзости. Ты спрашивал, было ли у меня что-нибудь с этой красивой, ослепительной девой? Она очень хочет, чтобы было, из кожи вон лезет, но вся закавыка в том, что она принадлежит самому Чарзару, и если я позволю себе хоть малейшую вольность в отношении его женщины, боюсь, в отношении моих девчонок Чарзар позволит себе гораздо большее, даже если я исполню всё, что он прикажет. Они будут обречены в любом случае.

— Она надзирает за тобой? И охрана при ней?

— Да, многомудрый старец, ты угадал. Чарзар мне не доверяет и приставил свою походную жену.

— Кто она?

— Мразь конченная. И если я подонок, она ещё хуже.

— Кто с нашей стороны во всём замешан. Понимаешь? Кто из бояр? — старик аж вперед с лавки подался.

Ужег промолчал.

— Как всё остановить? Мор, моего двойника? Только не говори, что не знаешь.

— Прошу, доблестный воитель, не смотри на меня, что-то не по себе от твоего взгляда. Я согласен встать на вашу сторону, но при одном условии. Выполните его, и я расскажу, кто замешан с вашей стороны, и как всё это предотвратить.

Безрод усмехнулся.

— И, разумеется, пытать тебя бесполезно…

Хизанец угрюмо кивнул.

— Заклятие молчания. Подохну в страшных муках, как только начну говорить. Я сам наложил его на себя. Моя кончина послужит вам лишь слабым утешением.

Бояны переглянулись.

«Прихвата помнишь? Тоже заклятие молчания. По-крайней мере одного разоблачили».

«И те, на чёрной ладье. Это ведь он был на берегу у Поруби, Липка-ключаря в поганых делах наставлял. Я узнал голос».

«Я даже знаю, чего он потребует».

— Что вы решили?

— Вызволить пленников из темницы в самом сердце Хизаны, да к тому же под носом Чарзара будет чуть труднее, чем невозможно, — Стюжень, кряхтя, встал, зашагал по горнице.

— Есть в Хизане человек, который вам поможет, — Ужег, подумал мгновение и поправился. — Нам поможет.

— Кто?

— Родной брат Чарзара Дуртур.

— А с какой стати ему нам помогать?

— Это его судьба.

Стюжень, остановился, как вкопанный, повернулся к Ужегу. Колдун кивнул: понимаю, рассказываю…

— У каждого из братьев своя судьба с детства. Чарзар разрушает и сорит, Дуртур приводит за ним в порядок и наводит чистоту. Чем больше накуролесит Чарзар, тем больше придётся положить Дуртуру себя на исправление всех дел после старшего брата.

— А ты уверен, что последовательность будет именно такая? Сначала сходит старший, потом младший берётся за метлу и совок? — ворожец развёл руками. — Может быть, с младшим случается что-то необъяснимое, а старший ломает об колено все метёлки и совки?

Ужег бросил мимолётный взгляд на Безрода и убеждённо кивнул. Даже улыбнулся.

— Да, уверен.

Старик пальцем поманил Сивого.

— Что думаешь?

Безрод искоса поглядывал на Ужега. А тот как-то враз утих и сидел молча, будто в себя ушёл.

— Всё рассказать могут двое — этот и Чарзар.

Стюжень согласно кивнул, продолжил сам:

— Этот расскажет всё тихо и доброй волей, Чарзара придётся заставлять.

— И прикасаться к нему нельзя, — Сивый кивнул на колдуна, сидевшего на лавке, будто не в себе: голова запрокинута, глаза закатил, только белк и и видны.

— Ага. Коснёмся — Чарзар узнает. Это видимо, в обе стороны работает. Что это с ним?

Ужег заговорил. Нет, голова по-прежнему оставалась закинута, глаза смотрели куда-то в свод черепа, хизанец выглядел будто юродивый, разве что слюни не пускал, да и говорил еле слышно, вполголоса, но выглядело это настолько жутко, что Стюжень поморщился и поёжился.

«А я тебе ещё тогда сказал — убирайся за тридевять земель, чтобы ни одна живая душа тебя не нашла…»

Сивый кивнул старику на колдуна. Что это с ним? С кем это он? Ворожец мрачно пожал плечами — не знаю.

«К дерабанну Зла твою ладью! И эти трое — не самое страшное. Ты ещё жив, погони коня, ускачи, затеряйся в лесу!..»

Трое? Какие трое? Сивый на пальцах показал, задумался на мгновение и с вопросом в глазах кивнул за спину.

Трое… трое… Старик пожал плечами, нет, не понимаю, о чём он.

«Слушай меня! Слушай меня, я сказал! Ударь коня пятками и скачи во весь опор! Делай сейчас, иначе будет поздно!»

На мгновение или два хизанец, показалось, весь обратился в слух, даже сощурился как человек который отчаянно вслушивается в мир и ловит знакомые звуки.

«Какие язвы? Ты о чём? Ох, не вовремя ты разбудил совесть! Подстегни коня и мчи, что есть духу!»

Старик показал на Ужега и мотнул головой. Не отвлекаемся, у нас свои дела. Повторил:

— Чарзара бить всё равно придётся. Но пока рано. Слишком много у хизанца чудес в рукаве. И это то, что мы знаем. А чего не знаем?

Безрод на мгновение задумался, бросил на старика острый взгляд, усмехнулся, кивнул.

— Ну что, договорились?

Бояны как один повернулись на голос. Ты гляди, ожил!

— С кем это ты говорил? Ничего не хочешь рассказать?

Хизанец открыл было рот, счёт-два соображал, потом вздохнул и махнул рукой. Не скажу. По крайней мере не теперь. Скоро сами всё узнаете.

— Так согласны?

— Согласны, — после нескольких мгновений молчания старик медленно подошёл к Ужегу. — Но получишь ты своих только после того, как расскажешь всё и мор пойдёт на убыль.

— Больше того, я соглашусь на суд и приговор.

— Вздумаешь хитрить, силком, ровно скотину, напою твоих моровой водой. И будь уверен, рука у меня не дрогнет, — ворожец показал громадный кулак. — И на ведовство своё не надейся. Мор пережил и тебя переживу.

Хизанец раскрыл рот. Перевёл недоумевающий взгляд на Сивого, даже пальцем для верности на старика показал, бровями переспросил.

Безрод усмехнулся, кивнул, а Стюжень мрачно добавил:

— Неудобно, когда дыры в щеках. Мало того, что еда вываливается, а питьё проливается, так и гной, зараза, на язык попадает. Весь рот в это гнуси, аж зарезаться хотелось. Сам-то рот прикрой, муха залетит.

Уже в самых дверях Сивый оглянулся, медленно стёр ухмылку с губ и выглянул на хизанца полновесно, в упор. Ешь, соратничек, не обляпайся. Ужег сначала ничего не понял, а чего это пол и свод завертелись, а доски пола оторвались от подлежащих поперечных балок и приложили по лицу? А потом пришло дивное — человек никогда не замечает, как проваливается в сон, а тут горницу отовсюду заволакивать начало, и будто вытирает настоящее: всё поблекло, заволновалось, ровно в знойном мареве, серый туманище откуда-то нанесло, и студёно стало, точно боги обратно на полночь унесли, да в лед и швырнули.

— Боги, боги, выколачиваете меня о разные земли, ровно половик палкой, — колдун обхватил голову руками и попробовал остановить верчение. — Туда-сюда-туда-сюда. Думаете, чище стану?

Ужег встал на колени не с первой попытки, какое-то время даже казалось, что стоймя стоять разучился, всё вбок вело. Наконец поднялся. Уставился в закрытую дверь.

— Да, вой с рубцами на лице, я понял, насколько сильно ты жаждешь стереть меня с лица земли, — хизанец неуклюже повалился на зад, крепко приложился спиной о лавку, бессильно откинул голову. Лишь бы не укатилась. — Чарзар, выродок, сегодня я смотрел в глаза твоему страху. Не знаю, кто из вас кого переживёт и на сколько, но когда встретитесь, держи рот открытым. Зубы застучат. Выдадут.

Глава 32

Чаян шёл широким шагом, только полы летней расшитой верховки волнами вокруг ног заворачивались. Шестак, хоть и помоложе лет на тридцать, и то не успевал. Семенил, утирал испарину, пытался взывать, задыхался, бросал это дело и вновь семенил.

— Ба… батюшка… куда же… Ить ведь воз… возраст!

— Не бзди, окунь! Жабры шире!

Ох, Чаян, батюшка, нешто можно так? Не мальчик уж, беречь себя надо! А прихватит сердце? Что тогда делать? Приказчик послушно глотал за боярином пыль и привычно себя успокаивал: доля такая. Это они с Дубиней-купцом бодаются, кто крепче. Два старых дурня, простите боги за непочтительность. Нет, оно, конечно, понятно, оба вдовые, но прыгать из ложа одной молодки в другое — это чересчур. Говорят же, кто чем заправился с тем и справился. Загрыз капустки и моркови, так и волочишь еле-еле ноги. Какие уж тут красотки-молодки. Умял жарёху — загрыз молодёху. Мясо к мясу. А уж то, чем боярина сейчас накрутили… упасите боги от такого на веки вечные! Несётся, ровно скаковой жеребец, вот-вот сердце выскочит!

— Ворожца они притащили! — Чаян летел по Сторожищу, и народ от боярина сам отпрыгивал, ровно валун катится, гляди по сторонам, не зевай. — Сквозь землю видит! Через стену зрит! Тьфу, пустобрёхи!

— Ба… тюшка, ить ведь… кони есть! Можно… на лошадке!

— Из-за моря притащили! — ревел старик. — Своих мало! Да они пятки Стюженя и Урача не стоят! Мать вашу через колено, дурачьё!

Подскочил к воротам терема, затарабанил, что было мочи.

— Кто там? — стражник у ворот откинул окошко. — Чаян Умилыч, ты чего… такой?

— Какой надо! Открывай! Вести для князя, пусть бы их пополам разорвало!

— Кого? Вести? — не понял дружинный, распахивая малые ворота.

— Кто их принёс, — рявкнул Чаян и унёсся к терему.

— Ба… тюшка, ступени же! — Шестак припустил следом.

Так и неслись: старый — через ступень, молодой — скок на каждую, язык на плече.

— Нет, ты понял⁉ — Чаян влетел в думную, кивком отослал дочь с детьми, а на Отваду выкатил такие огромные и бешеные глаза, что тот невольно сдал на шаг назад.

— Да что случилось?

— Ах твари, ах паскуды, — уперев руки в боки, старик заходил по думной от стены к стене. — Только что с боярской думы, и ведь что удумали подонки — ворожца притащили из-за моря! Дескать, наши мышей не ловят!

— Стой, ничего не пойму. Ну дума, ну собираетесь вы там своим боярским кружком, так ведь я всё про то знаю.

— Только что оттоль! — Чаян подскочил к Отваде и затряс пальцем в свод. — Что они там языками несли, ты узнаешь только к вечеру, а я тебе вести притащил, горячие с пылу с жару! Вот они, ещё язык дымится!

Отвада скривился. Тестя разъярить не так чтобы просто, для этого нужно постараться особо, и пока старик не выкипит, ровно котелок с варевом, к сути не перейдёт. Ну, князь, давай, садись на лавку, скрести руки на груди и жди.

— Нет, я ещё разумом твёрд! Знаю, что тебе известны все наши боярские сплетни, ну там: князь больно притесняет, развернуться не даёт, а боярину да торговому человеку межи да границы — что удавка на шею…

— Старые песни, — Отвада не стал скрывать, просто развёл руками и согласно кивнул. — И как хотят князя поменять, чтобы меня не стало, а в терем въехал торгаш — тоже знаю. И про сговор с оттнирами в ту войну знаю. Не делай страшные глаза… да-да, сговорились, а тебе не сказали, чтобы возмущаться не начал. Ты и остальные старики. Они уверены: вас на новый лад переделывать — только портить. Легче на мясо порубить.

Чаяну ровно под дых оглоблей въехали. Старик начал хватать воздух ртом, всё порывался что-то сказать, да будто забыл, как звуки в слова складывать. Отвада пояснил сам.

— Не быкуй, глаза выскочат. Сами недавно узнали. Пережить ту осаду мы не должны были. Сдали бы город бояре. Да, видишь, Сивый вылазку затеял, а там и войну переломил. Ох, крепко он со своими застенками думки им порушил. Так то, конечно, орали, дескать, душегуб, подлец и предатель, а на самом деле чихать им на Безрода, да и на тебя со мной. Лишь бы на пути не стоял, и будь ты хоть трижды Тёмный, оберегом осенятся, да мимо пройдут. Золото не пахнет.

— Как узнал? — Чаян потемнел, ровно год в порубе просидел на хлебе да воде.

— Годовик перед смертью шепнул. Я тогда не понял, зато теперь яснее ясного сделалось. Ублюдок, что нож в него всадил, видать, решил и духом старика сломать, рассказал, что в ту войну задумали. Дескать, вы сами не знали, что по лезвию ходили, а мы ведали про то и про многое другое. Мол, кто его знает, может быть и сейчас так же: мы делаем, а вы не знаете.

— Годовика не сломаешь, — буркнул Чаян, глядя даже не на князя, в куда-то внутрь себя.

— Так и не сломали. Где сядешь на Годовика, там и слезешь. Так вот, я лишь недавно сообразил, что к чему. И то во сне.

— И ведь скрыть умудрились, — Чаян мрачно почесал загривок.

— Немногие были сведущи. Тут уж, как водится, чем больше молчаливых ушей, тем больше болтливых языков. Ладно, ещё сведём этот старый счёт. У тебя что?

— Видишь ли, ворожца из-за моря притащили!

— Для чего?

— Мол наши от старости глазками ослабели, разумом просели. Не видят и сообразить не могут.

— А тот? Ну, заморский?

— А тот молодец — всем ворожцам ворожец, чуть ли не тремя глазами сквозь преграды зрит, знает всё и про всех, ничего от него не утаить и не сокрыть.

— Значит, Стюжень и Урач только небо коптят, а заморский гостенёк враз всё разгадает и сведает. И, как пить дать, диковинную зверушку на мор хотят натравить? Да на того душегуба с рубцами? Ату его, ату!

— Ага.

Отвада несколько мгновений жевал губу, затем поднял глаза.

— Его придётся подпустить к делу. Не допущу — эти мигом слух распустят, мол есть диво дивное, а князь его в стороне держит, не хочет людям облегчение дать.

— Ты думаешь, я это не понимаю? — старик тыкал себя пальцем в грудь. — Но, милый мой зятёк, последним дураком будешь, если не узнаешь, чья затея. А узнаешь — в поруб стервеца!

— А добро тебе отдать?

— Станешь всучивать, буду последней шкурой, если начну кривляться, дескать, не надо. Хотя по мне, на то золото лучше жизнь после мора обустрой.

Старик помолчал, потеребил вышивку на верховке, спросил с надеждой:

— Вестей от наших нет?

Отвада неопределённо покрутил пятерней в воздухе:

— Стюжень весть прислал. Взяли они с Безродом ту паскуду, что первый колодец отравила. Со стражей сюда отправили. Ушли дальше, за вторым. Там, говорит, рыбёха покрупнее будет.

Чаян выслушал всё с кривой рожей, помотал головой, буркнул горестно:

— Боюсь, не успеют. За последнюю седмицу только десять ладей с товаром ушло. А это значит, что встаёт торговля. Не идут обозные поезда в город. Нечего везти и некому ехать. Если месячишко продержимся — хорошо. Вон, вокруг Сторожища уже селения полыхают, бояре с дружинами по теремам засели, к осаде готовятся, биться намерены не на жизнь, а насмерть. Цены вот-вот до небес взлетят. Скоро за кусок хлеба жизнь попросят.

Отвада слушал тестя мрачно, время от времени поглядывал на дверь, через которую из думной вышла Зарянка с детьми.

— С поводка заморское чудо спустить позволю. А там поглядим.

* * *

Таким разъярённым Пряма давно никто не видел. Он чуть свет, ровно вихрь, влетел в теремные ворота, его гнедой ещё только в рысь после намёта замедлялся, а воевода тайной дружины уже высигнул из седла и, ровно всю жизнь этим занимался, сделал по земле кувырок через выставленную вперед руку, встал на ноги и стрелой влетел по ступеням терема.

— Эк его распирает, — молодые привратные дружинные недоумённо переглянулись и восхищённо округлили глаза.

— Ага, вот тебе и старик, — восхищённо протянул второй, — сделал колесо, как медведю не сделать.

— Ага, спина круглая… да что медведь — колесо так гладенько не сделает, — первый прищурился, будто ещё висят в воздухе очертания Пряма, которые можно увидеть, только приглядись хорошенько: вот переносит ногу через переднюю луку, вот спрыгивает, складывается, катится по земле, а вот его само собой выносит на ноги, и он бежит так, как не всякий скороход с места возьмёт.

Лишь в самом переходе княжеских покоев Прям остановился, прижался лбом к бревну, дал себе отдышаться и успокоиться.

— Ты что делаешь, старый пень? Вон молодых напугал до усрачки, стоят вослед пялятся. Дыши, я сказал, дыши ровно.

В думной кроме князя по лавкам сидели и таращились на дверь Урач, Перегуж, Чаян, ещё пара бояр старой закалки.

— Выступаем? Подошли?

— Не так скоро, — Прям вышел на середину и замотал головой. — Не обошлось без подлянки. Как знал!

— Что ещё? — Отвада нахмурился.

— Сами бояре с парой дружинных ещё ладно, но они потащили за собой старост городских концов и по одному человеку от рукоделов — гончаров, усмарей, бондарей, никого не забыли.

— И где вся эта толпа? — Перегуж тревожно переглянулся с Отвадой.

— Как и обговаривали, ждёт на Вороньем поле, под Сторожищем.

— Ну… наши хитрованы скажут, мол сами не ожидали, — со своего места закивал Урач. — Дескать, налетели со всех сторон рукоделы и старосты концов, потребовали взять с собой.

— А наши боярчики временами такие податливые, — рыкнул Чаян, хлопнув себя по коленям, — Вот не могут людям отказать, и всё тут!

— Поди, даже лошадей пригнали, — кивнул Сбыток, товарищ и наперсник Чаяна.

— Да что ты! — смешно сыграл лицом Грузило. — Просто случайно на Вороньем поле обнаружились ничейные лошадки, уже осёдланные и обихоженные.

— Что вы понимаете в конской жизни! Это дикие кони, — рявкнул Чаян. — Сами собой оседлались и примчались на Воронье поле!

— Город уже знает, — мрачно кивнул Прям. — Пройти тайно с заморской ищейкой по следу не получится, Сторожище будет всё знать через счёт или два.

— Нехорошо попахивает от этой охоты, — Перегуж на правах старого друга подошёл к Отваде и встряхнул. — Не ведись, князь. Подстава это.

— Назад ходу нет, — угрюмо буркнул тот, плечами сбрасывая ладони своего воеводы. — Как-то неспокойно мне от этого похода за правдой.

— Там на Вороньем, — Прям кивнул себе за спину, — заморский гостенёк городских купил с потрохами за щепоть соли. Аж в рот смотрят, свои рты раззявили.

— Так всё плохо?

— Гончара про больную печень предупредил, тот аж дышать забыл, усмарю его молодую жену похвалил, да велел травами попоить, мол для брюхатых баб это полезно.

— Хочешь сказать, не знал заранее?

Прям усмехнулся.

— Кое-что подобное и я могу. У того гончара ко всему прочему сухожилие на левой руке повреждено, а усмарю та черная шкура ещё долго будет икаться. Порвал он её. Или как-то иначе испортил.

— Как узнал?

— Ему тут же на поле кожи заказали, так наш молодожён ловко отбоярился делать чёрные. Напрямую «нет» не сказал, но ушёл очень ловко. Лукомор даже не понял, что остался без чёрных кож. Я чуть не уржался, а этот и ухом не повёл.

— Лукомор всегда был на соображалку туговат. Здоров — да, но если скажешь ему, мол, надо поработать головой, пойдёт лбом костыли заколачивать, — Чаян презрительно махнул рукой.

— Только на меня, раскрыв рот никто смотреть не будет, — воевода тайной дружины, улыбаясь, развёл руками. — Я ведь не заморский ворожец-кудесник.

— Что за человек? —спросил Отвада, глядя на Пряма.

— Встретишь в городе, пройдёшь не обернешься. Разве что глаза странные. Глубокие, смотрят остро. Росту с меня будет, значит обычного.

Отвада с улыбкой обречённого слушал, кивал и улыбался. И значила эта улыбка лишь одно: «Я не могу не поехать. Сплетен всё равно не избежать, но храбрый князь в сплетнях и слухах вовсе не равен трусоватому Отваде в слухах и домыслах».

Прям пожал плечами. «Я другого и не ждал. Была бы моя воля, бояр через одного на голову укоротил. На слишком хитрую голову».

— Ты вот что, — Отвада поманил Чаяна, — завтра судный день, меня, как понимаешь, не будет. Зарянка рассудит всё как надо, честь по чести. Но ты постой за спиной, шепни в ушко если что.

Старый боярин на глазах распрямился приосанился. Будто выше ростом стал.

— О чём речь! Постоим, подскажем!

— Зарянку любят, простой люд мало не на руках носит, — Отвада улыбнулся. — Сложностей возникнуть не должно.

— А ты там держи ухо востро, — в свою очередь предупредил боярин и вышел.

Урач пересидел всех. Когда в думной остались только он и Отвада, старый ворожец опасливо покачал седой головой.

— Чаян верно сказал. Держи ухо востро.

— Думаешь, подстава?

— Не знаю, — старик пожал плечами. — Но кое-что знаю твёрже твёрдого: если в стаде сплошь белые овцы, черные и коричневые, там неоткуда взяться жеребцу. Хоть белому, хоть гнедому.

— Ты это о чём? — князь наморщил в раздумьях лоб.

— Мы со Стюженем жизнь прожили, кое-что умеем, что-то знаем, и говорю тебе со знанием дела — нет сейчас ворожца, способного в одну рожу выправить мор и одолеть душегуба под личиной Безрода. Нет. А всякие завлекательные штучки я и сам умею делать. Хоть и не заморская диковина, но повторю то же самое — Зарянке полезно попить травы.

Отвада рот раскрыл, впрочем, ненадолго. Быстро взял себя в руки.

— Как? Как узнал? По глазам? Самому только вчера сказала!

— Платок есть?

— Есть, — князь полез в мошну на поясе, достал платок.

— Это тебе, — старик махнул головой. — Сопли утри. И помоги встать. Ох, не прошёл для меня мор бесследно. Если бы не Безрод, сидеть бы мне уже за столом Ратника.

Отвада помог ворожцу дойти до двери, поручил теремным довести старика до дому, и, оставшись наедине с самим собой, несколько мгновений таращился на платок у себя в руке. Потом громко рассмеялся, дробно топая по ступеням, сбежал во двор и мало не бегом умчался на конюшню, где в ожидании малая дружина уже копытом била.

* * *

— А Урача не будет? — обронил Косоворот будто между делом, проглядывая меч на выщербины и сколы.

— Нет. У старого и без того полно дел.

— Жаль.

— Жаль было конягу, что загнали волки к оврагу. Моровая справа всем досталась?

— Ага! Диковинная одёжа, — Лукомор не к месту разоржался. — Вроде верховки, только не верховка и клобук намертво пришит.

— Это чтобы особо умные в заразе не извозились, как в лошадином дерьме.

Дураковатый Лукомор сначала не понял, несколько мгновений таращился на Отваду, потом заозирался, ровно пёс, ловящий собственный хвост.

— Так наших ворожцов вообще никого не будет? — вполголоса спросил Косоворот и незаметно показал на заморскую диковину. — Чудить не начал бы. Присмотрел бы кто из стариков.

— Нет. Их у нас не дружина.

Отвада про себя усмехнулся. Выдохни, толстопузый. И попробуй только улыбнись довольно, рожу разобью тут же. Дай тебе волю, сволочь, прыгал бы от радости выше своего гнедого. Поманил к себе заморскую диковину, тот с почтительным поклоном подъехал. Правду сказал Прям, как насквозь проглядел. Глаза упрятаны глубоко, глядит будто из норок, зыркает так, ровно колет или царапает, нос тонкий, губы плотно сжаты, сами по себе узкие, еле видно. Борода короткая, странная: от висков уходит вниз и соединяется с усами, если их отпустить ниже губ, завести под подбородок и свести воедино, на подбородке сразу от нижней губы — клин, остриём смотрит вниз, а вокруг стрелки выбрито начисто. На шее диковинного ворожца синим пятнеет какой-то диковинный знак, то ли зверюшка, то ли вовсе что-то неведомое, на руках тем же синим — глаз на одной и ворон на другой. Одет непонятно, ну рубаха, ну порты, только поверх какие-то лоскуты нашиты, разноцветные, кое-где колокольцы подвязаны, едет — бренчит.

— Где тебя нашли, такого красивого? По-нашему-то говоришь? Как звать?

— Худо-бедно по-боянски говорю, князь. Боярин Косоворот знаком с моим последним нанимателем. Так он и узнал о вашем покорном слуге, которого звать просто Лесной Ворон.

— Какого роду-племени Ворон? Да что ты будешь делать, — Отвада размешал воздух вокруг себя. — Совсем озверели мухи!

— Самому интересно. Родили одни, не дали помереть с голоду другие, воспитали третьи. И кто я? Торжище Великое — город без преувеличения Великий. Каждому найдётся угол и кусок хлеба.

— А премудрость откуда?

— Учил меня великий и светлейший старец Белое Крыло, да будет нескончаема память о его великих деяниях, — Лесной Ворон замер на мгновение, а потом ловко прихлопнул надоедливого слепня. — Он говорил, что ещё отроком я проявил способности к ворожскому делу.

— И что намерен делать тут?

— Прибудем туда, где мор появился первый раз. Попробую установить откуда нагрянула зараза.

— По следу пойдёшь что ли?

— Точно так, мой князь!

— Да полно! Есть ли такие следы вообще!

— Люди рождаются разными, досточтимый правитель славного города Сторожище. То, что не по силам одному, под силу другому. Один высок, другой низок, этот тощ, ровно палка, а тот наоборот поперёк себя шире.

— Один стар, другой молод, — подсказал Отвада и усмехнулся.

— Совершенно верно, мой князь — один стар и немощен, второй молод и силён.

— Ты вот что… язычки бубенцами пока зажми. Едём всего ничего, а в ушах уже гудит. К вечеру вообще кидаться начнут. Боюсь, не доедешь, касатик. Порвут на куски по числу бубенцов.

Замерев на мгновение и поводив кругом глазами, Отвада резко махнул рукой, и слепень, сбитый прямо в полёте, шмякнулся прямо в грудь заморскому ворожцу и свалился на руку. Князь отъехал вперёд, а Лесной Ворон, оставшись в одиночестве, слегка нахмурился, прикусил верхнюю губу прямо с усом, и скосил глубоко посаженные глаза-царапки направо, туда, где ехал Косоворот, не упустивший цепким взглядом ни единого гнуса из тех, что вились вокруг Отвады и Лесного Ворона.

* * *

— Копать здесь! — оба водознатца, шёпотом перебросившись парой слов, как один показали место.

Отвада кивнул. Здесь, так здесь. Не в середку же заразы лезть и там хлебать из опоганенных колодцев. До селения, где моровая погибель в Боянщине обнаружилась в первый раз, ехать осталось всего ничего: свалишься в низину после холма, пройдёшь её до края, и вот она мёртвая земля. Как-то оно там будет, в месте, где уже никто не живёт? Глядишь отсюда, из безопасности и сам себя накручиваешь: мол, там и солнце не светит, а если и светит — тускло, блёкло, дуют там студёные ветры, всё живое и зелёное пожухло, а по дороге, то справа, то слева лишь скелеты валяются, большие и малые: оленьи, волчьи, заячьи, медвежьи.

— Готовься, Ворон, — вечером Отвада самолично предупредил заморскую диковину. — Завтра покажешь свои умения.

Наверное, не столько оттого, что ворожца вообще нужно было о чём-то предупреждать, а только для того, чтобы прервать гогот у костра. Вот честное слово, смотреть противно, князь на это дело косился и нет-нет да морщился. Рты раззявили, глаза выпучили, а со стороны и вовсе выглядит жутко: вот сидит гостенёк у огня, что-то рассказывает, наверное, и чудеса свои ворожачьи творит из тех, что помельче, а видится так, будто на каждый палец нить намотана и тянется она в разверстый рот глупого гончара, здоровенного усмаря, такого же бондаря и прочих, и там, под шкурой, за рёбрами, поди, вокруг души обмотана. А та живая да подвижная елозит, крутится, вертится и только больше запутывается. А заморский глядит в самую душу, пальцами посучивает, да к себе подтягивает. Не резко — медленно, чтобы глупец на заметил, а потом в один прекрасный счёт «рраз»: и нет её, вся в чужих руках, а ты даже рот закрыть не можешь и глаза отвести не получается. И даже то неверно: не получается — это когда стараешься, а не выходит, а тут даже не тянет. Таращишься и лупаешь зенками, ровно безумный.

— Прикажет в огонь попрыгать, сиганут без раздумий, — Гремляш, вставший во главе княжеского отряда, правил меч и недобро поглядывал на общий костёр, за которым сошлись и свои, и чужак.

— В том-то и дело, что сиганут, — Отвада присел рядом, сорвал травинку, сунул в зубы. — Даже не знаю, наши это люди, или уже нет. Плетьми разгонять, что ли?

— Разбегутся, конечно, но опереться на них уже не получится. Прогнутся в самый неподходящий момент. Припомнят.

— Вот и я о том, — князь тяжело вздохнул. — Последнее время всё так. Знаю ведь про того, про другого, что по самую шею в дерьме перемазались, а взять стервецов не получается — нет ничего, чистенькие, но при том запашок такой стоит, хоть нос зажимай. Сколько я заговоров раскрыл и пережил, уже и не помню, а тут вообще ничего! Сидят на жопе ровно, ни подмётного письма, ни лазутчика, ни слушка, ни-че-го. Прям тоже на месте не стоит, и всё равно пусто! Вот что такое? Как так?

— Ворожба, — убеждённо кивнул Гремляш, вскидывая меч к глазам и проглядывая на кострищный отсвет.

— Иногда думаю, что не человек вовсе за всем этим стоит. Кто-то повыше, да помогучее, только много ли таких ты знаешь?

— Знаю одного, — дружинный углядел ущербинку на мече, вернул правильный камень на клинок. — И ты, князь, его знаешь.

— Знаю, конечно, но этот вне подозрений.

— Кто вне подозрений?

Косоворот зашел со спины, присоседился у костра, протянул лапищи к огню.

— Есть тут один, — процедил Отвада.

Принесло же тебя змей подколодный.

— Безрод что ли?

— А хоть бы и Безрод. Возразить хочешь?

— Через него и вышла тогда драчка между нами, — убеждённо кивнул Косоворот. — Нет, я не спорю, может он и есть тот самый, кто повыше, да помогучее, только вот с той ли стороны он стоит?

— Это ты про что? — Гремляш перестал править и оторвался от меча.

— Всякое ведь с людьми бывает, — убеждённо затряс головой здоровяк. — Иной рождён в грязи, да выплывает на чистый свет, иной чистым рождается, да тянет его в грязи изваляться.

— Да что ты титьки мнёшь! — рыкнул Отвада. — Ходишь вокруг да около, сказать не решаешься! Давай уж говори.

— Не тот из братьев его батюшка, на кого ты думаешь, князь! Да и не в том дело, кто его батюшка. Говорю же, бывает так, что сызмальства в грязи растёшь, а вырастаешь чище родниковой воды.

— Себя что ли в виду имеешь? — Гремляш звонко рассмеялся.

— А чем тебе Косоворот не вышел? Иной разок знаешь про человека — ну бел, как снег, чист, словно кусок речного льда, а потом глядишь — надорвался по жизни, затянуло родник тиной, нанесло откуда-то на лёд песку. И всё, кончился чистый ледок. А ты глядишь умильными глазами, слюни роняешь, и по старой памяти думаешь: «Ну погоди, доберусь, напьюсь!»

— Знаешь таких? — усмехнулся Отвада.

— Знаю, — Косоворот равнодушно пожал плечами. — Ты.

Гремляш и Отвада изумлённо переглянулись.

— Подрезал ты свою память, князь, — боярин довольно разлыбился, поворошил палкой в костре. — Неприятное выбросил. А ведь когда ты Тёмному сдался, никто даже заподозрить плохое не посмел. Скажу больше: никто и не знал, что князь — больше не чистый ледок. Глядит люд на Отваду, улыбается, думает: «Князь у нас такой — держите семеро, за меня бондаря стоит горой. Только пусть погрозит какой супостат — вон какая у меня защита!» А защита с Тёмным перешепчивается, глядит кругом стеклянными глазами. Видишь, князь, и так бывает. Вроде хороший человек с виду, а нутрецо — гниловатое. А когда переродился, и не скажешь, в каком месте кончился, не знаешь.

— Безрод не душегуб, — в голос рыкнули оба: и Отвада, и Гремляш.

— Так и ты не был конченной сволочью, — пожал плечами Косоворот. — Только однажды появляется такой совестливый и правильный светоч и колет боярство пополам: эти плохие, эти хорошие! А потом бучу устраивает на подворье, еле-еле замирились. Никого не напоминает?

— Надвое вас расколола совесть, — бросил князь и в сердцах выплюнул почти дожёванную травинку. — У кого-то она есть, у кого-то — нет. Безрод никогда не подгрёб бы под себя общинные земли! Ишь чего удумали, дарственную летопись сообразили! Сами или надоумил кто?

— Вот умирает от мора старейшина селения, приходит ко мне и говорит — еле-еле говорит, хочу заметить — мол, боярин не оставь заботами землю-кормилицу, не дай зарасти бурьяном, когда никого не останется! Ну я и беру! Последняя воля, как никак! Или прикажешь к Злобогу послать, мол, дедовский завет не позволяет мне в одиночку владеть общей землёй?

— Ты гляди, как вовремя случился мор! — Отвада аж в ладоши захлопал. — Люд уходит, земля остаётся.

— В душу каждому не заглянешь, — Косоворот развёл руками. — Может и сидит во мне Тёмный, и весь из себя я такой алчный и жадный! А может в ком другом сидит, а ты и знать ничего не хочешь, только и повторяешь про себя: «Мой сын был бы на него похож, если бы в том походе не сгинул!»

— Да не может Сивый быть в двух местах одновременно! — князя аж затрясло. — И подле меня находиться, и дела чёрные творить на другом конце Боянщины!

— Сам говорил — кто-то могучий за этим стоит. А уж убедительнее слов князя, дескать, этот человек на моих глазах неотступно, и придумать нельзя. Вон все подозрения от куска льда да прозрачного ключа!

— Да ему-то какая польза? — Гремляш вновь оторвался от меча. — Первого и обвинят. Душегубит ведь человек с рубцами.

— Это уж ты у него вызнавай, — замотал руками Косоворот, — как он так исхитрился и двойника к людям запустить, и самому на глазах постоянно оставаться. А кто лучше всего обстряпает, если не твое собственное отражение? А что⁈ Я его понимаю, засиделся в простых дружинных, не век же с мечом в обнимку спать! А между прочим, по родовитости никто из нас тут ему в подмётки не годится! Вот твой отец, как на княжение попал? Из дружинных ведь?

— Из дружинных. Но ты-то должен помнить, хоть и мальцом был, тогда было трудное время, брат на брата шёл.

— Вот! А этот настолько непрост, что лишний раз языком болтать и то боязно.

— Глупости несёшь, да по дороге просыпаются, — Отваде надоело слушать чушь, он встал, потянулся и назидательно погрозил боярину пальцем. — Промеж нами чудом война не началась, и что-то я не припомню, чтобы тебе боязно было Безрода под брёвнами схоронить!

— Злобог попутал, — Косоворот повинно закачал здоровенной, ровно котёл, башкой. — Да и страшно было видеть, как он рушит единство меж князем и боярством.

— Спать! Спать! — князь махнул рукой, будто слепня отогнал, — Дуй к себе, да в ложницу не надуй, вон сколько браги выхлестал.

— Ага, утро вечера мудренее. Что-то оно покажет?

Когда возмутитель спокойствия ушёл, Отвада с вопросом в глазах повернулся к Гремляшу.

— Я на самом деле под Тёмным был такой сволочью?

Тот помедлил с ответом, уперев глаза куда-то в невидимый сейчас дальнокрай — там, наверное, в темноте воспоминания играли яркие и свежие, как вышивка на чёрном платке.

— Видели мы, что утомился ты. Видели, что мрачен и угрюм, пару раз косяка дал, только откуда нам было знать, что Тёмный в тебя влез?

— Ну уж невиновного я под меч отправил, ровно наземь сплюнул да растёр, — сокрушённо покивал Отвада. — Косоворот, конечно, скотина из последних, но в одном он прав — когда человек рядом с тобой переродился, ты и не заметишь. Всё, спать!

Глава 33

Здесь, наверное, не было живой души аж с тех пор, как на своих местах остались только мёртвые. Ещё никто не знал, что это такое, как одолевать напасть и куда бежать, потому не подходили даже на перестрел. Это потом начнут жечь дома вместе с уморенными, хлева с больной скотиной, а сельцо со странным названием Выемка обходили тридесятой дорогой. Кто-то прозорливый вывесил на подъезде знак мора на длинном шесте, и полотнище, порядком обветшавшее под дождями, ветрами и солнцем, казалось таким же мёртвым, как всё вокруг. Вот налетит дохленький порывчик середины лета, и холстина с бледно-красным кругом в середине еле-еле махнёт куда-то вперёд, ровно на самом деле умирающий из последних сил.

— Жуткое место, — поёжился Гремляш.

— Ага, ни птица цвиркнет, ни заяц пробежит. Только бубенцы этого звенят, — Отвада кивнул в сторону Лесного Ворона. — Говорит, так надо. Мол, дух смерти забоится, не подойдёт.

— Вот я дурень! — дружинный стукнул себя по лбу. — Знал бы, что бубенцы погибель отгоняют, на каждую сшибку обвешивался бы с ног до головы!

— Тут главное не забыть снять, если к бабе идёшь, — усмехнулся Отвада. — Иначе все соседи буду знать — что, как долго и сколько раз.

Поржали. Остальные глядели с удивлением, как на слабоумных. Сами-то мрачные, руки от жути и страха трясутся, как у пропойц, только крикни сдуру: «Мертвяк идёт!», даже разбираться на станут — повернут коней и ну ходу, только дурной запах в воздухе и останется. А тут смеётся кто-то…

— А почему сельцо Выемкой назвали?

— Там дальше ямина, ровно боги землю ладошкой вынули. Конечно, давно уже травой заросло, но провал виден хорошо.

— А теперь и сельцо из жизни вынули. Гуляй, мертвечина.

Отвада согласно мотнул головой, потом показал, дескать, гляди начинается. Лесной Ворон, ехавший чуть впереди остальных, вдруг широко раскинул руки, требуя немедленно остановиться. Затем повернул голову, нашёл глазами Отваду и Косоворота, кивнул.

— Трое со мной, — бросил князь и первым ушёл вперед.

Гремляшь пальцем показал, ты и ты — держитесь следом. Косоворот взял с собой двоих, рукоделы отрядили бондаря — рыжий, как оказалось, получился у папки и мамки не робкого десятка. Заморский ворожец лишь бросил, качая головой:

— Ничего не трогать!

Отрядные только друг с другом переглянулись. Сельцо наползало медленно, как змея, так же медленно появились звуки: сначала тонко, на самой меже слуха и глухоты заныли мухи, потом в глаза полезла корова сбоку от дороги шагах в тридцати. Отвада старательно отводил глаза, но честное слово, ворочать валуны было полегче, чем утащить взгляд в сторону. Лежит рогатая, ребра торчат, ровно остов палатки, шкура в дырах и подванивает так, хоть держи дыхание.

Отвада покосился на спутников. Молчат, будто рты им зашили. Дурни, это не тризнище! Ржать, чисто жеребцы, не нужно, но хоть кто-нибудь покажи, что живой!

— И что собираешься делать? Что ищешь?

— Мой князь, — ворожец развернул коня к Отваде. — Если повезёт, и я обнаружу первого, кто погиб здесь этой жуткой смертью, он покажет мне направление, откуда пришёл отравитель.

— Встанет и покажет?

Улыбнулся, покачал головой. Нет. Показал — направит лёжа.

— Уж не знаю, почему боги так устроили мир, но когда людей травят и никто не знает, откуда появилась зараза, тот, что погиб первым, падает головой в ту сторону, откуда пришёл нечестивый отравитель.

— И ты найдёшь того, первого?

— Найду, мой князь. Найду.

Отвада лишь рукой махнул, давай, жги.

Первый же человеческий труп, встреченный ходом, лежал прямо поперёк дороги. Весь отряд встал, ровно вкопанный.

— Гляди, — шепнул Отвада Гремляшу. — Кто-нибудь обязательно заверещит, что нужно поворачивать. Мол, это знак.

Косоворот осенился обережным знамением, один из его дружинных в сердцах бросил, дескать, нет дальше дороги. Сам Злобог заказал ехать дальше. Рыжий бондарь промолчал, хоть и нахмурился.

— Этот?

Лесной Ворон закрыл нос платком, спешился, подошёл к трупу и встал с наветренной стороны. Опустился на колени, на счёт-другой замер, потом простёр руки к небу, и в это мгновение бубенцы на его тряпках просто сошли с ума. Бронзовые колокольчики плакали, стенали, кричали, убивались, ворожец потрясал руками, будто требовал у богов ответа, и когда бешеная пляска бубенцов закончилась, заморский гость поднял измождённое лицо на Отваду и коротко помотал головой. Не этот.

Объезжая тело по широкой дуге, смотрели куда угодно, только не на останки. У каждого из отрядных лицо было закрыто платком, к седлу приторочен запас воды в походных питейках, поводьев не отпускали, даже лошадей обрядили в нечто наподобие овсяной торбы, рукавиц не снимали, рук с мечей не убирали. А ну как выйдёт из-за дома мерзкая старуха лихоманка, а ты судорожно шаришь слева, трясёшься от ужаса, рукоять нащупать не можешь?

— Дальше куда?

— К колодцу. Там я узнаю, куда унесли первую отравленную воду.

Отвада потеребил переносицу. На чих разобрало, сил нет. Если не отчихаться, на ходу может просто сбросить с коня, пока мотаешь головой. Очень вовремя! Иной раз, когда застигало в седле, просто приникал к шее коня, держался крепко-крепко и чихал раз двадцать. Отец так чихал, Отвада так чихает, дети тоже, причем чем старше становишься, тем чихаешь больше. Дети пока не лютуют, раз семь-восемь, впрочем, какие их годы. Князь показал: всё, не могу, сейчас буду чихать, Гремляш свистом остановил весь ход. Ждём.

Встали неподалёку от колодца. Больше на улицах трупов людей видно не было, только собачьи, кошачьи и оплывающие туши коров. Лесной Ворон подошёл к колодцу один, вспрыгнул на сруб, постоял на углу подняв руки, затем достал из сумы горсть песка, выбросил в воздух, проследил, куда отнёс ветер и спрыгнул. Колодезным воротом достал ведро воды, поставил наземь, встал на четвереньки и мало не обнюхал, чисто пёс.

— Думал, пить начнёт, — рыжий бондарь сдёрнул холщовую шапку, утёр испарину, шумно отфыркался. — Не поверишь, в холод бросило и колени едва не подогнулись! Вот стервец!

— Отчего же, поверю, — ответил один из косоворотовых людей. — У самого так же. Напугать заморский ворожец, конечно, здоров. Не отнять. Не был бы ворожцом, честное слово, засветил бы промеж глаз! Или стрелкой, что ещё вернее.

И все невольно потянулись к питейкам с чистой водой, погладили, ровно сговорились.

— Первое ведро отравленной воды рано утром унесли туда, — крикнул от колодца Лесной Ворон и показал рукой.

— Ну веди, нюхач, — Отвада мотнул головой: за мной.

Пока следовали за ворожцом, князь всё оглядывался да морщился. Так… ну-ка хватит морщить нос, не то чих опять разобьёт. Держи лицо Отвада, держи лицо. Избы, сараи, овины, амбары, конюшни, опрокинутые вёдра, трава, растрескавшая утоптанную деревенскую дорожку — видать давненько здесь не топал человек, не копытила скотина…

Избёнка встала на краю сельца, полперестрела — и на тебе лес. Пока шли тихим шагом к дому, половина отряда основательно поплескалась в питейках. Только Гремляш ни на мгновение не забывал оглядывать избы, деревья, небо, и даже утоляя жажду, вертел головой, как сова, хотя остальные двое по договорённости взяли себе в наблюдение право и лево.

Изба, как изба, плетень, как плетень, насаженные на колья тына, пылятся глиняные крынки, в углу двора около конуры лежит свернутое в поленце одеяло, чуть дальше — оплывающие останки пса, в середине двора валяется ветхая верховка, безжалостно побитая пылью, дождями и временем. Во дворе, в трёх-четырёх шагах от закрытой калитки лежит тело. Когда-то в этом гниющем куске склизкой плоти жила-билась душа, холстина облекала здоровенного пахаря и не была сгнившей, дырявой и мокрой, как теперь, а наверняка пятнела яркой вышивкой. Что-то не давало покоя, что-то кругом было не так, но как должно быть правильно — а Злобог его знает!

— Даже сжечь не смогли, — покачал головой Гремляш.

— Занедужил один, тот самый первый… или первая, и все, как один, бросились помогать, кто чем может.

— Как с соплями, — дружинный покачал головой. — Потом все носами шмыгают.

— Старухе-лихоманке не обязательно целовать всех и каждого, — усмехнулся Отвада. — Только первого. Остальное мы, люди, всё делаем сами.

— А если окажется, что первой была баба, — встрял Косоворот, — как пить дать её поцеловал Мор, и был он мужчиной.

— Ты бы оставил свои…

— Здесь, — Лесной Ворон вышел из-за угла избы, поманил рукой.

Воротца проходили, подобрав плечи, прижав к ногам ножны, бочком, чтобы ненароком даже краем одежды не задеть столбов, и с тыльной стороны дома увидели ещё одно тело: некогда это была баба, высокая, грудастая, наверное красивая — вон какая косища гниёт, да никак сгнить не может. Баба лежала на спине головой в лес, левую руку, должно быть, при падении заломила и навалилась всем телом.

— Я же говорил: баба! — угрюмо процедил Косоворот, хотел было сплюнуть, да вовремя вспомнил про замотку на лице. — И это дело рук мужчины.

— Жалеешь, что при жизни не загнул рачком? — усмехнулся Отвада. — Сгинула баба впустую? Не дала?

— Почему бы нет, — равнодушно пожал тот плечами. — Знал бы ее, мимо не прошёл. Я до бабьего племени охоч.

— Это она была первой? — спросил бондарь, мелкими шажками подвигаясь ближе и принюхиваясь: как только завоняет — стой.

— Ну… у кого-то она, может статься, и была первой, — косоворотовские заржали в кулаки.

— Я спрошу богов и, надеюсь, они направят своего недостойного последователя по правильному следу.

Ворожец, приложив палец к губам, воззвал к тишине, стянул на одну нитку язычки всех бубенцов и увязал узелком, а потом, закатав рукав рубахи, попросил нож. По знаку Отвады Гремляш дал свой.

Лесной Ворон показал на землю, вокруг моровой. Не первое тело увидели отрядные в деревне, но первое, земля вокруг которого на добрый локоть была даже не тёмной, а черной, будто оплавленной, точно углём толчёным присыпали. Ворожец опустился на колени прямо у границы чёрной земли, выудил из заплечной мошны кусок чистого холста, взял в зубы. Глубоко вздохнув, полоснул себя по предплечью… Когда побежало и полилось, Лесной Ворон перевернул руку и щедро окропил угольную землю. Отвада аж сглотнул и невольно назад сдал, всё остальные мало не отпрыгнули — а ты попробуй останься на месте, если живую кровь чёрная земля едва на лету не жрёт: как падает капля, вокруг пылевая чашечка поднимается и смыкается наверху, наподобие росянки, и хлюпает так смачно, точно волк на лету куропатку выщёлкивает.

— Тьфу, твою через коромысло! — Косоворот попятился и затряс башкой, с надеждой оглядываясь. — Померещилось, будто зубами клацает!

И только несколько бледных лиц, как один повернувшихся к нему, заставили его умолкнуть, не закончив.

— Ворожба! — зашептали походники, осеняясь обережным знамением, и незаметно для самих себя сдавая назад. — Как есть, злая ворожба!

Лесной Ворон многозначительно оглядывал вожаков похода и ловко перетягивался тканиной.

* * *

Ехали почти в полной тишине, каждый баюкал мрачные мысли, не передоверяя печали соседу. Странное дело — иной раз послушаешь кого-то из седовласых мудрецов: так разделить грусть-печаль с кем-нибудь, выходит, легче, будто тяжкую ношу с другом располовинил. Тогда чего теперь каждый сычом глядится, близко не подпускает, будто на его печаль кто-то, как на бабу, позарился? Значит, он пришёл со стороны моря. Пару раз за весь переход от Выемки к морю Лесной Ворон показывал в чащобе на стволах обугленные в уголь отпечатки человеческих ладоней. Здоровенных ладошек. Подзывал к себе и, глядя глазами-царапками из глазниц-норок, кивал на угольно-чёрные прожиги. Такая пятерня может в труху размолоть любые косточки, лишь только сомкнув покрепче пальцы. Увидев первый обуглыш, Отвада и Гремляш, не сговариваясь, раскрыли рты, а Косоворот криво захихикал.

— Почему выжжено?

Лесной Ворон печально выглянул на Отваду и закусил губу.

— Он сгорал. Его изнутри палило неуёмное желание поломать жизнь, отравить, истребить, разорвать. Это ведь уже не человек. Мой князь, думаешь откуда у него неописуемая быстрота и силища?

— Мы ещё не знаем, кто травил, — Отвада с нажимом вычеканил каждое слово. — Тот с рубцами, в личине Безрода может и не травил. Может это два разных ублюдка. Один травит, другой режет.

— Может и не травил, — заморский ворожец лишь плечами согласно пожал. — Но наш красавец просто полыхал злобой и ненавистью. А ещё невероятной быстротой и силищей.

— Как ещё лес не поджёг, — Лукомор покачал башкой и опасливо поёжился.

— Раскалённым прутом и то лес поджечь трудно, — буркнул Отвада, вглядываясь в пятно прожига. — Особенно в сырость.

— А может и не огонь это, — пожал плечами Лесной Ворон. — Может, отрава. Вон сок молочая кожу сжигает, если попадёт. Дерево тоже ведь живое, только шкурка у него покрепче. Так ведь и наш умелец не прост.

К морю вышли через день, встали почти на самом углу, слева губа режет Большую Землю, там же слева чуть глубже лежит Сторожище, справа — старое святилище, то самое, что приютило «застенков» после памятного заплыва по зимнему морю, ещё дальше рыбацкое поселение, в последнюю войну с оттнирами разорённое чуть сильнее, чем полностью.

— Там Скалистый, — Косоворот махнул рукой вперёд.

Отвада зыркнул на него волком. Резко повернулся к ворожцу.

— Веди. Да не мешкай. Дел много.

Заморский чудесник полез в мошну, достал горсть чёрной пыли, выбросил в воздух. Ветер подхватил облачко, уволок направо.

— Я размолол золу с древесных выжигов, — Лесной Ворон глядел на боянов терпеливо, милосердно, каждого нашёл глазами, ровно успокаивал: «Ну, сломалась игрушка, подумаешь! Бывает. Ничего, отец новую сделает». — Она несёт его дух, уж не знаю огонь это был или отрава. Я попросил богов показать, откуда пришло это порождение зла. Идти нужно в ту сторону.

Отвада сунул в зубы травинку, дал знак «по коням», первым тронул вороного в дорогу, а когда, забирая вправо, через лес обошли мыс и впереди завиднелся второй, изжевал травяной стебель весь, и сам того не заметил.

— Зубы зелёные, князь, — подсказал Гремляш, не сводя с Ворона глаз.

Тот как раз встал, будто вкопанный. Заозирался, распустил языки бубенцам, сплясал странную «дёргалку», распугал кабанов, что копошились в кустах чуть поодаль. Ещё раз достал из сумы чёрной пыли, просыпал из кулака себе под ноги, поднял взгляд на Отваду и молча показал. Тут.

— Приметное место, — буркнул Косоворот, многозначительно поглядывая на князя и Гремляша.

— Копайте, — глухо бросил Отвада и остервенело выплюнул травяную кашицу.

Рукоделы потащили из справ, притороченных к сёдлам, заступы, поплевали на ладони — хотя зачем, всё равно ведь рукавицы потом нацепили — вгрызлись в землю. Все вооружённые держали руки на поясах: вдруг полезет из земли нечто, бить придётся без раздумий и быстро.

Через какое-то время рыжий бондарь остановился первым — его заступ во что-то уткнулся. Остальные встали, будто кто-то приказал — глаза круглые, готовы мигом выскочить из ямы, встать с дружинными в один строй и рубить заступами.

— Копайте осторожно, — предупредил Лесной Ворон, даже показал — вот так, ме-е-едленно, с расстановкой.

Дальше скорее не копали, а просто разгребали землю, слой за слоем, и когда заступ усмаря, выхватив черную холстину, откинул полотнище, чисто одеяло, Лесной Ворон резко вскинул руки и остановил всех. В установившейся тишине ещё плыл звонкий говор бубенцов, но люди стояли, не шевелясь, и даже не дышали.

Заморский выгнал всех из ямы, полез сам. Осторожно, будто занимался этим всю жизнь, рукавицей обмёл песок, глину и землю с тканины — когда под рукавицей ворожца проступили очертания тела, Отвада зло выплюнул очередную травинку — развернул чёрную, полусгнившую в земле холстину, оглядел всех глазами-копалками поверх замотки на пол-лица.

— Платки, — только и бросил Ворон. — Здесь труп.

Ага, понесло. Понесло смрадом мертвечины. Рукоделы заступами развернули тканину, и при том отворачивались на мгновение-другое, морщась и кривясь.

— Кто захочет блевать — в сторону, — предупредил Отвада, не отрывая глаз от захороненного.

В головах лежит шлем. Оттнирский. Левая сторона от кромки до середины просто вбита внутрь настолько мощно, что железо порвалось и острыми краями прошило и намертво сцепилось с костями черепа, изуродованного так, будто в том последнем бою, оттниру в голову прилетел валун величиной с хорошую сырную голову. Огромная вмятина оставила более-менее целой лишь небольшую часть черепа справа, остальное — левая сторона вместе с челюстной костью, обеими глазницами, лицевыми костями — обломками провалилось внутрь.

— Это не меч, — убеждённо бросил Косоворот, показывая на пролом в голове мертвеца. — И не секира.

— И даже не обух топора, — рядом с боярином встал его дружинный.

— Что-то круглое.

— Камень?

Косоворот пожал плечами.

— Если бились на земле, может и камень. Если в море… какие уж тут камни!

Труп развернули полностью. Доспех цел, насколько может быть цел доспех воя, погибшего от раны в голову. Следы былых стычек есть и даже хорошо видны, но смерть прилетела оттниру не в туловище.

— Кто такой? — прищурился Косоворот. — Рюг, вроде бы?

— Груддис, — процедил Отвада. — Красный круг на доспехе видишь?

— Твою же да с подкрутом, — буркнул Гремляш. — Одно к одному! Моровой знак ведь тоже красный круг.

— Вроде бы недавно груддисы на море озоровали?

— Да, недавно, — неохотно подтвердил князь.

— И, как будто вырезали всех?

— Вырезали.

Когда же усмарь заступом отбросил последнюю складку, кто-то из рукоделов изумлённо присвистнул: на кисти оттнира не доставало пальца… хотя как не доставало — большого нет, но и без того насчитали пять. Поначалу смотришь, и глаза «плывут».

— Он шестипалый!

Все повернулись к Отваде.

— Говорили же, что воевода этих… груддисов был шестипалый…

— А зарубил их Безрод…

— Ага, помню, болтали такое весной…

— Как он оказался тут?

— А почему доспех обуглен?

— Глянь, да он и сам зелёный!

— И слизь какая-то с пеной!

— А это что такое?

Из-под останков левой руки оттнира рыжий бондарь заступом извлёк боевую рукавицу. Толстая, дублёная воловья кожа с защитными нашивками отказалась гнить, как хрупкая человеческая плоть — ну потемнела от времени и сырости, ну обзавелась парой дыр — но выжженный боянский медведь с разверстой пастью глядел на Отваду по-прежнему плотоядно.

— Ну-ка, ну-ка, — Косоворот палкой подцепил рукавицу, осторожно поднёс к глазам. — Не абы чья — воеводская. Гля, стрела!

Отвада молча таращился на рукавицу и была бы его воля — свернул бы собственному медведю шею к Злобогу, чтобы так нагло башкой по сторонам не крутил. Только как свернёшь, он ведь просто клеймо. Рисунок.

— Защита на рукавице погнута, — тихо прошептал кто-то из дружинных Косоворота. — На пальцах.

Другой крякнул: «Ну-ка замри!», соорудил кулак, повернулся к товарищу и медленно понес колотушку к его голове, поднёс вплотную и замер, попеременно кося то на проломленный череп оттнира, то на рукавицу. Хмыкнул, немного поправил руку.

— Точно! — воскликнул гончар. — Гля, вторая бронька мало не расплющена.

Слегка выпуклая защита на пальцах рукавицы таковой и оставалась, за исключением накладки посередине

— Ноготная бронька прячется в кулаке, подкостная — с другой стороны, но если бьешь со стороны запястья — точно в цвет!

— Знаю я одного такого, — буркнул Косоворот, глядя в упор на Отваду. — Только вся его моща от Злобога идёт, голову даю на отрез!

— Без башки жил, без неё и помрёшь, дурак.

— Другой умелец на примете есть? Ну-ка, ну-ка, послушаем! — боярин повернулся к Отваде боком и дурашливо оттопырил ухо.

— Сейчас в ухо аккурат и схлопочешь!

— Разуй глаза, князь! — заревел Косоворот неожиданно, рукоделы аж вздрогнули от неожиданности, лишь Отвада с дружинными и бровью не повели. — Гляди хорошенько! Может и был когда-то Безрод хорош и добр, может и стоял когда-то за усмарей, гончаров, бондарей, да вышел весь! Переродился! Зло его забрало!

— Не мели чушь!

— Нет, уж князь! Дозволь выскажусь! Баяли мне, дескать, Сивый весной груддисов в одиночку раскатал, да не поверил я. Виданое ли дело, говорил, одному человеку целую дружину выкосить, ровно косой! Это же бычья сила нужна! А так и есть, брехали мне, мол, груддисы после той рубки ещё нескоро в себя пришли. А знаешь почему так вышло? Уже тогда Сивый переродился, кипел злобой, чисто котёл на костре, вот злоба и выплеснула! А шестипалого он не мечом приголубил — рукой! Рукой! Вон, гляди, — побагровевший правдолюб тыкал рукой в захоронение. — Как его Зло пожирает, переваривает, аж зелёная пена пошла! Где остальных прикопал — вот что узнать бы. Не полезла бы зараза и с той стороны! Только этого нам не хватало!

— Всё? — Отвада смотрел на буяна спокойно, моргал не чаще положенного.

— И больше чем уверен, — Косоворот тряс пальцем, — Это, в яме, и есть мор!

Рукоделов будто ветром сдуло — едва не прыжком отсигнули подальше от раскопа.

— Тот шестой палец подручный Сивого и утащил в Выемку! Оттуда мор и покатился по землям!

— А подручного в своём облике Безрод как таракана сотворил: замешал грязь, да плюнул туда, да?

— Может и так, — Косоворот с невинным видом пожал плечами. — Этот может всё!

Гремляш усмехнулся. Рукоделы вольно или невольно отступили за Косоворота и Лукомора с их дружинными, поглядывали на Отваду с плохо скрываемым осуждением.

— Долго думал?

— Тут и думать нечего. Всё ясно, как белый день!

— Труп сжечь, — холодно бросил за спину князь.

— Не так быстро, — Косоворот встал между князем и раскопом и погрозил пальцем. — Хочешь уничтожить свидетельство тёмных делишек своего любимчика? Своего так называемого сына?

— Свидетельство? — усмехнулся Отвада. — Для тупоголовых пьянчуг, променявших рассудок на брагу и баб, объясняю: свидетельства обычно предъявляют. В город это потащишь, придурок? Или сюда всех до единого на поводке пригонишь? Не дошёл мор до Сторожища, так нашлась добрая душа!

Здоровяк какое-то время молча соображал, потом согласно кивнул.

— Да, пожалуй, никого тащить не нужно, — правдолюб мгновенно остыл, выкрутил руку назад и показал на городских. — Все, кто нужен, уже здесь.

— А теперь эти самые важные люди Сторожища во главе со своим князем засучат рукава и сожгут к Злобогу этот рассадник! Я достаточно ясно говорю?

Куда уж яснее! Каждое слово Отвада налил железной тяжестью, просто-таки отчеканил! И глядит, будто солнечный лучик царапает глаза с начищенного острия копья. Копье близко, вот оно, острие жуткое, холодное, несмотря на солнце.

— Вместе с рукавицей?

— Хочешь поносить?

Лукомор отчаянно замотал большой головой.

— За работу. Вы копайте вокруг, груддис должен остаться на земляном островке, остальные рубят лес на дрова. А ты, гостенёк заморский, отойдём на два слова. Даже не знаю, как тебя благодарить, может сам подскажешь, золото или серебро?

Бросив беспечный взгляд на Косоворота, Лесной Ворон двинулся следом за Отвадой, и едва обоих скрыл здоровенный и неохватный дуб, князь прижал повелителя бубенцов к стволу, ручищей сгрёб звонкие одёжки на груди, и за единое мгновение Лесной Ворон понял простую вещь: оказывается, человеческий кулак спереди и дерево сзади тверды одинаково!

— Я не знаю, кто ты такой, да ты, наверняка и не скажешь; как сюда попал, я тоже, скорее всего, не узнаю, но послушай, что про меня говорят в Сторожище. Болтают, будто Отвада необычайно везуч на встречи с людьми, которых ищет. Не дайте боги сведаю за тобой что-то худое, достану из-под земли! И даже не достану: буду спокойно стоять, сам на меня вылетишь из-за угла, да с ног собьёшь. Ничего не хочешь мне сказать?

Лесной Ворон открыл глаза, и Отвада едва не уржался. И впрямь будто из норок зверьки таращатся… ага, точно… вот так же в мир из своей темноты лупают перепуганные лисята, когда заглядываешь в лисье логово. Под платом не видать, но как пить дать рот у заморца от испуга раззявлен — дышит ртом, тканина дыру и облепила. С собой дурень борется: орать от ужаса или человеческим языком говорить, и вон, заморгал часто-часто — в глазах пересохло?

— Мой князь, я долгие годы постигал таинства ворожбы, и всё, что ты видел за эти дни, истинная правда…

— А сказать, какое искусство я постигал долгие годы, и то, чего ты не видел, но успел ухватить своим хитрым умишком, тоже истинная правда? Намекнуть?

— Не нужно, Отвада-князь. Мне почему-то кажется, что ты снимешь голову человеку одним ударом меча.

— Чем тебе не истина? Что скажешь?

— Я честный ворожец. Старец Белое Крыло меня заприметил ещё отроком…

* * *

Вырытый земляной островок, на котором покоились останки изувеченного в последней битве оттнира, подкопали в трёх местах: прямо под головой, под поясницей и под ногами. Насквозь через прокопы в земляном ложе завели срубки толщиной с голень, срубки поперечно подпёрли с каждой стороны парой той же толщины стволов, и когда получилось, что груддис лежит на трех брёвнах, в свою очередь упокоенных на четырех повалках, концами врытых в края раскопа, прокопали ещё в двух местах под трупом и завели срубки.

— Всё! Срывай земляное ложе, — опершись о заступ, Отвада утёр пот со лба.

Погребальную земляную лавку груддиса быстро срыли и разбросали по яме. Теперь морской разбойник лежал на пяти древесных стволах, заведённый под тело поперёк, а те пять крест-накрест подпирались четырьмя срубками, по две с каждой стороны.

— Упасите боги от мора! — время от времени шептал то один, то другой рукодел, дружинные, впрочем, не отставали, только воздух не трясли и шептали еле слышно.

— Упасут, упасут, — ворчал Отвада, орудуя топором. — Никто руками в грязь не лезет, и все вернутся как один.

Свободное пространство под трупом заполнили горючим, да и вообще сухостоем и дровами всю яму забросали аж с горочкой — долго ли это двадцати здоровенным лбам, одержимым одной только мыслью: «Поскорее бы спалить тебя к Злобогу, тварь моровая!»

— Рукавицу! — потребовал Отвада, колко глядя на Косоворота.

— Не больно-то и хотелось! — тот швырнул её прямо на макушку дровницы.

— Заступы!

Полетели заступы.

— Совлекай облачение и туда же.

Ворох тряпья увенчал дровяной холмик над останками груддиса.

— Боги с нами. Жги!

Пламя взвилось над тризнищем аж на два человеческих роста и гудело так, ровно ничего вкуснее горки дров с начинкой из лежалой человечины никогда не едало.

— Вот это да! К небу рвётся так, того и гляди труп подбросит. Урчит, ровно кот у плошки с молоком.

— Пусть ест, — усмехнулся Отвада, — да ни крошки не оставит.

— Эти вернутся, город накрутят, — Гремляш кивнул на рукоделов. — Заведут народ против Безрода. Может… того?

Какое-то время Отвада мрачно перебирал взглядом рукоделов, одного за другим и щёлкал пальцами.

— Ну, мы же не звери, — наконец буркнул он и плюнул в сторону Косоворота и остальных. — Да и не поможет. Этот голубя только что заслал.

— Когда только поклёп написать успел?

— А пока мы у раскопа лаялись. Вот того видишь, волосы соломенные, борода рыжая? Ну, стоит возле Лукомора. Он и строчил.

— И что теперь?

— А не знаю. Вернёмся, поглядим, что перевесит: косоворотовские байки про таракана из грязи или добрая память.

Гремляш мрачно покачал кудрявой головой, невесело улыбнулся.

— Свежая страшилка почему-то всегда сильнее, чем добрая, но старая память. Думаю, сдадут городские Безрода.

Отвада незаметно оглянулся — кругом свои, да и пламя гудит — приложил руку к губам, прошептал еле слышно:

— Городские сдадут, говоришь? На какое-то время и сам поверил. Я и под Тёмным был, и Сивого знаю. Так и стоял, молчал, не знал, что в душе победит.

— И кто победил? Безрод?

Отвада мрачно кивнул.

— Но… не знал бы его самолично, проклял бы. Вот честное слово, сдал бы

Глава 34

— Чего призадумался, босота?

Безрод усмехнулся. Чего призадумался… Да ровно в силок попал, бьёшься, дёргаешься — верёвки затягиваются всё туже. Иной раз проснёшься среди ночи, снилось будто стены со всех стороны надвигаются, мечешься, как волк в кольце лесного пожара, а бежать некуда. Чисто по рукам-ногам путами стянули, не шевельнуться.

— Жить хорошо.

Стюжень и сам прислушался, и знак сделал: «Тс-с-с-с!» Сивый только брови вздёрнул в немом вопросе.

— Не слыхал? Ровно скрежет зубовный чей-то? Говорит, будто жить хорошо, и скрежет!

Ага, смешно. Безрод осторожно потянул губы в стороны. Если сделать это резко, нет-нет да и ловишь себя на чувстве, будто рубцы расходятся. Точно стегают плёткой по морде, больно, жгуче, и до зуда в ногах хочется бежать до зерцала, поглядеть, не идёт ли кровь. Только того не хватало, чтобы Жарик увидел с кровью на усах, чисто волчару после охоты. Вот взять бы этого верзилу, Тычка да Урача, поселить в Большой Ржаной, чтобы не бегали больше по всей стране то за одним, то за другим. Хватит уж. Набегались. Выйдут старики рано утром с Улыбаем на реку порыбачить, а ты им в обед бражки на берег принесёшь, сам принесёшь, а не отрока отправишь, нальёшь всем в чарки, сядешь подле и будешь сокрушённо слушать, какой ты есть молодой и глупый балбес. Слушать и улыбаться. Хуже нет, когда уже некому из стариков на тебя ворчать, а наоборот, кто-то такой же молодой и глупый, как ты некогда, тащит тебе на рыбалку бражки, садится подле и с сияющей мордахой ждёт наставлений, а ты с недоумением оглядываешься и с ужасом понимаешь, что теперь тот старик с нравоучениями — ты! Упасите боги подольше от такого!

— Чего разлыбился, морда твоя хитрая?

— Рыбалку любишь?

— Ну, люблю.

— В Большой Ржаной хорошая. Окуни — во! Стерляди — во! А судачок…

— Сволочь ты, Сивый. Сволочь и скотина! Ну не сейчас же!

— В общем, заглотил?

— А то! Закончится эта бодяга, если живы останемся, обязательно порыбачим.

— А не сильно мы на запад ушли? С утра всё вправо забираем.

— Глазастый! По пути заскочим кой-куда.

— Из-за этого ты под утро зубами скрипел, да матерился?

— Слышал? Я-то думал шепчу.

— Птицы на день пути разлетелись от страха.

Старик вздохнул, рубанул воздух рукой.

— Здесь недалеко есть один из наших. Ну, ворожец. Как бы отряжен для помощи в делах местному боярину — тут Званец сидит — на самом деле хранит тутошний летописный свод. И под утро…

Старик замер, прикусив ус. Безрод молча ждал продолжения.

— В общем, беда какая-то с ним. Только и успел зов помощи услать.

— То-то мне под утро какая-то ерунда снилась.

— Тоже поймал? Ну с тебя, босота, станется.

— Зачем кому-то ворожец? Любви возжелал, а тот заговаривать бабу отказался?

— Не знаю, — мрачно пожал плечами старик. — Приедем, выясним.

* * *

— Гля, куда показываю, — Стюжень простёр ручищу вправо. — Званцово подворье. Чуть дальше, во-о-он там, деревенька, а слева, на самой меже леса и поля стоит сруб. Увидел?

Сивый усмехнулся.

— Уж куда мне до тебя! Сокол ты наш!

Старик отвесил Безроду легкий подзатыльник.

— Дурень! У самого уже дети, а ведёшь себя, как беспортошный!

— Ты ведь не расскажешь Жарику?

— Тьфу, бестолочь! Пошли по кромке леса. Пока не прижмёт, на открытое не полезем. Не хочу у Званца задерживаться.

Избёнка ворожца, как водится, стояла от всех наособицу, даже дверью была развёрнута прочь от подворья — не разглядишь, кто пришёл к ворожцу, кто ушёл. Сивый вытащил меч из ножен, шёл полуприкрыв глаза, но старик, вполвзгляда присматривавший за Безродом, положил бы собственную голову, что «босота» не только смотрит, но и слушает, и нюхает, ровно волчара.

— Я первый.

Стюжень кивнул. Сивый махом перелетел через три широкие ступеньки и влетел в раскрытую дверь. Через мгновение показался в створе и махнул — входи.

Светоч давно прогорел, и всего-то света был тот, что лился через распахнутую дверь. Привалясь к ложу, на полу сидел средних лет человек и недвижимо глядел в стену, чуть в стороне от двери, Стюжень, впрочем, как вошёл, тоже уставился в одну точку и не мог отвести глаз: в боку ворожца зияла рана, потёки крови залили подол рубахи, порты и пол, затекли меж досок. И всё-таки гляделки выиграл подрезаный хозяин: подскочил ведь как ужаленный именно Стюжень.

— Услышал? Это хорошо…

Верховный на месте подпрыгнул, будто гадюку на полу увидел, и при том выматерился так, что даже дверь скрипнула — хотя могла и от ветра колыхнуться — и сделал первое, что делает удивленный человек, если рядом есть хоть одна живая душа: вытаращился на Сивого — а ты почему не подскочил, не пучишь глаза и усмехаешься?

— Он уходит, — Безрод без лишних проволочек закатал рукав, разрезался о нож, собрал ладонь ковшиком.

Стюжень присел около собрата, молча оглядел рану, сокрушённо покачал седой головой.

— В печень. Много крови Бакун потерял. Боюсь, это всё.

Безрод опрокинул ладонь-ковшик над раной. Ворожца затрясло, закорёжило, застучало о пол, старик был вынужден обхватить подранка и держать, чтобы тот не упал на пол плашмя. Бережно уложил на доски, положил раненому под голову свой мешок.

— Дурень! Как вошли, чего молчал? Чуть родимчик не хватил!

— А чтобы ты нос не задирал! Год назад помнишь? — прохрипел Бакун.

— Помню, — поморщился Стюжень. — Нет, ты погляди на него! Дыра в боку, а он старые счёты сводит. Ты не того должен бояться!

— Я ворожбой держался до твоего прихода. Всё высосал. Теперь уж точно уйду.

— Здесь прохладно, — Сивый согласно кивнул, показал на лавку — на ней серебрился толстый слой инея.

— Кто тебя?

— Я его не знаю. Шёл в подворье, к Званцу, уже было пара шагов осталась как что-то толкнуло: а дай, думаю, вернусь, летописницу проверю. А там этот шурует. Какой-то свиток унёс.

— Какой?

— Не смог узнать, ноги не держали. Еле-еле по лесенке выбрался наверх, да тут и упал.

— В этом месте летописница под землей, — пояснил Безроду Стюжень. — Скала на поверхность выходит, в ней расщелина. Над скалой сруб и поставили.

— А мыши?

— Свитки в сундуках. Ну прогрызут какой, другой делаем.

— Понять не могу, кому нужны летописи, — прохрипел Бакун. — Но… он был из наших. Я ворожачий дух почуял.

— Молодой, старый?

— Помоложе меня.

— Лет сорок? Тридцать? Двадцать?

Бакун устало пожал плечами, поморщился, на несколько мгновений прикрыл глаза. Стюжень кивнул на раненного, мол, пригляди, сам встал, прошёлся по горнице, нашел рядок кузовков с травами, заглянул в каждый. Из крайнего в ряду взял несколько листьев, сунул Безроду в зубы, жуй. Сивый зажевал, молча показал на Бакуна, поднял брови. Старик печально покачал головой из стороны в сторону, руки сложил крест-накрест.

— Что-то яблочка захотелось, — верховный бросил на Сивого многозначительный взгляд. — У нас нигде не завалялось?

Безрод лишь руками развёл. Нет.

— Вот ты у нас верховный ворожец, даже, говорят, неглупый дед, — раненый открыл глаза, поморщился, — так скажи мне, для чего летописи переть?

Стюжень на какое-то время замер, будто это изба заговорила, или лавка, потом усмехнулся и низко поклонился, до земли.

— Ты гляди, — раненый улыбнулся Безроду из последних сил, — За умного деда благодарит.

— Умный-то умный, — развёл руками старик, — только я всё равно не понимаю, зачем таскать летописи. Нет, они, конечно, очень важны, но продать их задорого и потом всю жизнь безбедно плевать в потолок не получится. Хватит жевать, давай сюда.

Безрод вывалил жвачку на подставленную ладонь Стюженя, тот опустился на колени подле собрата, затолкал в рану.

— Сейчас полегчает, дружище.

— И глядит на меня нагло так, глаз не прячет, — Бакун упер взгляд в потолок, вымученно улыбнулся — полегчало. — Смотрю, из сумы кончик свитка торчит. Я ещё с лестницы наземь ступить не успел, а этот молча нож достал.

— Ты говори, говори, — Стюжень держал подранка за руку, палец на живчике, чему-то довольно кивнул. — Ни за что не поверю, что ты просто так это проглотил.

— Ну… не проглотил, ты же меня знаешь.

— Знаю, потому и спрашиваю. В рожу ему светочем засадил?

— Как узнал? Ворожец что ли?

— Очень смешно.

— Разбил светоч прямо на его башке. Нескоро ещё волос отрастёт, масло, сам знаешь, штука приставучая, аж палёным завоняло. А он меня ножичком.

— Летописи ведь мог сжечь, балда!

— Не мог. За дурака держишь?

— Ладно, не мог, — верховный пошёл на попятный. — Если с лестницы, то не мог.

— И не оставляй место надолго, — прошептал Бакун. — Не проходной же дво…

Он не закончил. Стюжень выпустил его руку, прикрыл остекленевшие глаза, мрачно выглянул на Сивого.

— Туесок запомнил? Бери три листа, жуй. Тебя тоже залепим. Я в подпол.

* * *

— Ну что?

Верховный закрыл за собой крышку подпола, подставил руку, мол, хватит, выплёвывай, глядя на бездыханное тело хранителя свитков, пожал плечами.

— Вроде все на месте, и если Бакуну не почудилось и чужак один свиток забрал, значит подменил.

Стюжень развёз кашицу по порезу, замотал свежей тряпицей.

— Вот ты у нас воевода, говорят, неглупый дядька, так ответь мне, — старик воззрился на Сивого. — Для чего кому-то переть летописи и подменять одну другой? И ведь не первый случай уже!

Безрод поднял одну бровь, закусил губу, усмехнулся и в пояс поклонился верховному.

— За неглупого благодаришь, — Стюжень понимающе закивал.

— Если не на продажу, значит, в старой было то, чего нет в новой. Или наоборот.

— И кому это нужно?

— Тому, кто не ждёт быстрой выгоды. Летопись ведь не товар. По рукам не ходит.

Старик согласно закивал.

— А кто у нас сидит крепко, основательно, кусок хлеба есть и над головой не капает? Н-да. Поймём, что изменилось, поймём, кому было выгодно. Жаль сравнить не могу. Времени нужно телега с возом.

— Проводить бы надо, — Сивый кивнул на Бакуна.

— Проводим. И к Званцу съездим. Вот не хотел объявляться, а придётся. Пусть человечка сюда определит. Летописи всё же…

* * *

— Ровно сами боги отграничили одну землю от другой, — Стюжень остановил коня, развернул и даже в стременах привстал. — Только холмы перевалили, и вот тебе Хизанщина.

— И леса будто вытерли, — усмехнулся Безрод. — Гля, равнина впереди, чистая как стол.

— Как они без лесов? — верховный плечами пожал в недоумении. — Глазу не за что зацепиться. Никогда, наверное, не привыкну. Да и куда привыкать-то? Мне осталось-то всего ничего.

— Ты, глав дело, посреди хизанской стражи причитать не начни, мол, дайте мне лес, я к зелёному привык.

— В серёдку хизанской стражи ещё попасть надо, — старик назидательно воздел к небу палец. — Младшой княжич Дуртур, это тебе не гончар на торгу, подходи, кто хочет.

— Авось поможет.

— Кто? Этот? Как бишь его… подручный лысого?

— Сабрук. Я не сильно на дурака похож?

— Ну-ка покрути головой.

Безрод повернулся к Стюженю правым боком, левым.

— Во! — довольный старик показал кулак. — Надо было давно тебе морду синим расписать, как оттниры делают, а не перетягивать полотниной, будто раненному. Твои рубцы исчезли в узоре, ровно и не было их. Небось и дышится легче. Короче, мы теперь оттниры. Видсдьяуры. А что… глаза синие, шкурка белая. Сожрут, не подавятся!

— Ты тоже хорош. Смоется?

— Ну мы же не иглами! Смоется, конечно! Седмицу или две подержится и сойдёт.

— По-хизански умеешь? Говорил же, хаживали сюда походами раньше.

— С пятого на десятое умею. Да больше и не надо. «Как пройти и сколько стоит», — вот и всё что нужно. Чего задумался?

— Как будет по-хизански: «Где найти княжича Дуртура? Он должен помочь нам против Чарзара»? Ну… на всякий случай.

Несколько мгновений Стюжень молча таращился на Сивого, всё порывался что-то сказать, да, видать, нужных слов не находил. Только воздух глотал. Наконец, просто матернулся вполголоса.

— Больно тихо. Ничего не понял.

— Тьфу, бестолочь! Говорю, всё шутим? Обещал ведь, Жарику расскажу!

— Не говори. Мне придётся тогда с ними целый день играть. Я не выдержу.

— Только вот глаза у тебя не повинные. Тьфу на тебя, босота!

Первым на пути встретился хиленький городишко с небольшим торжком и постоялым двором. На диковинных чужеземцев местные глядели в оба глаза, мальчишки так и вовсе забывали ногами переставлять — замирали посреди улицы, разве что пальцы в носах не застревали. Одному из мальцов Сивый рожу состроил: перекосил на правую сторону, правый уголок губ поднял и раззявил до зубов, левый глаз прижмурил, правый распахнул и закатил. Малец, ойкнул и стрелой скакнул за угол белёного дома.

— Вечереет, — задумчиво оглянулся старик. — Здесь кости на ночлег бросим?

— Можно, — кивнул Сивый. — Интересно, местные знают, где терем Дуртура? Ты чего напрягся? Я просто вслух рассуждаю.

— Похоже, своей смертью я не умру. Ты меня своими шуточками на костёр определишь.

— Ты не можешь сейчас помереть.

— Это ещё почему?

— Я не знаю, как будет по-хизански: «Мы хотим выкрасть из темницы Чарзара несколько человек. Как туда проникнуть?».

Стюжень без слов спрятал лицо в ладони и обречённо покачал головой. Сивый только плечами недоумённо пожал. А чё? Я ничё.

* * *

— Спать… нам двоим, — верховный для верности растопырил два пальца, изобразил, будто кладёт голову на подушку, и тут же показал, будто ест.

Хозяин мгновение или два изучал гостей, заговорщицки подмигнул, мотнул головой на приочажную стену, мол, горница за ней, затем показал на стол в уголке, единственный свободный. Вся, без преувеличения вся едальная, полная местных, замерла, раскрыв рты. Пришельцы, скупо вертясь по сторонам, тоже осмотрелись. Тутошние сидят на лавках попарно, играют в кости, прихлёбывают что-то из маленьких глиняных чарок, вернее допреж играли да прихлёбывали, теперь же таращатся тёмными глазищами, не понимают, за палки да заступы хвататься или за животы, дабы от смеха не лопнули.

— У меня краска не потекла?

— Что ей сделается, — буркнул Стюжень, проходя в указанный угол. — Кололи бы иглами, даже смерть не взяла бы. Тебя сожгли, глядь, а чертилка осталась. В пепле узор нашли бы. Не пойму, что они пьют?

— Что-то дешёвое, — усмехнулся Безрод.

Старик несколько мгновений водил глазами по едальной, наконец согласно кивнул.

— Ага. Завсегдатаи. Было бы дорого, каждый день не сидели бы.

— Знаешь, что про нас говорят?

— Знаю. Какие мы страшные со своими синими глазами. Гля, а это, похоже, к тебе.

Сивый проследил за пальцем старика. У входа, прячась за дверью, толклась стайка детей, один из которых, тот самый пострел, которому Сивый строил рожу, показывал в угол пальцем.

— Ну давай. Лицедействуй. Эти не отстанут.

Безрод отложил в сторонку чарку с местной брагой, ухмыльнулся, растопырив пальцы вилкой, оттянул нижние веки, пальцем другой руки вздёрнул нос кверху. Дети держались за торец двери, выглядывая сбоку, так дверь аж ходуном заходила, когда детвора довольно заверещала. Даже взрослые игроки оторвались от костей, поглядели туда-сюда, что-то заметив, покачали головами.

— Не одобряют что ли? — верховный недоумённо загнал брови на лоб. — Дескать, расшумелись? Ну не знаю… Может не принято у них?

Но дети смотрели так жадно, что Безрод пошёл дальше. Показал старую смешилку с большим пальцем, который то отрывают, то обратно приставляют, так дети аж дышать забыли, когда Сивый отъял собственный большой палец. Стайка малышни едва на постоялый двор не вывалилась, так задние напирали на передних, а когда Безрод водворил палец обратно, да поплевав, размазал слюну, чтобы держалось крепче, пострелята забыли вообще обо всём на свете.

Местные, наконец, со всей определённостью показали, что шумные игры детей под носом у старших тут не приняты: после довольно резкого окрика кого-то из игроков, детвора бросилась врассыпную, а к боянам подошёл хозяин.

— Вы люди полуночи? Море? — и руками для верности показал волны.

Безрод, усмехнувшись, покосился на Стюженя, давай, говори, старший.

— Да, мы оттниры.

— Чарзар? Служить мечом? — для пущей понятливости показал рубку мечом.

— Да. Служить мечом.

— Чарзар пригласил многих ваших. Хизанцы — храбрые воины, но у нас нет моря.

— Ваш ангенн умный человек.

— Кто-то должен научить хизанцев строить корабли и ходить по морю.

— Мы лучшие.

— Не угодно ли чужеземцам с берегов холодных вод сыграть в кости? Что может быть лучше хорошей игры в кости длинным вечером?

Бояны переглянулись, и Безрод, пожав плечами, кивнул.

— Можно и сыграть.

Хозяин что-то крикнул, отвернувшись, и местные довольно загалдели. Едальная пришла в движение, играть тут же перестали, лишние лавки поубирали к стене, оставив лишь одну.

— Вон тот, с чубом, у них лучший игрочишка, — спокойно шепнул Стюжень, глядя в противоположном направлении.

— Ага, — усмехнувшись, кивнул Сивый. — И все здесь ему должны, даже хозяин.

— Значит в доле.

— Очень может быть.

Рослый, чубатый хизанец в белой, расшитой синими нитями, верховке совлёк с головы местную шапку — высокий войлочный колпак, витый, ровно боянская медовая рогулька — заковырял вышивку ногтем: нить полезла что ли, но Сивый будто на собственной шкуре острие почувствовал. Глядит исподлобья, взглядом царапает. Ну-ну, гляди.

— Каждый из игроков играет своими костями, — хозяин пригласил к игральной скамье, на ходу поясняя правила. — Заклады ставятся одинаковые. Кто выиграл, забирает общий заклад. Туровол очень сильный игрок, должен тебя предупредить, чужеземец.

Верховный перевёл, Безрод пожал плечами, согласно кивнул. Сильный, так сильный. Отдал справу Стюженю, мельком мазнул взглядом по сопернику, усмехнулся. Ну, будет таращиться чубатый, глаза сломаешь. Сел на скамью верхом. Туровол из-за мудрёно сшитого пояса — наверняка с пазухой для монет — вынул медный рублик, вопросительно дёрнул головой: начнём с такого? медленно положил на середину скамьи. Безрод молча достал такой же, положил рядом. Хозяин поднёс несколько пар костей, и Сивый, улыбаясь, взял первую попавшуюся.

— Первый гон. Кто первым бросает.

Едальная вымерла, зеваки даже шевельнуться боялись. Три против восьми. Туровол, развёл руками — значит судьба такая — первым выбросил кости. Не готовил бросок, не заговаривал кости, не грел. Просто бросил. Девять. Сивый долго гонял костяшки по ладони, оглядываясь вокруг, даже подмигнуть успел кому-то из местных, наконец отпустил. Шесть. Под довольный гул зрителей хизанец медленно сгрёб монеты — попрощаться глазами давал что ли? — вопросительно посмотрел на Безрода: ты как, дальше играем? Сивый неуверенно оглянулся на Стюженя — начать не успел, уже раздели — после одобрительного кивка согласно мотнул головой, достал медяк положил на кон. Бросает хизанец. Десять у Туровола. Сивый на этот раз готовил бросок дольше: подышал на кости, погрел на груди у самого сердца, каждую кость приложил к глазу, пошептал в кулак, поводил костями по синим узорам на лице.

— Да бросай уже! — нетерпеливо буркнул кто-то из толпы.

— В дорогу, мои кони! — зычно пропел Безрод и красиво, размашисто отпустил кости.

Два. Местный завсегдатай спокойно, привычно и даже где-то лениво сунул одну из монет в пазуху мудрёного пояса, улыбаясь выглянул на Безрода, рукой спросил: «Ставишь?»

— Туровол разогревается, — на пределе слуха услышал верховный, но даже бровью в сторону говоривших не повёл. — Ставлю три медяка, что синелицый уйдёт отсюда босым и голозадым.

— Всегда везти не может, — помотал головой второй, невзрачный малорослый хизанец в старенькой верховке без всякой вышивки и мятом-перемятом колпаке, который даже не стоял, а понуро сломавшись посередине, «спал». — В один прекрасный день Небесный Отец отвернётся от него.

— И когда настанет этот день? — насмешливо наседал первый. — Если сегодня, почему бы не поставить?

Невзрачный в раздумьях сбил колпак на брови, вышел из толпы зевак, походил туда-сюда, наконец что-то сообразил, подтащил скамью к кружку завсегдатаев и влез с ногами, выглядывая поверх голов.

— Ну что ты там разглядываешь? — едва сдерживая смех, буркнул под нос верховный. — Нешто счастливый знак ждёшь с небес?

Счастливый знак или несчастливый, но через какой-то время коротышка со спящим колпаком мало со скамьи не сверзился — сосед даже оглянулся поглядеть, что за грохот сзади — с круглыми глазами протиснулся на своё место и дёрнул за рукав застрельщика спора.

— Пять монет! Пять монет, что сегодня Туровол уйдёт понурым и мрачным!

Тот какое-то время остро вглядывался в соседа, ровно искал признаки сумасшествия на лице невзрачного, но жажда крови взяла верх: спорщики ударили по рукам. Стюжень едва сдержался, хотелось растолкать местных, протиснуться к малорослому с заломанным колпаком и взяв за грудки, прошипеть в лицо: «Что ты там увидел, мой хороший? Ты ведь не поймал случайно взгляд синелицего, тяжёлый и полновесный?»

Сивый усмехнулся, достал ещё одну монету, только теперь не медяк, а серебряный рублик. Зеваки одобрительно зашумели, всплёскивая руками.

— Хватит ползать! — рыкнул Безрод и сурово сомкнул брови. — Пора взлететь! И пусть браги принесёт. Да покрепче!

— Что сказал синелицый? — хозяин мало в рот Стюженю не заглядывал.

— Синелицый сказал, что благодарит Туровола за то, что тот избавил его от меди — в мошне останется больше места для серебра и золота. И браги принеси. Побольше и покрепче.

Хозяин, едва не прыгая от радости, перекинул сказанное на хизанский и мигом унёсся в готовильню. Принёс большую чарку местного питья, подтащил скамью к игрокам, поставил. Безрод зараз осушил полчары, довольно вытер губы, сыто отрыгнул, икнул, помотал головой и несколько мгновений моргал, никак проморгаться не мог. Зрители тихонько загудели, качая головами. Стюжень остро зыркнул по сторонам, что не так с местной бражкой? В голову бьёт или по ногам?

— Вон, гляди, на столе у них уже стоят две чарки. Синелицый, оказывается, достаточно выпил…

— Ага, я вот когда в чужие края попадаю никогда не ныряю в местную брагу с головой…

Верховный кивнул, ну-ну. Бросили кости. Одиннадцать против четырёх. Туровол как должное забрал одну из монет, показал пальцами: ещё? Безрод несколько мгновений невидяще таращился на место, где только что лежало серебро, скривив губы, выматерился и плюнул в сторону.

— Эй, человек моря, ты играешь? — спросил хозяйчик, поглядывая на Стюженя.

— Играет, играет, — буркнул старик. — Погоди немного, дай хоть в себя придти. Не часто раздевают так скоро.

Малорослый неврачный хизанец со спящим колпаком рвать на себе волосы не спешил, на колкие поддевки соседа внимания не обращал, лишь неверяще вглядывался вперёд и кусал вислый ус. Сивый основательно приложился к чарке, едва не поперхнулся, что-то пролил на себя, покачнулся на скамье, согласно затряс головой: играю, играю. Полез в мошну, достал два серебряных рублика, положил на кон и прищурился, не в силах понять, две монеты положил или одну. Щурился, морщился, тянул шею, даже наклониться пытался, да вести начинало и качать из стороны в сторону. Хизанец под гул соседей великодушно взял одну из монет, вернул, показал: одной пока достаточно. Безрод сунул серебро в мошну, да не попал, рублик внутрь не свалился, застрял в складке между завязкой и горлышком, Стюженю пришлось вмешаться, положить серебро в мешок. Верховный мрачно качал головой и зычно, осуждающе цокал.

Хизанец, взбалтывая кости в ладони, смотрел на соперника с нескрываемыми презрением и жалостью. Бросили. Двенадцать против шести. Туровол, торжествующе оглядывая зевак, взял одну из монет, ловко подкинул ногтем. Безрод, не дожидаясь вопроса, что-то пьяно промычал, громко икнул и полез в мошну. С первого раза не попал, со второго — тоже, качаясь, повернулся к Стюженю, лицом попросил: «Достань, а!»

Старик, шумно вздыхая, бросил: «Может не надо?» Безрод сердито хрюкнул. Надо!

И когда две новые монеты легли на кон, а Туровол бросил кости, сивый полез за брагой, да так неловко потянулся, что умудрился накренить игровую скамью, хоть и сидел на противоположном её конце здоровенный детина. Кости запрыгали к самому краю, в мгновенно установившейся тишине спрыгнули со скамьи и лишь чудом попали в руку Безроду, который по счастливому случаю до чарки просто не дотянулся — пришлось искать потерянное равновесие.

— Что же он так, — заверещал хозяйчик, — надо быть осторожнее!

— Он будет осторожнее, — успокоил его Стюжень.

Сивый, икая, приложил левую руку к груди, сыграл лицом: «Извини, дружище, не хотел», возвращая кости, правую вытянул вперед и раскрыл ладонь. Нет, то была не тишина, когда кости запрыгали к краю — лишь её жалкое подобие — настоящее безмолвие повисло теперь — звенящее, резкое, жаркое: вот раскрытая ладонь, на ней… то, что ещё мгновение назад было костями — несколько обломков и белая труха. Красивые были кости, желтоватые, блестящие, будто навощённые. Безрод, глядя куда-то в колпак Туровола, пьяно кривился, виновато стучал себя по груди и лицедеил без единого слова: «Ну, виноват, не рассчитал. Бери новые, вон их сколько». Хизанец аж губу выпятил, хотел вскочить с кулаками, да начать орать, но что-то его остановило. Местный завсегдатай, сердито фыркая, долго смотрел на протянутые руки с новыми костями, резко выхватил одну пару и с ненавистью взглянул на Безрода.

Бросили. Шесть-шесть. Бросили. Десять-два. Сивый забрал одну из монет, ловко подбросил ногтем, как Туровол какое-то время назад, почти не глядя, боком подставил поясную мошну и сверкающий кругляш скользнул в щёлку лишь немногим шире самого себя. Безрод уставился на колпак хизанца, бровями поиграл: Ещё?

Спорщики, те, что побились на пять монет, переглянулись, первый гляделся кругом сычом, маленький хизанец сбросил тревогу и улыбался чему-то, понятному ему одному. Да, ещё… Встал Туровол со скамьи лишь тогда, когда оставил Сивому шесть серебряных монет подряд. Вскочил, что-то мрачно бросил по-своему, сверкнул глазами и унёсся прочь из едальной, и за ним, точно песчинки влекомые ветром, улетели ещё четверо.

Бояны вернулись за стол, игроки поглядывая на гостей: кто с восхищением, кто с тревогой, разбрелись по своим делам, кто-то вовсе ушёл с постоялого двора не иначе как новости по городку нести. Туровол-то оказался пройдохой! Нет, не то чтобы никто и не догадывался, но так определённо… В уголке едальной спорщики рассчитались: высокий передал выигрыш малорослому со спящим колпаком.

— Ты что за скоморошество устроил, дурень? — прошипел Стюжень. — Проиграл бы пару серебра, скривил бы кислую рожу, да встал неудачником, какой с тебя спрос? Теперь жди беды! Чубатый зло затаил, ты ему та-а-акие кости в муку размолол, перед людьми сволочью выставил. Чем он теперь народ будет дурить? Это ж придётся новые заказывать! А ведь косточки особенные, ох особенные! Да и хозяйчик наверняка в доле. Паучье логово!

— Ты про корабли услышал? — усмехнулся Безрод.

— Услышал, — мрачно буркнул верховный, мгновенно остыв. — Давняя их мечта, но впервые соседушки так близко к цели. Корабли удумали строить.

— Зачем им корабли в степях? — Сивый дурашливо пожал плечами.

Старик, поджав губы, кивнул. Смейся, босяк, смейся. Ну да, последние полгода оттниры, чисто ручейки с гор, потянулись в низину, то бишь в Хизану, так ведь наймиты, ровно перекати-поле, катаются во все стороны круглый год, пока поймёшь, что поток в сторону полудня журчит живее, нежели в остальные края, пройдёт не одна седмица. Заметили, конечно, но синички носили слухи, будто хизанцы зуб точат на Сакву, под это дело и выманивали оттниров, точно падальщиков на труп. Говорили, что в Сакву заехать теперь невозможно: тамошние от страха в порты кладут постоянно, хоть рожу платом перетягивай и не подходи к местным ближе десяти шагов, а если подходишь, суй тряпки в нос, да гляди, чтобы глаза не резало. А тут корабли! В степи! Или не в степи? Тогда где? Непосильная задача…

* * *

Туровол чёрный, как грозовая туча, жёстко чеканя слова, прошипел:

— Кони синелицых с правой стороны. Второй и третий от входа. Тихо выводите со двора и оставляете у Закая. А мы наведаемся к морским людям.

— Только без шума, — прошептал хозяйчик. — Их не должны хватиться. Если что, уехали рано утром. Знать ничего не знаем.

— Молодой жестоко поплатится за это, — хизанца от злобы колотило, говоря, он резко бил кулаком правой руки в ладонь левой, и чуб его трясло, как ветку дерева, если по ней ударить. — Да и старый тоже. Всё, пошли! Сейчас самое тёмное время, да поможет нам Небесный Отец!

— Небесный Отец, зачем я во всё это вляпался? — едва слышно простонал хозяйчик в спину своему недавнему сообщнику по обману. — Это Дерабанн Зла затмил мой разум и вовлёк в твои игрища, скотина Туровол!

Из закоулка между постройками выскользнули несколько теней, таких же чёрных и зловещих, как самая тёмная пора перед рассветом. Двое растворились во мраке конюшенного двора, остальные нырнули под стену двора постоялого.

— Ты ведь успел снять засов с их двери, дружище Сучкус? — подтянув хозяйчика за грудки, прошептал ему в самое ухо Туровол. — И упаси тебя Небесный Отец забыть, что постоялый двор наполовину мой! А захочу, вовсе вышвырну тебя из города! А? Не слышу?

— Снял, снял, — прошептал белый от ужаса Сучкус.

— Морских собак в Хизане теперь, как мышей в поле, — криво усмехнулся Туровол. — Этих двоих никто не хватится. Голову ставлю, их никто не ждёт! Припёрлись наудачу.

К гостевой крались осторожно, ступая по тем доскам, которые не могли петь. В шаге от искомой двери остановились, зачинщик расправы приложил палец к губам, «тс-с-с-с!». Прислушались. Вроде тихо. Наконец чубатый дал знак: «Вперёд!» сам же первым ворвался в гостевую с масляным светочем, подручные с дубинками — следом, а Сучкус, трясясь от ужаса, лишь заглянул в горницу из сеней. А ничего. Четыре человека изумлённо озирались в пустой горнице. Синелицых и след простыл, и дух остыл. Прибежали двое, отряжённые свести коней.

— Пусто. Их нет. Ушли.

Медленно, очень медленно Туровол повернулся в сторону двери, нашёл испуганный взгляд хозяйчика, зловеще улыбаясь, процедил:

— Если это ты их отпустил, подбирай себе рабские колодки. Даром тебе это не пройдёт…

Глава 35

— Ты-то как тут оказался? — Стюжень недоверчиво оглядел маленького тщедушного хизанца со спящим колпаком. — Чего лыбишься? Я вообще понятно по-вашему говорю?

— Вполне понятно, старший синелицый воин с полуночи. Цускей может быть и мал, да хлипок, но соображает не хуже Туровола и всей его своры, чтобы их наконец побрал Дерабанн Зла!

Верховный кратко пересказал слова хизанца.

— И что он сообразил? — усмехнулся Безрод, похлопывая Теньку по шее.

— Мой младший товарищ отдаёт должное сообразительности Цускея и просит научить его подмечать мелочи и потом оказываться в нужном месте в нужное время.

— То, что младший синелицый воин с полуночи не так прост, как хочет показаться, я понял едва только поймал краем глаза его взгляд. В тот же миг я понял, что Туровол нарвался на соперника не по силам.

— Он тебя раскусил по взгляду, — ухмыльнулся старик. — Ты, видать, глазами поверх голов стрелял, а он возьми, да и влезь на скамью. Разоблачил тебя, короче говоря.

Безрод невинно пожал плечами. Ну, бывает.

— Туровол позора не стерпит, обязательно полезет мстить. А вы непростые воины, далеко не простые, либо раньше уйдёте, либо всю шайку вместе с Туроволом положите. Я почему-то решил, что вы захотите уйти пораньше, не привлекая внимание стражи наместника. И вот маленький неприметный человечек встречает синелицых чужаков на выезде из городка.

— Может возьмём его с собой? — едва сдерживая смех, бросил верховный, не утруждаясь оборотом с хизанского на боянский.

Цускей, ожидавший более длинного перевода, изумлённо поглядел на боянов и отчего-то тоже рассмеялся, и смеялся хизанец против ожиданий не высоко и визгливо, а тепло и с хрипотцой. Сивый смеяться не стал, просто потянул губы в сторону, а Стюжень от всей души дружески хлопнул хизанца по спине, отчего тот едва не свалился со своего осла. Тут уж заржали все трое, двое громыхали в голос, хоть и поддушивая собственное веселье, третий — еле слышно, одними губами.

— Вам в ту сторону, — Цускей показал на полдень. — До Хизаны четыре дня конного пути, пять или шесть городков, удобных для ночлега. В кости играют в каждом постоялом дворе, но, наверное, вам лучше больше не испытывать судьбу. Таких хитрецов, как наш Туровол, вы встретите ещё немало, и всегда сбегать не получится. В какой-то день придётся бить, и отчего-то мне сдаётся, что бить вы умеете, и однажды кто-то из обозлённых игроков не встанет. Я не слишком быстро говорю? Ты успеваешь меня понять, старший воин?

Сивый отвернулся, засвистел старую пастушью песенку, верховный молча кивнул на Безрода, показал: о, да, этот умеет.

— Вы принесли мне удачу. Выиграл целых пять медяков! Три монету пойдут в уплату долга пекарю, на остальные починю дом. Я аж со скамьи свалился, когда этот синелицый посмотрел мне прямо в глаза. Мне ведь знаком этот взгляд. Уже доводилось такое видеть.

Стюжень медленно стёр улыбку с губ и постарался спросить как можно веселее и равнодушнее.

— Надо же? Где ты такое видел?

— В Хизане. В окружении нашего дерабанна есть человек, чем-то похожий на младшего синелицего.

— А как ты попал в окружение вашего дерабанна? — старик сощурился и подозрительно оглядел маленького следопыта от копыт осла до кончика заломленного колпака.

— Печальная история, — простецки махнул рукой Цускей. — Раньше, ещё при отце Чарзара, дерабанне Зимограссе я служил звездочетом и толкователем знамений. Да и сейчас время от времени дёргают в Хизану. Чарзару я вдруг оказался очень нужен.

— И когда ты увидел человека с похожими глазами? Ещё при Зимограссе?

— Вовсе нет. Совсем недавно. Я лишь месяц как вернулся, Чарзару совершенно неожиданно потребовалось узнать, жарким ли будет наступающее лето и обильны ли будут дожди. Теперешний звездочёт, как оказалось, мышей совсем не ловит.

Верховный перевёл, Сивый, глядя вперёд, молча кивнул.

— И что выяснилось? Жарким?

— Скорее да, чем нет. Вот в окружении Чарзара я и заметил странного человека в синей рубахе. Я объяснял суть того, что смог вычислить по солнцу и звёздам, вокруг дерабанна толклись рабанны, банны помельче, всяческие приближённые, никто, разумеется, ничего не понял, вопросы сыпались, как из прохудившегося мешка, а тот воин в простой синей рубахе сидел в самом уголке и, казалось, спал. Лишь раз он открыл глаза — тогда, помню, ему поднесли чару с чем-то тёмным. Этого не видел никто, кроме меня, я как раз подошёл к окну и оттуда показывал Чарзару место на небосводе, где ночью стала бы видна звезда Кульбан. Уж так получилось, что тот, в синей рубахе с кубком взглянул на меня мельком. Вполглаза.

— Ты упал?

— Нет, старший синелицый, но язык у меня заплёлся основательно. Я быстро вернул взгляд на дерабанна и кое-как отдышался.

Стюжень обернул рассказ толкователя знамений и звездочёта на боянский. Безрод слушал молча и лишь кивнул в самом конце.

— Но почему ты здесь? В этом забытом богами месте? Почему не в Хизане?

— Ещё многочтимый родитель теперешнего правителя Хизаны, дерабанн Зимограсс сослал меня сюда, приказав наместнику сделать так, чтобы я никогда ни в чем не знал достатка. По его словам желудок у меня и моей семьи всегда должен быть приклеен к самому хребту. Вот и перебиваюсь случайной работой. То посчитать помогаю, зодчим подсказываю. Важные свитки составляю. Оздоравливаю иногда.

— А в чём провинился?

— Предсказал дерабанну неудачу, а правители, тем более деятельные и полные намерений оставить своё имя в памяти, такого не любят. Дерабанн, видите ли, не может сидеть сложа руки, если звездочёт и предсказатель знамений пророчит неуспех.

— Ты что-то прочитал по звёздам?

— Не посчитай меня, пожалуйста, излишне молодым, старший синелицый воин, но лет тридцать назад Зимограсс призвал твоего покорного слугу к себе. Было чудесное летнее утро, солнце заливало покои правителя, а на столе в самой середине стоял небольшой резной ларец из красного дерева. Дерабанн показал на ларец пальцем и спросил, какие последствия ждут его лично и страну, если он использует предмет, сокрытый во чреве ларца.

— Ну ты и предсказал на всякий случай неуспех, — понимающе закивал Стюжень.

— Да, предсказал, только сделал я это вполне осознанно.

— Что-то увидел? Как сегодня?

Цускей повернулся в сторону востока, там как раз начало алеть небо.

— Сам не понимаю, почему рассказываю это людям, которым нет абсолютно никакого дела до Хизаны и меня лично, но я так долго об этом молчал, а вы настолько далеки от тех, кто может посчитать ту давнюю историю угрозой для себя, что, думаю, можно, — Звездочёт махнул рукой и в сердцах ударил осла пятками. — Зимограсс в тот день говорил спокойно, размеренно, вернее пытался говорить, но…

Хизанец загадочно приумолк и улыбнулся чему-то своему.

—…у него руки дрожали. Просто тряслись. И он не мог смотреть на ларец спокойно. Ему казалось, что он по-прежнему тот дерабанн, которого боится вся Хизана, а старший сын так просто считает самим Дерабанном Зла, но смотреть на ларец он не мог. Я несколько раз замечал, как он двигает взгляд в сторону ларца, понемногу, по чуть-чуть, на палец, на другой, и ему тяжело так, будто он пытается руками сдвинуть с места городскую стену.

— Что там было?

— Не знаю, — Цускей беспечно пожал плечами. — Но того, что там находилось, Зимограсс боялся смертельно. Смертельно. А как велика вероятность свершить великие деяния, допустим, с мечом, которого ты страшишься до зубовной дрожи? Ты разве прослывёшь искусным наездником, если до жути, до ужаса боишься подойти к лошади?

Стюжень замахал рукой.

— Ну что ты, звездочёт, разумеется, нет.

— Вот и я сказал «нет».

— А Зимограсс?

— Он тоже сказал мне «нет». А тогдашний здешний наместник на «нет» дерабанна ответил: «Да, мой Повелитель, слушаюсь». И вот я тут. Молодой, вырванный из большого города, и без малейшего понятия, как выживать.

Цускей остановился.

— Дальше я не пойду. Вы не заблудитесь, синелицые.

Стюжень без слов выразительно посмотрел на Безрода, тот, усмехнувшись, пожал плечами. Почему бы нет? Молча полез в мошну, достал несколько серебряных рубликов, подвёл Теньку к ослу и сунул прямо в руку хизанцу. Тот было непонимающе вскинул брови, но Стюжень доверительно буркнул:

— Видишь ли, уважаемый Цускей, мы тоже в какой-то степени звездочёты. Каждый мореход любит и понимает звёзды и пройти мимо собрата, который не своей волей испытывает нужду, мы спокойно не можем. Кульбан, говоришь? Вон та? — и показал пальцем на небо, на закатную его часть, ещё тёмную и полную перезревших звёзд.

— Да, она — изумлённо протянул хизанец, какое-то время широко раскрытыми глазами пожирал синелицых чужаков, а потом сделал и вовсе невероятное — спешился, подошёл к Стюженю, уткнулся лицом в ногу старику и разрыдался.

Верховный от неожиданности опешил, обменялся с Безродом встревоженным взглядом и, глубоко вздохнув, положил громадную лапищу на голову звездочёта. Колпак полетел наземь. Погладил…

* * *

— Здесь вроде, — Сивый огляделся.

Окраина Хизаны выглядела так, словно блистательную середину города с его белокаменными сооружениями, башнями, теремами, переходами без затей перенесли сюда, только пока несли разбавили простотой и безыскусностью, как иные хозяйчики разводят у себя бражку водой. Высотой строения окраины вышли пониже, цветом не столь ослепительно белы, не такие ровные, не настолько красивы, сильно меньше.

— Белый дом с синими наличниками, — проговорил Стюжень, водя глазами с одного белого дома на другой. — Да тут все дома белые, а наличники синие!

— Была ещё одна примета, — подсказал Безрод.

— А ты на меня своими талыми ледышками не таращься, — рявкнул верховный. — И с памятью у меня всё в порядке! Помню я ту примету!

— Цветочный горшок распилен пополам вдоль, да половины вмурованы прямо в стену…

— Сопли подбери, — рыкнул старик. — Подсказывать ещё вздумал! Да Стюжень всех вас мальков переживёт!

— Горло простудишь, — Сивый мрачно усмехнулся.

— Ну и где те горшки, умник ты наш? Раскинь соколиным глазиком, отыщи спрятанное!

— Туда.

— А может сюда?

Стюжень растерянно озирался, раздражённо тряс рукой, его коню передалось волнение наездника, и он мало на дыбки не вставал, выплясывая, ровно обученная лицедейская лошадь.

— Может, просто спросим?

— Ну, слава богам! Наш малыш изрёк хоть одну умную мысль!

Старик подъехал к дому напротив, спешился, громко затарабанил в дверь.

— Эй, заснули что ли?

Из-за угла шагах в десяти от боянов, вышел человек, хотел было повернуть в сторону чужеземцев, но испуганно остановился.

— Стой, не двигайся, — прошипел старик Безроду. — Спугнёшь. И не гляди на него. Говорить буду я.

Верховный озадаченно поскрёб загривок, посмотрел вправо, поглядел влево, недоумевающе пожал плечами, рукой поманил прохожего. Тот знаком переспросил: я? Стюжень кивнул. Сивый медленно отъехал, дабы не спугнуть местного. Хизанец подошёл. Человек, как человек, глядит испуганно: а ты попробуй не испугайся двух чудищ с расписанными лицами, да ещё при оружии — одежонка у местного опрятная, но старенькая, колпак… ничего такой колпак, бодренький, держится стоймя не ломается. Правда, тощенький получился проводник у мамки: шея тонкая, гортань выпирает здоровенным углом, спина колесом, плечи вислые.

— Мы ищем дом с цветочными горшками, вмурованными прямо в стену. Там живёт наш старинный друг.

— Сабрук? — робко спросил местный. — Горшки вделать в стену у нас додумался только он.

— Точно! Сабрук! — воскликнул верховный.

— Так его дома нет. Я — Тевед.

— А где он?

— Да, нету, нету!

— А где, где?

— Ну… могу показать.

— Эй, босота, далеко поехал? Этот добрый человек согласился нас проводить! Возвращайся!

Хизанец показал подъехавшему Безроду: слезай с коня, пойдём пешком.

— Далеко идти?

Местный пожал плечами, развёл руками.

— Это как понять? — озадаченно бросил верховный Безроду.

— Привык ты по полдня ногами отмахивать — недалеко, — Сивый ухмыльнулся. — А ходишь только лишь до задка — и вовсе край света. Темнота.

— Где вас таких умных делают? — проворчал старик, плюнув под ноги.

Пока шли, домишки будто распрямлялись и просыпались: подтягивались, выравнивались, росли, белели, ровно устыдились чужеземцев за неметёные углы, да паутину в щелях и трещинах, а когда вышли на широкую площадь, на одном конце которой стройная, как берёза, тянулась к небу белая башня, а на другом конце полукругом, чисто подкова, разлёгся терем с красными наличниками, Тевед остановился.

— Там? В тереме? — не понял Стюжень.

Проводник глядел как на беспортошных, что агукают, угукают, но ничего не понимают, вздохнул, махнул рукой, приглашая дальше следовать за собой.

— Красивый терем. Нам дальше? В тот проулок?

— Нет, мы пришли. Сабрук здесь.

Бояны переглянулись. Ужегов подручный живёт в этом богатом тереме с красными наличниками и крышей и богато изукрашенными переходами? Полно, а так ли плачевно всё, что нарисовал бритый ворожец в срубе посреди лесной глухомани? И лишь когда не замечать сделалось невозможно, когда на белоснежной стене терема, как на скоморошьем заднике сами собой нарисовались несколько виселиц, верховный еле слышно выматерился.

— Еслибыдакабыть твою в растуда!

— Третий слева, — только и бросил провожатый, да умчался.

— Да что это такое? — вослед ему рыкнул старик.

— Судебная площадь!

— В растуда твою еслибыдакабыть, — упавшим голосом прошептал верховный и уткнулся лбом в шею коню.

— И орать не надо было там, в переулке, — усмехнулся Безрод. — Всё равно заметили бы.

— Уверен?

— Шкурой чую: глазами царапают.

— Тогда на постоялый?

Безрод кивнул, поднял глаза. Висит Ужегов сотоварищ не первый день и даже не первую седмицу: тряпье издырявилось, плоти почти не осталось — падальщики поработали — на человека уже мало похож, и во всем окружающем великолепии одна только странность занозила мало не до крови: вот терем, стены белые, наличники и крыша красные, переходы резные, а как повесят кого, да как поплывёт по округе трупная смердь, разве не пристаёт вонь липкой испариной к белоснежным стенам? Судьям не тошнотно?

* * *

— От самой площади топает за нами, — усмехнулся Безрод.

— Да уж, — Стюжень говорил спокойно, орать больше нужды не было. — Князёк местный поляну выкорчевал под самый корешок. Придётся искать подходы к Дуртуру самим. Ну что, курносый, куда потемнее? Он точно один?

— Да. Кстати, наш проводник тоже был соглядатай.

— Это уж как пить дать, — согласился верховный. — Ты вот что… оставь его живым. Поболтаем.

— А разговоришь?

— Соловьём запоёт, — старик самодовольно хлопнул по суме.

Соглядатай неспешно крался следом за двоими чужеземцами, которых Тевед привёл прямо к виселице Сабрука. Дерабанн приказал выжечь гнездо этого ублюдка Ужега, а уж того, что касается огня, долго ждать не придётся — он, Дасмэ, обеспечит не то что огонёк, это будет настоящий пожар. Вон, бараны, едут впереди, даже не подозревают, что в городе Чарзара даже стены имеют глаза и уши. Остановились, ругаются. Старый хочет заночевать на постоялом дворе одноглазого Руллы, а второй тянет дальше… Молодому приглянулся постоялый двор толстого Вазека, но теперь старый заартачился… Придурки, скоро постоялые дворы кончатся, начнутся трущобы бродяг, воришек и продажных шлюх самого низкого пошиба, и ни на что, кроме камня в голову да вонючей придорожной канавы рассчитывать не придётся… Ты гляди, младшему приспичило, побежал враскоряку так, будто боится дерьмо не донести. А ты, старый, держи лошадей, держи… Потом, когда дураковатые полуночники станут жалобно выглядывать подбитыми глазами через решетку в темнице дерабанна, можно будет обоим влупить по десять палок за облегчение в неположенном месте… А уж лупить палками лучше Дасмэ не может никто, даже сам начальник дерабаннской темницы слюной зависти исходит, когда он берётся за дело…

Как человек понимает, что с этого мгновения начинается новая жизнь? Именно с этого мгновения, потому что картинка, где Дасмэ с палкой в руке стоит перед дыбой, завистливый взгляд начальника темницы обретает весомую и приятную тяжесть, жена с огромными глазами, пугливая, как олениха, смотрит, как на божество, всё это осталось там, в прошлой жизни, а новая жизнь начинается с чьей-то жёсткой, ровно камень, лапы у тебя на лице и даже руками пошевелить ты не в состоянии — под ребро укусило что-то острое, и в этой осе ты немедленно признаешь боевой нож.

— Т-с-с-с!

Тебя разворачивают спиной к стене, вдавливают лопатками в белёный камень и чем-то неуловимым бьют по глазам… впрочем, нет, не бьют, это молодой синелицый смотрит прямо в глаза, только лучше бы плетью стегнули по глазам: хоть веки можно смежить и не так жутко. В прошлой жизни ты считал себя цельным и защищённым человеком, ходил на своих двоих, у тебя были сердце и лёгкие, потроха и печёнка, все упаковано в ларец из крепчайших рёбер и стянуто жёсткой, волосатой кожей, но в новой жизни тебе кажется, что шкура просто расползается, точно гнилой пергамент, рёбра синелицый просто распахивает по оси грудины, как ты рвёшь пополам тонкое полотно — локти в стороны, рывок плечами — и будто мешок, он набивает тебя страхом и ужасом, а чтобы хватило побольше места, ты сам отпускаешь мочу и дерьмо…

— Полегче! Он обделался!

— Застирает.

— Раскрой ему рот! Пошире… ага, так!

Новая жизнь льётся в глотку тонкой струёй, горькая, зелёная… Почему зелёная? А воняет травами. Хватит, больше не надо! Темно! Темно и страшно! В темноте что-то ворочается, его не видно, но оно там есть. И оно смотрит на тебя, сверху вниз, жуткое, невероятное, в детстве от такого ты мгновенно просыпался и звал маму, но в новой жизни язык синелицый тебе, кажется, просто вырвал.

— Сделай десять глубоких вдохов.

Раз, два, три… десять.

— Там дальше трущобы?

Мне можно ответить? Молодой синелицый молча кивнул.

— Да, трущобы.

— Где мы сейчас?

— Это полуразрушенные конюшни. Старые. Здесь иногда ночуют нищие и приходят сношаться парочки. Новые конюшни дерабанн выстроил поближе ко дворцу.

— Где обитает зерабанн Дуртур?

— У него свой дворец там, в пределах городской стены.

— Он любит охоту?

— Да.

— Что ещё он любит?

— Об этом велено не упоминать вслух, но младший брат дерабанна частенько коротает время, работая по дереву.

— Плотник?

— Столярничает. Даже изваяния точит. Но все делают вид, будто связать его занятие деревом с появлением изваяний по всему дворцу никому не приходит в голову. Притворяются, что заказывают городским рукоделам.

— Он женат?

— Нет. Но у него есть сердечная привязанность.

— Кто такая?

— Не знаю. Это лишь слух. Его личная охрана следит за этим очень строго.

— Ещё.

— Зерабанн любит петь.

Дасмэ чувствовал рождение собственных мыслей, они копошились где-то там, далеко, на самом краю обиталища, но стоило им приблизиться к месту, над которым раньше сиял яркий свет, освещавший каждую до мельчайшей подробности, сгусток мрака делал грозное: «Рр-р-р-р», и бедняжки разбегались которая куда, он даже за хвост не успевал их поймать.

— Где ты живёшь?

— В средней Хизане.

— Дом большой? Конюшня есть?

— Есть.

Вот к сгустку тьмы в самой середине души Дасмэ осторожно приблизилась хитрая мысль утаить правду, наврать, солгать, обмануть синелицых, но он даже разглядеть её не успел. «Р-р-р-р-р». Убежала.

— Кто-нибудь ещё знает про нас?

— Нет.

— Почему?

— Я не хотел делить вас ни с кем. Почести за вас только мои.

— Тевед не разболтает?

— Ему уже заплачено. Продать вас дважды он не посмеет.

— Кто ещё живёт с тобой?

— Жена.

— Ещё.

— Всё.

— Родители, родичи, дети?

— Я сирота, детей у нас нет.

— Теперь слушай внимательно. Запоминай. Несколько дней поживём у тебя, мы люди моря с полуночи, лучшие резчики по дереву и твои спасители. Тебя выследили ужеговские недобитки, ты в одиночку храбро сражался, но на твое счастье подоспели мы и раненного принесли домой. А ещё мы кузнецы и сами сделали для себя резцы с двойным лезвием, выбирач сердцевины с гнутой ложкой, косорезы.

— Что это такое?

— Оружие столяра.

— Я ранен?

— Ты. Повтори.

— Я ранен.

— Про то, что мы резчики по дереву и сами сделали для себя диковинную справу, ты начнёшь рассказывать всем, кто придёт тебя навестить. А ещё один из нас умеет петь так, что соловьи сгорают со стыда и обугленными тушками падают с деревьев. Повтори.

— Меня выследили ужеговские недобитки, я в одиночку храбро сражался, но на моё счастье подоспели вы и раненого принесли домой. Вы резчики по дереву, у вас диковинная справа для резьбы, и один из вас умеет петь так, что соловьи сгорают со стыда.

Стюжень кивнул Безроду:

— Давай, босота. Только не до смерти.

Сивый двумя пальцами обхватил лицо Дасмэ точно под скулами, выровнял против своего и несколько мгновений смотрел прямо в глаза. Хизанца затрясло, белки поползли под верхние веки, рот бессильно распахнулся, и весь он едва наземь не осел — удержало лишь то, что Безрод мало стену соглядатаем не выдавил.

— Хорош! Держи ему рот!

Старик влил остатки питья и едва горло ищейки отходило с зельем, кивнул. Сивый резко сунул нож хизанцу чуть пониже правой ключицы и осторожно уложил наземь. Верховный склонился над раной, а Безрод осторожно совлек с Дасмэ порты и без раздумий выбросил. Выплеснув полдолблёнки воды, подошвами сапог замыл на соглядатае гадость, обернул в свое одеяло и когда старик закончил с дырой в плече, забросил в седло Теньке. Тот всё косил лиловым глазом: «Ты хочешь, что я вёз это?» И в своём лошадином негодовании перебирал ногами.

— Вяжи, чтобы не рухнул, — старик разрезал верёвку, бросил кусок Безроду. — Только дохлого помощничка нам не хватало… Вот так. Сидит, как влитой.

Сивый молча показал — осмотрюсь, лишние видоки нам ни к чему, верховный так же молча кивнул.

Безрод обошёл разрушенные временем и людьми постройки. Крыши не было нигде, лишь в одном месте с жалкими остатками кровли, в уголке дрых нищий, источая перегарище такой мощи, что со светочем лучше было не подходить. Всю округу люди и собаки загадили так, что под ноги приходилось смотреть через каждый счёт. Ближайшее жилье отстояло шагов на двести, и уж так получилось, что старые Дерабанновы конюшни стояли в островке пустоты как раз между постоялыми дворами, где приличному человеку не зазорно бросить на ложницу кости, и городским отребьем, причем в отребье попадали и люд, и халупы. Это там, за внутренней крепостной стеной красным алели целёхонькие крыши, наличники и лестницы, а метельщики, не разгибая спин, вылизывали мостовые, здесь же властвовали разруха, запустение, благоухало зловоние и правили нищие, забулдыги и псы.

Сивый молча показал: «Никого», старик без единого слова кивнул. Поехали помалу…

Глава 36

— На диковинную столярную справу Дуртур не клюнул, послушать чужеземного песняра не соблазнился, — Стюжень перебирал ворожачью суму, разворачивал свертки с травами, придирчиво оглядывал, иногда недовольно качал головой.

— Могло просто не дойти, — усмехнулся Безрод. — Где соглядатай, а где брат князя.

— Да уж, — верховный крякнул. — Если так пойдёт, через пару дней за нами придут суровые люди и велят украсить резьбой первую хизанскую ладью. К этому… к Дасмэ, приходят каждый день, про нас, наверное, знает уже вся Хизана, кроме тех, кто должен узнать. Ты как, петь не устал?

Сивый усмехнулся, махнул рукой. Всякий раз, как приходили навестить княжескую ищейку, раненую приспешниками колдуна, переметнувшегося на сторону Зла, из гостевой половины раздавалось чарующее пение: то Сивый затягивал оттнирские сказания, что слышал на постоялом дворе Поруби, и вообще насобирал за всю жизнь. Когда-то даже просили спеть особо. Безрод через Стюженя вызнал: Чарзара ни песни, ни песняры не интересовали совершенно, сам дерабанн пел так, что ослы в пределах слуха разбегались кто куда, в общем, что называется, выдыхай с облегчением.

— Что остаётся? — угрюмо бурчал Стюжень. — Охота и баба. Только на охоте такая толпа будет мешаться под ногами, что можно забыть.

— Остаётся баба.

— Эт точно, — старик осторожно развернул тряпичную скрутку — на местном торгу прикупил трав. — Мы приходим и уходим, а бабы всегда остаются. Правда, бывают исключения.

— Да?

— Ага, — убеждённо кивнул верховный. — Моя старуха ушла, я наоборот остался.

Сивый повесил голову на грудь. Ну да, старуха ушла… грустно и печально, а то, что голову повесил, так дело не в горестях — просто так удобнее разглядывать узор, вышитый на груди. Усмехнулся. Верна никому не отдала вышивать, сама сделала. Разложила на столе, тонкую палочку макала в плошку с разведённой мукой, узор чертила. Аж язык от удовольствия высунула, и в какой-то миг Безрод будто сквозь время провалился — увидел минувшее, каким оно было в доме поручейского князя: вот сидят девчушки, гадают на суженых, плетут ленты, расшивают рушники, а одна из них, бедовая, конопатая, непоседливая, даже язык от старания высунула. Пыхтит от усердия, аж всем телом вместе с палочкой поворачивается. Та, взрослая Верна на Скалистом такой и была: вытащив язык, смешно водила головой, сама крутилась вместе с узорчатыми чертами. Тогда не стал мешать, тихонько вышел, будто и не заходил, благо доски не сдали, не скрипнули.

— Ты чего разлыбился?

— Найдём Дуртурову бабу.

— Уж, конечно, найдём! Нам остаётся что-то другое?

* * *

Как искать иголку в стоге сена? Ближняя дружина брата местного князя вышла что-то около десятка воев. Сивый и Стюжень денно и нощно паслись около ворот Дуртурова терема, подмечали, кто и куда выходит. Сначала понять не могли, которые из всех выходящих ближняя дружина, но потом смекнули — ищи дружинную выправку. Мясожаров ущучили на раз-два: невысокий толстяк — по мясу, такой же, но повыше — по рыбе, оба на повозке, запряжённой мулом выезжают из ворот терема каждое утро и после торжища возвращаются с телегой, доверху набитой мясом и рыбой.

— Уж княжичу могли бы и во двор возить припас, — верховный в местном одеянии с клобуком ворчливо цедил сквозь зубы.

— Может боятся чего, — Безрод проводил взглядом повозку. — А тут не угадаешь, у кого купят.

— Тоже верно. Бережёного боги берегут.

Зеленщик тоже «выдал» себя с головой. «Одноразовых» стали вычислять на глаз через день: эти придут в терем с поручением, получат ответ, и уйдут, так же как пришли. Да и походка у гонцов не такая, как у «местных» — чуть более торопливая и суетливая.

— Будь моя воля, — верховный с крохотной лавчонкой сидел на углу двух переулков, выбегающих на небольшую площадь прямо против терема. — Велел бы каждому человеку Дуртура иметь на лбу особый знак, мол, я человек младшего княжича, если хотите попасть в терем, спросите меня как.

— Здорово помогло бы, — усмехнулся Безрод, кивнул на скамеечку. — Много наторговал?

— Трое придурков нашлось, — верховный, душа собственную песню, тихо расхохотался. — Снадобье, от которого кисточка на хвосте у коров и быков делается пышной, ровно метёлка буйноцвета, это ж надо сообразить такое? Нет, с нами-то как раз всё понятно: чтобы тихо-мирно сидеть на этом углу, товар нужен такой, чтобы с руками не отрывали. Перед воротами княжича не должно быть толп страждущих, но вообразить, что тебе нужно снадобье, от которого у коров и быков кисточка на хвосте делается чисто метла… Босота, вот тебе нужна корова с веником на хвосте?

Сивый, усмехаясь, пожал плечами. Наместник этой части города слушал молча, внимательно, даже терпеливо и смотрел как на сумасшедших, впрочем, старик умеет, если нужно, нести полную чушь с горящими глазами, да так убедительно, что и сам поверишь. «Чем больше кисточка на хвосте, тем больше молока?» — не поверил хитрый наместник и сощурился, а уж то, что он хитёр, как семейка лисов, Безрод не сомневался. Тут ещё поглядеть, кто кому воздух продал бы, он Тычку или старик ему. «Спрашиваешь! — возмутился верховный, — верное дело! У нас на полуночи это все знают. Ты как проницательный человек, разумеется, замечал, что молоко вкуснее у коров, у которых кисточка на хвосте пышнее. Замечал ведь?»

И попробуй тут скажи, что не замечал. Ты ведь проницательный! Ну сколько обычно стоит разрешение на торговлю? Ну четвертина серебром, и только в исключительных случаях — полсеребряного рубля, все-таки не абы кто даёт разрешение, а проницательный человек.

«И не ближе двухсот шагов от ворот!» — предупредил проницательный. Стюжень уверил, что конечно, конечно, самолично отмерит двести и поставит скамеечку на двести первом.

Нет, само собой пробовали подобраться ближе — стража пинками прогнала. Дуртуровы волкодавы даже церемониться не стали, старик потом полдня кривился и разогнуться не мог, а Сивый посмеивался. Но к концу третьего дня всю ближнюю дружину княжича знали в лицо: высоченные близнецы всегда ходят парой, с прочими меченосцами не ручкаются, вой с пушистыми усами кругом смотрит колко, настороженно, несколько раз верховный ловил на себе его внимательный взгляд, усач даже близко подошёл, спросил, что продается, да и шёл так, что Стюженю показалось — шаги, сволота, считает. Двое коренастых ниже шеи похожи ровно двойняшки: плечи широченные, руки мало не до колен, ноги под портами короткие и мощные, хоть вместо коней в телегу запрягай, зато выше шеи… У первого башка ровно печной горшок, здоровенная, угловатая, у второго — наоборот какая-то несуразная, меньше, чем должна быть при таких плечах. Двое высоких и гибких, один высокий и здоровенный, и к концу второго дня Сивый-таки углядел жиденькую тень единообразия у ближней дружины, при том, что справа у них разная, и одеты непохоже, и доспех у каждого свой, а вот поди ж ты: в навершия рукоятей мечей и кинжалов посажен жёлтый камень, не сильно блескучий, не сильно прозрачный и гранёный, не великан среди камней, но яркий и тёплый. На второй день узнали, что помимо главных ворот, ближники также выходят из малых, и то, чего боялись, как огня, сделалось былью.

— Еслибыдакабыть твою в растуда! — поздно вечером, уже «дома» Стюжень в сердцах расплевался направо и налево. — Тут ещё и вторые ворота имеются! Как их теперь отлавливать?

Безрод пожал плечами. Как-нибудь.

— Хорошо хоть наш молчит, да рот не разевает, — старик махнул головой в сторону хозяйского дома, где лежал Дасмэ и старательно болел. — Если бы и тут порвалось, уж не знаю, что делали бы.

А на четвёртый день, в самом вечеру, уже смеркалось — верховный как раз сворачивал торговлишку — из ворот резким, торопливым шагом на площадь вынесло близнецов. Почти дойдя до Стюженя, они заозирались каждый в свою сторону, ровно искали то, чего нет.

— Ну и где это искать?

— Дерабанн Зла побери этих баб! Всё у них не как у людей. Это уму непостижимо.

— Может разделимся? Быстрее найдём.

— Давай! Ты налево, я направо!

И когда левый уже было влетел в переулок, краем глаза он выхватил из набирающей силу темени странного вида торговца, который вот уже несколько дней высиживает на углу.

— Что у тебя?

— У меня?

— Что продаёшь, спрашиваю?

— Травы. Видишь ли, если у коровы…

Левый, не дослушав, ущипнул из горки перемолотых листьев, закинул в рот.

— Горчит… Тьфу, гадость!

— А должно кислить?

— Должно отдавать тухлятиной.

— Тухлятиной? — старик аж рот раскрыл в изумлении и не было в этом скоморошьего наигрыша ни на ягодку, а только всамделишная челюсть старика, упавшая наземь, в пыль. — Хотите лиходея пытать?

— Нет, старик, нюхаться это будет добровольно и с большим удовольствием.

И видя безумные глаза торговца с полуночи, левый, похлопал Стюженя по плечу.

— Не ломай голову, старик, ещё никому не удалось понять баб, тем более беременных.

И убежал.

— А я, глав дело, понять не могу, что он несёт, — уже придя домой, Стюжень рассказывал забавный случай Безроду. — Я хизанский-то знаю, но не до тонкостей. Говорит: «Фессель, фессель», а я про себя думаю — воняет где-то что ли? Жалуется он мне или где? Может быть, я грешным делом порты коричневым испачкал, да сам и принюхался, не замечаю? А это он тухлятину искал для какой-то беременной! Всё «фессель» да «фессель»! Сколько живу, такого ещё не встречал. Ну кислого хотят, сладкого требуют, то горького дай, но тухлятину…

— А ты его так и не спросил? — Сивый с надеждой выглянул на старика исподлобья.

— Что? — верховный в изумлении вскинул брови.

— Как найти потайную темницу Чарзара, чтобы выкрасть пять человек. Нам для благородного дела, должны же понимать.

Старик медленно закрыл глаза, поджал губы и закачал головой из стороны в сторону.

— Ещё раз заикнёшься про темницу Чарзара, чес слоф, за ухо оттаскаю и не погляжу на то, что ты воевода! Пока Жарик не повзрослеет, будешь с ним играть! Клянусь богами я это сделаю!

И швырнул в Безрода выстиранную рубаху, что попалась под руку. Рубаха прилетела прямо в лицо, на лету развернулась, одним рукавом обняла за плечо, другой рукав перекинула через макушку и повисла на голове, закрыв Сивому один глаз. Безрод фыркнул, ровно Тенька, со второго раза отбросил тканину с усов и, ухмыляясь, сделал страшные глаза. Вернее страшный глаз. Второго-то не видно за рубахой. Занавешен.

* * *

Уже глубоким вечером при свете маслянки Безрод сидел во дворе, чистил оружную справу, когда прибежала подружка хозяйки. Три дня приходила каждый день, глазки строила — так покажется, с другого боку нарисуется, но теперь лица на бедняжке не было: раскраснелась от бега, дышала с присвистом, тяжёлая грудь ходуном ходила и, едва влетев в ворота, она статями едва не снесла Сивого. Боян, пожав плечами, встал, приветливо кивнул и посторонился, пересев подальше к конюшне. Кессе что-то смущённо пробормотала по-своему, показала, дескать, я к Бирге, а когда хозяйка, ровно почуяв что-то, сама выскочила во двор, поздняя гостья затараторила так быстро, что Сивый только брови удивлённо вскинул: а где у них тут заканчивается одно слово и начинается другое? Неужели боянская речь на сторонний взгляд тоже как связанная в кольцо верёвка — длится и тянется, и не поймёшь, где начало, где хвост? Кессе что-то встревоженно причитала, показывая рукой куда-то на восток, а Бирга только рот прикрывала, удерживая в себе бабьи крики. Наконец, обе выскочили за порог, впрочем, жена Дасмэ быстро вернулась, скороговоркой сказала что-то Сивому, показав на дом, и умчалась, на этот раз безвозвратно.

— Пригляжу, пригляжу, — кивнул Безрод, отставил справу и, заглянув в конюшню, бросил Стюженю. — Я скоро.

— Дело-то молодое, можно и не скоро, — спросонья буркнул старик и повернулся на другой бок. — Гляди только, чтобы ревнивый муж не застукал.

— Дело делом, но про здоровые потребности забывать не след, — утром старик, масляно улыбаясь, плеснул Сивому в лицо с двух рук. — К бабе ходил?

— Ага, — Безрод открыл глаза, потянулся, встал.

— Ну что сказать, — верховный развёл руками. — Сволочь! Сволочь как есть!

— Не прибедняйся, — Сивый пригладил лохмы. — Уж на одну молодку тебя как пить дать хватит. Вон как по деревьям скакал!

— Да хватит-то хватит, но сволочь ты не поэтому.

— А почему?

— А никогда не бываешь заспан, — Стюжень состроил рожу заспанного: сощурил глаза, нелепо морщился, кривил рот. — Свеж, подлец, как яблочко наливное.

— Яблоки для нас всё, правда, дедушка?

— Правда, внучок, — буркнул старик, зачерпывая ладошками-заступами из ведра, — Я вот тебя, пострел, с утра-то и умою! Давай, хвастайся, кто такая. Титьки большие?

— Да чего хвастаться, деда, — Безрод зачерпнул из ведра сам, с наслаждением нырнул в ладони. — На лицо красивая, а титьки против моей — тьху. Да ещё дура.

— Дура?

— Ага. Как найдёт на неё, начинает блажить, аж глаза вылезают. Орёт: «Фессель, Дуртур, фессель!»

Стюжень так и замер с ладонями, полными воды. Уже сквозь пальцы сочилось, бежало на сапоги, а старик всё смотрел на Безрода, даже не моргал. Да что не моргал — верховный дышать забыл.

— Нашёл? — прошептал он на излёте дыхания. — Нашёл?

— Ну, если только беременные страдалицы по тухлятине не сбиваются тут в косяки.

— Как отыскал?

— Вчера Кессе к хозяюшке прибежала. Что-то лопочет, аж горло выскакивает. Ничего не понимаю, но «фессель» звучало через раз. Они на улицу, я за ними.

— И?

— Дуртур её в домишке поселил, на отшибе, соседей — никого.

— Ну?

— Наши две, видать, её подруги сызмальства.

— Ну? Да что из тебя каждое слово тащить приходится? Старое решил вспомнить, бирюк?

Сивый тяжело вздохнул, усмехнулся, виновато развёл руками.

— Вчера ночью к мяснику вломились, мало с ложницы не подняли. Догадаешься, зачем?

— Тухлятинки прикупить?

— Ага. Я их мог и на перестрел отпустить. По запаху нашёл бы. А знаешь, как несли?

— Как?

Сивый отставил правую руку вперед, левой зажал нос и зажмурился, отвернувшись.

Старик расхохотался.

— Это ж как на падаль должно было пробить, чтобы вся Хизана узнала? И мужу плешь проела, так, что тот дружинных на ноги поднял, и подругам пожалилась.

— При ней всегда трое.

— Семь плюс три от начала времён десять, — кивнул старик. — Вот почему последних троих никак отловить не могли. Они при ней состоят и меняются никак не чаще раза в четыре дня. Значит, говоришь, вчера его там не было.

Сивый покачал головой. Не было. Старик щёлкнул пальцами.

— Появится. Беременная баба — снедь особая, иных за уши не оттащишь.

Безрод едва заметно усмехнулся, опустил взгляд на рубаху. Верна сама вышивала, никому не доверила. Благоверная бывала иной раз тёплой, в другой раз горячей, а когда Снежка носила, и вовсе кипяток по жилам струился, и в глаза смотрела так, думал собственные гляделки лопнут. В один из дней сдуру порезалась, так стол едва не воспламенился, когда красным извозила. Чуть пар не пошёл, да палёным деревом чудом не запахло. Был бы стол живым — убежал бы со всех четырёх ног, словно перепуганный конь. Дурында. Стояла да таращилась в никуда, у самой кровь течёт, а она в дали дальние взгляд услала, ждёт когда вернётся. В какие-то поры собою разбрасывалась настолько щедро, что опасливо делалось — не успеет ребят на ноги поставить, дотла сгорит. Там, где другая плошку вровень с краями наполняет, эта — с горочкой, хоть возьми за плечи, тряхни так, чтобы зубы застучали, посмотри в глаза, да самую малость подморозь. Всё с лишком, с горочкой, будто за прошлое виноватится, избыть чувство вины не может. За Гарьку прощения просит, уверена — не своё место заняла, украла чужое счастье. Молчит, конечно, ни словом не обмолвилась, но тут и не нужно быть семи пядей во лбу. Тоже не дураком у отца родился. Побоище на поляне часто видит, может какие-то другие рубки — всего не говорит, но когда одна скиталась, видать, тоже повидала всякого: в иные ночи аж трясти начинает. Откроешь незаметно глаза — сидит, в одеяло завернулась, голова опущена, плечи мелко-мелко ходят и рукой держится, будто тепла просит, а у самой ладошка чисто ледянка. Дурында, всё не как у людей: когда кровь кипит, а когда леденит, ровно сугроб. А утром — ни слова, и снова на тебе с горочкой: взгляда, прикосновения, улыбки. Чужое счастье…

— Нынче идём?

Сивый кивнул.

Стевал знаком велел остановиться. Странно всё этим вечером: сходится несовместное, не находится взглядом старое и привычное. Семеро и Дуртур остановились, потащили из ножен мечи. Хоть и говорят про такие дни: «Даже тень его предала», что бы ни ждало впереди, семеро и Дуртур — это ставь напротив полусотню и то неизвестно, чья возьмёт. А тем троим и десятка будет мало. Хотя, какие вражеские полусотни в паре шагов от Хизаны, и даже десяток, ну какие?

Условленным образом просвистел. Молчание. Ни движения около дома, ни даже его тени, на даже намека на тень движения. Свистнул ещё раз. Ага, прилетел отзыв, только какой-то странный и непонятный, и уж вернее верного — не тот. Через пару счётов ещё один свист, и опять мимо. А ещё через мгновение-другое кто-то вышел на крыльцо, прокашлялся, свистнул третий раз и в конце буркнул разочарованно:

— Что, опять не тот? Ну тогда не знаю! На вас не угодишь!

И заковыристо выругался про какую-то тудыть, помянув Дерабанна Зла.

Стевал покосился на Дуртура, что вообще происходит? Зерабанн кивнул — спокойно, я поговорю — и выехал вперёд. Гнедой шёл спокойно, даже медленно, дал несколько шагов и встал.

— Где женщина?

— В доме.

— Жива? Здорова?

— Вот ты вроде уже большой вырос, что за дрянь ты ей таскаешь? Соображать ведь нужно хоть иногда!

Дуртур незаметно выдохнул. Жива.

— Она сама…

— Даже слушать не хочу! Был бы жив твой отец, ох и отлупил бы сыночка по заду!

— Что? Где мои люди?

— Отдыхают. В доме.

— Кто ты и чего хочешь?

— Поговорить нужно.

— Сколько вас?

— Двое.

— Всего двое?

Дуртур и Стевал обменялись недоверчивыми взглядами, а Стюжень ухмыльнулся. В темноте видно, конечно, плохо, удивлённых глаз не различить, но за чем иным ты повернёшь голову к преданному и проверенном телохранителю? Зерабанн прикусил губу. Те трое — не самые пушистые звери во всей Хизане, и что-то не рисуются перед глазами двое зубастиков, способных перещёлкать трёх степных львов.

— Не верю. Дай поговорить с кем-нибудь из троих.

— Да запросто!

Откуда-то из дома прилетел знакомый голос:

— Это я, Вчар. Все живы.

— Их на самом деле двое?

— Да. Но уделал нас вообще один.

— Один? — разом, будто сговорились, повторили семеро и Дуртур.

— Один, один, — повторил тот, на крыльце. — Я уже старенький, хотя парочку поломаю, только щепки полетят.

— Чего вы хотите?

— Говорю же, потолковать.

— Выходите.

— Нет, зайдёшь ты.

— Вчар, один из них на самом деле старик?

— Да. Только к Дерабанну Зла таких стариков! Трела помнишь? Ну, который в рубке с густанаями голову сложил?

— Помню.

— А этот ещё больше. Будто дерево из земли выкопалось и по дому ходит. А ручищи — точно древесные корни.

— Оружие?

— Мечи. И корни.

Дуртур подумал счёт-другой.

— Старик, ты останешься в доме, второй выйдет, отдаст нам мечи, и вы отпускаете всех.

— Идёт. Принимай своё хозяйство.

Совершенно обычной походкой вышел Вчар, вывел Желну, потом вышли Бродр и Кернот. Семеро и Дуртур, сузив глаза, таращились на освещённый дверной проём. Сейчас, сейчас… Вышел тот, второй. Видно плохо, только очертания, но точно не великан и даже не дерево. Отдал мечи Керноту, и тот взял, если не робко, то с опаской точно.

— Всё? — вполголоса спросил Дуртур Вчара.

— Всё. Дед один.

— Милый не пугайся, они нам ничего не сделали, — Желна обняла зерабанна и шепнула на ухо. — Старый полуночник, мне кажется, лекарь. Посмотрел на меня и велел пить больше воды. И поменьше есть острого. А мясо выбросил.

Дуртур пошёл к дому. Его сопровождал Стевал с обнажённым мечом. Поравнялся с крыльцом, на котором сидел второй полуночник, скосил глаза. Видно плохо, к тому же этот, второй замотан в клобук, только ещё никому клобук не помешал говорить.

— Вот скажи, княжич, как будет по-вашему: «Где находится тайная темница Чарзара? Нам нужно выкрасть оттуда пять человек».

Дуртур понял только «Чарзар». Стевал, при первых звуках уже было занёсший меч для удара, замер. Зерабанн медленно, стараясь не выказывать испуга и напряжения, выдохнул, отсчитал ступени и вошёл в дом.

— Ты опять за своё, босяк?

— Я только спросить!

* * *

— Говори, старик.

А он на самом деле здоровенный. Дуртур смотрел на полуночника, как на диво-дивное, но одновременно «держать в руках» глаза и рот оказалось невозможно. Ну да, рот вовремя захлопнул, но глаза вырвались из-под опеки и сделались широки, точно блюдца. Лицо полуночника расписано синими узорами, борода длинная, густая и белая, волосы забраны под налобный ремешок, смотрит остро, будто в древесном стволе дупло, а оттуда, невидимый в темноте, зыркает филин. И да, на самом деле корни.

— Тебе привет от Ужега.

Дуртур помотал головой. Ослышался что-ли?

— От Ужега? Почему именно мне? Мы никогда не были друзьями.

— Говорят же: «Слово не воробей, вылетит — не поймаешь». Только я тебе так скажу: «Слова тоже, как птицы, в стаи сбиваются». Вот сказали двое в разных местах: «Чарзар заигрался», а словечки шасть — и в стайку слетелись.

— Первый Ужег, а второй, стало быть, я?

— Болтают, будто разум, что боги несли сыновьям Зимограсса, одному достался. И не старшему. По крайней мере так было до сих пор.

— Почему до сих пор?

— Ну кто в своём уме притащит беременной тухлятину?

— Она сама попро…

— Дурень! — старик постучал себе по голове костяшками пальцев. — Падаль — это грязь, так нешто нужно грязь в дом тащить, да ещё беременной под нос? У них же мозги набекрень в это время! Понимать надо!

Дуртур на какое-то время смутился: глаза дёрнулись, взгляд по полу протащил.

— Я не всегда с ней…

— И поэтому решил: «Подарю девчонке немного радости!» и притащил… тухлятину! Кому сказать, животы от смеха надорвут! И ладно бы только ты, так ведь и подруги притащили! Вы все безголовые что ли?

— Она же не ела, только нюх…

— Особо для княжичей повторяю: «Падаль — грязь!»

— Вы через подруг на неё вышли? — вдруг улыбнулся Дуртур.

— И через них тоже.

— Что это значит?

— Если твои близнецы сейчас войдут, они узнают торговца с площади.

Дуртур понимающе закивал, заходил по горнице.

— И чего ты хочешь? Ты ведь боян. Не полуночник. Я прав?

— Чарзар заигрался, — старик не ответил, только с нажимом повторил. — Миром эта затея не кончится. Величественного въезда в поверженное Сторожище не получится. То, что вы начали, в конце концов, перекинется и на вас. Запереть беду в рубежах Боянщины не выйдет.

Младший сын Зимограсса долго смотрел на старика, наконец кивнул.

— Ну допустим. А с чего ты взял, будто я против великой Хизаны от степей полудня до полуночного моря? Это моя родина, и я буду только рад, если Великая Дорога будет проложена.

— Эта Великая Дорога вам спать спокойно не даёт, — мрачно улыбнулся верховный. — А с недосыпу запросто перестать соображать. Даже умнейшим из вас.

Дуртур мерно ходил по горнице.

— Дорога из степей к морю — золотая мечта каждого хизанца, чтобы торговать с морей и не платить посредникам. Вам не платить. А уж в нас с братом этот долг вбивали с детства, и там, где обычные дети говорили, что мечтают о собачках, сладостях, деревянных лошадках, мы с Чарзаром отвечали, что мечтаем о Великой Дороге. Море, то, что раскинулось на полудне, лежит сильно дальше и проложить Великую Дорогу туда гораздо сложнее. Проще на полночь.

— Уверен, что нас поломать проще?

— Честно говоря, уже не уверен, — зерабанн исподлобья окатил здоровенного старика оценивающим взглядом и еле заметно мотнул головой за спину, на крыльцо.

— Будущие рукоплескания неподражаемым строителям Великой Дороги делают вас слепыми и глухими. Ты удивишься, но мы даже не против, если вы начнёте прокладывать свою тропинку к морю, по крайней мере вашими же трупами мы для вас эту стёжку выложим. Но честно: меч в меч. Боги не потерпят грязной ворожбы. Попомни мои слова, зараза аукнется вам по самое не балуйся.

— Ты про мор?

— За несколько последних месяцев что-то произошло, и где-то твой братец раздобыл то ли жуткое снадобье, то ли наловчился ворожить по-чёрному. Но… когда всё закончится и Чарзару вернётся то, что он выпустил, следующему, кто сядет на княжение в Хизане, придётся несладко. Ему достанется выжженная земля. Помирать станем от язв, гноем будем плеваться, а из последних сил заползём на ваши земли и пустим заразу к вам. В колодцы, в источники, в дома. Какие бы заслоны и стены Чарзар ни выстроил, простоят они недолго. И ворожба Чарзара вас уже не спасёт, и никакие защитные рвы не уберегут. Просто не будет уже Чарзара. Порвём на тряпки.

Дуртур молча ходил по горнице, кусая губу и напряжённо думал. Стюжень не мешал, отошёл в уголок, сел на резную лавку. Ждал.

— Чарзар может и победить, — наконец проговорил Дуртур. — Летописи утверждают, что отчаянные затеи иногда доводятся до счастливого конца. За пару месяцев он поломал рабаннов. Уж я точно знаю, что иных он хотел не просто сломать, а накрошить в мелкий рубец и скормить шакалам. Но что-то его сдержало. Или кто-то.

— Тут не обошлось без Злобога, — как неразумному терпеливо втолковывал Стюжень. — Торгуясь с ним, ты никогда не останешься в барышах. Никогда. Всегда думай о том, как отдавать станешь. А у вас… взято столько, что расплачиваться придётся не одному только Чарзару: вся Хизана от мала до велика встанет на карачки и землю будет пахать носом.

— Чего вы с Ужегом хотите от меня?

— Хм, с Ужегом… Ещё несколько дней назад я знать не знал, кто такой Ужег. Нет, вру. Мы, конечно, знаем, кто у вас трётся около теперешнего князя, кто ходил в ближниках у предыдущего, но так… по именам. Вернее, не всех лично. Его я не знал. В лицо не видел и не ручкался.

— Если мне не изменяет память, он исчез какое-то время назад. Но я не задавался вопросом куда. Не скажу даже, что однажды сам себя спросил: «А куда делся Ужег?»

— Я тебя вразумлю, княжич, — старик с готовностью кивнул. — То самое какое-то время назад твой братец скрутил под белы рученьки отца-мать Ужега и жену с детьми.

— Зачем? — Дуртур было резко остановился, но потом понятливо закивал. — Впрочем, не отвечай.

— Я не знаю, где твой старшой достал эту заразу, но именно Ужег запустил мор в наши земли.

— Точно? — зерабанн с сомнением скривился на правую сторону, наклонив голову.

— Точнее некуда. Запустил пять моровых цепочек в мир. А когда наступают весёлые времена, и заразные стоят у тебя перед глазами что днем, что ночью, и от бессонницы делаются красные глаза и безумный взгляд, ты предлагаешь одному старику обмен. Он тебе твоих родных и мир с самим собой, ты обещаешь остановить мор. Знаю вашего ворожца всего ничего, но бездумным раздолбаем он мне не показался.

Младший сын Зимограсса вымученно улыбнулся.

— Умнейший Ужег это понял, и в конце концов, я тоже должен понять, что мор просто не в интересах Хизаны?

— Вам, наверное, просто скучно живётся, да княжич? Хочется хороводов по всей стране, хочется играть в догонялки-убегалки, давно душа не тряслась от страха, надоело ночью спать спокойно и видеть сладкие сны? Хочется ночных страшилок с вонючими гнойниками и дырами вместо щёк? Если так, ты просто скажи, и вся ваша рубежная дружина, которая пасётся на меже между Боянщиной и вами, первой принесёт заразу в Хизану. Пойми, это нельзя держать на привязи, ровно телёнка. Какое-то время, я гляжу, у Чарзара получается, но долго нельзя! В один из дней беда всё равно перегрызёт привязь и тебе первому располосует глотку.

Дуртур молча таращился на старика, и Стюжень будто вьяве слышал щёлканье костяшек, какими купцы сотни и тысячи отмеряют. Ага, досчитал, с хитрым прищуром покачал головой.

— Если бы вы могли, уже давно остановили бы мор. Если бы он был так для нас опасен, уже давно перекинулся бы на наши земли. Тайной мора владеет мой брат и, боюсь, он пока единственный, кому эта сила подчиняется.

— А ты не бойся, — старик-дерево ухмыльнулся. — То, что с божьей помощью сделал один — уж не будем уточнять при помощи какого именно бога — с божьей помощью сделает и другой. А вот тут бога можно и уточнить.

— Старик, ты сам говорил, что в деле чёрное колдовство. А это не тот жеребец, который позволит объездить себя первому встречному. У вас просто нет объездчиков с таким дарованием.

— А если не первому встречному? А если вдруг нашёлся объездчик? Спроси братца, не снилось ли ему не так давно чего-то жуткого? Может быть, сам припомнишь одним прекрасным утром круги у него под глазами и потерянный взгляд? А вообще удивительно: спишь в богатых покоях, кругом стражи, как зерна в мешке, а всё равно просыпаешься в поту и бормочешь испуганно: «Обаз черем хистун!»

Дуртура перекосило и будто назад отбросило — он сдал назад пару суетливых шагов, тяжело сглотнул, и едва-едва, на пределе сил обуздал глаза и рот. А глаза там явно «понесли», ровно бешеные кони.

— Мы не часто видимся, а уж утренние трапезы за общим столом всей семьей у нас давно в прошлом.

— Младшенький, а у тебя глазик загорелся, — Стюжень ткнул в сторону Дуртура пальцем и тем же пальцем насмешливо погрозил. — Только это тот огонь, от которого дома сгорают.

Зерабанн глядел на старика и ровно не слышал, зато верховный был уверен — выйди он сейчас на порог и спроси Безрода, слышал ли тот перещёлк костяшек в купецких счётах, Сивый ухмыльнётся да кивнёт.

— Я ведь не должен был встретить Желну. Никак не должен был, — Дуртур щёлкал себе костяными сотнями и тысячами, а потом вдруг заговорил о делах, настолько отдалённых от мора, смертей и чёрной ворожбы, что верховный приподнял в удивлении брови. — Настолько разные дороги вели нас от рождения по этой жизни, что скорее упавшая звезда влетела бы обратно в небо, чем встретились мы. Я — сын дерабанна, она — дочь простого торговца тканями. Ну, никак я не связан с тканями. Только никакой звездочёт и толкователь знамений не сможет объяснить, как вышло так, что дочь торговца тканями ждёт ребёнка от младшего брата дерабанна.

— Даже не знаю, поздравлять её или сочувствовать, — Стюжень развёл руками.

— Мне ведь нельзя жениться раньше старшего брата, — Дуртур заметно скривился. — Да и жениться придётся с выгодным расчётом для Хизаны, и что грозит Желне и ребёнку, как только о них станет известно рабаннам, я прекрасно понимаю.

— Чарзар знает?

Младший брат правителя Хизаны размышлял мгновение-другое, неслышные костяшки перекатывались от доски к доске и отстукивали своё.

— Уверен, знает. И если пока никак не даёт это понять, значит, просто ждёт момента, чтобы выгодно сыграть Желной и ребёнком в какой-нибудь хитроумной каверзе. Как маленькими изваяниями в игре «вперёд-назад». А мне придётся вести свою игру и сделать так, чтобы Желне и ребёнку ничто не грозило. Тоже «вперёд-назад».

Дуртур устало потёр переносицу, бойко помял лицо и взбодрившись, усмехнулся:

— Я это к чему… дороги судеб очень причудливы, и то, во что ещё вчера ты не верил, стоит против тебя, улыбается и моргает. Сделаю, как ты просил, узнаю, не видел ли брат ночных видений, пригасивших его дух. И если окажется так, что видел, и ты, старик, знаешь того, кто может этим похвастать, в тот момент, уверен, я поймаю себя на мысли, что очень хотел бы посмотреть на этого умельца.

— Отчего-то мне кажется, что ты его увидишь, — усмехнулся Стюжень.

— Брат на самом деле изменился несколько месяцев тому назад. Что случилось, он не говорит никому, даже мне, но не заметить в воздухе чёрных вихрей колдовства стало невозможно. Наверняка, потайная темница Чарзара залита этим самым чёрным колдовством так же, как речное русло водой после обильных дождей, а ты — я почему-то в этом тоже уверен — скажешь, будто вы покажете хизанцам, как взламывается колдовской заслон, который бережёт эти земли от смертельной заразы.

— Уверен, я скажу именно так. Ворожба Чарзара не остановит нас.

— Иными словами объездчик зла тут, вместе с тобой. Сидит на ступенях крыльца, — Дуртур, улыбаясь, закивал. — Значит, старик, ты спрашиваешь, куда Чарзар спрятал ужеговских?

— Ага. Пальцем покажи.

Дуртур в молчании ходил по комнате довольно долго, наконец принял решение и поднял глаза с полу.

— Ответ я дам через два дня. Где — вам сообщат.

И только было Стюжень ступил за порог, в спину ему прилетело любопытное:

— А твой… ну, второй… на самом деле моих парней в одиночку скрутил?

Старик переступать порог уже не стал, просто повернулся и поманил княжича.

— Да понимаешь какое дело, — доверительно зашептал верховный Дуртуру на ухо. — Не сам он. Грибы это.

— Какие грибы? А-а-а-а, понимаю.

— А такие. В наших краях растут. Вот не поверишь, твои ночью заснут спокойно, а этого корёжить будет. Последочки такие. И орать дурниной станет, весь конец перебудит. Вот, боюсь, как бы стража не нагрянула, дуронюх пришибленный…

Глава 37

— Конечно, ужаса в его глазах никто не видел, Чарзар не слонялся с утра по дворцу с потерянным видом, — через помянутые два дня на одном из своих выпасов Дуртур мерно прохаживался по шатру пастуха, а Стюжень сидел на скамье и внимательно слушал. — Но приблизительно в то же время, что обозначил ты, старик, пропала одна из дев для услад Чарзара. Исчезла без следа. Как ты понимаешь, спрашивать об этом дерабанна глупо, и тревоги бить никто не стал, но поразмыслить можно.

— Услады — дело ночное, — старик с улыбкой закивал, — А чего только ночью не увидишь, тем более если делишь с повелителем ложе.

— Да, чего только ночью не случается, — повторил зерабанн. — Чтобы кого-то убрать без следов, основания нужны более чем веские, и я полагаю, что бедняжка увидела то, чего не должна была видеть. И я спрашиваю, старик, тебя: «Что это было?»

— Просто твой брат узнал, как выглядит его страх, — Стюжень простецки развёл руками.

Младший брат дерабанна, было на мгновение вставший, как вкопанный в середине шатра, вновь мерно заходил из угла в угол.

— Тайную темницу брата разыскать удалось без особого труда. По крайней мере мне. Но, повторюсь, уверен — она напичкана колдовством, как ягнёнок приправами, может быть, именно поэтому Чарзар её почти не скрывает. Я совершенно в этом не смыслю, но отчего-то готов голову поставить на кон: как только вы туда сунетесь, брат обо всём узнает, как паук узнаёт, что кто-то потревожил его паутину.

— И решать станешь только после того, как мы преодолеем ворожачий заслон и выкрадем родных Ужега?

— Выдвигаться в дальний и опасный поход можно только на крепкой и надёжной лошади, которая довезёт тебя да цели, а не рухнет на полпути, — Дуртур выразительно смотрел верховному прямо в глаза, и старик пожал плечами. Ну раз так…

— Колдовство — оно как грязь, прилипнет, не отмоешься. Если вам улыбнётся удача, не получится ли так, что брат найдёт вас по колдовскому следу? Не перепачкаетесь?

«Не знаю, — ворожец пожал плечами. — Может быть, извозимся по самое „не балуйся“, может быть, нет. Время покажет».

— Если только исполните задуманное и оторвётесь от преследователей, мои люди буду ждать здесь. Несколько дней придётся переждать, а затем поодиночке я переправлю домочадцев Ужега к границе. Ты понял, Стюжень?

Старик удивлённо потащил брови на лоб. Дуртур усмехнулся.

— Мы тоже знаем окружение Отвады, и спутать тебя с кем-то иным было бы очень мудрено. Ничья?

* * *

Козлёнок смешно блеял и топал вперёд, а уши его, длинные и вислые, болтались как налобные подвески у местных красавиц, разве что не звенели. Стюжень и Безрод, схоронившись за толстенным стволом дерева, плоды которого тутошние сушат, перемалывают и добавляют в пресные хлеба, дабы сообщить им сладость, внимательно наблюдали за голенастым комочком в серой шкурке. Степь здесь и там пятнали зелёные островки леса, но обмануть никого не могли: чем дальше дело раскатывалось на полдень, тем явственнее густые леса сходили на «нет», полуночных исполинов тут сменяли местные разновидности, тощие и недокормленные, степь ширилась, входила в силу, и если солнце — это конь, как верили хизанцы, по чистой и ровной степи оно носилось из края в край так, что только ветер вихрем гулял.

— Больно долго ничего не происходит, — бросил старик.

— Чую: скоро, — Сивый мотнул головой вперёд.

Не змеилась по земле рубежная линия, не парил в воздухе упреждающий знак, но едва козлёнок ступил за невидимую межу, на него ровно древесный ствол рухнул. Так-то ствола не видно, но Стюжень поклялся бы чем угодно, что если бы упало дерево, козлёнка придавило бы точно так же. Глаз не успел выхватить, а голову, ноги, шею зверёныша ровно к земле прибило — не оторвать. Огузок вверх задран, задние ноги туловище поднять пытаются, да не в силах козлята тягать неподъёмные стволы да валуны. Потом вдруг спинка вниз обрушилась, как-то резко: в это мгновение ещё нет, а в это — будто дубовыми костылями приколотили. А задние ножки… сначала назад выгнуло, чисто намётом скачет, да так и застыл в прыжке, а потом в коленях против хода сустава переломило, старик аж поморщился, когда хруст прилетел.

— И ведь ни звука не издал, — прошептал верховный. — Даже не взблеял ни разу.

— Глотку сразу изломало, — Безрод усмехнулся. — Чарзар верен себе. Костоломка.

— Ну что, босяк, делать будем? — старик спиной сполз по стволу, сел в корнях. — Искать противозаговор можно, да больно долго.

— Ломает всякую живность, — Безрод присел рядом.

— Интересно, Чарзар на козлёнка стойку сделал, чисто охотничий пёс? Знает уже? Мчит сюда во весь опор?

Сивый плечами пожал. Может мчит, может нет. Поглядим.

Примчались. Четверо. Со стороны Хизаны. И до ста не успели бы досчитать. Бояны переглянулись, верховный ко всему и страшные глаза сделал — понял, босяк? Видать, недалеко стан разбили. Хорошо хоть сами с другой стороны пришли, да притом ночью, да притом тишком да молчком, да притом рощица есть худая-бедная, есть где лошадей спрятать. Степь, она ведь какая: тут чихнёшь, в Хизане услышат. Стражи увидели козлёнка, радостно загомонили, потирая руки. Один, шагов десяти не доходя, швырнул копьецо вроде рыбацкого с большим крюком и кольцом на кованой пяточке, к которому была привязана длинная верёвка. Попал. Чарзаровичи утянули козлёнка с межи и радостно заорали. Тут же, шагах в двадцати от смертельного рубежа развели огонь и принялись добычу свежевать.

— Зажарят, да сожрут, — верховный пожал плечами и тяжко вздохнул. — И ведь не подошли к черте близко. Знали.

— Сожрут — выпьют, — Сивый снял с травинки жука, поднёс к глазам, легко подул, и тот аж на брюшко опустился, вцепился когтистыми лапками в палец. — Выпьют — захмелеют.

— И что?

Безрод повернулся к старику, утащил брови на лоб и дурашливо захлопал глазами.

— Так ты скажешь мне, как будет по-хизански: «Проведи меня в потайную темницу Чарзара. Я уведу оттуда пять человек?»

Стюжень долго крепился, наконец не выдержал и придушенно расхохотался. Если и спрашивать, то теперь самое время.

* * *

Безрод бросил обглоданную косточку в огонь. Взяли по маленькому куску мяса, только для того, чтобы поглядеть, прожарилось или нет. Ничего так, прожарилось, молодцы Чарзаровичи. Ужеговским, когда выберутся из застенка, хорошая еда не помешает. Поди на хлебе да воде сидели. Отощали, должно быть.

— Где находится тайная темница Чарзара? — Сивый, доедая, присел перед четвёртым, последним оставшимся в живых. — Нам нужно вывести пять человек.

И посмотрел на Стюженя с вопросом.

— Когда говоришь «темница», окончание проговаривай жёстче: «гетрег». Понял? Гетрег, рег, а у тебя получилось почти «кетрик» — овсяная каша.

— Гетрег, — повторил Безрод и усмехнулся. — Дети не слушались родителей и плохо ели «кетрик» и за это очутились в «гетрег».

Раненый, прижимая руки к боку, сидел на земле и качался. Верховному на мгновение даже показалось, что его колотит не от боли и ран, а от ужаса — хизанец пытался отползти подальше, пучил глаза, мотал головой, будто гнал прочь с глаз наваждение, а оно не уходило, сидело на корточках в паре шагов и говорило страшным голосом.

— Эк, его перекосило. Вон, глаза таращит, ровно самому себе не верит, — и переспросил, показывая на Сивого. — Знаешь его?

Хизанец будто ждал вопроса.

— Это чудовище в синей рубахе, что Чарзар держит на привязи около себя!

— Страшное?

— Синий разорвал на куски Буставана, едва тот провинился, и скормил куски волкам в яме. И, поговаривают, волкам досталось не всё.

— Так как вывести пять человек из тайной темницы Чарзара?

Раненный даже не смотрел в сторону старика, и верховный не удивился бы, окажись так, что хизанец не увидел его вообще. Так бывает — просто непойми откуда сыплются вопросы, степь говорит низким громыхающим голосом, а сам ты не можешь отвести глаз от существа в синей рубахе, и царапает зверюга взглядом до того плотоядно, аж слюна с клыков капает.

— Колдовство работает только в одну сторону. Мы видели, как ворона села внутри круга и перешла через рубеж невредимая.

Стюжень перевёл Безроду, задумался и неопределённо помахал рукой.

— Ну… в общем, смысл имеет. И так сил положил немало, а представь — нужно вдвое больше.

— Двум смертям не бывать, а два раза выйти не получится.

— Как-то нескладно, — старик покачал головой.

— Но верно.

— И что?

— Пошёл.

— Этот может и наврать. Ты ему в брюхе требуху перемешал, треск костей для него теперь — самая сладкая музыка. Хоть ты затрещи, хоть ужеговские.

Безрод пожал плечами, встал, отряхнулся и просто пошёл. Тенька остался у костра, раненый хизанец, не отрывая взгляда от спины в синей рубахе, в изумлении раскрыл рот, Стюжень деловито подбросил в огонь дровьё.

— Он… отправился… туда?

Старик скосил глаза на Чарзаровича. Ты гляди, кто-то ещё мгновение назад умирал, а тут вдруг передумал. Решил подождать, поглядеть, как оно там выйдет?

— Туда.

— Его… переломает! Там, внутри ещё четверо на страже!

— Ты радоваться должен.

— Я и радуюсь. Чарзар за меня отомстит.

— Вяленько радуешься. Сплясал бы. Где блеск в глазах?

А за пару шагов до межи, Сивый остановился и оглянулся. Стюжень замер и даже дышать перестал. Что будет?

Огонь костра прижух, мало наземь не лёг. В жаркой степи откуда-то взялся порыв ледяного ветра, пробежался, как скаковой жеребец, от края до края, а Стюжень с хизанцем равно изумлённо подняли глаза и, не считаясь со временем, долго провожали взглядами падающие снежинки. У самой границы заколдованного пятна вырос пылевой столб, сделалось так темно, будто небо затянуло грозовыми тучами, а когда вихрь сломался и пыль разлетелась по сторонам — будто дети взялись крутить худой мешок с мукой и ну полетело во все стороны — верховный едва крик сдержал: Безрода облепил серый, едва прозрачный сумрак, клубковатый, как облако и узнаваемый до холодных мурашек по всему телу.

— Еслибыдакабыть твою в растуда! — прошептал верховный. — Вон оно как!

Стюжень узнал клубковатую взвесь, воспоминания полыхнули в голове, ровно виском поймал удар кистенём. В облаке той самой мёртвенной дымки из Потусторонья, разжиженной солнечным светом — кстати тусклым, ровно нечищенный доспех — живой Безрод сделал шаг-другой и ступил за межу. В месте, где Чарзарова костоломка в хруст размолола несчастного козлёнка, трава так и осталась лежать, а Сивый проходя, стопой приподнял изломанный степной цветок, подержал счёт-второй и развёл руками. Оглянулся — не получается, поломано на совесть.

— Гля, не выходит, — Стюжень повернулся к хизанцу. — Не поднимается цветок. Стебель поломан.

— Сиреневка, — изумлённо пробормотал Чарзарович и тихо, без последнего шумного вздоха, отдал душу своему богу.

— Красивая, — старик убеждённо поцокал и прикрыл хизанцу глаза. — Я ещё утром приметил. Лепестки изрезаны, ровно кто-то зубками поработал. Когда бы не сорняк, посадил у себя под окнами. Не сорняк ведь? Другие посадки не забьёт? Чего молчишь?

Присел, вытянул руки к огню. Будем ждать.

* * *

Верховный ничего особенного не слышал. Ничего такого не видел. Не гремели в воздусях громы, не сверкали молнии, не разверзлись небеса и не разошлись земли. Просто в какой-то миг неподвижный дальнокрай порвался надвое: слева осталась левая половина, справа — правая, а в середине зашевелилось и заволновалось.

— Люди идут по степи, — Стюжень поднялся с места, залил пламя костра. — Эка невидаль. Мы идущих людей что ли не видели?

Безрод нёс одного ребёнка, сухой, костистый старик — другого, две женщины шли, обнявшись… хотя нет, скорее всего та, что пониже и постарше просто висела на той, что что повыше и моложе. Стюжень ждал у самой межи, и едва сидельцы переступили смертоносную границу, подхватил старшую женщину — наверное, мать Ужега — под руку с другой стороны.

— Быстрее, голубушки мои! Быстрее! Неровён час почует что-то.

— Кто вы? — только и прошептал старик с глубоко запавшими глазами.

— Ужег ждёт, — бросил верховный. — К нему едем.

Еле идут, кожа да кости, дети бледны… почти сини, мослы у всех пленников торчат, видать кормили только чтобы с голоду не померли, но едва Стюжень произнёс: «Ужег», будто заклинание прозвучало — в глазах блеснули искорки интереса к жизни и надежды. Даже дети открыли глаза и вытянули шейки, будто этот страшный дед с синим лицом пообещал новые игрушки.

Из деревьев Безрод вывел Стюженева коня, запряжённого в повозку, помог забраться старикам, почти забросил в кузовок ребят — на мгновение измученные дети даже улыбнулись, охнув от неожиданности — и верховный на месте возницы резво припустил коня в рысь. Сивый шёл рядом на Тени.

— Там в уголке, в листьях, жареный козлёнок, — Стюжень обернулся. — Налетай, не жадничай, повозку не раскачивай…

* * *

Отряд всадников, человек тридцать, подняв пыль до небес, подошёл к чёрному пятну кострища. На походных ложницах из колючей шерсти, подтянув колени к груди и укрытые одеялами мало не до самых бровей, на боку лежали двое. Ещё двое с раскрытыми ртами — на спине, разметав руки, а чтобы полуденное солнце не било в глаза, на лицах плашмя, основательно примятые, лежали колпаки. Отчаянных засонь верховые будить не спешили, да и невозможно разбудить того, у кого из рта выползает, потревоженная степная змейка, и кого не смогла вернуть из страны сна целая стая чёрных пернатых падальщиков, взвившихся в небо, едва только земля затряслась под копытами верховых.

— Это он, — мрачно улыбаясь, бросил Чарзар.

— Ты не успел, — всадник в расшитом золотом пардае, из расстёгнутого ворота которого выглядывала синяя рубаха, поднял на собеседника почти белые глаза.

— Он оставил след лишь раз, — сквозь зубы процедил дерабанн. — В тот день, около старых конюшен. А когда мы вышли на Дасмэ, они ушли.

— Ты должен был догадаться.

— Догадаться, что он отправится сюда, было невозможно, — рявкнул Чарзар, но Золочёный Пардай даже ухом не повёл. — Я был уверен, что он явился в Хизану за моей головой! Мы трясли охрану, днём с огнём прошерстили все подходы ко дворцу, я даже прачкам под подол заглядывал, в пасть собакам сунул нос, не прячется ли там некий человек с седой головой, в синей рубахе! Как можно было догадаться, как? Вот уже месяц ты почти не снимаешь этот пардай, чтобы не дай Небесный Отец, я вас не перепутал! Как можно было догадаться?

— Ты не мальчик для битья.

— Он тоже! Его не остановил смертоносный рубеж!

— У тебя осталось пятнадцать дней.

— Верно, всего пятнадцать, — дерабанн, ядовито улыбаясь, объехал светлоглазого кругом. — Но пока не наступило утро шестнадцатого дня, ты будешь делать то, что прикажу я.

— И чего ты хочешь?

— Скорее молнии скачи на границу с боянами по их следу и принеси мне их головы. Всех!

— Слушаюсь, мой повелитель.

Золочёный Пардай тронул коня пятками, скорее стрелы умчался вперёд, и только глухой стук сопроводил рывок вороного: это падальщик, пролетавший мимо в неподходящее мгновение в неподходящем месте, упал шагах в тридцати от кострища, отброшенный исполинским рывком то ли лошади, то ли всадника, не более живой, чем те четверо, которыми ему так и не дали полакомиться.

* * *

— Нет, вы только поглядите! — на мысу, что высился над самой пристанью, Тычок в изумлении сбил шапку на загривок. — Спесяй дружиной обзавёлся!

— Сам о себе не позаботишься, никому ты окажешься не нужен, — Спесяй, первым сошедший на берег, назидательно вскинул указательный палец. — И чем основательнее дружина в охранении, тем сам смелее, а товар целее. Ты вот, болтают, проницательный старик, вот и скажи, что не так всё.

Спесяевы ладьи пристали к Скалистому в самом вечеру — уже солнце садилось — и стояли на всём причале одни-одинёшеньки.

— Так-то оно так, но в прошлые разы ты в торговом поезде ходил. Чего сейчас-то один?

— Так вышло, — купец неопределённо покрутил ладонью. — Досматривать утром будешь?

— Ясное дело! — Тычок от возмущения едва не поперхнулся. — Стану я в темноте со светочем или с маслянкой по ладьям лазить!

— И это правильно! — хохотнул Спесяй. — Одна горящая капелька масла, бывало, целые ладьи пожирала.

— Своди дружину на берег. Оружие не брать! После бани да вечерни загоняй обратно на корабли.

— Да знаю. Эй, Грюй, своди дружину на берег, — Спесяй, приложив руки ко рту, бросил крик вниз, на пристань. — Оружие оставить на ладье! Тут есть, кому охранять!

Там, на кораблях в темноте кто-то оглушительно свистнул, и по мостку раздался дробный топот.

— Айда за мной, — сегодня на купеческий черёд заступил Вороток, его выпала обязанность отвести вновьприбывших в гостевую избу.

— Говорят, и банька будет? — предводитель охранной дружины запросто облапил Воротка за плечо, на что дружинный с усмешкой покосился, но дёргать плечом не стал.

— Нешто оставишь морехода без бани? Поди море-окиянской мороси у каждого внутрях по ведру болтается, соплями из носу лезет.

Ну… ведром больше, ведром меньше… тот, кого Спесяй назвал Грюем, улыбчиво повертел пятернёй. Пока вёл в гостевую избу, Вороток всё зубы сжимал, старался не обернуться, да не бросить на воеводу спесяевских завистливый взгляд. Нет, всё-таки мир устроен богами несправедливо. Одним и рост отпущен такой, что глядит сверху вниз и плевать ему на всё, у одних и лицо слеплено так, что даже парням трудно взгляд отвести, всё завидки берут, почему у тебя не такой подбородок, не такие губы, не такие глаза, чтобы девки сами проходу не давали. Тут уж точно не дают. И плевать, что рубец лицо расчертил от середины лба, через уголок глаза на шею, мимо уха. И кудряв, зараза, а те кудри аж до шеи вьются, и шея у спесяевского широченная, и сам крепкий, да ладный, и сходу угадывается в нём ратный навык, будто на лбу написано: «Меч-кладенец, девки становись в очередь». Давеча Тычок женитьбу в этом году предсказывал, а как тут женишься, если сам торчишь на Скалистом денно и нощно, да ещё кругом такие Грюи вертятся, дорогу переходят. Ладно, ладно… нет на острове свободных девок, чай не деревня всё-таки, но если бы были, этот все взгляды на себя утянул бы. Что сказать? Сволочь.

— Эк ты, братец, вздыхаешь тяжко. Служба в тягость?

— Служение не может быть в тягость, а что вздыхаю — так сам дурак.

— Накосовертил дел?

— Да всякое бывает. Вон, изба стоит, видишь? Размещай своих там, пойду насчёт бани подсуечусь.

— Братва, слушай меня, — зычно громыхнуло над ухом Воротка, — занимаем гостевую дружинную избу, потом баня. На бражку не налегать! После каши обратно по ладьям!

Всё-таки боги несправедливы. По всему выходит, что во всём мире одному тебе досталось лицо круглое и стать обыкновенная, и даже голос у Грюя ого-го! Хотя… никогда себя со стороны не слышал, болтают, будто для других твой собственный голос — вовсе не то, как его слышишь сам. Интересно, как это поняли? Кто-то раздвоился, встал в сторонке и послушал сам себя? Ворожские штуки, наверное. Отойдя шагов на полста, Вороток, почитай уже из лесу, крикнул:

— Бражка будет за вечерней! Обопьётесь!

И долго ловил эхо. Ну как? Внушительно выходит или пискляво, навроде лица и стати?

— Приходи, Вороток, накатим по чарочке!

Зар-раза! Ровно гром громыхнул, густой, сочный. Поди ещё поёт так, что у девок подолы сами собой заворачиваются, и текут русые, чернявые и белявые, ровно волчицы. А ничего, в песнярском деле против воеводы даже этому не сдюжить. Да и в остальных тоже. Знай наших!

Дверь гостевой дружинной избы отворилась, и на порог выкатился малец со светочем.

— Дядька чуженевич, изба прибрана, лавки застелены, если что надо, говори сейчас. Мигом обернусь.

Грюй медленно опустил светоч, и едва огонёк блеснул в иссиня-голубых глаза мальчишки, воеводу пришлых будто оглоблей приложило: он раскрыл рот, дышать забыл и наглухо закупорил собой вход.

— Чего там замерли?

— Давай, входи по-одному!

— Эй, голова, не спи!

Счёт-другой Грюй с лёгкими воевал, всё выдохнуть не мог. Наконец сподобился, и в том слове скрежета зубовного вышла добрая половина.

— Ты чей такой?

— Воеводский я. Жарик. Безрода сын. Его в Сторожище Ледобоем кличут.

И умчался, порскнув меж воями, ровно уж. Рубцеватый отошёл в сторону, пропуская своих внутрь, а сам всё смотрел вослед мальчишке, шаря десницей по левому боку, там, где обычно висел меч.

* * *

Вечеряли все вместе: пришлые и дружина, те, кто вышел свободен от службы. Как и было обещано, брагой хоть залейся.

— Дурак ты, Спесяйка, а к ворожцам не идёшь! Может вправили бы умишко на место!

— Чего это я дурак?

— А того, — Тычок постучал по купцову лбу костяшками пальцев. — Много ладей заметил на причале? Наверное, торговля течёт, как половодная река, выходит из берегов, да? Золота, небось, наменял столько, аж ладьи брюхом дно скребут, да?

— Сколько наменял, всё мое!

Спесяй, качался на лавке, гляделся в днище чарки, оттого и слова выходили глухими и елеразличимыми.

— Подыхает торговля! — егоз приложился кулаком по столу. — А я тебе говорю, подыхает! Давеча из Сторожища приходили, припас подвезли. Так на Большой земле кое-где гуляй поле! Народ вымирает целыми деревнями, хлеба в цене до небес взлетели!

— А говоришь, торговли нет, — Спесяй пьяно икнул. — Хлеб нынче дороже золота! Знай, наяривай круг за кругом, туда-сюда, туда-сюда.

— Дурень, — Тычок в сердцах плюнул. — Нынче пахарь дороже и золота, и хлебов! Хлеб на след год вырастет, а пахарь тебе не мышь — десятками не плодится. Пахать некому! Ты-то золота наменяешь, за моря навостришься, да там хлеба и налопаешься, в дверь не войдёшь. А бояре, знаешь, до чего додумались?

— До чего? — булькнул брагой купец, стрельнув глазами поверх чарки.

— Пахарей друг у друга на след год выменивают. Внаём сдают-берут целыми деревнями. Смекаешь, что это значит?

— Ну… — булькнул Спесяй.

— Колёса гну! Где наём, там и купля с продажей! И горбатиться хлебоделам от рассвета до рассвета. Иначе ту прорву пахоты не поднять! Народу-то убыло!

— Ну и что?

— Нет, я тебя самолично к Стюженю сволоку! — Тычок погрозил купцу пальцем. — Раз не понимаешь, что хлебное место пусто не бывает! Где своих нехваток, там чужих достаток…

— Свои, чужие, — купец пьяно икнул и, глядя в никуда, махнул рукой. — Мне что одни — рыло, что вторые — морда.

— Сам ты морда! Беды на пороге встали, в ворота стучат, в гости ломятся, а этому хоть бы хны! Ты хоть знаешь, о чём в Сторожище шепчутся?

— О чём?

— Что это Безрод всему виной. Мол, это он нечисть породил и в город запустил. И ведь не один-двое по углам шепчутся — весь город с ума сошёл! Ох, чую, враг поработал!

— А вдруг на самом деле он?

— Кто? Безродушка? Болтай, да не забалтывайся! Вот погоди, начну я завтра досмотр…

— Эй, эй, полегче! — Спесяй мало не подавился, но уж поперхнулся точно. — Полегче!

— Эк ваш старик крутенек! — воевода спесяевских вполголоса гоготнул, наклонившись к Воротку.

— Дед на перестрел вглубь земли зрит.

— А вообще мне нравится у вас. Дело поставлено здорово. Пожалуй, на след год, если пойдёт всё ладно, поднаймусь к Спесяю надолго. Одна радость у вас гостевать.

— Безрод ставил дело, — не без гордости бросил Вороток. — Он сам тутошний. Сызмальства на Скалистом.

— А где воевода? Я бы поручкался.

— Да нет его. Особый наказ ему вышел от князя. В походе, стало быть.

— Ну, как говорится, дело гибнет под копытами коня. Только…

— Что?

Грюй скривился в сомнении, развёл руками, поиграл плечищами.

— Да понимаешь, насколько я гляжу, хлипенько тут всё. Не дайте боги, набег на Скалистый, что тогда? Ты бы успокоил, мне ведь на Спесяйкиных ладьях сюда и дальше ходить. Всяк за свою шкуру дрожит, а разве я рыжий?

— Пей спокойно, — усмехнулся Вороток. — Отобьёмся.

— Точно? Отобьётесь? Застава-то крепенько стоит?

— Крепко, не переживай.

— Малец у воеводы бойкий. Знатный выйдет помощник отцу.

— Да, он у нас бедовый. Эй, Жарик, поди сюда!

Мальчишка встал перед воями, ровно из-под земли вырос — глаз не уследит. Только что мелькала светлая голова среди других макушек, а потом скок-скок меж столов да лавок, только земля из-под ног летела.

— Звал, дядька Вороток?

— Гости за обиход благодарят. Раскрывай уши, пострел.

— Знатно избу прибрал, — рубцеватый, цокая языком, погладил Жарика по голове. — И травы нужные по углам развесил. Духмяные, аж нос раскрывается от морских насморков.

— Мамка так и говорит: Тревоги с дороги брось на пороге, встал под крышу, что я слышу — хлебный дух, свеж и сух, а ещё травы из соседней дубравы.

Едва Жарик начал говорит, воеводу пришлых стало перекашивать: под глазом живчик замолотил, сам на месте замер, будто в каменное изваяние превратился, а как закончил малец — в громадной лапище чарка с брагой ходуном заходила, что-то и наземь пролилось.

— Ты чего?

— Му… мудрая мамка, — Грюй выдавил из себя еле-еле, будто глотка начисто пересохла, а «р» и «к» в «мудрой мамке» уголками враскоряку в горле встали, наружу не шли.

— Ага, она такая!

— Как зовут мамку-то?

— Верна.

Глаза у рубцеватого стали пустые, рыбьи, и так же, по-рыбьи, он молча сделал ртом «о». Медленно потянул с пальца перстень, вручил Жарику и глухо буркнул:

— Башку против поставлю, ведь и поругивает частенько?

— Бывает, — пострел беспечно махнул рукой.

— Ничего, покажешь перстень, похвалит. Заслужил. Беги, хвастайся.

Мальчишку будто ветром унесло, он и сам как ветер высквозил меж лавок и пьющим людом, только полы верховок заходили.

— Не дороговат подарок? — Вороток с сомнением почесал загривок.

— Безделица, — отмахнулся воевода пришлых. — Легко пришёл, легко ушёл.

Постепенно мальчишек на подхвате становилось меньше: вертеться около старших, подносить снедь… оно хоть и приятно и страсть как хочется побыть подольше — вои как выпьют, про бои да подвиги начнут рассказывать — только против мамки не попрёшь. Если загоняет домой спать, тут даже отец не помощник. «Бегунок, домой!», «Первак, ну-ка спать!», «Дубоцвет, я зову последний раз, дальше — розги!» На гостевой двор женщины не заходили, кричали из-за тына, даже не показываясь на глаза, но для мальчишек мамкин окрик в такие дни напоминал клёкот чёрной птицы из сказок, с которым в мире прекращается всё хорошее. Вот-вот начнут про битвы рассказывать, про подвиги, про оружие и всё такое, а тебя тащат спать, как пузырёнка годовалого. Когда прозвучало: «Жарик, ну-ка бегом домой!» воевода пришлых спрятал лицо в чарке и долго не выныривал.

— У самого-то дети есть? Я вот пока холостой хожу. Мне, правда, Тычок напророчил, что женюсь этим годом, только что-то пока пусто.

Дети? Рубцеватый вынырнул из чарки, по усам текло, на порты падало.

— Тычок? Это который?

— Вон дед сидит, носом клюёт. Ещё на Спесяя битюгом пёр.

— Напророчил? Небось тот ещё предвидец. Знавал я таких. Пальцем в небо тырк, а там синева.

— У этого всё в цель. Я самолично три случая знаю. Так дети-то как? Есть?

— Дети… Сперва с бабой нельзя промахнуться. Тут уж как всю жизнь бьёшься, да из лука стреляешь. Бьёшь из лука в яблочко, и с бабой не прогадаешь.

— Это как так? — Вороток недоверчиво скривился.

— А так. Твоя чарка?

— Моя.

— Бражку с хлебом пивал?

— Не-а. Отдельно бражку, отдельно хлеб.

— Не важно. Это я к чему… вставай.

— Зачем?

— Вставай, вставай. И крошек хлебных прихвати.

Рубцеватый первым вылез из-за стола, отошёл на три шага, глазами показал, рядом вставай. Вороток недоумевающе присоседился.

— Кидай крошки. Проверим, как у тебя с глазомером на баб.

В общем, воевода пришлых три раза кидал, три раза попал. Вороток — ни разу. И не сказать, что чарка узковата, наоборот — здоровенная. Пальцы рук в кольцо сведи, вот оно и есть, горлышко. Но то ли ветер не учёл, то ли… на самом деле глазомер подвёл.

— Пей свою брагу, братище, — Грюй полнозубо улыбнулся, вручил чарку хозяину. — С хлебом.

Глава 38

Жарик всю дорогу до дому ужом вокруг матери вился, всё не терпелось тут же, немедля крикнуть: «А у меня вот чего есть!» и раскрыть ладошку. Но стерпел. Отец не стал бы козлом вокруг мамы прыгать, а спокойно дошёл бы до дому и ничего не значащим голосом сказал: «Там в амбаре, сразу за дверью, сходи, глянь. Луну с неба достал. К досками привязал». И только дома, едва Верна уложила Снежка в люльку и запалила маслянку, хриплым голосом проквакал:

— Ма, пить хочу.

И, схватив чарочку правой рукой, сделал так, чтобы подаренный перстень сам полез на глаза: «Наши гуси тут не пролетали?» А когда мать слишком затянула с откликом, сам скосил глаза. Побледнела, прижала руки к губам и не кричит лишь потому, что рот закрыла. А так-то грудь ходуном ходит, вдыхает-вдыхает, а выдохнуть не может.

— Ма, ты чего?

Верна отстояла муть в глазах и слабость в ногах — едва на пол не сверзилась, только то и удержало, что могла на Жарика навалиться — отошла к лавке и без малого рухнула.

— Где взял?

— Пришлый вой дал. Воевода охранной дружины.

— Спесяевский?

— Ага.

— Как зовут?

— Грюй.

— Малинового взвару хочешь?

— Ага.

На валких ногах сошла в погреб, потянула уже бадейку наверх, да вовремя сообразила, что тащит не взвар, а вяленину. Взоржала чисто кобылица, села тут же на бадью, стащила плат с головы, всхлипнула. Как там с подруженьками в далёком, туманном детстве изгалялись, придумывали для тётки Варенихи прозвище, да погаже? Вот если простую сволочную бабу зовут сукой, придумали сверхстервозную упыриху Варениху звать сучищей. Только по сравнению с тем, что вытворяет доля-судьба, тётка Варениха — просто ласковая матушка. Верна сунула лицо в плат и дала себе волю. А чего, Безрода нет, за красные глаза никто не спросит.

— Ма, ты чего там? — Жарик заглянул в подпол.

— Ничего. Соринка в глаз попала.

— А хочешь, я сам взвар подниму?

— Когда женишься, вспомни эти слова.

— А зачем?

— Просто вспомни.

Сиди, Вернушка, папкина дочка, мамкина любимица в этом подвале до скончания веков, пока Сивый не приедет. Сиди и не выходи. Носу наружу не кажи. Так… что нужно сделать? Прибрать здесь, бадейки упорядочить, ровнее выставить, подмести. Год сама себе обещала это сделать, хорошо, Сивый сюда не заглядывает. А чего ему сюда заглядывать? Только того не хватало, чтобы воевода в женины дела нос совал.

— Жарик, ну-ка скинь сюда метлу да совок.

— Ма, так ведь на ночь глядя-то?

— Отец приедет, а у нас не прибрано. Давай, давай, много не болтай.

* * *

Позже, когда пир сам собой сошёл на нет, едоки да питейщики разбрелись подушки давить: кто на гостевом купеческом подворье, кто на ладьях, а снедь на пиршественном столе просто в тканину завернули — оно ведь как, завтра недоеденное понадобится, кому опохмелиться, кому пустой желудок умиротворить, и того только не хватало, чтобы вороньё по столу разгуливало, птичьи меты оставляло — в чащобе проснулась сова. Поплыл над Скалистым совиный крик, глухой и протяжный. Среди ночи Тычок проснулся от собственного храпа, сел на ложнице и долго тряс головой, не открывая залитых брагой глаз. Потом усмехнулся чему-то своему, погрозил в темноту кулаком, плюнул в кого-то и, не просыпаясь, потянулся за портами.

* * *

— Припозднилась ты, Верная.

Папкина дочка, мамкина любимица вздрогнула, замедлила шаг и не почувствовала собственных ног — ровно отмерли, будто отсидела. Идёшь, а земля в стопу не бьётся, и мысли рванули в разные стороны, чисто всполошённый табун, одна кровь и осталась верна — вот она, вся здесь, обнимает, как преданный друг: в щеках, на лбу, лицо горит, будто против костра села.

— Ты ждал меня? Тут?

Грюй вышел из-за дерева, неспешно приблизился. Раскрыл створки светоча, и тёплый свет залил лицо Верны, но даже в жёлтом свете заплаканные глаза остались красными.

— Я знаю тебя дольше, чем кто-либо на Скалистом. Даже твой муж мне здесь не соперник. Ты подошла бы к гостевой избе на купеческом подворье, вызвала бы меня через кого-нибудь и до утра посреди двора, при десяти зажжённых светочах мы вспоминали бы отчий дом.

Верна кольнула Грюя острым взглядом заплаканных глаз.

— А ты хотел не так?

Рубцеватый оглядел чужую жену с ног до головы, криво ухмыльнулся, оставил вопрос без ответа.

— Значит, ты замужем, есть дети… Счастлива?

Верна в свою очередь оставила вопрос без ответа, не сводя заплаканных глаз с воеводы спесяевских, и лишь прошептала через какое-то время:

— Вот ты какой стал…

— А что не так?

Воеводиха кусала губы, ровно с собой боролась, всё лицо её напряглось, на скулах под кожей камни заходили, наконец, она не выдержала, плюнула на всё и, вытянув руку, провела пальцем по страшному рубцу.

— Эк тебя судьба изукрасила.

— Тебе, я гляжу, тоже досталось.

Верна невольно понесла руку к лицу, к губам, да опомнилась, поправила плат на голове.

— Очень заметно?

— Взгляд у тебя волчий.

— Видят боги, не такой судьбы мы друг другу желали. Не всё в жизни зависит от нас. Меньше всего хотела обрасти серой шерстью да обзавестись острыми зубами.

Грюй, поджав губы, холодно бросил:

— Родичи и близкие с нашего добровольного согласия очень сильно меняют нашу жизнь. Чужие без всякого позволения делают ещё больше — просто уничтожают всё к Злобожьей матери.

— А потом в один прекрасный миг глядишь на себя со стороны и понимаешь, что ты и есть тот самый чужой. Который без позволения и к Злобожьей матери. Да?

Грюй нахмурился, мотнул головой, будто прогоняя что-то с глаз долой.

— Тогда я потерял тебя из виду около терема твоего отца. Что было дальше?

Верна несколько мгновений молча жевала губу, глядя куда-то в землю.

— Крестика срубили последним. Дальше оставалась только я. Почитай вся дружина, что меня берегла, там и легла. А эти…

Рубцеватый в напряжении свёл брови вместе, глаза сощурил в щёлочки, лицо его исказило, будто приступом боли. Он быстро положил палец на губы Верне и помотал головой.

— Сызмальства считал себя крепким парнягой, пока этим днём не понял про себя одну жуткую штуку.

— Какую? — Верна будто на вкус попробовала палец воеводы спесяевских, поджала губы, прикрыла глаза, и её еле заметно покачнуло. Пахло дымом, воловьей кожей… и Грюем. Мать… твою ж мать… ноги, стоять ровно, в коленях не гнуться!

— Мне лучше против дружины встать, чем слушать, как тебя… как они… В голове ровно огонь вспыхивает, глаза красным заливает и в ушах шумит.

— А я выжила.

Грюй смотрел молча и беззвучно качал головой. Не рассказывай, прошу.

— Они были так злы, что били меня, ровно всамделишного дружинного. Забыли, что я девка. Может потом и хотели унасиловать до смерти, только не нашлось охотников до куска кровавого мяса. Брезгливые нас под корень срубили. И честно говоря, мне было уже на всё плевать. Я видела этот удар, — Верна показала на его рубец. — И будто остов из меня вырвали. Располосовали вдоль спины и вынули. Как затычку из бочки — плещи брага на землю.

— Ласковая моя, — голос воеводы спесяевских дрогнул, он гладил пальцами лицо Верны и не мог остановиться.

Поперву она было дёрнулась отстраниться, но сжав зубы, одними губами немо себе шепнула: «Стой спокойно, дура, и не вздумай брыкаться, ровно бодливая корова на дойке. Уж на это он имеет право».

— Я пришёл в себя среди трупов к вечеру, — буркнул Рубцеватый глухо. — Просто ворон сел на лицо и начал клевать глаз.

Под пальцами Грюя заходил Вернин желвак, она хотела сглотнуть, да в горле пересохло, не пошла гортань всухую. Так и встал ком.

— Если бы увидел себя со стороны, точно отдал бы душу: в ночи, без луны, под одними звездами от тела к телу еле-еле ковыляет недорубок, ворон пугает.

— Тебе тогда крепко досталось, — прошептала Верна, и под палец Грюя скользнула горячая, солёная капля.

— Четыре меча в бока, две секиры в ноги, сулица в грудь, две стрелы в спину.

— А потом как?

— Два дня полз. Да только не в ту сторону. Мне бы к людям, а я на пустоши попёрся. Перед глазами всё плыло. Как не сдох, ума не приложу. На берегу подобрали. Находнички. Такие же, как наши, только другие. Ну… подлатали, заштопали. И пошёл мой меч по рукам. Из одной ватаги в другую.

— Ты ведь без пары дней был князь… По ватагам?

Верна от ужаса прикрыла рот рукой. Случилась бы тогда их свадьба, два соседних княжества слились бы в одно, отец отошёл бы от дел, удил бы рыбу утренними зорями да внуков поджидал. Ну подсказывал бы временами зятю на ушко, а уж меч, в котором солнцу купаться-отражаться на выглаженном до блеска лезвии, совсем рядом нашёлся. Если впустили тебя в свою жизнь, так и входишь в чужую душу, как в хозяйский дом: осторожно, с носочка, разуваешься на порожке, дабы не наследить, а приходит Незван Нежданович, ударом ноги сносит дверь с петель, следит сапожищами, и под конец плюёт на пол, да поджигает гостеприимные хоромы. Саму, отбитую, ровно телячью вырезку, увезли за тридевять земель, а без двух дней князь, вполовину обескровленный, приходит в себя от росяной прохлады, и начинается для него жизнь перекати-поля, бродяги с мечом, без родни, без родины, без семьи и без смысла жизни. Тут главное в себя не глядеться, не терзаться глупыми вопросами: «А куда делся тот причал, пристав к которому, отпускаешь из груди крик: 'До-о-ом!» Нет больше дома, в себя лучше не таращиться: всё равно ничего не высмотришь, и единственное, что глядит на тебя из собственных же глубин — безнадёга. И ведь приходит зараза со всем вежеством: не с пустыми руками — верёвку в подарок тащит, да уже с узлом. И на сук показывает: Вот этот подойдёт.

— По ватагам, — Грюй мрачно кивнул, — Сегодня здесь, завтра там. Сегодня тебя вскрыли, чисто свиную тушу, завтра ты.

— Судьба скверно шутит, — Верна стояла прямо, ровно, усилием воли держала колени в замке, и только голос дрожал.

— Я сказал бы сильнее, — Рубцеватый ощерился, презрительно плюнул наземь. — Она переменчива, как в дымину пьяная потаскуха. Сегодня ты просыпаешься в княжеских палатах, под стеганым, расшитым одеялом, завтра — под ладейной доской, а на тебе покоится чья-то нога в дырявом сапоге. А придётся помирать, так и не узнаешь, кем назваться перед Небесным Воеводой: князем или приборщиком отхожих мест. И знаешь, что я понял?

Верна кивком спросила. Что?

— Только от тебя зависит, кем себя считать.

— И что ты скажешь Ратнику?

Когда-то надо решаться, ведь порвут надвое, ох, порвут. Знала, что погибли родные, знала, что больше не придётся увидеть и вроде успокоилась. А тут на тебе! Вот он, стоит, один из тех, кого «убили», кого не придётся больше лицезреть! В груди жаровня разгорается, каждый миг промедления палит, ровно кострищное пламя, сил больше нет, так хочется даже не спросить, а крикнуть на весь Скалистый: «Да не молчи ты! Говори, что с отцом, с мамой, с сёстрами? Видел же! Я знаю, видел!» В другую сторону ужас тянет, и боязно делается так, что скоро пар заклубится из ноздрей, как зимой — такой озноб от страха колотит. А ну как выяснится, что целый вечер напрасная надежда колотила, дышать не давала? Второй раз умереть?

— Скажу, как есть, — Грюй улыбнулся, и волчье-хищной показалась Верне его улыбка: видимо, кто-то ещё за прошедшие годы серой шерстью оброс да зубищи отрастил. — Князь Грюй. Я. Князь. Грюй. И это моя жизнь. И какой она должна быть, выберу я сам! Вот что услышит Небесный Воевода, когда придёт мой черёд.

Давай, папкина дочка, мамкина любимица, вперёд, только будь готова к тому, что станет плохо. Когда начнешь произносить: «Ты видел, что стало с моими?» сердце разойдётся, будто конь в намёте, от шума полыхнёт в голове, ладони вмиг станут липкими, и во рту закислит, чисто ржавый меч лизнула. Давай… головой в обрыв… пошло… дурнота затопила нутро, поднимается к горлу…

— Грюй, ты… видел, как моих… ты видел?

Бум… бум… бум… ровно затычки в уши сунула. Слышно плохо, будто снова в детство попала — голова перемотана тряпицей, мама рядом кудахчет: «Болячка поболи, да с миром уйди, всё оставь как было, да чтобы не убыло». Грюй что-то говорит, да только слова через шум в ушах лезут плохо, застревают. И в груди воротит, блевать тянет.

— Отца зарубили, сам видел. Серый Конь вокруг себя трупов накрутил, только и его достали.

— А мама?

Сама себя еле услышала. Грюй опустил глаза, только на какое-то мгновение его будто перекосило, и губа по-волчьи дёрнулась.

— Её… в общем, она не выжила. Подробности нужны?

Колени, сучки хитрые, как ни крепила, какие замки ни подобрала, нашли отмычку, освободились, пошли вразнос, зажили своей жизнью. Растрясли ноги, едва вовсе наземь не уронили. Пришлось за Грюя хвататься.

— Не… выжила?

Что хочет сказать вой, когда прячет глаза и скупо отрезает: «Не выжила»? Верна, Вернушка, ты на самом деле хочешь это знать?

— Не выжила, — Рубцеватый крепко держал за руку ту, что женой так и не стала, только и добавил потом. — Она ведь красивая была.

— А… сёстры? Ромашка? Колоколица?

Воевода спесяевских мрачно пожал плечами. Не знаю.

— Видел, тащили их куда-то, а живы ли…

Кончился терпёж, пополз огонь по кишкам наверх. Верну переломило в поясе, швырнуло вперёд, и упала бы она на колени, когда бы не повисла на руке Грюя — так её, сломанную пополам, и вывернуло наизнанку.

— Ты плачь, плачь…

«Плачу, плачу». В голове ровно молот забухал, виски разламывает, затылок будто тараном выносит, и от одного слова «мама», произнесённого немо, про себя, раз за разом на части рвёт, тошнота волнами накатывает. А ещё эта сова. Орёт в лесу, будто режут её. Никогда тут совы не орали, а ты гляди, нашлась одна. Рвало бы тебя изнутри, тащило бы из тебя потроха наружу, поглядеть, как ты орала бы.

— Всё… всё.

Он даже услышал не с первого раза. Помог выпрямиться, рукавом утёр ей губы, усадить было некуда, так подвёл к дереву, заставил спиной прислониться.

— Дыши.

Нет сил стоять, хочется повалиться на траву и уснуть к Злобожьей матери. Глазами показала, дышу. Грюй прицепил светоч на сучок низковисящей ветки, зачем-то ещё раз повторил:

— Вот так нас доля-судьба оприходовала.

Верна без сил прижалась затылком к стволу ясеня, молча кивнула глазами. Да, оприходовала.

— Только мы должны быть сильными, слышишь, Верная? Сильными!

— Ты когда-то на самом деле звал меня Верная.

— И лишь мы сами для себя решаем, кем представимся в свой черёд, я — перед Небесным Воеводой, ты — перед Матерью Матерей. Сама реши кто ты: моя Верная или… — тут голос Грюя зазвенел, ровно меч полез на белый свет из ножен, — жена убийцы и душегуба!

Сова орёт. Вот дура. Грюй орёт. Зачем? Что в таких случаях говорит Тычок? Когда старый егоз, приседая, хлопает себя по ляжкам и открывает рот, эхо почему-то подхватывает последнее «мать» и долго катает по просторам.

— Что?

Грюй жёстко отчеканил:

— Я — князь Грюй. Это моя судьба. Это я. Моя судьба — не скамья гребца на ватажных ладьях, а светлый дом, жена Верна и крепкие сыновья. Только ведь и твоя судьба — не участь жены воеводы на тутошней заставе, а доля возлюбленной князя Грюя!

— Ты бредишь!

— Я в своём уме, — Рубцеватый хищно ощерился. — А вот тебя заморочили, отвели глаза, лишили разума! Я заглянул давеча в глаза твоему старшему сыну, и знаешь, кого в них увидел?

Верна рванула ворот платья: дышать что-то сделалось тяжело, испарина выступила, и за какое-то мгновение вымокла, ровно из воды вылезла.

— Что ты увидел?

— Глаза того ублюдка, который разорил наш дом! О-о-о, я узнал этот холодный, пронзительный блеск! Его стылые гляделки — то последнее, что я увидел, прежде чем закрыл свои! Эта тварь заморочила тебя, и ты рожаешь порождений зла одного за одним!

— Ты хворый! Не в себе!

— Это ты не в себе! — мгновение назад он орал, потеряв самообладание, теперь же придушил крик, уперев палец Верне в грудь. — Ты моя! Слышишь, моя! Только не говори, что это не он!

Приглушённый рёв Грюя улетел в ночной лес, и ему ответила сова.

— Это не он!

Нужно орать, кричать, убедить его. Безрода не было на отчем берегу в той злополучной битве, никто ей глаза не отводил, и никогда — пусть знает — никогда Грюю не выкупать Сивого в ненависти и злобе столь же глубоких и едких, в каких искупала его она. Никогда! Против её тогдашних морей злобы у Грюя так, лужицы. Давай Верна, ори, вразумляй!

— Его не было там! Я точно знаю!

— Был! Этот взгляд невозможно ни с чем перепутать. Глядит и будто заживо свежует!

Долго или недолго папкина дочка, мамкина любимица вглядывалась в лицо, знакомое, казалось бы, до боли — может быть шутит, притворяется — а ведь после того, как отполыхал отчий берег, а доля-судьба выбросила их обоих на дорогу, за годы скитаний бывший жених где-то далеко, в чужедальней пыли нашел жёсткие, колючие глаза и крепко сжатые губы. Взглядом насквозь пронзает, до сердца достаёт, языком в стружку кромсает, жить не хочется.

— Где глаза оставил, Грюй, добрые и ласковые?

— Там же, где остыл твой отец! А какими глазами должен был я глядеть на растерзанное тело доброй моей тёщи, скажи на милость? Какими глазами я должен был искать для неё на пепелище кусок тканины, хоть сколько-нибудь большой? А может быть, это твой постарался? Вот это ухарь! Сначала мать, потом дочь…

— Замолчи!

— Ты ослеплена! И увязаешь всё глубже!

— Как ты за мгновение всё понял, всё для себя разжевал! Диву даюсь!

Рубцеватый поднёс лицо к Верниному и, обдавая перегаром, горячо, зычно прошептал:

— Если ты думаешь, что Грюй побрызгает слюной, попугает криком ночных птиц да и уберётся восвояси, глубоко ошибаешься. Все эти годы не было у меня этих самых восвоясей, но теперь точно будут!

— Ты для этого приехал?

— Перстенёк у тебя? Я знаю, у тебя.

— Слишком дорого для мальца. На, забери.

Грюй по-волчьи улыбнулся и вдруг успокоился. За единое мгновение сделался спокоен, тих и улыбчив, только блестят в той улыбке волчьи клыки и не получается не замечать блеск на белоснежных зубах.

— Оставь себе. На память. Значит, хочешь знать, зачем я приехал? Нет, на самом деле хочешь?

Верна промолчала. Вспышка ярости после приступа тошноты и рвоты вышла очень уж слабенькой, силёнок едва хватало, чтобы стоять. Грюй усмехнулся, склонился над её ухом и жарко прошептал:

— Понимаешь, за человечком пришли. Очень один тутошний нужен. Мы его быстренько заберём и убудем, только вы нас и видели. Сама понимаешь, в гостях хорошо, а подальше от взбешённых хозяев получше будет.

— Кто?

— Старик ваш. Тычок. Мешает он кой-кому. Люто мешает. Так мешает, что золото отсыпал не чинясь, только бы убрать его с дороги. Приходим, значит, на Скалистый, а тут к старику вдобавок ты! И знаешь, что я думаю?

Верна отмолчалась. Язык сделался тяжёл до жути, орудовать им — всё равно что ладью с припасом раскидать в одиночку. Просто смотрела в колючие глаза бывшего жениха и понемногу переставала узнавать. Его, себя, эту жизнь. Будто кто-то другой тогда на отчем берегу хотел взять её в жёны, будто кто-то другой смотрел ласково и приветливо. Странное чувство. Вот посмотришь на любимого человека, и душа трепещет, навстречу рвётся, а глядишь на нелюбимого и будто с кем-то случайным глазами обменялась — таращишься, уж дыру протёрла — не узнаёшь. Не рвётся душа навстречу, и не трепещет внутри ничто. Он что-то спросил… Да, он что-то спросил…

— Старика — этому, с золотом, тебя — мне. Похоже, всё возвращается на свои места, а, Верная?

Пить хочется. Так хочется, что ещё немного и глотка изнутри растрескается, как земля без дождей, и языку в сухом рту ворочаться — это как худой, изможденной лошадке поднимать плугом окаменевшую, обезвоженную землю.

— Питейка у тебя на поясе. Дай.

— Так ведь бражка там…

Верна молча, требовательно замолотила рукой и, заполучив долблёнку в ладонь, осушила её всю.

— Когда Сивому досталась, об одном жалела: что не могу встать за твоим плечом. Ясна говорит, в бреду стыдила его и тобой пугала. Всё сравнивала вас, и уж всяко не в его пользу выходило: ровно из яркого лета попала сразу в жуткую зиму. Кто бы знал, как иногда оборачивается.

— Оборачивается как нельзя краше, — Грюй расплылся в довольной улыбке. — Наслышан я про твоего. Ничего, наше время приходит! Сменяешь образину на пригожего, прыгнешь обратно из лютой зимы в жаркое лето.

— Я не про то. За Безрода спрятаться хочу. От тебя.

Несколько мгновений Грюй оторопело молчал, вывалив бессильно челюсть. Верна от нечего делать даже считать начала: «Один, два, три…» Здоровенный вой глазами хлопал, ровно вылетел из-за угла и против ожиданий пузом налетел на торец бревна. Больно, обидно, ведь быть его там не должно. Потом разом сощурил глаза и поставил челюсть на место, аж зубы лязгнули, те самые, которые отрастил да отточил за годы странствий. Наклонился к самому уху и прошептал:

— Ты. Моя. И пойдёшь со мной.

— Не пойду. Я замужем. Дом не прибран, мой приедет, браниться станет…

Грюй пальцами, жёсткими, ровно тёсанными из дуба, схватил Верну за скулы, несильно так, почти нежно, но силу и хватку она вызнала мгновенно.

— Ты. Идёшь. Со мной.

— Пусти.

Попробовала вырваться, только сил не нашла. Точно дыра на дне кувшина зияет, вода льётся, а не набирается. Даже руки подняла еле-еле, хотел сбить его лапу с лица, да такими могучими шлепками единственно мошкару и хлопать.

— Пусти, дурак! Идёт кто-то, слышишь?

Там в впереди, в темноте, прямо в кружок света кто-то брел, подшаркивая и бормоча что-то неразборчивое.

— Не кто-то, а тот, кто нужно, — воевода спесяевских улыбнулся хищным волчьим оскалом, и если бы кто-то спросил Верну, мол, каково это, когда глядишь на старого знакомца чужими глазами, ответила бы: «Не узнаю. Какой-то посторонний».

В кружок света из ночного мрака вошёл Тычок, и Верна мигом позабыла собственные горести: старик брёл сам не свой, глядел вроде бы и прямо, только взгляд не поймаешь, чему-то подхихикивал, ровно кто-то на ухо скабрезную байку рассказывает. Остановился против Грюя с Верной, заозирался, будто никого не видит, сбил шапку на загривок, матернулся в растерянности. А Рубцеватый с довольной ухмылкой отчетливо повесил в воздухе такие слова:

— Иди на пристань, ладья с синей полосой вверху паруса. Кликни Болтуна.

— Болтуна, значит?

Старик повторил, кивнул и потопал дальше, а Верна, встрепенулась, ровно птичка после купания, прянула вперёд, крикнула: «Стой! Не ходи!» Грюй не дал упасть с бессильных ног, подхватил, воровато озираясь, прикрыл рот ладонью.

— Ты ничем ему не поможешь. Да и полно, пожил старик довольно, всё в жизни успел. Жаль не будет.

Молотила бывшего по рукам, по плечам, по морде, в кровь разбила красивое лицо… ну… должна была разбить… Просто помнила себя в прежней силе, по силёнкам и картинку нарисовала, а на самом деле как слетела пелена бешенства с глаз, еле-еле плечами дёргала. Больше слюной брызгала да жилы на шее рвала.

— Чуть не забыл, — Грюй, с виноватым видом пряча глаза, поскрёб загривок и почесал под носом, — Тут это… велели не только Тычка привезти.

— Что ещё? — рявкнула Верна… точнее, думала что рявкнула, а на самом деле мяукнула, ровно котёнок.

— Да говорят, прихвати с собой детей этого… твоего… Безрода. Мол, упрямый больно, сворачивать не умеет.

Ох нагромоздило всего в этот вечер: не ждала-не гадала, бывший жених объявился, родители в той достопамятной рубке на отчем берегу всё-таки погибли, сёстры неизвестно где — то ли живы, то ли нет — Грюй оказывается главарём лихой ватажки, Тычка вот увели, ровно скотину бессловесную… теперь про детей что-то несёт. Что? Верна будто в захламлённом сарае отпихивала всё прочь от себя, до главного добиралась. Он сказал… сказал… за её детьми приехал?

— Я плохо соображаю… Ты приехал за моими детьми?

— Верная, как всегда быстро схватываешь.

— Я не отдам тебе детей!

— Поверь, без детей нам будет удобнее начать сначала!

— Ты с ума сошёл! Хочешь сердце из меня вытащить и оставить в живых?

— Всё у нас будет хорошо!

Медленно покачала головой и сдала назад… вернее хотела сдать, да разве пройдёшь дерево насквозь? А ясень держит крепко, будто ветвями обхватил, только ведь не ветвями и не держит вовсе — сама стоишь, хребтом врастаешь, ровно привязанная, отойти боишься.

— Нет, это не ты!

— Чего?

— Это не ты! Тогда на отчем берегу Грюй, которого я знала, словил мечи, секиры да стрелы и помер! Помер! А по миру пошло чудовище в его шкуре!

— Не мели, не мельница. И язычок спрячь, звезда моя. Так будет лучше.

— Па-а-а-адаль! Какая же ты падаль! Правильно говорил Стюжень: «Мразью стать невозможно». Ты или от рождения подонок или нет. Пусть только волос упадёт с головы моих, горло перегрызу!

— А вот и нет! Ты быстро всё забудешь!

— Совсем спятил?

Грюй вылепил скорбную личину, прильнул щекой к щеке Верны, одной рукой обнял, вторую простёр вперед и повёл справа налево, ровно дальнокрай рисует.

— Представить не можешь, что творит колдовство! Утром проснёшься, чисто девочка: будто и не было всех этих лет и двух ублюдков, рождённых от порождения Зла!

— Тебе до детей не добраться! Ты чудовище!

— Мне — нет, — усмехнулся Грюй, и Верна поразилась: вроде оба усмехаются, и Безрод, и Грюй, только Сивый ухмыляется необидно, беззлобно, с легкой грустинкой в устах, этот — ровно недожравший боров. — Думаешь, не знаю, что спрятали свои дома в заставной части острова, куда нам ходу нет? Знаю, милая моя, знаю. Поэтому детей… приведёшь ты.

— Нет!

— Ступай, Верная, ступай!

— Скот, что ты со мной сделал?

Верна отлепилась от дерева и медленно пошла. Могла бы — упала, руками в ноги вцепилась, не дала идти, рвала бы себя по живому, но тело не слушалось. Ноги топали себе к дому, ровно вчерашний день на дворе: всё хорошо, всё вместе возвращаются от Тычка с Ясной. Тычо-о-ок…

— Вернушка, милая, — Грюй догнал, положил руки на плечи, чмокнул в макушку. — И помалкивай. Рот на замок, хорошо?

Хотела было выматерить, чтобы уши у подлеца свернулись, да только язык, поганец, тоже отказал. Резко повернулась, передёрнула плечами и молча сбросила с себя его руки.

— И глазками не сверкай! Встретится кто по дороге, веди себя так, будто ничего не случилось! А спросят, отчего молчишь, отбрешись, мол, зуб ноет. Верная, мы начнём всё сначала, и ты увидишь: наша судьба в наших руках!

'Тварь! Ублюдок! Подонок! Я буду зубами тебя грызть, но жить ты не будешь. Ноги, стоять! Да стойте, сволочи!.."

Глава 39

У ночи голос прорезался. Пока Верна топала домой, темень всё в уши нашёптывала: вот куст разросся, хватайся да держись, что есть мочи, не отпускай, не давай себе идти… Не получилось? Пальцы не послушались, ноги мимо протопали? А там дальше крутой овражек да с обрывчиком в два человеческих роста, да с камушком на донышке, ты подойди к самому краю, вперёд шагни… Не получилось? Ноги ослушались, не свернули в нужную сторону? Жаль, что на Скалистом нет волков, не летит из чащобы спасительный вой, не шелестит трава под мягкими лапами, только сова-дура орёт в лесу, как раненая. Пару раз встретила дозорных. Как советовал Грюй, отбрехалась зубными болями, да ещё головой так убедительно мотала, чуть плат с головы не скинула. Уже дома Снежка взяла на руки, Жарика растолкала, заставила встать, сонного за собой потащила, и не просто потащила, а увела самыми тёмными тропами, чтобы ни одна собака и ухом не прянула. Крик отчаяния в горле клокотал, наружу лез, щекотал так, что першило, прокашляться хотелось до головокружения, но ни звука не вылетело из-за сомкнутых зубов. Грюй, подлец, в чужой злой ворожбе измазался так, что не отмыться уже никогда, только тебе, душа-девица до этого не должно быть никакого дела. Вот сведёшь детей на берег, чужие люди спрячут мальчишек и начнут Безродом вертеть, как хотят… А чего хотят? Прикажут заставу сдать? Врагов пропустить? Уж так повелось от начала времен, что кто-то всегда чего-то хочет. Грюй вот её хочет. Получит детей, продаст, а их мать, дуру такую, зельем упоит да прежней памяти лишит. Встань одним прекрасным утром с ложа Верна заворожённая, свежая, ласковая, улыбайся новому мужу, старого не помни, прежнюю жизнь забудь, обстирывай, по дому хлопочи, а ночью с дурацкой улыбкой раздвигай ноги, да стони погромче старому жениху на радость.

Пару раз мутило, словно трясину кто-то жердиной разворошил. Поднималось что-то изнутри, Верна даже останавливалась на несколько мгновений, и в эти сущие крохи времени в голове молнией высверкивало: «Отдай Снежка Жарику, да вели бежать к дядьке Щёлку!» И только открывала было рот, внутри утихомиривалось, подёргивалось зелёной стоячей тиной, и она снуло топала дальше, на берег, как и было приказано. И ни волков тебе в лесу, ни медведей, только сова блажит, ровно это её детей на убой ведут.

— Умничка моя!

Грюй, чисто лесной дух, изник из-за дерева, мгновением спустя чаща разродилась ещё парой «привидений», и бывший жених быстро кивнул подручным на детей. Верне с отчаянных глаз показалось, что более мерзкие создания ещё никогда не касались малышей. Не только её — всех детей от начала времён: рты перекошены, бороды всклокочены, глаза горят злым огнём, руки крючковаты, как ветки деревьев, а когда мальчишек под немой рёв матери увели — хотя на шее Верны жилы вспухли, как верёвки, глаза налились кровью, рот её исторгал в ночное небо Скалистого одну только тишину — подонок в обличье старого друга подошел на расстояние дыхания.

— Ну вот видишь! Не сломалась же!

Одной рукой притянул к себе, впился в губы, вторую руку, не чинясь, запустил ей между ног, да притом, скотина такая, пальцами тканину присобрал-приподнял, да к живой плоти и запустил жадную пятерню. С волосами поиграл.

— А ты горячая! Хоть пальцы вытирай, — прошептал он на ухо, и, улыбаясь, добавил, — Ну потерпи, потерпи чуток. Возьму тебя чуть позже. А то течёшь так, не ровён час псы след возьмут…

К морю шла, будто полоумная, губы себе искусала, а когда на берегу увидала бесшумное шевеление: грюевские тишком да молчком собирались отходить — душа и вовсе ухнула туда, где не оказалось дна. Когда саму Грюй повёл по мосткам на ладью, показалось, будто весь день с занозой отходила, а вот теперь наступило облегчение, только к чему это… как понять — не знала. Но будто дышать легче стало. И едва встала на носу ладьи, с коровьей покорностью глядя на берег, где оставался дом, шея точно сама по себе направо повернулась, а глаза ровно пальцами кто-то в глазных впадинах на нужный угол выкатил — гляди туда. Качается ладья на волнах у самого причального мостка, а с той стороны дощатой дорожки, почти напротив корабля, вровень с кормой, стоит сараюшка с рыбацким обиходом: сети, снасти, верёвки, и видит Верна, как в ночной темени, крадучись, растворяются какой-то старик с чем-то хрупким на руках, а рядом, помогая, беззвучно подгоняя и поддерживая, спешит вглубь острова какой-то вой… с мальчишкой на руках. И озирается украдкой. Вот они исчезли за сараем, сделались невидны, и в это же мгновение жуткий рёв, расколол ночную тишину:

— Где-е-е-е? Где они?

Что-то просвистело, и сзади ровно мешочек с песком на доски бросили, и тот же голос, в котором Верна без колебаний признала грюевский, исторг в ночное небо Скалистого: «Не-е-е-ет! Нет, твою мать!»

Сразу задышала, и будто воздух в легкие пошёл, а кровь побежала в руки, в ноги, в язык.

— Снежок, Жарик…

Рванула было к сходням, только кто-то до предела разъярённый влетел на палубу мгновением раньше, всей тушей снёс на доски и навис, ровно мрачная судьба. Разве только нож к горлу не приставил. Верна усмехнулась, не вставая, прямо из позы униженной и раздавленной бедняжки отвела вес назад, на руки и плечи, разогнала ноги и мало в струну не вытянулась в воздухе. Ступни в кожаных замотках пришлись Грюю прямо в живот: его отбросило к самому борту, разве что на колени не швырнуло, но даже в скупом пламени мачтового светоча его глаза полыхнули удивлением.

«Выродок! Знал бы к чему Сивый свою дурочку готовил, языком подавился бы». Верна быстро вскочила, ухватила подол, заправила за поясок, встала в боевую стойку, и в то мгновение, когда Грюй изготовился к драке, круто развернулась, скакнула к противоположному борту и высигнула прочь с ладьи. Была бы лисой — хвостом на прощанием махнула. Пока рвала на свободу, едва не наступила на что-то — чуть не упала в шаге от мачты. Уже за бортом, в воздухе сообразила, обо что чуть не споткнулась: на сову налетела, что валялась посреди палубы, пронзённая стрелой. Наверное, она и была тем «мешочком с песком», что услышала Верна.

Причальный мосток принял жестковато, беглянка с трудом удержала крик. Пятку отсушила. Припустила следом за теми двоими, приволакивая ногу, но едва сошла на берег, рухнула мало не плашмя, аж в голове помутилось и дыхание посреди груди застряло — ни туда, ни сюда. Ноги отказали. Хотела было ползти, но сзади раздался топот нескольких человек — мосток гулко пропел под тяжестью ватажников — и на руки Верне кто-то наступил, сначала на левую, потом на правую.

— Вовремя стреножка прилетела, — буркнули сверху голосом Грюя.

— Ровно подкошенная упала, — хрипло согласились слева.

Верна открыла глаза, проморгалась. Ноги опутаны верёвкой с каменными шарами на концах, правую руку придавил сапогом женишок, левую — незнакомый ватажник, в пламени светоча красный, как медь.

— Отправь знак в море, — мрачно буркнул Грюй, — пусть подходят, благо недалеко во тьме стоят. Две лишние дружины не помешают. И перечти всех. Кто-то из своих продал. Старика с мальцами выпустил, да и сам ушёл.

Рыжий только кивнул, лишь спросил обеспокоенно:

— А сова?

— Без неё придётся. И поживее!

Уже бежали по следам беглецов грюевские волки, когда руки Верне спутали верёвкой, ровно овцу, снесли на плече в лодеечку, что колыхалась меж ладей, усадили под бортом и отвязали причальный конец.

* * *

— Шум впереди, — доложил Вороток, безжалостно растирая и без того красные глаза. — В заставную часть Скалистого бегут.

— Тоже уснул? — недовольно буркнул Щёлк, едва удерживаясь от того же — страсть как хотелось растереть глаза.

— А кто ещё?

— Ледок, дружбан твой. Заставе — тревога! Трое за мной!

Тычок нёсся на пределе старческих сил. И без того позволил душе за столом развернуться — Ясны-то дома нет: у Неслуха корова вздумала телиться, да пообещала разрешиться нескоро, помытарить — а тут бери ноги в руки, хватай Снежка, да беги. Куда беги, кто это такой рядом скачет, от кого бегут? Зачем вообще бежать? Спьяну что ли приблудился на пристань?

— Ой… смерти… моей… хочешь? — прохрипел егоз, глотая воздух широко раскрытым ртом и то мало было, хоть второй зев ножом на горле отопри.

— Лети молча, дурень, береги дыхание, — бросил тот, что бежал с Жариком на руках.

— Да… да… погоди… ты… — Тычок плевался словами на выдохе. — Там… зап… рет…

— Знаю, запретная сторона, заставная часть Скалистого, — бросил тот, с Жариком.

— Порубят…

— Порубят, если не добежим.

— Не могу…

Этот второй незло плюнул, придержал старика за руку, поставил Жарика наземь, приложил пальцы к шее Тычка, знаком показал: «Молчи». Видно было плохо, светоча с собой не прихватили, а того света, что наплакали звёзды, егозливому пьянчужке едва хватило для того, чтобы понять: незнакомец не слишком высок и не слишком низок, не самый широкий, не самый узкий, борода русая, а пальцы на шее твёрдые. Если бежали от пристани, наверное, из спесяевской дружины. Меч к пояснице приторочен, по всему видать, чтобы бежать не мешал, по ногам не стучал. Знал, что ли? Готовился?

— Жить будешь, старик.

— Ты… чей?

— Грюевский. Полегчало?

— Не особо.

— Всё просто, — человек Грюя показал пальцем назад, на берег. — Там враг, а там — спасение. Остальное — потом. Жарик, верхом умеешь?

Мальчишка серьёзно взглянул вверх и молча кивнул. Не стал размазывать слёзы по щекам, не ударился в плач, не разревелся: «К маме хочу».

— Даже малец понял, что дело круто. Жарик, айда на шею, — грюевский закинул мальца на плечи, перенял у старика Снежка. — У меня руки заняты, так что держись сам. Понял?

— Знаю, — буркнул насупленный Жарик. — Шею не сдавливать.

— А твой отец молодцом, — в четверть голоса хохотнул ватажник. — Башковитый.

— Когда он вернётся, всех в ботву покромсает.

— Не сомневаюсь, — грюевский дал Тычку знак. — Вперёд. Погоня на хвосте висит, зубами щёлкают. Дыши старик, через сто шагов мальца верну, мне свободные руки для меча нужны.

На поляну, что отделяла запретную часть острова от купеческой, с разных сторон выметнулись в одно время: из заставной половины — Щёлк с Ледком, Воротком и Поршнем, из купеческой — Тычок со Снежком на руках да глазами такими широкими, что блескучих звезд утонула там целая гроздь, и мало не на пятках старика висели двое чужих. Протянут руки, за рубаху схватят. Этих успокоили быстро, Щёлк своему грудину вскрыл, Ледок — просто и без обиняков снёс башку.

— Тычок, ты как тут? Снежок? Да что…

— Там, — только и хрипнул старик, махнув за спину.

Только теперь на поляну из полосы густого леса выступил кто-то ещё, несуразный, коротконогий, но такой здоровенный, что Щёлк и сам рот от удивления раскрыл, хоть и не малец беспортошный давно. Несколько теней скользнули к здоровенному, зазвучало железо, и в то мгновение, когда «медведя» разрубили, и полтуловища, считай, наземь рухнула, Щёлк зубами заскрипел. Опоздали. Не спасли. Но то ли ночь какая-то особая встала, то ли звёзды нынче на небо не простые выкатились, вой, разрубленный пополам, продолжал рубиться — вон мечи звенят за здорово живёшь — а та половина, что упала, вдруг покатилась, подскочила, да понеслась к заставным: те, хоть и при железе, едва назад не сдали. Страшно всё-таки.

— Дядька Щёлк, это я, Жарик, — детским голоском крикнула отрубленная половина, и заставные облегчённо выдохнули.

— Дуй к Тычку, — рявкнул Щёлк, — вы за мной!

Четыре проворных меча никогда не станут помехой для пятого, умелого и быстрого. Следопытов, что едва на ремни не распустили «медведя», вышло тоже пятеро, только против заставных им долго тягаться не выпало.

— Меч любить надо, а не носить, абы только было, — улыбаясь, прошипел своему Вороток, и дав телу соскользнуть с лезвия, освободил клинок.

— Дурень, зря без щита, — буркнул Ледок, отступая на шаг.

Ответить противник не смог: бросив меч, он зажимал обширную рану у самой межключичной впадины, и оторопело глазел на своего победителя, угасающим взором.

— Ну что, догнал?

Он даже не кивнул — просто стоял, а между едва белёсых пальцев бежало что-то чёрное. Ледок резким и точным ударом перерубил шею спесяевскому повыше ладони и пониже подбородка, аж позвонки звонко пропели последний раз, когда их цепь разъяло острое железо.

Поршень прикончил своего просто и без затей — почти одновременно ударил и мечом, и ребром щита, и если клинок противник встретил, удар круглым щитом в висок просто проломил ему голову.

— А вот ты заговоришь, — Щёлк усадил своего на траву, неблаго стоять тот больше не мог — подрубленные ноги уже не держали. — К чему вам Тычок и дети?

— Кончай с ним, сам расскажу, — «медведь», как раз прикончивший своего, тяжело отдуваясь и зажимая глубокую рану на бедре, махнул в сторону заставной половины острова. — Всё равно больше меня никто из них не знает.

— Ты кто такой? — не глядя на своего раненого, Щёлк добил его ударом милосердия.

— Всё потом! Сейчас набегут, мало не покажется. И где Сивый?

Заставные переглянулись, а Щёлк, усмехаясь, бросил.

— Всё потом! Идти сможешь?

— Куда там! Стою еле. Мёртвым спудом висеть буду. Бегите уж. Тут схоронюсь.

— Перевязаться бы тебе.

— Вон сколько тряпья, — «медведь» показал на порубленных ватажников.

— Ходу, парни, ходу! Жарик, айда на загривок.

— Я помню, шею не сдавливать…

* * *

— Здесь! — крикнул Медяк и повёл светочем из стороны в сторону.

На поляне нашли семерых, убитых жестоко и, судя по всему, быстро. Грюй поморщился: левую сторону лица стало дёргать. Чуть застучит в груди быстрее обычного — подёргивает, ровно конь шкурой играет, оводов отгоняет.

— Старик и дети уже на заставе, — мрачно буркнул Рубцеватый. — Всех сюда!

— Не заснули, стало быть, — сидя у трупов на корточках, Медяк подбородком кивнул на убитых.

— Говорили, что этот Ледобой — волчара матёрый, — согласно кивнул Грюй. — Так оно и вышло.

— И что теперь?

— Брать заставу, — воевода спесяевских пожевал губу. — Другого выхода нет.

— Дружинный — не простой ватажник. Когти острые, зубы длинные.

Грюй за шиворот приподнял Медяка с земли, подтянул к себе и прошептал в самое ухо:

— У того, кто не получит старика и детей, острых когтей и длинных зубов побольше будет. И все наши, если вернёмся пустыми. Всех сюда!

Сторожко перешли межевую поляну, а то, что поляна межевая рассказал столб с вырезанным наверху боянским медведем. Редкую рощицу прошили в четыре цепочки, друг за другом, вскидывая голову на всякий подозрительный шорох. А когда впереди открылась поляна в перестрел шириной, в окружении леса настолько густого и тёмного, что около его мрачной смоляной черноты ночное небо показалось просто выбеленой тканиной, Грюй дал знак остановиться и утёр испарину. Подозвал к себе двоих и, что-то коротко наказав, послал одного вправо, другого влево. Ждали дозорных недолго. Отойдя шагов на десять от дружины, воевода спесяевских и его трое ближайших подручных внимательно разведчиков выслушали, правда, понимающе кивал и ухмылялся только Грюй.

— Я не знаю, передали заставные весть на большую землю или нет, но времени в любом случае мало, — Грюй давал расклад своим людям и показывал на поляну. — Впереди ровное место, со всех сторон окруженное непроходимой чащей, и только в двух местах этого колечка редкая роща.

— Там, где прошли мы, — бросил Медяк.

— Первое. Догадливый. Станешь на место Болтуна, если выживешь. Второе впереди. Не напоминает раскрытые ворота?

Ближники Грюя мрачно переглянулись.

— Если на поляне не найдётся ни одной ловушки, готов сожрать живьём сердце первого павшего.

— И как проходить поляну?

— Медяк, бей дружину на два отряда. Дай-ка сюда свой щит… Вот это поляна. У тебя по середине щита идёт синяя полоса и две по краям, сверху донизу. Один отряд пойдёт по правой некрашеной полосе, второй по левой. Понятно? Не по середине, не по краю, а здесь! Без светочей! И упаси вас боги побежать без приказа, если вдруг прилетят нежданчики!

Ватагу быстро разбили на две и, прикрывшись щитами, налётчики осторожно двинулись вперёд. Шагов двадцать прошли спокойно, только сверчки верещали в траве да ветер гонял волны по зеленому морю под ногами, а травы светлой стороной охотно подмигивали звёздам. Изредка клацала воинская справа да шорох сотни пар ног рвал изначальную тишину. Первые ватажники легли, когда до середины оставалось ровно столько же, сколько прошли. Да, все слышали свист стрел, но как закрыться щитом от того, чего не видишь? Вот идёшь ты в правом отряде, прикрываешься от оперённой гибели с правой стороны, а тебе прилетает в левый, незащищённый бок, и уже лёжа на земле, видишь приятеля из левого отряда со стрелой в правом боку. Право-лево, лево-право… а когда догадываешься обняться с соседом — он прикрывает справа, ты слева — смертоносные древки срываются с тетив откуда-то сзади — вы только что пришли оттуда и ничегошеньки и никогошеньки не видели — и спереди. Там вы только будете. Может быть.

— Бего-о-м! Прямо! — рявкнул Грюй и первым рванул вперёд.

Если твои дозорные ещё перед поляной сунулись было в чащу, да не продрались дальше десяти шагов, а тут, у самой стены леса, когда везунчики добежали и, сгрудившись в кучу, закрылись щитами, вдруг открывается, что впереди чаща прорежена почти так же как сзади, самое время бросить обречённый взгляд назад. Прав был Грюй. Открытые ворота. Только ступить боязно.

— Медяк, Слива, Кот, сосчитайте всех.

Пятая часть осталась на поляне… и даже под поляной. Иной в схватке теряет голову так, что срывается она с плеч и катится по земле, хлопая глазами, иной теряет голову без крови: не рассекает шею острый клинок, и вроде при тебе остаётся голова… но её больше нет, потерял. Несёшься вперёд, на плечах голова покоится, даже орёт что-то, глазами хлопает, но на самом деле пусто на шее и проваливаешься вниз, на колья уже безголовым, и уже нет никакой разницы, как ты потерял голову, всамделишно или нет. У тебя всё равно пусто над плечами. Да и самого тебя нет, если уж на то пошло.

— Отсюда тоже стреляли, — дрогнувшим голосом бросает кто-то из ватажников. — Космату прямо в глаз влепили. Как бежал, так и влепили.

— Их нет, ушли, — рыкнул Грюй. — А для нас есть только одна дорога — вперёд!

— Рядом с Косматом ляжем, — прогундосили из-за стены щитов.

— Кто хочет вернуться, напомню — золото взято, нужно отработать. Или кто-то жаждет объяснить нанимателю, насколько остры были мечи заставных? Кто-то всерьёз думает, что долгие муки в колдовских корчах милосерднее точной стрелы тут, на Скалистом?

— Тридцать с хвостиком уже, — буркнул Медяк. — А заставных ещё в глаза не видели.

— Если выживем, спроси меня потом, когда всё пошло не так, — на ухо приятелю шепнул Грюй. — Я, кажется, знаю. И пусть подберут на поляне щиты.

— Пятеро назад, на поляну, щиты подобрать! — Медяк бросил на воеводу взгляд исподлобья. Всё равно никто воинские ухватки лучше не знает, он и остальные поняли это за долгие годы совместных скитаний лучше, чем просто хорошо. Бывший князь, как никак.

Тутошние дело знали туго, и проходы они особливо оставили — подумать что-то иное трудно, когда без предупреждений в лицо несётся бревно, утыканное кольями, и не вдоль несётся, а поперек тропы, ровно громадная детская качелька, и как в беспортошном детстве ты взмываешь вместе с тем бревном-качелькой, только не сидишь на нём, а висишь, нанизанный на шип толщиной с локоть, да и длиной такой же. Трое наглухо унеслись в далёкое туманное детство, четверых бревно просто сломало, да и в общем тоже выбросило из сурового настоящего. И ржач прилетел откуда-то спереди, из темноты. Издевательский гогот лужёной глотки и чьё-то рассудительное: «Не больше десяти дойдёт. Ну, может двенадцать», и так отчётливо прозвучал этот спокойный голос в каждом ухе неполной теперь сотни, что ватажники заозирались. Как будто вон за тем деревом стоит, поганец, да заклад на чужие головы ведёт. Здоровенная, длиннющая сосновая заточка, толщиной с руку, собрала на себя сразу троих, в щепы разбив щиты, а про то, каковы были плечи той рогатки, что спустила кол с привязи, даже думать жутко. И ведь не побежишь от смерти, сломя голову — вот что страшно! Пятеро побежали: трое лодыжки в ямах оставили, чисто жеребцы, четвёртый и пятый в ловушку угодили прямо посреди тропы, да так в раскопе на кольях и сгинули…

* * *

— По бокам идут, да постреливают из-за деревьев, — в бешенстве прошипел Медяк Сливе, едва вышли из чащобы. — Тут никаких щитов не хватит!

— Ещё двадцаточку положили, — угрюмо плюнул тот, бросив косой взгляд на Грюя.

Воевода точно спиной чуял… а может глаза на затылке открылись: бросил, щит, облапил обоих за плечи, прижал к себе, и чисто кот-мурлыка завелся у него в глотке, пророкотал:

— Вы придурки. Оба! С того мгновения, как золото нанимателя исчезло в наших сумах, мы обречены. Не те, так эти, но обниматься с Костлявой придётся. И только у меня есть в заначке достойная мена против старика и детей. Авось обменяют.

— А кто та баба, что в ладеечку бросили? — вдруг спросил Медяк, сощурившись.

— Кто много знает, умирает быстро, — Грюй растянул губы в улыбке, и краснобородого аж ознобом по спине протянуло, ровно плетью. Чуть зубы не лязгнули. — Шучу, дурень рыжий. Как вернёмся, по кругу блядищу пустим. Что останется — сменяем.

А когда на лысом взгорке ватажники увидели избы, недоумённо переглянулись. Это и есть застава? Вот так просто? Стоят избы посреди пустоши и никакой тебе крепостной стены, ни даже земляного холмика или рва?

— Это застава? Вот эти пустые и тихие дома — всамделишная застава?

Грюй поёжился — шерсть под доспехом дыбом встала. Всё, что знал о битвах, сражениях, осадах, взятии крепостей, мурашками оторопи вылезло на тело. На этом проклятом острове всё непросто, всё встало с ног на голову — полста подстреленных, поломанных, пронзённых, оставшихся в лесу и на поляне криком кричат из палат Небесного Воителя: «Не лезь туда! Перещёлкают, ровно куропаток!» Да, всё верно, могут и перещёлкать, да собственно, уже щёлкают, но если мечта одним прекрасным днём найти обиталище того ублюдка с ледяным взглядом несколько лет не даёт в душе остыть жажде мести, ноги сами не отвернут назад. Взглядом воеводы окидываешь местность, колючий глаз разом выхватывает невеликие размеры полян — как раз достать стрелой середину пустоши из любого места чащи, а про те чащобы и подумать жутко, не то что соваться туда. Даже мысли вязнут, про ноги уж и говорить нечего. И холодок инеем выстилает нутро, аж печка захлёбывается, та самая, что полыхает в душе местью. Не хватает её уже.

— Всё сжечь. На дом отряжаю по два человека. Подпирать двери, выносить окна и поджигать. Внутрь не входить. Если узнаю, что кто-то сделал по-своему и пошарил в дому… а ничего ему не сделаю. Боюсь, наказывать будет некого. Всем остальным ждать.

Ватажники зароптали, не прошерстить дома? А добыча?

— Недоумки! Перережут, как баранов, не успеете даже голову повернуть в нужную сторону. Всё ясно?

Глухо загомонили. Ясно. Нельзя оставлять за спиной угрозу.

Три пары поджигателей шли, закрывшись щитами со всех сторон: по одному висело на спинах, ещё по два каждый держал в руках и вроде даже подойти удалось — стрелы не свистели, земля не отверзалась — вот они, крылечки, пора отворять створки светочей и лить масло на стены, но в самое последнее мгновение случилось то, чего никто и не ожидал и в то же время с испугом ждали чего-то подобного. Вспыхнуло справа, полыхнуло слева, в ночное небо Скалистого улетели истошные крики, и в разные стороны разнесло двуногие костры, блажащие хриплыми голосами.

— Эй, на ладье, — прилетело откуда-то из домов. — К досмотру готовы?

— Тварёныш! — Грюй выхватил лук, одним мощным рывком до скрипа согнул плечи и отпустил стрелу на голос, но не успела оперённая смерть прошить чёрное небо, где-то рядом, в шаге, раздался отвратительный влажный треск. Ватажник в шаге от Грюя мешком осел наземь с убийственным древком в правом глазу, и не успела отгреметь при падении справа, где-то совсем близко — протяни руку и достанешь — знакомый голос поцокал:

— Ну-ну… хлебушком в чарку — оно, конечно, вернее выходит.

Грюй, зарычав, оглянулся. Непроходимый бурелом.

— Ждали, ублюдки, — двое, что ходили поджигать и единственные остались целы, подбежали со всех ног сами не свои. — Только подошли — они шасть из-под крыльца, один плескал чем-то, второй светоч бросал. И не один раз плескали — два! Второй после светоча. И щиты не помогли.

— Слушай меня, — рявкнул воевода спесяевских, — Со всех ног бежим вперёд! Двумя отрядами! От дома к дому! Жечь! Не дробиться! В одиночные схватки не вступать. Даже теперь нас вдвое больше заставных! Повторяю, в рукопашную один на один не вязаться! Около домов не задерживаться. Пошли!

В летних травах, волнами катающих белесый блеск из края в край, пошёл странный прибой. Лязговитый, орущий и топотливый. Прячась за щитами, спесяевские человеческой рысью с опаской неслись вперёд. Ждали «подарков», против собственной воли шептали про себя: «Давай, давай! Только в щит» и дожидались. Не всегда в щит, здесь и там соратники падали под ноги, стрелы летели со всех сторон, порой ватажникам казалось, что смерть сходит с тетив заставных даже снизу. Медяк собственными глазами видел в ком-то сразу три стрелы.

— Щиты! — рявкнул краснобородый, первым подбежавший к дому.

Ватажники, точно рыба, сбившись в плотный косяк, за мгновение обросли деревянной чешуёй, в которую немедленно впились хищные жала стрел.

— Давай! — крикнул Медяк. — Шевелись, отродье!

Один из соратников швырнул внутрь глиняную питейку с выдержанной брагой, шваркнул об пол светоч, и краснобородый тут же закрыл дверь, подперев лесиной, поднятой в лесу. Выбили окна, и собранно, с острасткой перебежали в деревянной чешуе к следующему дому.

Стрелы продолжали лететь со всех стороны и, несмотря на щиты, находили себе жертв. Безудержного смертоносного ливня с неба больше не было, но едва лишь кто-то из ватажников, зазевавшись, приоткрывался, один-два смертоносных подарочка от заставных немедленно дырявили беднягу. Когда заполыхали все дома, с десяток налётчиков остался на взгорке, но говорят же: «Ничто не может длиться вечно» — там, впереди, разгоняя ночную темень, убежавшую от пожарищ, один за другим вспыхнули светочи. Десятка два. И прилетел чей-то звонкий голос:

— Так как, досматриваться будем?

Ему ответил торжествующий рёв спесяевских. Наконец-то! Враг во плоти, живой, на двух ногах, видимый и осязаемый, которого можно схватить за горло и вспороть брюхо!

— Братва! — Грюй вскинул меч и щит над головой, — мы сожгли их дома! Им больше некуда вернуться! Эти придурки даже не догадались поднять крепостную стену! Понадеялись на хитрые леса да поляны с подарочками! А, кстати, так себе подарочки! Правильно я говорю? Мы ведь здесь!

И если бы создали боги птиц, слепых да глухих, даже те с деревьев поснимались бы от рёва грюевских.

— Где-то там, впереди в ужасе бегут их бабы да детей тащат, — Грюй простёр меч в сторону светочей. — И поди от испуга между ног у наших красавиц так сжалось, не просунешь! Но когда мы их догоним, вы покажете тутошним курам, что такое вольный человек! Вот визгу-то будет! За мной!

Гремя и грохоча, изрыгая проклятия и просто истошный вой победителя, на заставных понеслась лавина, забранная деревянной чешуёй. Налётчики ждали жестокой сшибки, встречного рывка, такого же бешеного рёва, в конце концов, но Медяк даже остановился — иначе не хватит дыхания, чтобы швырнуть в небо торжествующий крик:

— Гляди, братва, заставные вот-вот побегут! Небось, порты испачкали!

— Да-а-ави-и-и-и! — полетело в спину защитникам, когда те, озираясь, с перекошенными лицами вдруг сдали назад, а там и вовсе припустили во весь дух от набегающей ватаги, ведь как ни крути, биться пришлось бы один вдвое. Не всякий выдержит.

— С-с-суки! Стой! — орала половина ватажной дружины, вторая половина лишь хрипло сипела.

— Даже светочи… побросать забыли! — сбивая дыхание, орал Кот на бегу.

— Поди пальцы… свело, — гоготнул Слива, наметив себе жертву — того нескладыша, что баню растапливал, его кажется, Ледком звали.

Жидкую рощицу сразу за поляной с горящими домами грюевские прошили, как стрела, впрочем то, насколько длинной получилась стрела, знали только задние. Так всегда бывает — «хвосты» оказываются не столь проворны как «головы», что несутся впереди, ведомые жаждой крови. А не больно-то заставные оказались быстры, поди засиделись на своём клочке суши, заплыли жирком: те, что бежали последними, неизменно, понемногу сдавали своё, а самые быстроногие у ватажников кроха за крохой подъедали ту сотню шагов изначального задела. Кое-кто из догоняющих в раже охоты отбросил к Злобожьей матери щит. Не было больше ловушек, ватажники неслись, рассекая грудью ветер, и если поначалу всё ждали неприятностей, старались попасть ступнями аккурат в то место, что отметили заставные, потом и эту опаску сдуло. Сто шагов пробежали, поди и все двести, а ведь ничего! Ни ям, ни кольев, ничего! Кончились подарочки!

А дальше местные нырнули в высоченные ладейные сосны, и какое-то время догоняющие пытались нестись по-прежнему прямо, пока не сообразили: светочи мелькают где-то сбоку, а сосновые стволы неизменно вырастают прямо перед носом, не натянешь самому себе поводьев — лобешник размажешь в кровавую кашу. Да и не разбежишься, как раньше.

— Они там, туда! — Медяк показал направо и первым скакнул на тропу, которую с обеих сторон обрамляли стройные ладейные сосны.

— Туда!

— И сюда!

— Вон светочи мелькают. Ну, тупые!

И лишь Грюй, скакнув на тропу, в окружении сосен, мало на дыбы не встал. Подсобрался, прильнул спиной к дереву, прикрылся щитом. Ты гляди, тропа бежит прямо, ровно стрела, взгляд летит, глазу не за что зацепиться, а сосны в целый обхват толщиной, тянутся к звёздам стройными стволами да ровными рядами ватажных провожают.

— Их люди высадили, — буркнул он сам себе. — Да те же люди и спрятались. Это плохо.

Грюй оглянулся — где там остальные добегают — и похолодел. Три десятка влетело в сосны, не больше. Вот ты воевода и сызмальства учат тебя слушать кругом, глядеть по сторонам, на слух метать стрелы и ухом же при закрытых глазах рисовать картинку боя. Когда дружинные на отчем берегу собирались порезвиться в добегайку, сажал отец на бочонок спиной к играющим и завязывал глаза. Бились парни на две дружины и начинали шутейно валять друг друга, стараясь вырвать овечью шкуру, да в свой дом и занести. Они пыхтят, бодаются, а ты сиди с завязанными глазами, да говори, что происходит за спиной и много ли народу «убитыми» отправилось на скамью сидеть, в запас. Медяк не самый глупый из ближников, но даже он так и не понял, что тот грохот, гам, рёв, с какими ватажники ринулись в погоню и то жиденькое блеяние из ровных сосновых рядов теперь — не одно и то же. Грюй сам бежал наравне с остальными и на ходу по слуху отбивал: за спиной двое перестали шуметь… а там одного сняли… вот опять двое утихли, а потом ещё один. Понимал, что делается, да поделать ничего не мог. Последних заставные чисто и даже бережно снимали, наверное, лицом к лицу. А ватажники, если и ловило вдруг ухо за спиной мертвящую тишину вместо топотливой поступи собрата и бряцания справы, просто не обращали на это внимания, распалённые погоней. Ни к чему оглядываться да с шага сбиваться. Пока горит в груди ярость, лучше бежать, не сбиваться с настроя.

«И помни, воевода, — усмехнувшись, тот бритоголовый с кинжальным взглядом и бородой, раздвоенной, точно ласточкин хвост, погрозил пальцем, — задаток взят, отработать придётся».

«Понятно, — усмехнулся сам, — иначе вы нас быстро найдёте».

«Быстрее, чем ты думаешь, воевода Грюй», — посланник нанимателя щёлкнул пальцем, и одним из ватажников, сидевших за столом, вдруг перестал жевать, его швырнуло наземь, пальцы изогнуло звериной лапой, хоть когти выпускай, а потом и вовсе волной изломало всего, от лодыжек, до пальцев рук. Грюй тогда мгновенно протрезвел — Сырник трещал костями, будто стоял над ним кто-то невидимый, да ломал, будто куриную рогатку, ломал и незримо к голове двигался: ползёт жуткая межа по телу, аж рябь гоняет по портам и рубахе, и новые складки появляются на тканине здесь и там. Хоть уши зажимай.

«Или заказ одним прекрасным днём встанет перед моими глазами, или это», — бритоголовый, насмешливо показал на Сырника, что жутковато взывал к небесам вывернув против естества локти и шею'.

«Но вдруг…»

«Тогда вам лучше остаться на Скалистом…»

«Но как?»

Бритоголовый, усмехнулся, глазами показал на питейку с брагой и ушёл, а парни, сидевшие в едальной за отдельным столом, так и не поняли, что Сырника изломало не по велению богов за прежние грехи, а тот неприметный хизанец, сидевший напротив воеводы. Нет, Грюй, конечно, объяснил им всё, но потом, на трезвую голову. И вот он, Скалистый с его немудрящим выбором: добыча в руках, или голова в кустах.

Слива рвал что есть мочи за Ледком, пока в одно мгновение заставный не исчез из виду, только светоч и остался на дорожке. Ватажник встал перед огнём, покрутил головой вправо-влево и только тут удивился тому, как тихо стало кругом. Нет, свои орут где-то там и сям, впереди-сзади, но их не сильно много. Того оглушительного рёва и стука мечами и секирами о щиты больше нет. Слива и не увидел заставного, изникшего, кажется из ниоткуда: просто внезапно сбоку в поле зрения вплыло тёмное, смазанное пятно, жестокий удар прилетел в скулу — как пить дать шишаком меча приложил — и оглушённый налётчик едва не разбил нос о сосну.

— Т-тварь, я тебя пополам разрежу! — мотая головой и поднимаясь на ноги, заревел ватажник.

Ледок носком сапога молча запустил светоч в противника, не разбрасываясь ни долей мгновения, рванул следом, догнал руку с секирой в отводящем светоч рывке, обхватив одной левой, продолжил, увёл десницу с секирой вниз, плавно завёл под Сливовы колени и рванул на себя — только ноги и вынесло из-под налетчика, а голова, наоборот, вниз ушла. Слива упал лицом в землю и заорал — Ледок заломил руку в локте, отобрал секиру и с короткого замаха пристроил остриём на шею. Влажно хлюпнуло.

Светоч не разбился. Удивительное дело — он стоял на «ногах», светил как и должен был светить, и Ледок, подняв глаза, увидел шагах в двадцати кого-то из чужих с раскрытым в немом изумлении ртом. Выходку со светочем, бросок и удар секирой ватажник отсмотрел на одном дыхании, забыв, что у самого меч в руке, и, лишь смачный треск привёл в себя.

— Вы чёрные, — с удивлением проревел он, и прикрывшись щитом, рванул вперед.

Этому Ледок не дал и лишнего счёта: воткнул меч в землю, из-за сосны достал лук и одну за другой всадил в летящего бугая три стрелы. Последняя пронзила горло и мало наружу не сбежала — оперение в ране застряло.

Когда своего потерял Медяк, он лишь заревел от досады. Только что этот здоровяк был здесь… ага, вон, светоч замелькал меж сосен! Ватажник сиганул на соседнюю дорожку, припустил было следом, да едва не споткнулся — на земле около светоча корчился Пузан с ножом в брюхе. Только-только пошёл крик боли из распахнутого рта с гнилыми зубами, дурень ещё таращился на рану, будто поверить не мог, что подыхает, и значило это лишь одно — всё случилось вот только что и заставный не мог далеко уйти. Но Ледобоевы ублюдки в своих чёрных доспехах во тьме ночи без светоча делались совершенно неразличимы, неразличимы настолько что только хлопок в ладоши откуда-то спереди, заставил Медяка отвести глаза от собрата.

— Эй, мясо, иди-ка сюда, — будто из бочки прилетело, и хоть звали товарищи Медяка бойцовым псом за то, что во время схватки ему отказывало благоразумие, здесь даже у бойцового пса шерсть встала дыбом.

— Говорят, с быка выход мяса большой, — хрипнул ватажник, рывком поднял с земли светоч, бросил вперёд. Прилетело и упало в нескольких шагах от заставного, и тогда краснобородый, закрывшись щитом, рванул вперёд, резать и свежевать скотину.

Рядяша улыбнулся. Беги, беги. Взял стоявшие на торцах у сосны два щита, приладил, коротко выдохнул и прыгнул навстречу. Отвернуть Медяк уже не успел, хотя в последнее мгновение благоразумие, оставшись верным хозяину, истошно завопило: «Беги, дурак, беги!» Бык мчался на сшибку без оружия, закрывшись двумя щитами, и даже не щитами: на каждой руке заставного покоилась небольшая дверь — доски ровные, с большой палец толщиной, пригнаны без единой щёлки, а в торцах длинных сторон, тех, что направлены вперёд, в огне лежащего светоча холодно блещут по всей длине вживлённые в дерево клинки.

«Твою же мать!» про себя от ужаса заорал Медяк. Мечом его не взять, а если и взять — только с первого удара, а как возьмешь с первого удара эдакую глыбу? Как? В щель между щитами сунуть? За шаг до столкновения краснобородый резко, что есть мочи сунул клинок острием прямо меж «дверей», в ту крохотную щель, что бык оставил чтобы смотреть. В момент удара боян слегка подвернул щиты и с мечным лязгом сомкнул, вертикальная щель сделалась косой, и клинок спесяевского лишь воздух разрезал далеко над плечом Рядяши. В следующее мгновение Медяка отшвырнуло на несколько шагов, руку в кисти, что сжимала щит, ожгло резкой болью, гортань будто запечатали и в груди заныло, ровно всамделишный бык зарядил копытом. Удар «дверью» сверху вниз разбил щит в щепы— налётчик едва успел откатиться — второй удар спесяевский принял в меч, а третий, опять-таки сверху вниз, разрубил Медяку голову вместе со шлемом. Тяжеленное лезвие с палец шириной рассекло окованную медью шапку, и красноголовой перестал существовать.

Кот летел по дорожке, разрываясь: то ли за своим бежать, то ли на соседнюю дорожку прыгать — тамошний заставный, кажется, поближе. Но слева раздался перелязг мечей, и ватажник рванул за своим. На какое-то мгновение островной исчез из виду — видать на соседнюю, правую дорожку перескочил, а когда охотник за людьми прыгнул следом, встал, ровно вкопанный: в руках местного оказался лук. Кот ещё поймал взгляд заставного в пламеньке светоча — скотина подмигнул, как старому знакомому — и, развернувшись, рваными скачками понёсся прочь, точно заяц. Да ну этих заставных к Злобогу с их подарочками, тут и Кот ускачет, ровно заяц! Он не пробежал и десяти шагов: под ногами ушла земля, и по меньшей мере два острейших кола проросли сквозь его живот и вышли из спины. Гюст неспешно приблизился, со светочем обошёл яму, встал так, чтобы видеть глаза налётчика, присел на корточки, и когда тот с трудом поднял голову, подмигнул. Встал, растянул лук, отпустил стрелу, и там, на дорожке шагах в двадцати, кто-то, коротко охнув, мешком осел.

Глава 40

Грюй не побежал в сосновую посадку вместе со всеми — остался на меже, и присел, закрыв спину стволом. Прекрасно слышал всё, что происходило, и шёпотом озвучивал то, чего даже не видел. «Стрела… в цель, яма… похоже, всё, Конопач… наверное меч, ого, там кто-то здоровенный орудует, хм, Медяк кричит… отбегался краснобородый, Кот… треск сучьев, наверное яма».

Ватажников дорубали, достреливали, добивали. Деловито, быстро, безжалостно. Здесь и там ночную первозданную тишину разрывали крики и стоны, но становилось их всё меньше и меньше, и в какое-то мгновение сделалось так тихо, что Грюй услышал топот ног, единственный суетливый звук в округе в череде размеренных и неспешных. Изредка меж древесных стволов мелькали островные, все, как один, в чёрном доспехе, на шлемах тряпичные личины с прорезями для глаз, тоже, разумеется чёрные. И не просто чёрное всё — запалишь рядом светоч, ни блестинки назад не улетит. И ни один, зараза, не подставился, иное дело что и лука у Грюя не было, но ведь и мгновение спокойно ледобоевские на глазах не постояли.

— Рядяша, на тебя бежит, — крикнул кто-то справа.

— Ага, вижу, — звякнуло, видимо, клинки поцеловались, а потом что-то отвратительно влажно чавкнуло, и кто-то глухо повалился наземь.

Это всё. Конец. Ещё совсем недавно — полночи и сотню воев назад — мелькал на воображаемом дальнокрае призрак удачи, но это было так давно! Сотню ватажников назад. Бывший князь бесшумно приладил щит на спину, шепнул: «У вас не было иного выхода», коротко и резко выдохнув, нырнул в травы и пополз туда, откуда ватага вышла на свою последнюю битву.

* * *

— Кто-то ушёл, — Вороток подошёл к Щёлку, поманил за собой.

Подведя воеводу к одной из сосен в самом начале посадки, показал на широкий след в высокой траве. Та успела подняться, но какие-то стебли остались лежать сломанные, и светоч отчетливо выхватил осязаемый след, уходивший назад, к берегу.

— Наши в чаще остались на пристрелке?

Щёлк покачал головой.

— Как сюда подошли, снял. Нужда отпала.

— Значит он уже на полпути к пристани.

— Десяток Воротка остаётся. Заканчивайте тут, потом на пристань. Остальные за мной.

* * *

Грюй отполз шагов на сто, затем сторожко поднялся и, зажимая справу, побежал. Возвращался по следам: здесь и там остывали мертвецы, ровно в той побасёнке про дырявый мешок — парни будто дорогу указывали, свернуть не туда не давали.

— Вы не напрасно погибли, — шептал бывший князь. Зло не останется безнаказанным.

Дома почти догорели, крыши сложились внутрь, скоро… скоро пойдут обыкновенные земли, без подарочков и можно будет рвануть во весь дух. Авось не обнаружится на берегу засадный десяточек, хотя с тутошних станется… Межевой столб!

Остатний путь Грюй пролетел быстрее стрелы, а вылетев на берег, бросился в воду с мостков как был: в справе, со щитом на спине и, только уйдя в солёные воды понял, как устал. Неимоверно устал, аж в ушах гудело бу-у-у-у-у-у…

— Кто идёт?

— Плывёт, — фыркнул Грюй. — Свои.

Чуб и Левак втащили воеводу в лодеечку и, раскрыв створки светоча, мало не попятились: сидит на скамье нечто, отдалённо похожее на Грюя, плечи поникли, чёрен, как ворон в безлунную ночь, мокрые кудри потемнели, и будто ножом парня постругали аж до костей.

— Что? — буркнул Грюй.

— Где наши?

— Нет больше наших, — воевода спесяевских упёр жёсткий, колючий взгляд в Верну, лежащую на носу. — И за это кто-то поплатится.

Папкина дочка, мамкина любимица не удержалась от злорадной улыбки. Один прибежал, без детей. Своих нет, а её детей никогда скотина не заполучит.

— Нет, вы только поглядите, — закатила глаза как в прошлой жизни, когда отчитывала Жарика за дырявые руки. — Детей по дороге посеял, дружину растерял. Ну как за тебя идти, как?

— Может и хорошо, что не женился? — глядя куда-то мимо Верны, сипнул Грюй и сплюнул. — На вёсла, братва, и ходу! Ходу! И светоч прикройте.

— Заставные ладью выгонят, раздавят к Злобожьей матери! — замотал кудлатой головой Чуб, притворяя створки светоча.

— Дурень! Прямиком на Большую Землю нельзя. Как пить дать воевода весть в город переслал, и больше чем уверен — княжеские ладьи уже вышли на всех парусах из Сторожища! Встретят нас на полпути да тёпленькими возьмут под белы рученьки!

— И куда нам?

— Туман падает! Да темнота к тому же. Шасть в молоко и нет нас, а этой — тряпку в рот, чтобы не орала. Вдоль берега на ту сторону уйдём, в лесу пересидим. Пусть порыщут денёк-другой, а как бросят искать, прости-прощай Скалистый. Ночью уйдём. Под каждый куст не заглянут. Надорвутся.

* * *

Уже на берегу, Щёлк молча кивнул на гостевую избу, и трое так же молча оторвались от остального отряда и нырнули в ворота.

— А я уже зажда… — Спесяя аж перекосило, когда увидел, что вошли не ватажники, а заставные.

— Не нас ждал, куль трухлявый? — улыбкой змея хищно ощерился Неслух и положил тяжеленную ручищу купцу на загривок.

— Ребятушки, вы чего?

Когда в горницу вошёл второй Неслух, многозначительно положил на стол окровавленный меч и хитро подмигнул Спесяю, тому отказали ноги. Он кучкой безвольного тряпья рухнул на пол и оттуда, снизу выглядывая на здоровяков, показался братьям враз постаревшим, помятым и потрёпанным, точно ворон после стычки с собратьями. Шейка тоненькая, торчит из рубахи, будто чужую надел, и даже тут не угадал — в истинного бугая одёжку влез.

— И кто же тебя надоумил так в грязи перепачкаться? — Ледок подошёл к походным сумам купца, уже подготовленным к отбытию, оглянулся на хозяина и легонько пнул ближайшую. — Поглядим, что у нас там?

Содержимое сумы полетело на пол, Ледок разбросал вещи по полу ногой. Тряпье, свитки — куда же купцу без свитков, кто ему должен, кому сам должен, кто в дольщиках — кошели с золотом. Вторая сума… вострослух сапогом развёз вещи по полу и вдруг удивлённо присвистнул.

— Как интересно! Вот так сидишь на острове и не знаешь, что в мире делается! — Ледок удивлённо поднял брови, присел, взял в руки свиток и даже не свиток, а лист, сложенный вчетверо и волею богов раскрывшийся, точно бутон. — Ты гляди, как благоухает! Ты, цветок, мне расскажи, ничего не утаи…

Спесяй, было рванувшийся к листу едва не скорее Ледка, застонал, когда Неслухи мало не выжали его в четыре руки, ровно палое, морщинистое яблоко.

— Ой, что это? — Ледок скоморошно схватился за сердце. — Никак Скалистый? А что это за черта бежит точно по Сухой Балке? Гля, братаны, кажется, Скалистый без нас переделен.

— Справиться приплыл? — зловеще шепнул старший Неслух, сверкнув здоровенными ядрёными зубами, — Как, мол, имущество поживает?

— Ну-ка, — младший заглянул в свиток. — Ого! «Спесяю, купцу сторожищинскому отходит полуденная оконечность Скалистого острова…» Спесяйка, старина, ну это уже слишком!

— Это не я! — купец ужом заюлил в мощной хватке братьев. — Меня заставили! Запугали! Пригрозили!

— А ты, такой робкий, запугался, пригрозился?

— Да! Да! Всё равно всем конец!

— Это кому же конец, падаль ты продажная?

— Да всем! Безроду вашему! Знаешь, что в городе говорят? Что это он моровую заразу развёз! Не абы кто языком треплет — князь отряд снаряжал, самолично Безродову рукавицу нашли! Надысь вернулись!

— Какую рукавицу?

— А ту, в которой он бешеного пса груддиса успокоил. Там, в земельке, на берегу и раскопали гнездо заразы. Выходит, груддис был первым! Тоже мне, Сивый то, Безрод сё! Да ваш хвалёный воевода со злой ворожбой знается! У бешеной лисицы слюна ключом бьёт, с вашего Безрода злая ворожба ручьями тогда текла, да гадюками и расползлась по землям! Он самый последний на белом свете душегу…

— Поглядим, — сунув Спесяю кулак под нос, Ледок прервал поток обличений, связал купчишке руки-ноги, показал братьям, дескать, суй, подлеца под лавку, всё равно не сбежит. — Айда на берег…

* * *

Светало. Темнота уходила, море и небо перестали быть чем-то одним, чёрным, жутким, еле видная чёрточка дальнокрая разъединила темень вышнюю и темень водную.

— Ладьи на месте, — доложил Неслух, — а ладеечки нет.

— Твою в раскоряку! — Щёлк остервенело воткнул правый кулак в левую ладонь. — И туман встаёт! Гюст, готовь Улльгу, авось догоним!

— Повремени, воевода!

Дружина, как один, обернулась на голос. На мостки, ковыляя с подпоркой, ступил подрезок, тот самый из спесяевских, что помог улизнуть Тычку и детям. Перевязанную ногу он держал прямо, да и не смог бы согнуть при всём желании — досочки мешали, примотанные с обеих сторон. Щёлк, увидев недавнего соратника, изменился в лице, свёл губы в узкую щёлочку, передёрнул челюстью, только желваки заходили.

— Что-то знаешь? Видел?

— А как же, видел, — раненый приколченожил на мосток, кивнул. — Я в лесочке на взгорке отсиживался, когда Грюй мимо меня проскакал, ровно взнузданный жеребчик. Как скакал, так и сиганул в море. Ладеечка его ждала. Да видать в туман и нырнули.

— Кто там, видел?

— Видеть не видел, но всхлип слышал. Женский, кажись.

— И почему не нужно спешить с погоней?

Спесяевский только головой покачал и едва не рассмеялся.

— Я Грюя неплохо знаю. Никогда не делает то, чего от него ждут.

Щёлк огладил бороду, хитро сощурил глаза, обошёл «медведя» вокруг. Ну да, крепкий, бывалый, вон как ловко себя перемотал. В бороду и на виски, не спросясь, пролезла седина, он её, конечно гоняет, не сдаётся годам — одно то, что с мальчишкой на плечах от пятерых отбодался, да притом одного укосорезил, о многом скажет глазастому — говорит быстро, но чётко, хотя по всему видать, может и хочет говорить быстрее, да сдерживает себя. По жизни говорун?

— Вроде разумные вещи несёшь, да с тобой самим ещё не разобрались. Ты ведь тоже не чистый ручей, мутен, ровно болото. Своих вот предал.

— Так-то да, смешно выходит, — «медведь» утробно расхохотался. — Самое весёлое, что у ватаги продажных шкур, нашлась своя продажная шкура!

— Ведь вы спина к спине стояли. Хлеб делили. Чего ж так?

— Ты не кажешься глупым, воевода Щёлк, — вздохнул раненый. — Был бы я здоров, тоже обошёл бы тебя кругом, со всех сторон обглядел, в глаза заглянул.

— Издалека заходишь, а время идёт! И между прочим, Улльга уже в море уходил бы.

Перебежчик согнал ухмылку с губ, приладил рогатину подмышкой удобнее, скакнул ближе.

— Сивый не оставил бы вместо себя дурака. Поэтому ты послушаешь меня и с погоней повременишь.

Щёлк недобро прищурился.

— Чую, вот-вот скажешь то, от чего мне захочется сесть.

— Хоть раз в жизни судьба поставит перед крутым выбором, — «медведь» согнал ухмылку с губ. — Любой заставный на Скалистом острове мне во сто крат ближе чем ватажники.

Островные заозирались в поисках понимающих глаз. Ну хоть кто-нибудь понимает, что творится? Воевода всего раненого обколол колючим взглядом сквозь прищур.

— Почему? — спросил Щёлк.

Перебежчик усмехнулся.

— Вон чурбак, присядь что ли, воевода…

— Да не тяни ты, вражина! Ровно всамделишный медведь кишки тянешь!

Подрезок продолжил не раньше того, как собрал все удивленные взгляды, до единого. Собрал и улыбнулся, аж гусиные лапки у глаз собрались.

— Всё дело в том, что… я сам заставный.

Какое-то время только ветер свистел — шелестел листвой: островные сказанное в головы не пускали, ровно стучится усталый путник, а хозяин молчит, не открывает. Рядяша первый присвистнул. Ну дела!

— Давно, ещё до войны. И Сивого я знаю сызмальства. Мы с ним тут, на заставе выросли, я правда постарше.

— Постой… — Щёлк нахмурился, схватился за виски. — Перед войной на заставе было пятьдесят четыре воя.

— Почти всех положили, — кивнул раненый — И вот седмицу назад я узнаю, что нам предстоит пошуровать на острове с чудным именем Скалистый, умыкнуть детей тамошнего заставного воеводы, некоего Безрода, которого ещё кличут Сивым и Ледобоем.

— Как ты уцелел? — спросил Рядяша.

— Мы с Безродом последние остались. Высигнули за стену, да и разбежались в разные стороны, а за нами оттниры, как нитка за иглой утянулись. Ему удалось вглубь острова уйти, а меня сразу подстрелили. Тут уж не до глубин Скалистого, где-нибудь бы схорониться и то ладно. Я в чащу нырнул, да там своих следопытов и прирезал. А когда понял, что нет больше заставы, и Сивому я помочь уже не смогу — не доковыляю, да и просто не найду по лесам — стянул с одного из полуночников его одежки, подарил ему свои да и приполз на пристань. Долго не пробегал бы. Они как раз окрестности обшаривать начали.

— Вот так, взял да приполз? — Неслух сбил шлем на загривок.

— Вот так просто, — усмехнулся подрезок. — Там была сборная солянка из четырёх разнопёрых дружин сразу, воедино свели вот прямо перед походом. Не то что знать всех — в глаза не каждого до Скалистого увидишь. Приковылял на берег, и ну давай по-оттнирски материться, дескать, бояны всех подрезали, один я ушёл.

— Поверили? — недоверчиво бросил Щёлк.

— А то, — «медведь» сверкнул зубами. — Меня ведь Болтуном на заставе звали, а по-оттнирски я чесал так, что у полуночников ухо раскрывалось, ровно цветок под солнцем. Подрезков на полночь отправили, и меня с ними, а на большой земле я дал дёру.

— Где же тебя столько лет носило?

— Здесь и там, — Болтун неопределённо помотал пятерней. — Там и здесь. По дружинам скитался. По краям и весям.

— Далеко?

— Далеко.

— Боялся? — Щёлк усмехнулся, подошёл близко, заглянул Болтуну прямо в глаза.

Подрезок угрюмо кивнул.

— Несколько седмиц встать не мог — нога не держала, только и слышал со всех сторон, как оттниры Сторожище осаждают, вот-вот дожмут. Слышал, а сделать ничего не мог. Вот и сквозанул в какой-то день подальше, чтобы не увидеть, как в одно прекрасное утро влетит полуночный вестовой и заорёт, что Боянщину до ниток размотали.

— Потом расскажу, как обернулось, — Щёлк знаком снял оживлённый галдёж парней. — Так что Грюй? Говоришь, не пойдёт к Большой Земле?

— Не-а, — «медведь» убеждённо покачал головой. — Соображает, подлец. Бывший князь, как никак.

— Князь? — изумлённо протянули заставные, как один.

— Ага, князь. И Верну он давно знает.

Островные молча переглянулись. Давно знает?

— И не просто знает, — Болтун усмехнулся. — Обручены были. Жениться собирались. Да набег помешал.

— Твою же с вывертом расписным коромыслом, — прошептал Щёлк и едва удержался, чтобы за голову не схватиться.

— Погоди, воевода, не все волосы рви, — мрачно усмехнулся Болтун. — Оставь на макушке чуток и дальше слушай. Вы должны были упиться заговорённой брагой, выйти к берегу, отдать оружие ватажным и самолично сдаться в плен. Ну а тут возьми, да окажись, что и Верна — жена Сивого! Нарочно не придумаешь!

— Заговорённая брага? — в голос воскликнули Неслухи, и как один оттянули вороты рубах, ровно дышать стало трудно.

— Кто-то могучий на Тычка ополчился. Якобы тот какое-то важное дело сорвал. Так вам бочонок заговорённой браги передали, а как сова на нашей мачте зачнёт орать, тот наговор и должен был бошки вам затуманить. Но я-то Сивого не первый год знаю, поди ни капли, а Щёлк?

— Ни капли, — усмехнулся тот.

— Ну а я сову для верности того, — Болтун показал, как стреляет из лука. — Только Верну Грюй успел заворожить. Хорошо хоть мальцов да Тычка свести удалось.

— Бражку мы пьём только свою, — убеждённо и как показалось «медведю» с изрядной долей облегчения буркнул Рядяша. — От купцов ничего не берём, а если берём, Сивый сам проверяет. У него нюх, знаешь какой?

— Знаю, бычок. Пораньше твоего узнал.

Только теперь парней отпустило — заржали в голос, и поди пойми, то колыхание тумана у пристани — ветра дело или гогот заставных трясёт землю, та рябь гонит по воде, а та в свою очередь молочную дымку заворачивает, в масло сбивает…

* * *

— Пока мы в Багризеде упахивались, эти сколько народу потравили, — ворчал Стюжень Безроду, ехавшему на Теньке рядом с повозкой. — У-у-у, глаз наглючий! Дескать, пока моих не вернёте, буду продолжать душегубить!

— Затаился, — пожал плечами Сивый. — Голову поднимать нужно вовремя.

— Да нешто я не понимаю, — усмехнулся враз подобревший старик и, обернувшись, хитро подмигнул детям. — Готовы отца встретить? Ну-ка ты скажи: «Отец, здравствуй, да будут отныне дела твои исполнены добра и милосердия!» Запомнила?

Безрод ухмыльнулся. Старик плохому не научит. Самого хоть прямо теперь вынь из повозки да к лицедеям забрось, и там не пропадёт. Вон, как разогнался. Кто сторонний подумал бы, что сейчас всех ужеговских без масла сожрёт, а проходит мгновение — нет, ничего, обошлось. Разулыбался, глаза подобрели. Притворялся. Только день проходит за днём, а старик на глазах мрачнеет, ровно чувствует что-то. Да что там чувствовать — беды в загривок дышат, и уже без подсказок делается ясно — догоняют. Как ни рвёшь жилы, настигают, обкладывают, скоро за шею схватят, воздуха перестанет хватать. Хорошо хоть приступы накатывать перестали. Только это та радость, что похожа на передышку, после которой — ты уверен — приступы вернутся. А может быть вернётся, и будет он всего один, который твоими руками расколет землю пополам, да в провал всех и ссыплет. И старых и малых.

— Далеко ещё?

— За лесом, — для пущей верности верховный пальцем показал. — Хоть и вражина, этот сукин сын, только в хитрости и осторожности ему не откажешь. Чую поганца, ровно охотничий пёс.

— Ворожба — хорошая штука, если без злобы.

— Всё-таки мы странные, — старик с сомнением покачал головой. — Не получается без зла. И что главное — одно только зло тоже не выходит. Как в грязь ни залезешь по уши, всё отмыться тянет. В баньку мчишься, только ветер в ушах свистит. Как отмылся — хоть стреноживай — обратно в болото прёмся.

— Иной чистый свиток чернилами портит, — Сивый, подмигнул детям, которые с того самого дня глядят на него, ровно на чудо-чудное.

Ещё бы, сидели в подземелье и постепенно умирали без еды, без питья, без солнца, а потом друг за другом валятся откуда-то сверху четверо стражников, мёртвые бесповоротно — едва на головы не рухнули — и столько лязга от оружия и броней слилось одновременно в темницу, что заключённые с отвычки уши позажимали. Потом в синее пятно неба откуда-то с черноты вползла голова, тот, кому голова принадлежала, свистнул и скинул верёвочную лестницу.

— Ага, — согласно кивнул Стюжень, — и ничего, если это летопись. Или песня. А кто-то злой ворожбой чистый лист пачкает.

Изредка старик о чём-то говорил с отцом Ужега, пару раз Безроду показалось, что деды разошлись дальше, чем полночь и полдень, чем запад и восток, но этим утром, едва за повозкой, будто заводные лошади, остались плестись лишь скрип колёс, да пыльный хвост, а человеческие голоса смолкли, Сивый приметил печать растерянности на лицах ужеговских. Всего им Стюжень, конечно, не рассказал, но тревога больше не уходила с их лиц. И без того чёрные от сидения под землёй, взрослые больше не улыбались и только дети нет-нет, да сверкнут белыми зубами в сторону Безрода. А у дядьки рожа синим расписана! И у старого тоже.

— Там, — верховный для верности пальцем показал, — за холмом. Навстречу идёт.

— Один?

— Ага. Уж не знаю, как он от бабы и остальных отклеился. Спросим, если интересно будет.

Когда хизанец сделался в пределах видимости и глазами выхватил своих, что сидели в повозке, он окаменел, одеревенел, его обездвижило настолько, что верховный и Безрод обменялись встревоженными взглядами. А что, бывает и такое: летит человек со всех ног, впереди радость ждёт, а его от волнения разбивает к Злобогу. Замертво падает.

— Даден! — тонко закричал вдруг мальчишка, выпрыгнул из повозки и рванул со всех ног к Ужегу.

— Отец, — смущённо перевёл Стюжень и отвёл взгляд.

— Дадумек! — взвизгнула девочка, чуть менее ловко соскочила наземь и, путаясь в длинной, не по росту рубашонке, припустила вперёд.

— Батюшка, — не моргнув глазом, перевёл Безрод, верховный только головой покачал и «лицо» сделал. — Миленький.

— Тпру-у-у-у-у-у, мой хороший, — старик остановил повозку, помог хизанцам выбраться и отошёл к Безроду. — Теперь наше дело сторона.

— Без нас разберутся, — согласно кивнул Сивый, расстелил под дубом Тенькину попону, прилёг.

— Человек — странная тварь, — задумчиво бурчал Стюжень, привалясь к толстенному стволу и катая травинку меж усов. — Вроде язык есть, договориться можно, вроде и уши на своём месте, можно услышать, что тебе говорят, у некоторых даже соображение имеется, а договориться не получается. Всё режут один другого, остановиться не могут.

— А как с тобой договариваться? — хмыкнул Безрод. — Сам здоровенный, глаз тяжёлый, как зыркнешь, да как рявкнешь — вон из человека живой дух.

— Я?

— Гля, батюшка Ужегов на тебя косится, жалуется, дескать, вон тот, седая образина всю дорогу стращал, спать не давал. Как загогочет, ни сна, ни покоя.

— Э-э-э, нет, он рассказывает, как их чуть всех родимчик не обнял, когда ты в ямину заглянул и крикнул, мол, это здесь сидят пять человек, которых нужно украсть у князя Хизаны?

Старик говорил бы и дальше, но внезапно Сивый за рукав призвал его к молчанию, и на удивлённый взгляд, молча, подбородком показал в сторону полуденников.

— Что? Шесть человек, все на месте, никто не утёк.

— Смотри внимательно. Ужег больно мрачен. Радости у него нет. Будто прощается.

— Тут будешь мрачен. На суд ведь повезём.

— Тут другое. Гля, детей глазами ест, ровно каждый миг на вес золота. А ведь только-только привезли. У родичей глаза в слезах, понятное дело, ничего не видят, но мы-то…

Верховный мигом посерьёзнел, глаза закатал в морщины, закусил ус.

— Еслибыдакабыть твою в растуда! — Стюжень едва на месте не подскочил. — Если так, мне это не нравится. Очень не нравится!

Ужег, время от времени стрелявший тревожными взглядами поверх голов детей, поймал мрачный высверк синих глаз старика, что с решительным видом поднимался с земли, и на мгновение зажмурился и не просто зажмурился — хизанца аж перекосило, как будто вот только что рухнула последняя надежда выжить или победить. Что-то сказал своим, нежно и при том безнадёжно отстранил детей, уже готовых повиснуть на шее, и мало не бегом бросился к боянам.

— Ты врал⁉

Ужеговы родичи, раскрыв рты, смотрели, как их отец-муж-сын о чём-то ругается с теми полуночниками, которые вот ещё совсем недавно казались калэдами Отца Небесного, столь же справедливыми и светоносными, как и он сам. Гороподобный седой старик едва не молнии метал из глаз, а тот второй, который сбросил в яму четверых стражников, смотрел так… так… студёно и колюче, будто заплечных дел мастера Чарзара распяли их в деревянных колодках до полной неподвижности — головой не шевельнуть — один пальцами веки оттягивает, чтобы закрыть не могли, второй острыми ледышками в глаза тычет. Ужег порывался что-то сказать, несколько раз глотал воздуху, да не решался. Как будто стояло на столе варенье, а теперь исчезло, и нет ни у кого сомнений, кто виноват и даже отпереться не получится — вон малиновая полоса на губах блестит.

— Я сделаю всё, о чём договаривались. Расскажу всё, помогу, чем смогу…

Нужный вопрос задал Сивый:

— Но победить нам это не поможет⁉

Ужег не понял по-боянски, но всёпонимающая усмешка не предполагала ничего иного — колдун спрятал глаза, тяжело вздохнул, решился и наконец взглянул боянам в глаза.

— Нет.

— Еслибыдакабыть твою в растуда, — взревел верховный, сгрёб Ужега за грудки, вздёрнул на вес, и только испуганный крик-всхлип-визг женщин привёл его в чувство. — Какая же ты падаль, хизанец! Какая же ты гнусная скотина!

— Я всё объясню, — хрипел Ужег, и на него будто откровение снизошло, будто удар молнии пробил макушку: он понял самого себя, того измученного душевными метаниями пленника Чарзара, что во сне встретил этого седого медведя, и чей мозг эта вот громадная пятерня, будто исполинская ложка выскребла с поверхности черепа, как с миски, и швырнула в пыль.

— Уж конечно объяснишь, — Стюжень зловеще улыбался. — Ты объяснишь даже то, чего до сих пор не понимал.

— У меня немного времени, — сипнул колдун, и старик поставил-таки его на землю. — Я прошу только об одном: дайте мне время хоть немного побыть с семьей.

Сивый что-то негромко сказал, и верховный не сразу понял, о чём он толкует: какое-то время Стюжень молчал, потом изумлённо вздёрнул брови и с вопросом в глазах мотнул головой на родичей хизанца. Безрод молча кивнул.

— С чего бы?

— Я не знаю, как вы обо всём догадались, но того, что случится завтра, не знаете даже вы.

Несколько мгновений Стюжень смотрел хизанцу в глаза, потом сумрачно буркнул:

— До утра. Но я хочу, чтобы ты знал: пока будешь ласкать детей, обнимать стариков и любить жену, в страшных муках умрут сотни детей, которых родителям уже никогда не потетешкать, сотням жён и мужей ложе больше никогда не ударит в нос ароматом трав, а только вонью мокрого сена от гниющей плоти. Помни это. И делай своё дело. Если сможешь.

Какое-то время Ужег стоял молча и не двигался. Его окликали родные, мать хотела подойти, но её удержал отец. Наконец колдун двинулся с места и первый шаг дался ему тяжело: хизанец ковылял еле-еле, ровно тащил на плечах — поникших и опущенных — суму со всеми людскими грехами от начала времен…

Глава 41

Когда солнце встало, и Ужег вышел на поляну — повозку закатили неглубоко в лес, «гости» ночевали меж деревьев, под пологом — бояны с трудом его узнали: осунулся, глаза потухли, брыли отвисли, ровно у пса.

— Погань всегда своё возьмёт, — буркнул Стюжень, бросая недобрый взгляд на хизанца. — Сухим из воды никогда не выйдешь.

— И поесть ему ты, конечно, не предложишь, — усмехнулся Безрод.

— Тетерев твой, подстрелил ты, — старик пожал плечами.

Сивый знаком подозвал хизанца, молча показал на остатки вчерашнего пиршества, дескать, не заставляй упрашивать, ну-ка поработай челюстями. Ужег ломаться не стал, так же молча кивнул и вгрызся в остатки вчерашнего жаркого.

— На сытый желудок и разговор склеится, да, хизанец?

Ужег долго не поднимал глаз, сорвал лист лопуха, долго отирал губы и руки, потом долго искал куда деть мятый зелёный комок, наконец, просто кинул в огонь.

— Мне сегодня понадобятся силы. Вы готовы?

— С вечера уши чешутся, пощекотать нечем, — буркнул верховный.

Колдун помолчал, несколько раз тяжело сглотнул, видимо насухую — аж бороду вперёд вытягивал и морщился.

— Я не обманывал. Расскажу всё и помогу чем могу, но…

— Тебе повезло, что я слишком стар, а он слишком холоден. Порвали бы на куски и как звать не спросили.

— Не прибедняйся, седовласый чародей, вы двое из-под носа Чарзара выкрали моих родных, и только это вселяет в меня надежду… — хизанец запнулся, тяжело вздохнул и оторвал взгляд от костра.

— Чего умолк?

— Мор не остановить. Это не в моей власти, и даже не во власти Чарзара.

Ворожец и Безрод обменялись мрачными взглядами. Приехали.

— Стюжень, ты сделал то, о чём я вчера просил?

— Сделал, — верховный снял с пояса долблёнку с плотно пригнанной пробкой. — Но так и не понял, к чему тебе болеутоляющее.

Ужег вытащил из своей сумы глиняную питейку, также плотно закрытую, и протянул руку за стариковой посудиной, а тот вдруг отдёрнул свою.

— Так для чего, я не понял?

Хизанец замер с вытянутой рукой.

— Я принёс много бед. Это как вода, вылитая из кувшина в сухую землю. Обратно её в кувшин уже не залить. В общем… помочь я могу только так, — Ужег усмехнулся жуткой, мертвецки безжизненной ухмылкой. — Странное дело: вот у вас говорят «выложить, как на духу», а для меня это станет одновременно и судом, и искуплением грехов.

Безрод, до того лишь молчавший, и переводивший взгляд с одной питейки на другую, вдруг едва заметно усмехнулся.

— Ты тоже догадался, босота? Чего хмыкаешь?

— Сейчас попросит позвать родичей.

— Я прошу лишь ещё об одной милости. Последней. Позовите сюда мать с отцом, жену и детей, — хизанец показал в сторону леса.

— Детей? Ты уверен?

— Уверен, — Ужег твёрдо кивнул.

— Сиди, сам схожу, — старик остановил Безрода, уже начавшего вздёргиваться на ноги, встал с повалки, сходил в лес и привёл родичей колдуна.

Все несли на лицах печать ночных разговоров, никто ничего не понимал, тревога в глазах была замешана на надежде, и только отец Ужега, так Сивому показалось, ждал от грядущего лишь плохого. Старик гляделся кругом мрачнее тучи.

Стюжень отдал хизанцу долблёнку, и тот, вынув пробки из обоих сосудов, один за другим опрокинул их в рот.

— Отец, мама, Дайка, садитесь на бревно, я присяду на землю у ваших ног. Ничему не удивляйтесь. То, что будет происходить… должно произойти. Так нужно. Керна, Дряз, внимательно смотрите за тем, что будет происходить и никогда не забывайте.

Дети испуганно присели, переглянулись. Ужег потряс над раскрытым ртом сосуды, выжимая их до последней капли, пустые отбросил в костёр.

— Когда отец… теперешнего правителя Хизаны был молод, однажды на охоте он с дружиной встретил странное существо. Жуткое, пугающее, от его вида кровь стыла в жилах и что-то разом обрывалось внутри. Это было в последние жаркие деньки перед годами оглушительного холода. Завязался бой, выжить в котором удалось только дерабанну. Старик, твой седоголовый товарищ с рубцами на лице видел правителя ранней весной, их корабль атаковали морские разбойники.

Стюжень перевёл, Безрод молча, глядя в огонь кивнул. Помню.

— Тварь с легкостью умертвила пару десятков воинов, а сама потеряла лишь кончик пальца с ногтём, отсечённый молодым правителем.

— Она выглядела как человек?

— Да, но существо имело мало общего с обычным человек, его могущество не позволяло в этом усомниться, и вскоре на месте битвы Зимограсс нашёл кусочек плоти, взяв который в руки почувствовал, будто его за горло схватили — ни вдохнуть, ни выдохнуть. Позже он рассказывал мне, что в то мгновение ему показалось, будто тело насквозь пронзили медной трубой вестового, через один раструб которой из него вон потекла жизнь, а через второй вливалось нечто настолько жуткое и болезненное, что память о том он не избыл до седых волос и ночами часто просыпался в поту. Позже, когда я оказался во дворце правителя, мне удалось найти в летописях кое-что интересное.

Ужег на мгновение остановился, нежно потёрся затылком о ногу матери, сжал руку отца, как-то странно взглянул на жену и детей. Бояны даже не переглянулись, только Стюжень чуть подобрался и крепче сжал челюсти.

— Такое уже было. Писано, что это делается понятно само, мол, стоит взять такие вещи в руки, будто кто-то за спиной стоит и нашёптывает в ухо. Плоть того существа забирала жизнь и взамен давала… себя. Зло. Злую и могучую силу.

Когда мизинец Ужега вдруг с громким хрустом выгнуло против естества, и он остался торчать под острым углом к кисти, мать жена и дети колдуна закричали так, что кони всхрапнули, а Стюженев конь шарахнулся прочь, насколько позволил повод. Отец несчастного смотрел на сына широко раскрытыми глазами и кривил в немом возгласе рот. Ужег лишь слабо бровью дёрнул.

— Мама, отец, это моё искупление, — шёпотом бросил он, глядя в никуда.

— Дальше, — сквозь зубы отчеканил Стюжень.

— Тварь выпивает человека, как я только что осушил два сосуда. До капли. Это жутко, когда ты понимаешь, что тебя высасывают, как чарку с вином, и туда, где только что было тепло, и плескалась кровь, льётся гнилая болотная жижа, подмороженная до ледышек.

Безымянный палец колдуну сломало дважды: сначала в одном суставе, затем в другом. Дети закрыли глаза руками и уже даже не кричали, а волнами утробно подывывали, время от времени захлебываясь в приступах немой передышки.

— Керна, Дряз, не нужно плакать, видите, я живой, даже улыбаюсь.

— Только улыбаешься ты криво, и под глазом у тебя живчик с ума сходит, — тихо бросил Сивый, а Стюжень сжал плечо Безрода пальцами крепкими, как дубовые корни.

— А если ты прошёл черту невозврата и отбросить от себя плоть этой твари уже не получается, выясняется одна интересная штука: после того, как зло выпьет тебя досуха и заполнит нутро гадостью, ты делаешься необыкновенно могуч и силен, и останешься непобедим, жесток и всесилен ровно столько, сколько дней сопротивлялся. В летописи написано, что это очень больно. Она грызёт по-живому, и все твои жилы до самой маленькой, гудят, будто струны под пальцами гусляра. Воешь, стонешь, от тебя начинает дурно пахнуть, бедняга не в силах даже запереть кишечник и мочевой пузырь, но умереть подлая тварь тебе не даёт.

Все остатние целые пальцы изувеченной кисти с отвратительным сухим треском переломило разом, а саму ладонь сложило и перегнуло, ровно лист пергамента, наискось, от мизинца, до большого пальца. Жена Ужега побледнела, глаза её закатились и несчастная молча повалилась в траву, но помочь ей ни Сивый, ни Стюжень не могли — один схватил мальчика, второй девочку, прижали к себе и, прикрыв руками обмякшим детям глаза, что-то нашёптывали прямо в макушки.

— Мама, отец, я прошу, хоть вы держитесь, — просипел колдун.

Безрод хмыкнул. Держитесь… Это ты сказал всего несколько слов, пару раз тебя тряхнуло, а она за эти счёт-другой видела творение мира, его долгую жизнь и гибель. Мать Ужега держалась даже не на воле — её просто не осталось после первых же изломов, и с собственной дурнотой, только бы сохранить рассудок в крепости, она тоже не боролась. Сивый подозревал, что целую вечность назад старуха просто махнула на себя рукой — сын, вот кто держал её на этом свете, это он должен сохранить рассудок в крепости и не сойти с ума от болей.

— Когда Зимограсс понял, что умирает от смертельной болезни…

— Сколько дней, — только и спросил Стюжень.

— Семьдесят. На столько ему хватило бочонка дурманящего зелья, чтобы утихомирить боли. На одном из необитаемых островов в полуночном море тварь пила Зимограсса целых семьдесят дней, и на эти же семьдесят дней то, что раньше было дерабанном Хизаны, обрело колдовскую силу такой мощи, что…

Голеностоп Ужега будто кузнечным молотом выколотило в другу сторону, колдун застонал, и на лбу его выступили капли пота. Старик-отец, уже даже не бледный, а мертвецки белый, утёр сыну лоб рукавом.

— Это он в синей рубахе, наводит ужас, уничтожает караваны и подчиняется Чарзару…

Верховный не выдержал: пошарив позади бревна, на котором они с Безродом сидели, сгрёб в комок одеяло и одним широким движением набросил на Ужега. Тут же под накидкой, там, где единственная здоровая ступня колдуна образовала возвышенность, что-то глухо щёлкнуло, злой силищей холм за какое-то мгновение срыло, и одеяло сделалась ровным и гладким, чисто степь, которую хизанцы так любили. Мать Ужега уже не смотрела вниз, она отпустила взгляд в небо, ровно птицу, и, улыбаясь, что-то негромко пела, и сильнее сильного подозревал Сивый, что она сейчас в прошлом, поёт колыбельную маленькому, чернявому мальцу, гладит его непослушные вихры, и нет вокруг ни боянов, ни мора, ни безжалостной твари в синей рубахе.

— Почему у той твари в синей рубахе его лицо? — Стюжень кивнул на Безрода.

— Рукавицы, — прохрипел Ужег. — Чарзар подобрал рукавицы после той битвы в море, и тварь получила силу и быстроту воина с рубцами на лице. Да и сам его облик.

Как иной в горячке беспокойного сна сбрасывает с себя одеяло, так это сделал и Ужег, только отбросил не рукой, а ногой и не просто отбросил — горы уходят, горы появляются, и там, где несколько мгновений было гладко, как в степи, поднялся холм, а по одеялу расплылось красное пятно.

— Кость вылезла, голень порвала, — прошептал старик, быстро передоверил Сивому девочку, счёт-другой оглядывался кругом и, найдя нужные травы, собрал их в горсть. — Жуй! Жуй давай! Тебе не долблёнку, тебе нужно было чан зелья варить!

Хизанец уже давно сделался бел, чисто снег, а черные глаза и борода ласточкой казались углями, которые кто-то рассыпал по свежевыпавшей целине. Он слабо перебирал челюстями, смотрел на верховного и, кажется, не узнавал. Сивый бережно уложил беспамятных детей на свое одеяло в паре шагов от бревна и оглянулся. И как будто даже лицо полуденника изменилось: мало что напоминало человека, с которым говорили несколько дней назад. Но ведь до лица костоломка ещё не добралась?

— Дурень! Зачем своих смотреть заставил?

— Без них… я бы не закончил. Как упырь… сосу из них силы и… держусь.

— Времени мало, — рявкнул Стюжень, — Как уничтожить мразей? Как?

— Пятьдесят восьмой день, — шепнул Ужег. — Через двенадцать дней… тварь в синей рубахе исчезнет… Чарзар будет вынужден снять с шеи амулет с плотью этого существа… Иначе… сам станет кормом.

Его начало подламывать основательно, отдельные щелчки слились в дробь, Ужега болтало, будто кто-то его тормошит, будит ровно спящего. Одеяло заплясало, всякий раз изламываясь по-новому, оно не держало рисунок складок дольше мгновения. Старик-отец не мигая, таращился на стену леса и уже не отводил взгляда.

— Мор, как остановить мор?

— Он… сойдёт сам… Его не остановить. Вы проиграли…

Затрещало так, что даже Стюжень, уж чего только не повидавший в жизни, зажмурился и отвернулся. Ужега ломало до того основательно, будто над хизанцем стоял невидимая Синяя Рубаха и мстил за предательство: месил плоть, ровно тесто, а уж с той силищей, что плескалась в нём, да наружу рвалась, хруст сделался долгим, почти слитным. Трещало так, чисто кто-то в железных сапогах по гороху топчется. Безрод смотрел мрачно, сжав зубы до боли в челюстях — костоломка добралась до лица, и сильнее сильного подозревал Сивый, что даже просто перенести Ужега в одиночку на тризный огонь окажется трудно: на руки не возьмешь — все равно что завести руки под длинный вощеный мешок, полный мёду. Хизанец уже мало напоминал человека, лицо его залило кровью, голова больше не напоминала человеческую, она вообще больше не напоминала голову: так, кровавое месиво, из которого здесь и там, торчат чёрные волосы бороды и осколки черепа.

— Еслибыдакабыть твою в растудыть, — потерянно прошептал старик, — Мне хочется напиться и проваляться без памяти пару дней.

Безрод молча кивнул. То же самое. Только есть подозрение, что хруст костей и картинка живого одеяла, плящущего на плоти, пролезет и в хмельное забытьё и заставит орать благим матом.

Старик смотрел на мать Ужега, что всё так же улыбаясь, тихонько напевала и гладила то, что ещё недавно было макушкой сына. Руки её были в крови Ужега и в собственной — порезалась об острые сколы черепа — но старуха ничего не замечала, глядела в небо, такое синее и безмятежное, и не было больше силы под солнцем, что вырвала бы её из прошлого, где так тепло и уютно и все живы. А потом вдруг из-под материнских рук, разметав по сторонам ошмётки плоти и костей черепа, в небо ударила ветвистая молния, и такая это получилось неожиданная обраточка, что только глаза пучь — ведь наоборот должно быть, с неба в землю. Будто исполинский древесный саженец вдруг вырос за мгновение, вытянул отростки-ветви в стороны, каждого на поляне нашёл и уколол, а потом стремительно утянулся в безоблачное небо, будто и не было ничего. А что волосы у всех на поляне дыбом стоят, гул в ушах катается и пятки чешутся, так это для равновесия. Чтобы глаза на лоб не полезли. Безрод, не мигая, таращился на лохмы старика, стоявшие колом, верховный немо пожирал глазами вихры Сивого и никак не мог прикрыть рот, ужеговские, казалось, и не заметили ничего. И если кто-то мог удивить ещё больше молнии, бьющей с земли в небо, так только Сивый. Спросил то, в чём молниям места вообще не нашлось. И ухмыльнулся.

— Зачем он детей заставил смотреть?

Старик тяжело взглянул на Безрода, затем перевёл взгляд на взлохмаченных Керну и Дряза, спавших вовсе не счастливым детским сном, а наведённым, тревожным и вымученным. Запустил руку в волосы, стал укладывать лежмя.

— Не знаю. Чтобы мстить не стали. Получили бы лет через десять на свою голову злобных тварей с пеной злобы на губах и ненавидящим взглядом. «Вы уби-и-и-или моего отца-а-а-а», — верховный состроил страшную рожу и скрючил пальцы вроде когтей.

— Ага, злобные твари — это то чего нам не хватает, — кивнул Безрод, усмехаясь и потряхивая сивой гривой. — Давненько их не было.

— Не знаю как ты, а я пару ночей уснуть не смогу.

— Ещё двенадцать дней.

— Ещё целых двенадцать дней! — старик сокрушённо покачал головой. — Меньше двух седмиц. Народу за эти дни перемрёт видимо-невидимо. Большую боянскую дружину уже не собрать — кто сгнил, кто в леса сбежал, города позакрывали ворота да копьями ощетинились, ватаги по дорогам засели, а если пойдёт на нас полуденник слаженной и тяжёлой волной, и выставить некого. Жаль не узнали, кто из наших в сговоре с хизанцем.

Верховный помолчал.

— До последнего надеялся, что есть средство мор остановить. Так всё глупо…

А Сивый оглядывал хизанцев одного за другими и тщетно искал глаза — кроме них со Стюженем, казалось, живых на поляне больше нет: старик-отец невидяще уставился на деревья, вот только теперь моргнул, мать что-то напевает с тёплой улыбкой, благостно глядя в небеса, жена Ужега лишь теперь еда-едва шевелиться начала, дети в наведённом забытьи постанывают.

— Но если бы я вдруг оказался на месте Чарзара и вздумал копать под Отваду, — верховный вдруг оживился, поднял на Безрода заблестевший взгляд. — Я тоже начал бы с тебя.

Сивый молча поднял брови.

— Пока ты есть, у них никогда не будет уверенности в победе. Тебя Отвада, ровно знамя, по всей Боянщине таскает, в пример ставит. Захотел бы я прибрать наши земли под себя, первым делом оторвал бы тебя от князя.

Сивый долго возил глаза по сапогам старика, говорить-не говорить, наконец поднял голову, мазнул по верховному взглядом.

— Отвада еле держится. Назад сдаёт. Гнётся.

Старик тяжело вздохнул.

— В том, что весной ваши с Чарзаром пути в море пересеклись не случайно, я уже не сомневаюсь. Промысел богов. Тут даже слепой увидит. Одного только не пойму, кто из богов постарался.

Сивый удивлённо хмыкнул.

— Да, да, босяк. Если твой дядька, тогда просто страшно. А если… — Стюжень многозначительно кивнул куда-то за спину Безроду. — Тогда вдвойне страшнее. Кому-то небо покажется с овчинку.

* * *

— Давай, давай, шевели полешками! Эй, красавец, не спи!

Коряга, недоумевая, проморгался и посмотрел на руки. Верёвка разрезана, а вот прямо теперь ворожея освобождает ноги — только два верёвочных обручья на лодыжках и остались. Заряничное солнце, пусть даже и через дымку тумана ковыряется в глазах, будто песка за веки накидало.

— Ты чего, Ясна?

— Подзамочным не насиделся? На волю не охота?

Корягу с завязанными глазами вместе с бабами и детьми отвели в запретную чащу, куда ватажники так и не добрались — от места, где остался лежать последний боец Грюя до тайного убежища легло два-три перестрела, но кое-что из звуков ночной рубки до жён и детей долетало.

— Ну, допустим, охота.

Пленник, щурясь, оглядывался. Встали на самой меже поляны и чащи, где-то в глубине слышен гомон и детские крики — малышне война-не война, если можно поиграть, будут играть.

— Ну и что ты о себе думаешь?

— Ты про что, старая? — млеч спрятал глаза.

— Чай, не годовалый пузырёнок, уже должен понять о себе ко-что. Ты кто? Вой или насильник чащобный?

Коряга спрятал глаза, отвернулся.

— Я дружинный!

— Ишь ты, сказал-то как! Аж зубы клацнули и челюсть на пол-лица выехала! Знай себе спрашивай, да суй молодцу орехи в зубы, только треск будет стоять и скорлупа посыплется. Где она?

Коряга какое-то время молча мерил ворожею с ног до головы колючим взглядом, потом слегка мотнул головой себе за спину.

— Тебя не одну седмицу к Верне тащило, ты её дух за эти дни как пёс впитал и запомнил. Найди нашу девочку.

— Ага, осталось лишь крикнуть: «Эй, Коряга, след!»

Ясна усмехнулась.

— Дурень, просто отплати добром за добро. Она тебя от греха удержала, я тебе привычную жизнь возвращу. Осталось вернуть себе себя, если ты всамделишный дружинный, а не деревянная игрушка. Вон слышишь, мальцы тобой играют?

Коряга пожевал губу, невольно бросил взгляд в сторону, что ворожея указала.

— Что с ней?

— Худо Верне. Она у них в руках.

Млеч отвернулся, крякнул, заходил по поляне.

— Понимаешь, старая, Безрод и я… ну… мы не самые большие приятели. Мне бы держаться от неё не ближе перестрела.

— В обычной, мирной жизни так и сделаешь, — Ясна подошла ближе, погладила Корягу по ручище. — Только до этой мирной жизни добраться нужно, а путь неблизкий. Ещё сидит в тебе зловредная ворожба, я её, конечно, вытравлю, но то дело времени. Ты чуешь Вернушку, а у нас тут, боюсь, опять ворожба. Та же самая, которой тебя накрутили.

Млеч за мгновение изменился: подобрался, выпрямился — без умысла, по привычке — чуть ссутулил плечи, ровно драться собрался.

— Та же ворожба?

— Нынче скажи, что за всем злом последнего времени стоят одни и те же, не ошибёшься.

Коряга закатил глаза и, что-то беззвучно проговаривая губами, начал загибать пальцы. Потом озвучил в голос.

— Сапоги, нож, а лучше меч, щит.

— Давай уж и коня с полной справой. Не мелочись, дружина.

Ясна, усмехаясь, ушла в чащу, и через какое-то время вернулась с большим ножом, как раз по руке млечу, топором и парой стоптанных поршней из бычьей кожи с завязками.

— Тебе хватит.

— Отчаянная ты, — Коряга пару раз подбросил топор, поймал, внимательно оглядел топорище. — А вдруг я тебя топориком по темечку и дёру?

— Ага, и золото моё заберёшь. Вот держи.

— Что ещё? Платок?

— Это тебе, бестолочь. Сопли вытри.

Коряга что-то невнятно просипел, уселся на зад, быстренько сунул ноги в поршни и замотал мягкое, валкое голенище завязками вокруг голени.

— Кожа толстая, сойдёт.

— Поворачивайся.

— Это ещё зачем?

— Глаза завяжу. Думал, на самом деле для соплей? Не смеши, я бабка старая, разок хихикну, и нет меня.

Коряга хотел было встать на дыбы, да плюнул и молча повернулся спиной.

— Сама тебя отведу на берег.

* * *

— Чего они там?

— Голову свернёшь!

Млеч всё норовил голову отвернуть влево — там на берегу стояли заставные в чёрных бронях, таращились на море, затянутое туманом и слушали какого-то подрезка с подпоркой. Правда, видно было плохо, до берега, неверное, целый перестрел, да ещё деревья, да ещё туманище…

— Нет, ну чего они? Это кто?

— Дед Пихто. Ты никуда не спешишь?

— Ага, шасть Коряга в чащу, а там заставные ловушек понастроили!

Ясна закрыла глаза, повернулась на восток, подняла руки, скрючила пальцы навроде вороньей лапы и что-то зашептала, медленно вспарывая воздух «когтями» перед собой.

— Ты чего, — шёпотом спросил млеч.

— Не мешай! Ловушки да ямы от тебя отвожу.

Коряга с сомнением нахмурился.

— Так нешто яма убежит? Она ведь уже выкопана⁉ Она же яма⁉

Ясна прекратила дурачиться.

— Так, и пошёл в чащу, пень стоеросовый! Время не ждёт. Умник!

Млеч крякнул с досады, плюнул себе под ноги и нырнул в деревья. Вот же бабка! Глазом как зыркнет, и будь ты хоть млечский воевода в полной броне с мечом и щитом, назад сдашь как миленький.

Он стлался по чащобе Скалистого тише мыши. Верна там, впереди, и яснее ясного знал Коряга, где схоронились ватажники. Будто верёвку на запястье повязали, утащили клубок через весь дремучий лес, да к Безродовой бабе и привязали, давай скользи Коряга по следу, сматывай клубок. Ещё недавно, несколько дней назад, стоило прикрыть глаза, и опустить нос к её платку, повязанному на шею, делался будто безголовый: голову отрывало и чьей-то злой волей забрасывало куда-то в небо… хотя тоже удивительно — если в башке начинают молоты стучать, и вся кровь колотится о стенки черепа чисто волна в прибрежный камень во время шторма, куда уж ей в небесах летать с парой кузнечных молотов внутри? Неподъемно ведь. Конечно, по земле катилась родимая, а в глазах всё стояли сочные груди с огромными сосками и налитые, упругие бедра, которые р-р-р-р-раз, медленно расходятся…

Млеч остановился, прислонился к дереву, продышался. Твою м-м-мать, ещё буянят остаточки ворожбы, впрочем теперь-то хоть можно догнать оторванную башку, да пнуть в обратную сторону. Раньше просто беда была, спать не мог: в портах делалось тесно и в спасительное забытьё проваливался лишь тогда, когда силы кончались. Коряга ножом разрубил воздух перед собой, со второй руки добавил топором в шею, ступню воткнул ему в живот. Кому ему? А всё равно. Кто найдётся в чаще подле Верны, тот и получит. Ну да, как ни крути, спасла, не дала совершить непоправимое, и как потом втолковала Ясна, одним разом дело не ограничилось бы. Залазил бы на неё до тех пор, пока силы не кончились или дружинные с голым задом с неё не сняли бы. А уж тогда точно ремней со спины нарезали бы, или того хуже, подрубили сухожилия на руках-ногах, да около питья положили бы в жару. С этих волков станется. Ещё бы, Безродову кисочку обидели, отжарили до солнечного сплетения, что оттуда, что отсюда. Твою мать… опять! Млеч поймал себя на том, что уже давно несётся по чаще как лось. Остановился, присел под ствол дуба, прислушался к себе. Да нет, вроде ничего, жить можно, вот захочу про… мор буду думать. Те четверо у камня, дед, сыновья, внуки, совсем мальцы… Злая ворожба значит? Ну, поглядим…

Невидимая верёвка на запястьях «натянулась», заиграла, чисто живая. Она уже близко. Млеч умерил пыл, заскользил от дерева к дереву. Хорошо, догадался рубаху стащить да в травах извозить: бросил наземь, накидал зелёнки и ну давай топтаться, пока не перестала быть светлой. Первого, что хоронился в кустах, Коряга почуял шагов за сто — от него Верной несло, будто укокошил её, бросил в чан, выварил да там и выкупался.

— Хорошо, если только за руки хватал, — недобро ощерился млеч.

Дозорный. Сидит, поганец тихо, таращится в сторону заставы, понимает — чем осторожнее, тем целее. Млеч отпрянул, взял правее и через какое-то время зашёл ватажнику сбоку. Ну как зашёл — встал на линию выстрела, как если бы держал в руках лук. И если бы держал, воткнул стрелу точно между рёбер, и даже чуть со спины. Всего два дела тому помеха: лука нет и деревья стоят слишком густо. Полперестрела до ублюдка и покрыть их надо тихо, чтобы ни одна тварь больше и ухом не прянула. Млеч нырнул в траву, заскользил, как ящерка, и пока по земле пластался, еле-еле удержал в глотке усмешку. Даже трава на Скалистом свойская — колышется меньше обычного, будто помогает, будто понимает, что Верну тут спасают, а не дурака валяют. А потом Коряга и вовсе сотворил обережное знамение: как нельзя кстати перед ватажником олень заходил — то рога о дерево почешет, то уставится чёрным глазом на придурка, а тот аж зубами скрипит от досады, что нет лука под рукой. Тут уж за каждое дерево станешь заглядывать: а вдруг лесной дух Скалистого и впрямь за стволом прячется, ржёт беззвучно, за пузо держится. Ватажник засучил рукой по боку, нащупал нож, сожмёт-отпустит, сожмёт-отпустит. Охотничек, твою м-мать!

— Дурень, чтобы наповал, ни в жисть не метнёшь, — шепнул млеч из травы. — А лука или хотя бы копьеца у тебя нет.

Совсем страх потерял, шею тянет, на пятнистого глазеет. Когда олень отрывается от травы да начинает скрести рогами по стволам, Коряга под шумок ужом скользит вперёд, только трава раздаётся, пропускает, да за спиной смыкается с лёгким шелестом. Загодя распробовал нож и топор на бросок, будто в душу обоим заглянул, если есть у железа своя душа. Или на самом деле ворожба ещё внутри колобродит, слышится то, чего не должен услышать, если не пьян. «У меня топорище на три пальца длиннее, чем ты привык и башка тяжелее секирной, оборот в полёте шире, а самих оборотов меньше. Метай шагов с десяти». «А я совсем простой парень, хоть и здоровый. Швыряй, как привык, не подведу».

— Как узнают, что с топором да с ножом болтовню болтаю, в яму посадят, да велят у земли дознаться, где клады схоронены, — млеч осторожно приподнял голову.

Смотрел на дерево, чуть выше макушки дозорного, а то пустишь взгляд по башке — получится будто подзатыльник дураку отвесил: всегда озираться начинают, будто взгляд и в самом деле весит не меньше кулака. Почему так получается? Надо будет у старухи узнать.

Вот он, бравый дозорный, сверкает голой спиной, на оленя таращится. Нет, оглядывается, конечно, но реже, чем должен, и хоть голову поставь на спор: обернётся не раньше того, как олень впереди припадёт к траве.

— Прячешься под ветром, надеешься, что в шаге пройдёт, а ты в шею и метнёшь, — Коряга понимающе закивал, и едва олень поднял голову и упёрся рогами в ствол, швырнул топор.

С влажным «чавком» клин впился в самую середину спины, прямо меж лопаток. Олень рванул прочь, а Коряга подскочил к раненному и, вынув топор, перевернул на спину.

— Сколько вас там? — приставил нож к горлу, для верности показал рукой.

Ватажник угасал на глазах, и хуже всего было то, что он и сам это понимал. Не захочет говорить, пошлёт про себя и закроет глаза. А вздумал бы изначально метить в ноги или ещё куда, налётчик заорал бы, шум поднял, и поди пойми, что остальным ублюдкам сдуру в голову взбредёт.

— Да пошёл ты.

— Как скажешь.

Прикончил раненного, обшарил всего. Нашёл рыболовные крючки, тонкую, вощёную верёвку, боевой нож, второй нож поменьше с наполовину отломанной рукояткой, немного меди, обглядел всего. На пальцах свежий порез, как будто от длинной острой верёвки, на ноже, под рукояткой, как раз под крестовиной увидел прилипшую рыбную чешуйку.

— Рыбу поймал, — Коряга ножи сунул за пояс.

Оставил тело за спиной, пошёл дальше «наматывать» верёвку на запястье. Была бы верёвка всамделишная, дёрнул бы посильнее, чтобы до Верны рывок долетел. Пусть знает, что идут за ней, сопли подберёт. Хотя… там такая коза, соплей не допросишься. Скорее уж рысь.

— Если ещё дозорного увижу, значит, вас больше трёх, а насколько больше, только потом сосчитаю, по трупам. Если нет — вас двое, красавцы мои, голову даю на отрез.

Коряга через каждые шагов двадцать-тридцать замирал, вглядываясь в шумкое зелёное море. Ну качаются ветви на верхушках туда-сюда, ну провалится изредка ветерок сюда, вниз, ну причешет кусты и траву. Нет, никто против ветра не двигался, всеобщей неподвижности не рушил. Всё тихо. А когда Верной в нос шибануло, и даже не столько шибануло, сколько она сама как будто перед глазами встала, млеч про себя осклабился.

— Близко уже.

Тише воды, ниже травы подобрался к стану налётчиков. Костра они не разводили, просто сидели взведённые, ровно лучные тетивы. Негромко меж собой переговаривались. Вон в сторонке она сидит. Просто связана. Приматывать её к дереву не стали, понадобится быстро уйти — ага, отвязывай её, возись с узлами. А так, быстро бросил на плечо и шасть на берег.

— Костёр где? Сырой рыбу жрали что ли? Враги кругом, то сё, понятно, но сырой что ли?

Рано или поздно старший пошлёт второго сменить дозорного. Коряга осторожно сдал назад, скользнул в чащу и засел на полпути от стана к убитому. Доломал рукоять малого ножа, отбросил деревяшку в сторону, нашел подходящую лесину, топором сделал на конце расщеп, сунул клинок, основательно примотал. Ушёл к мёртвому дозорному, оттащил в непролазный куст. Сам залёг в ложбине меж двух могучих сосен, обложился ветками, даже к телу прикрепил — на спину, на грудь, на руки, даже на голову сделал индюшачий хвост из веток — положил рядом с собой, справа копьё, остриём назад, прижух. Какое-то время спустя услышал — летит по чащобе легкий шорох, будто крадётся кто-то. Услышал шёпоток: «Чуб, ты где?», шумнул и, выпростав руку из-под веток, махнул: «Сюда». Да ещё зашипел: «Тс-с-с-с-с!» и показал вперёд, мол, смотри внимательно, там что-то подозрительное. Второй приблизился как и было задумано — сзади, по ложбине, на полусогнутых, прячась от того, что шумело впереди, в кустах, и когда сзади-справа кто-то придушенно засопел, млеч привстал на четвереньки, облапил копье, лежащее на земле и укрытое мхом и резко подал на себя, будто верёвку потянул. Сзади заклекотало, забулькало засвистело, ровно навощённый мешок прохудился и полез из него воздух. Коряга быстро повернулся и для верности сунул нож второму дозорному в горло. Тот уже собирался было заорать, даже рот разевать начал. У самого копье в животе торчит, согнут, ровно червяк, насаженной на крючок, а всё туда же, орать. Впрочем, нет, не смог бы. У этого нашёлся даже какой-никакой меч, правда, при ближайшем рассмотрении Коряга, поколебавшись, его отбросил. Добрый топор выйдет получше меча, который долго не протянет. Млеч хмыкнул.

Глава 42

Грюй поглядывал в сторону, откуда вот-вот должен был появиться Чуб. Пора бы уж. И меньше всего он ожидал подарочка с той стороны, где лежала Верна — из лесу появился кто-то чужой. Показалось, что незнакомец просто вышел из неохватной сосны, ровно ствол раскололся и на белый свет родился этот: рубаха зелёная, на груди лопается, рожа квадратная, башка брита. Смотрит, ровно посмеивается, в руках копье, за поясом топор. Проходя мимо Верны, швырнул в землю нож, и тот воткнулся ровнёхонько между её ног, пригвоздив одежки.

Грюй понял всё мгновенно, быстро оглянулся, не ползут ли со спины остальные, усмехнулся.

— А остальные где?

— Решили, одного достанет. Чего народ по лесам гонять за придурками.

Бывший князь спрятался за щит, за противником смотрел внимательно. Коряга качал перед налётчиком копьём, показывал: «Вот в лицо ужалю… вот в ноги». Удар в лицо… Грюй отбил щитом, удар в ноги… воевода спесяевских смотрел за врагом внимательно и отвёл щитом, и ведь встал сволота так удачно — как раз посередине повалка лежит и пень её торчит, вперёд не рванёшь — споткнёшься, станешь перескакивать — на копьё наколет, ровно мошку иглой продырявит. А когда зеленый достал из-за пояса нож и взял его в правую руку, а копье перехватил левой, Грюй по-настоящему подобрался. Коряга ткнул копьем в правую ногу, не донёс острие, вернул, ткнул в левую, не донёс, вернул, правая… левая… правая. Грюй, как припадочный, орудовал щитом в ногах, даже не глядя — с поднятым мечом ждал броска ножа. Он и последовал: клинок поймал предплечье как раз там, где оно находилось бы, отражая бросок в лицо. Почти одновременно копье пронзило правую ступню Грюя. Одно хорошо, хоть и с опозданием — опуская со всей дури щит, подломил конец копья с остриём.

Бывший князь вымученно улыбнулся. Хорош, сволота, явно не ватажник. Покосился вниз. Обломок по самую ножевую крестовину торчит из ступни, боль пока не корёжит, но вот-вот начнёт, и если наконечник не вынуть, через мгновение-другое противник забьёт дубиной, чисто хряка. Грюй быстро нагнулся, рывком выдернул обломок, взревел от боли и сузил глаза. Отступил от повалки на шаг, улыбнулся недоброй улыбкой, вонзил меч в землю и взял обломок копья с остриём в правую руку. Не скрываясь, повернулся на четверть оборота, лицом к Верне, не тая намерений, занёс остриё и метнул. Зелёный взревел, охнул и рванул наперерез, пластаясь в воздухе на пути ножа. А когда порождение леса на мгновение отвело взгляд — а как тут не отведёшь, если наконечник собственного копья торчит у тебя из плеча — левой рукой, той, что укрыта щитом, незаметно вытащил нож.

Коряга вовремя заметил замах, не думая, не рассуждая, разорвал собой прямую черту нож-Верна, поймал клинок плечом, рухнул наземь. Грюй, прихрамывая, перебрался через повалку, ступил шаг-другой, и зелёный оказался в пределах досягаемости мечом. Первый удар, стоя на колене, Коряга отвёл копейным древком, под второй встал на обе ноги, но пропустил удар щитом, и когда понял, что в следующее мгновение круглая деревяха толщиной в палец прилетит ребром в лицо и от нее не отбиться, бросил себя назад и упал спиной на мягкий мох, моля богов, чтобы не оказалось на земле ветки сучьями вверх. Грюй вдогонку полоснул мечом, и в тот момент, когда клинок проскрежетал по топору за поясом зелёного, сам только зубами заскрипел от досады. Даже улыбнулся. Был бы здоров и не ранен, уже добил бы, но для этого нужно переступить с ноги на ногу, а как тут перетопчешься, если ступню рвёт, будто крючьями? Коряга откатился на пару шагов, сторожко встал, вынул нож из плеча, потащил топор из-за пояса. Из раны льётся, уже весь рукав пропитан. Грюй встал на колено, щит опустил наземь ребром, тяжело задышал, выглядывая поверх верхнего края, а когда Зелёный пошёл вперёд, сжимая в одной руке топор, в другой — нож, резко поднялся. Пока отдыхал, незаметно вынул руку из петель щита и, зажав мизинцем и безымянником нож клинком в ладони, ухватил кожаную петлю остальными пальцами.

— Попляшем, Зелёный?

Резко, насколько позволяла нога, Грюй рванул навстречу и швырнул щит в противника. Коряга отвёл его предплечьем левой руки, правой с топором мягко принял и увёл меч, и когда уже не ожидал угрозы, Грюй метнул нож. Коряга рявкнул. Тварь, хитрая тварь. Под ключицей глубоко сидело лезвие.

— Так попляшем, придурок?

— Попляшем!

Ну куда тебе пляски с одной ногой, ущербный? Млеч размашисто ударил топором в шею Грюя справа, и тому, чтобы принять удар клинком меча, пришлось перенести вес на раненую ногу. На какое-то мгновение противники замерли в равновесии — Коряга давил сверху вниз, Грюй пытался удержать снизу вверх, клинок меча под самым перекрестьем пришёлся в бородку топора — а потом у обоих разом кончились силы, и поединщики повалились наземь. Грюй выпустил рукоять — раненое предплечье отказалось даже просто сгибать пальцы, не только рукоять меча удерживать, а дыра в плече Коряги и нож под левой ключицей заставили млеча выпустить и топор, и нож. Мгновение сверху был Коряга, потом сверху оказался Грюй. Бывший князь страшно оскалился, глаза превратились в две печные заслонки, за которым бушевало яростное пламя, разве что изо рта не вырывалось. Коряга, обхватив запястья врага крепкой хваткой, сдерживал его пальцы, крепкие, чисто кованые заготовки у самой своей шеи, но постепенно сдавал.

— У-у-уда-а-авлю-ю-ю, — хрипел Грюй.

— Т-т-т-т-т, — «твою мать» у Коряги выплюнуть не получилось, млеч держался из последних сил.

А потом что-то влажно треснуло, и взгляд Грюя, мгновенно остекленел. Коряга с натугой отбросил обмякшего врага и шумно задышал. Рядом стояла Верна с ножом в руке и улыбалась бывшему жениху той безжалостной улыбкой, которая есть несомненный и неоспоримый рубеж, перейдённый и затёртый за ненадобностью.

— А теперь, доблестные вои, отведайте наше лучшее блюдо «разъярённая мать, у которой хотели похитить детей», — отчего-то на память пришла эта околесица из прошлой жизни.

Млеч не дал языку узды и тот понёс. Кто из хозяйчиков и на каком постоялом дворе похоже говорил… хоть убей.

— Помнится, ещё на отчем берегу, когда женихались, ты всё горевал, отчего люди не взмывают в небо, чисто птицы, — Верна присела рядом с Грюем и заботливо поправила тому вихор, а то выбился на лоб, глаз не видно. — Так я обрадую — на спине у тебя дыра, наверное, крылья лезут.

Бывший князь натужно прошептал:

— Хоть и… не женились, а всё равно… получается… ты меня до смерти уморила. Будто жизнь вместе прожили. Всё как у людей.

Коряга перекатился на бок, постучал себя по лбу:

— Судьба у нас такая, придурок. Лежи, подыхай молча. Меня вот только уморить некому.

— Не ссы, — улыбаясь, бросила Верна, — И на тебя дурочку сыщем.

Приставила острие к межключичной ямке Грюя и налегла на нож всем весом.

— Это тебе за детей и Тычка. Спи спокойно, летун.

Млеч нахмурился, пожевал губу.

— Слушай, а когда меня метлой согревала, так же смотрела?

— Не, красавчик, на тебя ласково. Всю жизнь ведь ждала, — Верна прикрыла Грюю глаза и только теперь согнала с губ улыбку. — Ты здесь как? Заблудился?

— Бабка ваша послала. Ясна. Мол, девочка заплутала, сходи, приведи.

— И ты пошёл?

— Ага. Я же послушный. Мне сказали «кушай», я ем, сказали «сходи, найди», я пошёл, нашёл.

— Встать сможешь?

— Мне говорят «вставай», я встаю, — Коряга с натугой перекатился на живот, подтянул под себя колени, а там и на ноги встал.

— Эй, эй, не падай! — Верна подскочила, упёрлась ровно в падающий сосновый ствол, остановила. — Мало сегодня народу рухнуло? Тебя только среди них не хватает!

— Топор дай. Подпорку сработаю.

— Без тебя управлюсь. К повалке садись, я быстро.

Папкина дочка, мамкина любимица подхватила топор, подол одёжек заткнула за поясок и решительно зашагала к зарослям орешника.

— Эй… Верна!

— Чего тебе?

— Ты это… забудь. Ну… что я тут… Всё у меня хорошо.

— Ой, держите меня семеро! Ты про обещание невесту найти?

— В общем, молчи и не болтай! Поняла? Никто мне не нужен. Есть у меня!

— Хорошо у него, видите ли… Ты даже вернуться не сможешь вот так запросто! Князь млечей за самовольную отлучку в тревожное время ремней из твоей спины нарежет.

— Не твое дело, дура! Держи рот на замке!

— А то бросишь бедняжечку Верну здесь?

— Не болтай! — упрямо отчеканил Коряга.

— Посмотрим! На-ка, примерь! Вроде по росту.

— Подошла.

Млеч угнездил подмышку на рогатину, повернулся было на запад, но Верна, коротко присвистнув, головой показала себе за спину.

— На берег пойдём. По лесам долго не протопаешь.

— Я не могу грести!

— Я могу!

Несколько мгновений Коряга не мог вдохнуть, потом пришёл в себя, коротко усмехнулся и покачал головой.

— Если кто-нибудь когда-нибудь усомнится, шли придурка лесом. Вы с Безродом друг дружку стоите.

* * *

— Сторожище вот-вот покажется, выше нос, босота!

Сивый кивнул. Ага, покажется. Пока ехали из медвежьего угла, куда заползли хизанцы и откуда совершали вредительские вылазки, полстраны проехали, и за все эти дни не нашлось ровным счётом ни единого повода хотя бы губы растянуть, не говоря уже об улыбке. Люд гниющий, люд умирающий, люд бедствующий, люд разбойный… зло стремительно разматывало Боянщину, ровно клубок ленты. Повсюду провидцы шастают, вести носят от деревни к деревне, пророчат беды неминучие, скорую погибель князя и дружины. Наймитов, которых тогда успокоил в деревеньке с продажным старшиной, теперь не видно. Да и не нужны они вовсе. Своё дело сделали, теперь всякий сам себе вестоносец, носят сплетни и слухи на подошвах сапог и поршней безвозмездно. Пару раз пришлось отбиваться от лихих, а моровых, шастающих по дорогам и без дорог, точно беспризорники, объезжали так часто, что превратись в птицу, да прогляди следы собственных коней с высоты, вышла бы извилистая полоса, ровно змея проползла по песку. Сразу после гибели Ужега Сивый рванул по его следу, но в избушке не нашёл уже никого. Ушли.

— Чего задумался, детина? Ничего сказать не хочешь?

— Ты говори. У тебя голова большая, седая. Придумал, как в один узелок всё увязать?

Стюжень в ответ лишь плечами пожал. Может быть придумал, а может и не придумал. Сложно всё.

— Мешаем с тобой хизанцу. И всегда мешали. А они в свою очередь помешались на своей дороге к «Большой Солёной Воде». Вынь им да положь земли до самого Боянского моря. Отвада с ними всю жизнь рубится, отец его рубился, князь до него рубился. А тут такой случай, — верховный горько усмехнулся. — Князю их всё равно помирать, так в кои веки выпала удача не просто помереть, а с пользой. И ведь в здравом уме на такое не решишься.

— Ты про бочонок дурмана?

Старик молча кивнул.

— Видать, Зимограсс до предела дошёл, если решился на такое. И вот нас бьёт мор. Избивает тварь в синей рубахе. И больше чем уверен: выведи наших бояр во двор, через одного, а то и вовсе без разбору, поставь к стенке да утыкай стрелами — нет, пожалуй, Чаяна и ещё парочку стариков можно оставить — ничего кроме пользы не получишь. А потом, когда не останется ни ветхого Стюженя, ни князя Отвады, ни бояр старой закалки, а некий угрюмец с сивой головой заберёт своих и уберётся куда-нибудь подальше, вдруг выяснится, что все эти века, десятилетия и годы мы неправильно жили. Положено было ходить на голове, а мы ножками-ножками. Должны были ходить, согнувшись в три погибели, а мы бошки вверх держали. А Отвада, как нам сообщат какие-нибудь сердобольцы и правдолюбы, всё это знал и скрывал, а поэтому необходимо всякую память о нём из людских голов повыбить к Злобожьей матери, и если придётся палками — то и палками. И начнётся тогда жизнь дивная, ровно перья жар-птицы — вся переливается огнями, глаз радует.

Сивый понимающе усмехнулся, бросил на старика косой взгляд исподлобья.

— А потом вдруг с неба правда упадёт: окажется, что хизанцы нам самые что ни есть родные братья, а без дороги к солёному боянскому морю жить они не могут и вообще помирают, а мы как братья должны будем немного потесниться. Старому Стюженю, который всё это знал и подло не давал братьям слиться в дружеском объятии, объявят беспамятное проклятие, вычеркнут из всех летописей, а Сивого уродца, что помогал проклятому старику, заклеймят позорищем и накажут даже имя его вслух не произносить, а все прошлые подвиги и славные деяния припишут кому-нибудь другому, настолько скромному, что тот на глаза не лез, а только в ухо сивой образине и нашёптывал, что делать.

Родичи Ужега, что ехали в повозке, глядели кругом безумным взглядом, что-то, похожее на жизнь, билось только в глазёнках детей. Старики, казалось, спят с открытыми глазами, жена колдуна, Дайка в какой-то раз встрепенётся, вспомнит, что живая да дети на ней, погладит мальцов по голове, а как взглянет на стариков, так снова пеплом глаза присыпает — тускнеют, тупеют.

— Не станет вас с Урачем, кто бошки дурням продувать станет? Ворожцы не мыши, помётом не родятся.

Верховный печально улыбнулся, кивнул.

— Тут ты прав. Уж конечно, не те подонки, что по летописным шарятся, ворожцов режут. Откуда только взялись, да так кучно пошли. Сила ведь от начала времён вокруг разлита, мы плаваем в ней, ровно в пруду летом, только не всякого молния выбирает или смерть целует, да в сторонку отходит, с собой не берёт. Вот, еду, голову ломаю… где… когда прорва силищи на людей свалилась, в нутро пролезла, да мозги набекрень свернула.

Сивый горько усмехнулся. Где… когда… Помнится, на некоем острове не сильно и давно такая буря бушевала, что по всей округе ворожцов плющило так, что потом несколько дней, ровно пьяные, ходили, еле ноги переставляли, в себя вернуться не могли.

— Чего ухмыляешься, бестолочь? Вспомнил чего?

— Болтают, несколько лет назад Скалистый трясло так, что ворожцы на день пути окрест на стену лезли, а иным и вовсе память отшибло. Ничего не помнят.

Мгновение или два старик, наморщив лоб, удивлённо таращился на Сивого, потом лицо его просветлело, только ненадолго.

— Еслибыдакабыть твою в растудыть, — медленно пробормотал Стюжень, утирая со лба холодную испарину. — Совсем забыл. Только лучше бы не вспоминал. И без того жизнь кругом такая, хоть в петлю лезь, теперь и вовсе руки опускаются.

— Если только руки, ещё терпимо, — усмехнулся Безрод.

— Ну с тобой-то всё хорошо, как поглядеть, — старик всё ещё таращился в никуда и потрясённо качал головой. — Вроде и надо сейчас в голос блажить, дескать, вон когда дядька твой недоброе замыслил, только жутко делается. Язык не слушается.

— Думаешь, для того свару на Скалистом затеял? — Сивый бросил на старика мимолётный взгляд. — Уже тогда сегодняшнее солнышко на небо выкатывал?

— Слишком уж ладно пакость к пакости ложатся. Ровно из одной головы все гадости взяты, на свиток перенесены да в точности исполнены.

— А ведь он не метельщик из гончарного конца, — Сивый в сомнении пожал плечами. — Силищи да могущества выше крыши. Взял бы да и залил прямо в человека.

— А ты не понял, синелицый наш, для чего всё так замысловато?

Безрод мгновение или два ковырял взглядом дорогу, потом качнул головой и усмехнулся.

— Дошло, босяк? Чтобы тебе каша в горло не шла, да бражка не лилась от мысли, что ты повинен в этом. Дескать, половина вины лежит на тебе. Ты силищу в мир выбросил, ублюдков самолично вырастил. Будто сорняки полил. Удавись, мол, теперь. Ну что, давиться будешь?

— Погожу малость.

Старик огладил бороду, досадливо крякнул.

— Злыдень ты! Ехал дедушка, никого не трогал, так на тебе, верховный, обушком по темечку! Зачем про то вспомнил? Тьфу на тебя!

Сивый подмигнул мальчишке, что настороженно наблюдал за дядьками из повозки, водил живые глаза с одного на другого, пытался угадать, о чём говорят. Вроде старый на молодого сердит, ругает. А вроде и не сильно ругает, так, для порядка, вон почти смеётся.

— Ну, допустим, штормило в тот день округу, колотило, чисто баба половик о порожек выбивает, — верховный даже не столько с Безродом говорил, сколько про себя рассуждал. — Это сколько же молоди под злую раздачу могло попасть? Им и так лет в двенадцать бошки сносит, а тут ещё такая напасть.

— Проходит лет пять… — подбросил в огонь дров Сивый.

—… Самые восприимчивые и незащищённые от этой отравы вырастают в злобных тварей и носятся по Боянщине, ровно угорелые, режут старых ворожцов, да летописи подменяют. И ведь какая-то сука подобрала сорвиголов, натаскала да обучила! И было это совсем недавно! Уж я бы с наставничком этой дружины потолковал! — старик погрозил кому-то кулачищем размером с пол-лошадиной головы. — Малец, может быть, мамке назло всю репу в огороде вытоптал, раскрыл в сердцах душу, а тут ему полное нутро дряни и залили. Малое зло в мир выбросил, а большое зло внутрь пробралось. Ровно, пёс, по запаху нашло. И всё, кукуй.

— Ровно тень чья-то сбоку мелькает, — хмыкнул Безрод. — Самого не видать — лишь следы.

— Душегубов и так выше темени, — поддакнул старик и рукой полоснул над головой. — Кто-то даже на глаза показывается. Уж на что Чарзар хитёр и опаслив, а и про того сведали. А эта тварь тишком да молчком…

Какое-то время ехали молча.

— Об одном думаю, — верховный нарушил гнетущее молчание. — Не только твой дядька сегодняшнюю бражку пять лет назад ставил. Батюшка тоже весьма не прост. Уж не глупее братца. Интересно, что ты с его подачи посеял годы назад, а взойти должно завтра? Наверняка подходит время жать. Узнаем когда-нибудь?

Сивый молча пожал плечами. Что? Выкосил преследователей-оттниров на Скалистом, добрался до Большой Земли, пережил войну? Выгнал Тёмного из Отвады? Свёл князя с Зарянкой? А может быть где-то походя посадил дерево, которое выворотит во время какой-нибудь бури и обрушит прямиком на голову паскуде, которая ловит рыбку в этой мутной воде? Как поймёшь?

— Уводить нужно князя из города, — бросил Безрод наконец.

— Не пойдёт, — старик угрюмо помотал седой головой.

— Зарянку и детей уж как пить дать.

Стюжень, тяжело вздохнув, кивнул.

— Тут ты прав. Спрятать так, чтобы ни одна падаль и следочка не взяла.

Безрод усмехнулся.

— Чего лыбишься, бестолочь?

— Да эхо тут странное. Говоришь «падаль», в носит по просторам «бояре», «бояре».

— Действительно странно, — старик невинно пожал плечищами.

Выехали на берег Озорницы.

— Вот и дома. Ехать осталось всего ничего.

* * *

— Ты, князь, в игры играешь? То нет тебя, то есть! Мне передают, мол, Перегуж хочет видеть, я сломя голову несусь, может помощь воеводе нужна, а это князь меня зовёт, оказывается!

Стюжень стоял посреди думной, разводил руками и видел престранное: Отвада в окно таращится, на его речи плечами подёргивает, Перегуж вздыхает да «лицо» делает, Прям в потолок смотрит.

— Так надо, Стюжень.

— От кого прячешься? Почему Безрода не зовёшь?

— Что выяснили? — князь будто не услышал. — Где были?

— Много где были, — верховный смерил каждого в думной острым, пронизывающим взглядом. — Премного удивительного узнали.

— Давай по порядку.

— Ну если по порядку, слушай. Нехорошее на полуночи творится. Этим летом кто-то оттниров скупает, дружину за дружиной и куда-то на восток уводит. Захочешь войско из наймитов собрать, не вдруг и получится.

— Так вроде пока тихо на востоке, — изумился Перегуж. — Нет большой войны. Мне, конечно, говорили, что непросто с наймом в этом году, но чтобы так…

— В этом году не просто тяжело, — Стюжень хмыкнул. — Скорее невозможно.

— Дальше…

Отвада так и не повернулся. Всё стоял лицом к окну и как будто трясся, ровно озноб напал, а ничего кроме тонкой рубахи на плечах нет. Ворожец поймал глаза Пряма, недоумённо кивнул на князя, рукой резко спросил: «Что это с ним?»

«Потом, — воевода потайной дружины ответил так же молча. — Потом скажу. Не сейчас».

— Заговор против нас, Отвада, — старик громыхнул низким голосом на всю горницу. — Бояре спелись. Берега потеряли, пределов не знают в лютовстве. Хлебоделов мало не сырыми жрут. Заповеди порушили, изначальной правдой в нужниках подтёрлись, на сторону глядят.

Князь, как стоял, так и грохнул кулаками о подоконную доску. Прям, глядя на верховного, подбородком показал на Отваду, молча поднял два пальца и ладонью перерезал себе горло. Стюжень перевёл взгляд на Перегужа. Старый воевода немо, одними губами выдохнул: «Сорока. Шестак».

— Допрашивали?

— Да, — мрачно буркнул князь. Не иначе спиной видел.

— Дай, догадаюсь, — усмехнулся верховный. — Как пошёл язык выплясывать, переломало обоих, косточки целой не осталось.

Отвада едва не повернулся. Вот уже дёрнулся было, вот плечи пошли на поворот, да схватился за подоконную доску, едва дерево не размолол в щепы.

— Откуда знаю, сказать?

— Уж не оставь князя в дурачках! — рявкнул Отвада, аж спина заходила.

— А не твои это больше бояре. И не мои, и не наши, — Стюжень слова бросил, и они, жёсткие и гулкие, как горох, запрыгали от стены к стене меж полом и сводом. — Новый у них хозяин. Хочет — ворожит, не хочет — не ворожит. Захотел — переломал обоих, дабы не болтали много, а тебе лишь тела остались.

— И кто это? Хизанец?

— Я лица твоего не вижу, — спокойно бросил Стюжень. — Ко мне старику задом повернулся. Вежество забыл?

Перегуж молча показал: «Злой он сейчас. Рожа вот такая!», Стюжень понятливо кивнул, улыбнулся. Прям знак дал: «Тут закончим, подходи на конюшню», верховный без единого слова кивнул.

Отвада какое-то время молчал, потом буркнул:

— Прыщ вскочил, пугать не хочу.

— Я ворожец, мне мож…

— Нет! — сказал как отрезал.

— Ладно, — Стюжень хмуро кивнул. — Догляда сберёг, надеюсь? Не стал язык ему развязывать? С золотом взяли, которым ему, дурню, за мор заплатили, не отвертится. Быть суду!

Прям как-то нехорошо поморщился, едва старик назвал это имя.

— Только не говори, что и этот придурок помер!

Отвада и сейчас не повернулся, лишь выпростал руку назад и раздражённо махнул в сторону Стюженя, мол, объясните ему уже, наконец.

— Его не довезли, — воевода потайной дружины ответил за князя. — Прискакал один из троих, что Догляда везли, рассказал жуткое.

Прям смотрел на старика со странным выражением лица, ровно соображал говорить-не говорить, и верховному это не понравилось.

— Что сказал?

— Едва вышли из Преграды… в общем, налетел душегуб в синей рубахе, против которого с мечом вставать, всё равно что бежать со связанными ногами против жеребца. Догляда изрубил вусмерть, одного стражника уработал в кашу, второй только недавно на ноги встал.

Прям запнулся, будто на собственный язык наступил.

— Спросить что-то хочешь? — Стюжень потянул улыбку через всю бороду. Родненькие, ну наконец-то отелились!

— Безрод… он всё время… был у тебя на глазах?

— Так вот почему мы сегодня такие мрачные и насупленные, — старик расхохотался до того оглушительно, что Отвада у окна поежился, ровно добрая горсть камней в спину прилетела. — Прям, Перегуж, обождите у конюшни, мне с отроком переговорить нужно.

«Ну ты полегче», — знаками показал Прям, задержавшись у двери.

«С ума посходили, что ли?» — покачал головой Перегуж.

А когда дверь за воеводами закрылась, верховный решительно протопал к окну и рывком развернул князя к себе. То, что старик увидел, не только по глазам полоснуло — будто бежал себе, раскинув руки по летнему полю, и с разбегу в невидимую стену вписался: челюсть набок, нос в лепёху и обида в груди вздулась, ровно обнажённое нутро крапивой протянули. Из-под бровей, сведённых в нить, Отвада смотрел зло, губы дрожали, то и дело утягиваясь, ровно у боевого пса, и обнажали зубы, ноздри жили своей жизнью, чисто лошадиные бока после бегов.

— Ты мне тут пар из носу не пускай! — прикрикнул старик, нависнув над князем, так мало того, что горой навис, ещё и за грудки лапищами взял, а каждый Стюженев кулак едва не с голову будет, хоть шапку на них натягивай. — Пока мы по чужим краям катались, небо на землю упало? Реки вспять повернули? Море высохло? Ишь, искры из глаз летят, шерсть на загривке дыбом стоит, видеть он Безрода не хочет! Уехал он, понимаешь! Нет его в тереме, оказывается! В чём дело, спрашиваю? И сердитого мне тут не крути, и глазками не сверкай, враз узнаешь, как зенки лопаются! И сопли прибери!

Отваду ровно холодной водой окатили. Сам седой, остался бы жить Расшибец, уже дедом стал бы, а тут, как отрок, стоишь, трясёшься. Истинный дед ответа требует.

— Ты многого не знаешь, — начал было Отвада, моргая.

— Это мои слова! — загремел Стюжень в лицо князю, тот аж глаза прикрыл и, стоя на месте, отклонился назад. — Ты многого не знаешь!

Когда последний раз видел верховного в такой ярости? Да, пожалуй, так давно, что и забыл, как это, когда от рёва старика седой чуб на лбу трепещет, словно под ветерком.

— Чего я не знаю? — от испуга Отвада едва голос не сорвал и сам заорал так, что за закрытой дверью Прям и Перегуж испуганно переглянулись. — Что нашего красавца на такой закваске замесили, аж страшно делается? Что глядишь на него и думаешь: «Знать бы, когда тебя прорвёт, да подальше отойти!» И вот оно! Прорвало! Да так рвёт, что всю Боянщину в дугу выгибает!

— Вот оно что! — Стюжень отпустил князя, и тот с удивлением открыл для себя, что все эти несколько жутких мгновений стоял на носочках и в мельчайших подробностях изучил синие глаза старика с красными прожилками. А брови у верховного вблизи ещё страшнее чем издалека — ровно волчьи, когда серый делается стар.

— Да! — Отвада оправил рубаху, но смятки около шеи остались, там, где тканину сжимали огромные Стюженевы кулачищи. — Что у него в голове делается, мне не ведомо. И никогда я этого не знал! Глядишь — вроде, человек как человек, а как скажет что, или сделает, или посмотрит — вот честное слово, озноб колотит.

— И давно с тобой так? — верховный пошёл вокруг, оглядывая князя с ног до головы. — Когда он из тебя Тёмного гнал, странным почему-то не казался. Когда с застенками в ледяную воду полез, ты мимо глаз ему смотрел? Когда не дал тебе помереть старым, одиноким дураком, тоже ничего странного не замечал?

— Я всегда это знал! — Отвада выбросил руку с указательным пальцем в сторону верховного. — Просто иногда любовь застит людям глаза! Я ж его как сына любил!

— А теперь пелена с твоих глаз, как по ворожбе, упала, — старик поднял брови. — И открылось жуткое, да? Он детей живьём ест? Кровь из людей пьёт?

— Из него силища прёт! Он с нею сладить не может! — в отчаянии князь затряс руками. — Она его меняет! Был когда-то Безрод хорошим человеком! Был, да весь вышел! Не под силу человеку такое в себе таскать, да не надорваться!

— Ну и что же ты узнал?

— Это он, — устало выдохнул Отвада и опустил плечи. Кончился запал. — Мор — его рук дело.

— Да-а-а? — старик скрестил руки на груди, отошёл к лавке у стены, сел, забросил ногу на ногу, приготовился слушать. — Ну давай, отпусти язык.

— Весной началось, — буркнул Отвада, подошёл к лавке, сел рядом. — Находит на него временами. Вроде бешенства. Делается жутко быстр и невообразимо силён. Лихих, что тогда в море озоровали, он покромсал, ну ты помнишь. Один! В одиночку! Можешь себе представить? Никто из дружины даже меча не обнажил!

Старик слушал и кивал. Плавали, знаем. Давай дальше.

— Тогда мы ничего не заподозрили. А это и есть перерождение!

— То есть из нас двоих ты, как пить дать, понимаешь и знаешь больше?

— Это он! — крикнул Отвада, на шее аж верёвки под кожей вспухли, ровно змеи заползли. — Сивый не может силу в себе сдержать, она лезет из него, чисто квашня из кадки. И недобрая это сила! Злая! Знаешь, что мы на берегу нашли?

— Мы? — Стюжень ехидно усмехнулся. — Кто это мы?

На мгновение Отвада как будто потерялся, замялся, увёл глаза в сторону.

— Ну… я, городские там, гончары, шорники…

— Из бояр кто был?

Князь выдохнул, ровно с обрыва сиганул.

— Косоворот, Лукомор и ворожец заморский.

— Кто, кто?

— Ворожец из-за моря. Чудесник, — Отвада говорил глухо, глядел куда-то в пол. — По следу прошли от деревеньки, которую мор первой раскатал, до самого берега. И знаешь, что нашли?

— Что?

— Погребение, — князя аж перетряхнуло, когда он вспомнил отвратительную вонючую слизь, которая некогда в облике человека ходила по морям во главе шальной дружины. — Шестипалый там лежал с разбитой башкой, там же рукавица с медведем, всё склизкое, смрадное, зелёное… Бр-р-р-р!

— Ну… дальше.

— Погоди ты со своим дальше, — Отвада оживал на глазах, ровно из болота лезет, а тут ровное да твёрдое под ногами обнаружилось. — Самое вонючее, самое жуткое, самое гадкое в рукавице оказалось. Глядишь на неё, и ноги подкашиваются, а в голове ровно голос гудит. И такая безнадёга схватывает, хоть немедленно нож достань да по горлу себя полосни. Всё равно ведь помирать. Это Безрода рукавица. Та самая, в которой Шестипалому башку проломил. Теперь хоть знаю, как злоба выглядит.

— Пой дальше.

— Дальше от погребения он вглубь страны пошёл да в той деревеньке и выпустил зло наружу. Колодец отравил.

— По следу, значит, шли?

— О-о-о, там не заблудишься, — Отвада горько усмехнулся. — Следы такие, что сослепу не потеряешь.

— Сивый постоянно на глазах, — Стюжень постучал князя пальцем по лбу. — Как ему всё это успеть?

— В том-то и дело, что их двое! — воскликнул Отвада. — Сотворил себе двойника по собственному облику и в ус не дует, мол, я на глазах постоянно, это кто-то другой на меня тень бросает!

Стюжень воззрился на собеседника с удивлением. Вот так же блестели глаза странствующего мудреца и невозможно было поймать его взгляд, когда он понёс на площади иноземного конца что-то про слепоту людей и одержимость злом. Сколько лет тому назад это было? Стоял тогда молодой и здоровенный повеса Стюжень около помоста, да ржал в голос. И, дайте боги памяти, пара лет оставалась до того, как сила внутрь проберётся и поменяет жизнь справа налево, снизу доверху. Эй, князь, ну-ка глаза мне свои покажи…

— Хизанцы за всем стоят. Чарзар воду мутит.

Отвада рукой махнул, будто не услышал.

— Одного лишь в толк не возьму: когда Сивый с ними спелся?

Верховный за голову схватился. Опять Тёмного проделки? Вернулся? Да вроде непохоже. Тогда князь был надломлен, в схватках да стычках смерти искал, теперь на детей надышаться не может. Ведь ещё недавно Сивого ровно знамя по стране за собой таскал, дескать, вы посмотрите, как должен выглядеть настоящий боян — не вор, не враль, стоит прямо, не гнётся, страждущему руку подаст, спесивого окоротит. Куда всё делось? Глаза… ну-ка покажи мне, князь, глаза.

— На меня гляди.

— Что? Я говорю, снюхался с боярами, а ведь грызлись, ровно пёс да кошка…

— Сюда смотри, — верховный показал на свои глаза, — Голову прямо… закати… на пол гляди… влево… глаза направо.

Отвада с недоумением повиновался.

— Вот ведь лицедей! Для виду лаялся с ними, а под шумок подговорил. Одного только не понимаю — зачем? Чего не хватало? И кто там следующий? Болтают, будто Беспалый с Чаяном…

От звонкой пощёчины голову Отвады в сторону отвернуло, едва шея не хрустнула, и ещё несколько мгновений в глазах князя плескалось, ровно взболтали синеву, и та волнами гуляет справа налево и обратно. Дар речи и осмысленный взгляд вернулись только через некоторое время, и Стюжень крепко подозревал, что князь эти несколько мгновений вообще никого не видел и не понимал, что происходит. Ну да, по морде давно не получал.

— Охолонул? Язык не прикусил? Вот и ладно. А теперь слушай меня внимательно… да закрой ты, наконец, рот и внимай тому, что старшие говорят!

Отвада, было начавший закипать, в удивлении замолчал и огладил щёку. Горит, зараза. Лапа у старого, что конское копыто, хорошо хоть в осьмушку силы приложился.

— Никому из бояр не верь. Нет для тебя на Боянщине людей, на кого можно было бы всецело положиться, кроме меня и Сивого. Ладно, ладно… ещё эти двое, — верховный мотнул головой в сторону двери. — Нет! Заруби это на своём поломанном носу! Кто бы что ни говорил! Не предавал тебя Безрод… да что ты — сошка чуть повыше мелкой — людей он не предавал и не продавал. Незачем ему. Всю подноготную мы с ним выяснили. Действительно, злая ворожба в деле, но Сивый к ней отношения не имеет. Через десять дней поток бед на спад пойдёт — правда, нам это поможет мало — и хлынет новая напасть. Какая — не знаю. Может с мечом к нам полезут. Ты должен спрятать Зарянку и детей.

— Вот оно как, — буркнул Отвада.

— На сегодня достанет с меня, — Стюжень тяжело поднялся с лавки. — Да и с тебя тоже. Устал. Устал я к Злобожьей матери! Напьюсь! Сегодня же и напьюсь…

Глава 43

Прям и Перегуж, как условились, ждали у конюшни.

— Рассказывайте, — потребовал верховный, едва голубями улетели вверх шлепки по спине и дружеские объятия — там, в думной не больно-то сподручно здороваться под носом у разъярённого Отвады.

— Короче, дело к ночи, — начал Прям. — Прищучили мы бояр. Мой человечек разговор странный слышал, правда не понял, о чём речь идёт. Мол, станет у нас расти трава, которую полуденники в пепел калят, да потом в нос щепотками суют, дабы словить морок, или не вырастет. Что за диво, думаю. Какое нашим дело до каких-то хизанских дурманных снадобий? Дай, думаю, копну. Копнул. А это боярчики будущее золото делят, мол, как засадим травкой землю, тут-то и разверзнутся земли и потекут молочные реки. Травка-то втрое против ржицы стоит. Придурки.

— А как начали допрашивать, — продолжил Перегуж, — Шестака да Сороку родимчик обнял. Я всякое повидал, народец при мне по-разному били, но тут я сам ночью в ужасе проснулся. Сухой треск стоит, а эти блажат, глаза пучат.

— У самого внутри всё оборвалось, — Прям согласно кивнул. — Спрашиваю, мол, кто замешан, пёс ты шелудивый! А Шестак только рот раскрыл, и тут понеслось.

— Первым Безрода и назвали, — старый воевода носом шмыгнул и взгляд опустил. — Вот наш и кидается на всех волком.

— Значит, говоришь, на Сивого показали? — верховный только головой покачал.

— Ага. А потом узлом обоих завернуло.

— Хизанская приблуда, — Стюжень мрачно кивнул. — Тут уж пакостей жди каждый день.

— Не поверишь, наш из похода на берег вернулся… ну, когда рукавицу в раскопе нашли… и я перестал его узнавать! Поначалу за Безрода стоял, глотку перегрыз бы тому, кто худое слово скажет. А тут гляжу, кривиться начал, кукситься, пыл куда-то делся, бояре гавкнут про Сивого что-то, где-то промолчит, где-то приструнит, только не так яро, как раньше, а седмицу назад поддакивать начал. Сначала слабенько, потом громче, а после Сороки да Шестака… ну сам всё видел.

— Думаешь, ворожба? — Перегуж с тревогой заглянул в глаза Стюженю.

— Может и нет, — верховный скривился. — Как начнут тебе по сто раз на дню втолковывать, что белое — это чёрное, поневоле станешь на глаза грешить. А тут подводят к рукавице, с которой всё началось! Хочешь не хочешь, задудишь с другими в одну дуду.

— Но ворожбу мы точно исключаем? — не сдавался Прям.

— Да как же исключишь, если все наши нынешние беды от неё? Он не травился? Больным не сказывался? Не рвало его?

Воеводы уверенно замотали головами.

— Урач где? Он ничего не заподозрил?

— Так нет старого. На полдень-восток уехал. На летописницу напали, ворожца тамошнего подрезали, то ли жив, то ли нет, пока не знаем.

Верховный спрятал лицо в огромные ладони и замычал от бессилия. Кругом тонко, кругом рвётся.

— Мне нужно знать, что тут происходило и в подробностях. Айда ко мне.

* * *

Безрод с кровавой тканиной на лице бродил по Сторожищу и чем больше ходил, тем больше мрачнел. Слышал о себе такое, что окажись чуть хлипче, впору было удавиться на ближайшем дереве. А так лишь усмехался, да головой под полотняной шапкой мотал.

«Безрод продажная шкура…»

«Мы Ледобоя на руках носили, а этот паскудник нас же мором травит…»

«Ну и в какую цену отвага в ту войну? Поднялся, воеводой стал, так нет же, в князи метит…»

На концевых площадях теперь народ толкался всегда, орали с подмостков, убеждали друг друга, стращали, дескать, мор уже под стенами Сторожища, а уж за стенами что творится и описать страшно. Но самое для себя жуткое Безрод услышал в толпе торгового конца у помоста, на котором подвыпивший купчишка убеждал всех, что пора всем миром плыть на Скалистый и за ноги приволочь эту рубцеватую гадину.

— Оно там непросто будет, — покачал головой мелкий купец товарищу, на полголовы себя выше и в два раза толще. — Дружина у Ледобоя, говорят, ого-го!

— Да и хрен с ней, с дружиной, — толстяк беспечно махнул рукой. — Я вот слышал, князья суда требуют. Насели на Отваду, и хочешь не хочешь, рано или поздно он сдаст безродину. Вот увидишь, как вздёрнут поганца, всЁ на старый лад вернётся. Торговлишка воспрянет. А нам с тобой что нужно? Только это и нужно.

Больше никто не защищал, вслух доброе не говорил, в гончарном конце какой-то молоденький глиномес пробовал было поднять голос, но ему даже закончить не дали. Скрутили дурня, да рот зажали от греха подальше.

— Совсем сдурел что ли? — шипели соседи. — Забьют, и как звать не спросят!

Сивый долго стоял против дома Вишени, смотрел. Замуж, наверное, вышла — ходил по двору какой-то крепкий, плечистый бородач, играл с Белоухом. Пёс заматерел, сделался кряжист и могуч, но игривый нрав не растерял, и по всему выходило, что ладили пёс и бородач. Вой что ли? Несколько раз Вишенин кривился, точно от боли, за бок хватался. Ранен что ли? Потом Вишеня куда-то его отправила, а Сивый отлепился от ограды дома напротив, подошёл шагов на двадцать, достал мошну с золотом да и швырнул прямо Вишене под ноги. Гончаровна поначалу опешила, руки по-бабьи скрестила на груди, заозиралась, а когда никого по сторонам не нашла, посмотрела вперёд. Сивый, неузнаваемый под своей повязкой, молча показал ей: «Это тебе». Она таращилась несколько мгновений, потом за рот схватилась. Рванула было к тыну, но Сивый приложил палец к губам, руками развел, мол, день же, народу кругом полно. Вишеня головой покачала, и хоть промолчала, Сивый понял всё правильно.

«Как же так вышло? Ты знаешь, что про тебя говорят?»

«Я этого не делал».

«Так и знала! Как живёшь?»

Сивый на меч показал, махнул рукой в сторону моря, Вишеня радостно закивала, ага, слышала, воеводишь, значит? Безрод кивнул, а когда она немо, одними губами нарисовала на лице «жена», усмехнулся, утвердительно качнул головой. Руками спросила: «Какая она?» Сивый нарисовал в воздухе нечто с широкими бёдрами, усмехнулся, кивнул на Вишеню: «На тебя похожа». «И высокая», — ладонь пристроил ко лбу. Гончаровна, под впечатлением поджав губу, оценивающе закивала, потом руки сложила, будто младенца тетешкает, несколько раз с широкой улыбкой качнула телом и бросила взгляд с вопросом. Сивый показал ладонью над землей, двое у меня. На какое-то время она замерла, будто на что-то решалась, потом оглянулась по сторонам — не видит ли кто — ткнула в грудь пальцем и нарисовала себе рукой большой живот. Тут уже Сивый потерялся. Как без слов передать, что рад? Что там в детстве было? Кажется, берёшь ладошку и по груди водишь, будто гладишь, мол на душе хорошо стало. Безрод положил руку на грудь, где сердце, и погладил, качая головой. Улыбки она, конечно, не увидит, но она есть под тканиной. Есть. Вишеня, уже ни на что не обращая внимания, поцеловала воздух перед собой. Вернулся льняной бородач, она отвлеклась, а когда торопливо вернулась к тыну, на той стороне улицы уже никого не было. Стоял дом соседа, такой же как обычно, за оградой лениво брехал пёс, извечный Белоухов дружок, и всё. Вот и гадай, было это на самом деле, или просто видение проплывало, добрая весточка из прошлого.

* * *

— Хорошо Тычок вовремя упредил, — за чаркой браги Прям рассказывал Стюженю летопись последнего времени, ни разу не сбился, ровно по свитку читал.

— Значит, заворожён оказался кинжал, — мрачно кивнул верховный и легонько стукнул по столу. И даже не стукнул, а ладонью хлопнул.

— Урач клинок проверил. Говорил, от ворожбы молоко должно свернуться, если рядом поставить. Да что молоко — корова превратится в быка.

— Ещё разок, — Стюжень призвал обоих воевод к памяти. — Князь подходит к телу, хватается за рукоять, и тут с крыльца Тычок слетает и не дает произнести имя Годовика…

— Точно так, — буркнул Отвада, какое-то время таращился в чарку, но пить не стал. Поставил. Огляделся. — Старый, ты когда-нибудь съедешь отсюда? Сколько раз предлагал тебе избу больше и посветлее? Ну что это такое? Нарочно меня позоришь, что ли?

— Следующая изба, в которую переберусь, будет больше твоего терема, — усмехнулся верховный. — И светлее! И уж всяко повыше.

— Типун тебе на язык, — князь шутейно плюнул.

— Ты Годовика трогал?

— Да, — буркнул Отвада. — Встал на колени около тела и держал его за руку, пока дух не отлетел. Не надо было?

Верховный плечами пожал. Может и не надо было. Князь, мотая головой, выбрался из-за стола.

— Я скоро.

— Так не нужно было? — Перегуж повторил за Отваду вопрос.

— Да как теперь поймёшь, надо было или не надо? — развёл руками Стюжень. — И кто удержал бы его от последнего рукопожатия старому другу? Покажите мне этого умника. Меня одна вещь смущает, хорошо, что вышел Отвада, не нужно ему это слушать. Если, как вы говорите, Годовик на ворожбе держался до вашего подхода, как бы нам подлянку не подсунули.

— Что имеешь в виду?

— Непростой вражина против нас встал. Хитрый, изощрённый. Ты у него меч из руки выбил, ножи вынул из сапогов, щит отобрал, а он тебя ядовитым зубом кусает.

Воевода потайной дружины без преувеличения враз потемнел, глаза сощурил и замотал головой.

— Чего башкой трясёшь? Чем больше времени проходит, тем больше убеждаюсь — бьёт подлец с двух рук. Боюсь, тот заговорённый кинжал — это не всё.

Прям и Перегуж мрачно переглянулись.

— Помер бы Годовик без ворожбы, только она его дух на месте и держала до вашего прихода. Когда же Отвада его коснулся, и сам помирать стал. На него перешло.

— Твою м-мать! — Перегуж в сердцах за меч схватился, Прям аж зубами заскрипел.

— Тихо, избу мне подпалишь, вон аж искры посыпались, — усмехнулся верховный. — Рано тризный костёр складывать, до конца дослушайте, соколики.

Воеводы успокоили дыхание, переглянулись.

— Два сильных заклятия вместе не живут. Второе человека не убьёт, вернее целиком не убьёт.

— А как ещё можно убить? — Перегуж мрачно скривился. — Я в этом деле давно, и пока ничего нового не придумали.

— Ты ведь лет на двадцать меня моложе, — Стюжень криво ухмыльнулся, — Учись, сопливый, пока я жив. Умереть может твоя радость. Любознательность, привычка к хорошей бражке или доброму жаркому из дичины. Умереть может твоя доброта, сердоболие, тяга к добродетели. Ты будешь медленно гаснуть, без любимых сердцу мелочей жизнь потеряет для тебя краски и вкус.

— А что в нём умерло? — Прям кивнул в сторону двери.

— Всё, что угодно. Трезвомыслие, упрямство, умение держать удар, жажда борьбы, — верховный загибал пальцы. — Перечислять можно долго, когда-нибудь да попадёшь.

— Кто ж там такой хитрый? — Прям сжал губы и крепко стиснул нож. — Две ловушки на одном месте. Шкуру спустил бы живьём да солью поганца присыпал!

— И что делать?

— Давеча ещё сомневался, — Стюжень кивнул на место Отвады за столом. — Гля, этому жизнь уже не в радость. Когда он от яблоневки отказывался? Не сказать, что конченный пьянчук, но уговорить чарку-другую с друзьями всегда был не дурак.

— Вот и думай, — горько скривился Прям. — То ли мы больше не друзья, то ли ещё что?

— Как убрать эту гадость?

— Каком кверху, — буркнул Стюжень. — Уберу конечно, но нужно время. Дней двадцать. Может, месяц. Только нет у нас этих дней! Нет! Зарянку с детьми нужно срочно спрятать.

— Спрячем, — Прям рукой махнул, будто задача не сложнее, чем комара прихлопнуть. — А когда поправишь, он в себя придёт? Поймёт, что Сивый ни в чём не виноват?

Верховный смерил воеводу потайной дружины колким взглядом и припал к чарке, и пока горло старика ходило, Прям и Перегуж будто на иголках сидели. Хм, глядит поверх расписного бортика куда-то в стену, яблоневку в себя переливает, а ты поди пойми, что значит этот холодный взгляд. Стюжень допил, поставил чарку на стол, потянулся за дичиной.

— А ты чего в глаза не глядишь?

— И молчишь как-то странно… Гадость скажешь?

Стюжень глубоко вздохнул, многозначительно пожал плечами.

— Не маленькие, должны понимать, что с ворожбой никогда наперёд не угадаешь.

— Двадцать дней, говоришь, — Перегуж бросил тревожный взгляд на Пряма, — Боюсь, кое-кому не пережить этих двадцати дней. Князья Большой Круг протрубили. Требуют суда, а если говорить без прикрас — им нужна голова Безрода.

— Даже в прошлую войну с оттнирами до Большого Круга не дошло, — Прям виновато развёл руками, будто клич большого круга зависел именно от него. — Уже и не упомню, когда его созывали последний раз.

— Давно, лет полста назад, — прошелестел Стюжень. — Я ещё воем ходил, о ворожбе и не помышлял. И ведь вся пакость Большого Круга именно в том, что назад не сдашь и теремными воротами не отгородишься. Земли на неделю пути окрест гудят, и вести о большом княжеском суде обратно не затолкаешь, как слёзы в глаза не зальёшь.

Хлопнула дверь, вернулся князь, но тёплого, душевного разговора больше не случилось, словно нечто незримое выскочило-улетучилось за Отвадой в дверную щёлку. В неловком, колючем молчании допили яблоневку и разошлись. А позже, уже перед самым рассветом, Прям, воровато оглядываясь и растворяясь в тени построек, летучей мышью бесшумно скользил от угла к углу, пока не встал на пороге Стюженевой избёнки. Три раза стукнул и нырнул в щёлку, едва старик отворил дверь.

— Надеюсь, не увязался следом, — буркнул верховный, оглядывая двор из окошка. — Будто почуял, что уговорились без помех на троих яблоневку раздавить. На-те получите четвёртого!

— И ведь до ста не досчитали бы, — ночной гость уверенно закивал. — Впрочем, я давно говорил, что учить Отваду лицедейству, только портить. Помнишь эти удивлённые глаза, дескать, ой, и вы здесь? Четвёртый — всегда четвёртый, хоть бы даже и князь.

— Что-то мне подсказывает, что на этот раз обойдётся без неожиданностей.

— Ночь, жена молодая, — усмехнулся Прям, — Найдёт, чем заняться.

— Тем более, плющит его, ровно яблоко в давилке, — старик знаком показал, мол, за стол садись. — Если не даст выход, его просто разорвёт.

— Уж такой выход дать, только свистни, — едко взоржал Прям.

— Твои-то где? Спровадил подальше?

— А как же, — воевода потайной дружины махнул куда-то на восток. — Я не князь, на моих домашних людям плевать. Дух в тяжкое время, как Зарянка и княжата, не поддержат. На Белые острова отправил. Места там по морским меркам глухие, спрячешься — не вдруг беда и найдёт.

— Хитро, нечего сказать. Сразу видно — воевода потайной дружины сработал.

— Ну раз так, давай, верховный, соображать, как побыстрей да похитрей Зарянку с детьми отсюда убрать. Наш-то, как пить, дать буянить станет. Если он под ворожбой, как бы чудить не начал. Ведь, говоришь, помирает потихоньку? А вдруг именно здравомыслие в нём погибает? Ещё чуть времени пройдёт, вообще к разуму не пробьёмся.

Стюжень молча выслушал, потом встал, подошёл к окну, выглянул во двор, прошёл к двери, открыл, обозрел крыльцо. Вернулся, сел за стол, встретил удивлённый взгляд Пряма.

— Отвада в здравом уме да в трезвой памяти и пребудет таковым до самой своей смерти. И ворожбы в нём не больше, чем в чарке, которую ты сжимаешь так, что вот-вот раздавишь к Злобожьей матушке. И рот закрой, горло простудишь.

Прям на самом деле в крайнем изумлении раскрыл рот, распахнул глаза и смотрел на старика до тех пор, пока не настала пора вдохнуть. Аж замалиновел, так долго глаза пучил и дыхание держал, ровно коня в узде. Воевода потайной дружины всосал воздуху и будто по ворожскому мановению снова сделался самим собой, а не полоумным придурком, которому на палочке вынесли медового петушка, и такая это получается для убогого диковина, что распахивай рот, замирай да слюни пускай.

— Оклемался? Вот и ладненько. Признаться, думал приходить в себя будешь дольше.

— Так нет на Отваде ворожбы? — Прям переспросил, да при том глаза так недоверчиво сощурил, точно сидит напротив не верховный ворожец, дед примечательный во всех отношениях и ровно так же неоднозначный, а давешний боярин Шестак, виноватый по самое «простите ради всего». — А то, что ты давеча, мне и Перегужу…

— Ну, давай, начинай соображать, потайной ты мой, — Стюжень закрутил рукой перед собой. — Отвада стоит на грани сумасшествия, ещё немного, шагнёт за черту, и мы его уже не вытащим.

— Большой Круг… — понимающе начал Прям и закивал.

— Да, Большой Круг. Обложили его, и Безрода он сдаст. Рано или поздно. Не сможет не сдать. Но при том, как он его любит, это всё равно, что сердце из груди вытащить. Вот и распаляет сам себя почём зря, грехи Сивого ищет там, где их днём с огнём не сыщешь. Себе не признаётся, а оправдание всё же ищет.

— И про ворожбу ты…

— Заметил, как он ухватился за эту несуществующую ворожбу на теле Годовика? Стоял поганец за дверью, пока мы шушукались и всё слышал. Я несу эту чушь и думаю: «Не слишком ли тихо говорю? Как там наш князюшка за дверью, всё ли услышал, болезный, ничего не упустил?»

Воевода потайной дружины начал неудержимо расплываться в улыбке.

— Пусть считает, что нет в этой сдаче его вины, пусть будет уверен, что подневолен. Ни один здравый человек после такого в рассудке не останется. А он нам нужен. Впереди тяжкие времена, и дураков кругом обнаружится столько, что отбиваться устанем. Каждая ясная голова сделается на вес золота, а если это голова князя — отсыпай золото вёдрами, не прогадаешь.

— Он всё же сдался, — качая головой, прошептал Прям.

Верховный угрюмо отмахнулся.

— Прежде чем сдать Сивого, он сдался сам. Одна у меня надежда, — старик разлил брагу по чаркам, — что не сломался Отвада, а просто согнулся.

— Сломался… согнулся… Значит, нет больше надежды? Битва проиграна? Хоть что-нибудь стоящее в походе разнюхали?

Старик тяжело вздохнул, выкатил на воеводу потайной дружины острый взгляд из-под бровей.

— Не всё тебе сказал: ни днём, ни вечером возможности не было, — верховный отрезал по куску гусятины, положил на плошку Пряму и себе. — Седьмицу нужно продержаться. Спорить с Отвадой, ругаться, материться в три уровня, но исподволь выказывать согласие на суд. Не радостно, без весёлых плясок, но Отвада должен это почувствовать. И пуще того — бояре. И всю эту седмицу Безрод должен быть здесь. В городе. Не на Скалистом, а тут!

— Становится интересно, — Прям нырнул в чарку, только глаза поверх края и сверкают.

— Тот в Синей Рубахе, душегуб, — Стюжень мотнул головой на полдень, — через седмицу исчезнет. Ну… по крайней мере должен исчезнуть. А до того никто кроме нашего ему не противник. И состояться должен суд не раньше, чем через семь дней.

— Исчезнет, говоришь, — Прям хмыкнул, оторвал от гусятины, бросил в зубы. — У Чарзара вот-вот чудодейственный живой источник отберут. Был бы я на его месте — всю последнюю седмицу не вылезал бы оттуда. Впрок хлебал бы. Пусть лопну, мрак с ним, но своё возьму. Вряд ли этот по-другому устроен. Вдруг решит всё из Синей Рубахи выжать?

— Непременно решит. Только не в Сторожище. Стравливать с нашим ему резона нет. Как оно обернётся никто не знает, может ведь и наш душегуба заломать. А вдали от Безрода шуму от Синей Рубахи куда как больше будет. Сивые не на каждой ветке растут.

— Значит всю эту седмицу крови будет больше, чем обычно.

— Ураганной волной пойдёт, — кивнул старик.

— А с Отвадой что будет, когда откроется вся правда? Ну… потом, когда закончится эта свистопляска с мором и хизанцами? Ведь, считай, второй раз в жертву Безрода принёс. Чес слов, дурачком будешь беспросветным, и то поедом себя заешь. А тут Отвада и Сивый! Почти отец и сын.

— А мы с тобой не скажем. Пусть будет уверен, что не его рука водила пером по свитку с обвинением, не его уста озвучили приговор. Мне отчего-то кажется, что с приговором эта история вовсе не закончится, — Стюжень искоса взглянул на воеводу потайной дружины. — Я, собственно, и тебе не сказал бы, но мне нужен союзник.

— Зарянка? — только и спросил Прям.

— Да. Её и детей нужно срочно вывезти. Уже попахивает жареным, я бы даже сказал «палёным». В один из дней бояр нужно будет чем-нибудь отвлечь. Вывезти морем не получится, наверняка во все глаза за пристанью приглядывают, да и в море, случись что, следов не найдёшь. Со дня на день страх потеряют, зубы покажут, в открытую полезут. А на земле некоторые из нас стоят крепко, ровно дубы, корни пущены глубоко, не всякая буря выворотит.

— Жаль мне до слёз этих самых некоторых, — горько бросил Прям. — Что же с боярами придумать? Может охоту сообразить?

— Наелись они этой охотой. Боюсь, не клюнут. А из Сторожища должны сорваться все, ровно угорелые.

Прям сощурил один глаз, посидел так немного, выцедил немного из чарки, потом прижмурил другой, закончил с яблоневкой, а когда выглянул на Стюженя, в глазах потайного прыгали хитрые лисята.

— Придумал что-то?

— То, что мы взяли Шестка и Сороку, они знают, — Прям скривился и махнул рукой куда-то в стену, и не было в этой отмашке ни тени почтения. — За день до того, как дашь знак, пущу слух, мол, птичка на хвосте принесла, что в тереме у того или другого должен быть какой-то потайной свиток. И если бояр не выметет из Сторожища, чисто ветром, обещаю вымести весь купеческий конец, как простой метельщик.

Стюжень что-то рисовал в воздухе пальцем, водил туда-сюда, ровно костяшки на счётах перещёлкивает, наконец пожал плечами, буркнул:

— Должно получиться. Больше чем уверен, скажут, мол, на охоту поехали. Поди, сожгут оба терема, да и Злобог с ними.

— За этот свиток непойми с чем они будут готовы убить, поэтому сорвутся на место со всеми своими людьми, сколько их торчит здесь, в Сторожище. Половина рванёт к Сороке, половина к Шестку.

Верховный согласно кивнул, а потайной разлил брагу по чаркам, поднял свою.

— А знаешь что, старый? Давай выпьем за Безрода. Поди, нечасто теперь за него пьют. А надежды на него велики, как всегда. Думаешь, выдюжит?

Старик усмехнулся, облапил чарку, поманил гостя пальцем, и когда тот подался вперёд, шепнул:

— Лучше бы прямо спросил, что да как с Безродом, что мне открылось, пока чужую пыль глотали. Ты всё-таки глаза прикрывай хоть иногда. Тебе не видно, но сейчас там целый выводок лисят резвится, рыжие огни так и сверкают.

Прям, улыбаясь, развёл руками. Сдаюсь.

— Выдюжить должен, хотя когда тебя второй раз кряду с потрохами сдают, надломит кого угодно. И нет. Это не он, если ты об этом.

Потайной мелко-мелко закивал, ага, я так и думал. Верховный ковырял глазами стол, ковырял, потом выглянул на собеседника исподлобья.

— А знаешь, что я старый вынюхал? Есть у оттниров предание, на гусельные струны положили, да отпустили по всей стороне, по всем островам да ладьям. Дескать, иногда на самых боевитых, отчаянных и храбрых находит помрачение рассудка, да не одно находит, а тащит с собой чудовищную силу и проворство. Налетает холодный ветер, и с тем ветром храбрец делается безумен и необычайно силён. А когда буйство силы проходит, день-два валяется без сил и без памяти. Не помнит, что с ним было.

— Студёный ветер, говоришь? — тихо обронил Прям, да подобрался так, ровно вот-вот ворвутся чужаки в стюженеву избу и придётся рубиться.

Верховный кивнул.

— Ага. Студёный. Казалось бы — просто песня, горланят по корчмам да постоялым дворам. Никто на это внимания не обращает, ну песня и песня.

— А ты обратил…

Прям дышать забыл. Смотрел на старика и под глазом бешено замолотил живчик.

— Так наш ровно из песни в этот мир выбрался. Колотит почём зря который месяц. А я, трухлявый пень, в какой-то раз еду, трясусь в седле, гляжу на Сивого да голову ломаю, когда будет следующий приступ и что потом? Кто властвует над полуночными ветрами? И чего он хочет? А? Я тебя спрашиваю, воевода потайной дружины! У тебя голова светлая, вон лисята в зенках кувыркаются, вот и скажи мне, что нужно хозяину Полуночи от Сивого?

Прям аж щёки надул и глаза к небу закатил, чисто каменный истукан в старом святилище. Ну ты спросил.

— Иной раз гляжу в его стылые гляделки и вижу огни, как у тебя, Прям. Только у тебя хитрые лисята в зенках порскают, а у того тризное пламя, которое он заранее возжёг под кем-то из нас. Может меня в припадке размажет, может быть тебя, он ко всему готов. Заранее нас оплакал, заранее тризное кострище сложил, но с места не отшагнёт. Вот и спрашиваю: «Чего ждёт?» Накатывало бы такое буйство на меня, я бы на необитаемый остров убежал, дабы никого не прибить. А этот шагу не делает. Почему? Думаешь, не понимает? И помяни моё слово, когда Отвада на суд его поволочёт, только ухмыльнётся по обыкновению. Веришь? Ухмыльнётся, а раньше не уйдёт! Из таких как он подковы делать!

— А ведь знаю я эти песни. У нас тоже есть такое предание.

— Да и я знаю, — Стюжень досадливо махнул рукой. — Только не устаю оттниров благодарить за то, что вовремя со своей песней на глаза выкатились. А то я долго ломал бы голову, отчего после полуночного ветра Сивый звереет, придурков голыми руками пополам рвёт, а твари огнём ссутся, едва в глаза им посмотрит. Иной раз дома, у себя под носом не видишь, а на чужбине само тебя находит.

— Ну да, — согласно кивнул потайной. — Старое предание. Почти забытое.

— Старое, старое, — верховный запустил руки в седины, собрал в ладони, потом разгладил, а один вихор, особо длинный упал на глаза, но поправлять его старик не стал, так и глядел на Пряма из-за чуба. — Такое старое, что позабыть успели, а я, дурень ветхий, сразу не сообразил.

— Там ещё было, — воевода, морщась в потугах припоминания, легонько махнул за спину, — Ну…

— Ага, было. Что-то про цену, которую платишь полуночному ветру. И цена — вовсе не помутнение рассудка. И не возможные утраты от собственного буйства. Что-то другое. А что именно — не поют.

— Н-да, суров хозяин Полуночи, — Прям скривился. — Мало того, что в припадке можешь кого-нибудь рядом удушегубить, так ещё и платишь чем-то. Врагу не пожелаешь.

— Вопрос — чем платишь? Хотел, чтобы пожил Сивый у меня, глядишь, разобрались бы. Только времени больше нет.

Прям, хмурый, ровно грозовая туча, разлил остатки браги, выглянул на старика.

— Знаю, заканчивать нужно благожеланиями хозяину, но… — встав на ноги, потайной задумчиво огладил бороду. — Хотя это и есть тебе здравица. И Сивому, и Отваде. За нас хочу выпить. За тебя, за меня, за Безрода, за князя. За всех, кому мы готовы пожать руку и при взгляде на кого не воспламеняется в желудке чувство гадливости. Мы с тобой ближе к боярам, чем к хлебородам, да собственно, мы с тобой и есть бояре, но теперь, когда над страной висит чёрная туча, гляжу я на людей и бью на две дружины. Вот смотрю на того, на другого и думаю, а ты, мил человек, как спасаться будешь, в одиночку или все вместе? Сороки да Шестки — в одиночку, это я точно знаю. Шкура цела, золото блестит, в глаза солнечным светом брызжет — да и ладно. Ну, назовут тебя не бояном, а оттниром, или хизанцем, да и ладно. Боянские песни враз позабудут, новые выучат, да и ладно! Жизнь ведь продолжается! А я так не могу. Мне чем добровольно боянское в себе удушить, лучше под меч голову сунуть. Хлебород иной раз глядит на нас с тобой косо, мол, с золотых блюд едим, серебряными ложками варево хлебаем, около князя отираемся. Наверное, имеет право. Но, честно говоря, мне пахарь ближе, чем эти мрази.

Стюжень кивнул, потянулся вставать, вырос над Прямом на голову и согласно поднял чарку.

— Ну-да, поём-то мы всё простые песни. Пахарей, рыбаков, рукоделов. Ни одну боярскую не припомню. Старый, наверное, стал, с памятью беда…

Глава 44

— Таких парней сгубил! — Косоворот, сверкая глазами, налитыми пополам кровью и брагой, буравил в Пряме дыру и едва лбом не бодал. — И ведь ничего не нарыл! Ни-че-го!

Воевода потайной дружины пьяно качал головой, время от времени щурился, ровно не узнает собеседника и пытался утвердить чарку на столе, а она, сволочь, не вставала ровно. Всё кренилась на ребро донышка и плескалась яблоневка на стол, застеленный расшитым полотном.

— Д-должно что-то б-быть! — Прям полез вставать, не удержал равновесие, завалился на Косоворота. — Я тебе не ш-шаляй-валяй! Воевода потайной дружины! Сказал «виноват», значит ви-и-иноват!

— Может Сорока подельников назвал? — не унимался Косоворот, ещё чуть, быком набросится, затопчет, раздавит. — Может Шесток доказательства сдал? Ну хоть что-нибудь покажи, костолом ты недобитый!

— Тс-с-с! — Прям сунул палец к губам и неуклюже повалился на скамью. — О делах ни слова. Мы на п-пиру, как никак! Пей, в-веселись, Косоворот!

Потайной выпустил чарку, мгновение или два осоловело водил взглядом по сторонам и со стуком уронил голову на стол.

— Пьянчук ты, а не воевода, — зло бросил Косоворот, кивая на Пряма Лукомору, а тот презрительно плюнул в спящего.

Гуляли на широком княжеском дворе. Отвада сидел мрачный, насупленный, и даже развесёлая яблоневка его не брала — проваливалась в утробу, ровно вода, и без следа пропадала. А на ком-то со следами: через одного пирующие хохотали, через второго сверкали багровыми от возлияний лицами, через третьего клевали носом. Стюжень сказался больным и на пир не явился, на площадь перед теремом носа не казал, но издалека, в просвет между баней и складами видел если не всё, то многое.

— Кому беда, а кому мать родна, — верховный усмехнулся и презрительно скривился.

Там, в просвете между баней и складом, Косоворот и Лукомор чего-то остервенело требовали от Пряма, но ответа, похоже, не добились. Потайной сдался бражке и мало по столу не растёкся, лицо уж по столешнице развёз точно, как тесто. Ржач стоял такой, что если бы мор, властвующий за стенами Сторожища, вдруг овеществился, обрёл тело, да с постной рожей явился на пир, честное слово, удавился бы с досады. Ну какие язвы на лицах? Ну какая к мороку вонючая, зелёная слизь? Какой к Злобогу жар, спекающий нутро в пепел? А на-ка тебе песни, бражку и веселье, затолкай всё в глотку, да и сдохни сам. Мор, уморись к мраку!

— Дядя Стюжень, а ты чего не там? — Зарянка подошла сзади, кивнула на просвет между баней и складом. — Наши изо всех сил мор гонят, духом не сдаются, поддержал бы.

Верховный оглянулся. Неслышно подошла, нежная и бесшумная, как тень, на руках младший спит.

— Давай-ка мальца сюда, — старик протянул руки. — Тяжёленький уже, долго так не проходишь.

Княжич только пузырь сонный пустил.

— Опасно тут становится, — Стюжень внимательно оглядел Зарянку, держится? — Схорониться бы вам надо.

— И оставить его одного? — она с вызовом гордо выпятила подбородок, мотнула головой на площадь перед теремом.

— Грозила бы мне большая сеча, я от такой подмоги сам сбежал бы, — старик невесело рассмеялся, дунул в личико спящего мальца. — Это же меч в руке не удержится, как начнёшь думки думать. Где они? Как они? Цели ли?

— Он останется один, — упрямо повторила Зарянка, но голос чуть дрогнул.

— Приходим в мир одни и уходим одни, — верховный пальцем снял слюнки малышу, вытер о рубаху. — И не один он будет. Ну… разве что ночью.

Княгиня зарделась и опустила глаза.

— Хочешь помочь, всели уверенность, а уверенность воя — безопасное убежище для родных, пока лихо кругом. Сама ведь понимаешь.

— Понимаю, — тихо произнесла Чаяновна. — А если плечо подставить, утешить нужно будет?

— Плечо сами подставим, брага тоже утешает неплохо, а вот по ножке ночью, извини, гладить не будем, — старик усмехнулся. — Обойдётся.

Зарянка всхлипнула, шмыгнула носом, отвернулась. Верховный не наседал, не торопил. Сообразительная, сама всё понимает.

— Куда ехать?

— В потайное место, — старик двумя пальцами за подбородок развернул её лицо к себе, утёр две слезы, готовые вот-вот скатиться с ресниц. — Небось, не забыла ещё, как в прятки играть? Вот и спрячемся, пусть лихие ищут.

И бросил острый взгляд в просвет между баней и складом, где пьяный Прям вдруг встрепенулся, поднял голову и обвёл площадь невидящим взглядом. Неуклюже поднял руку и кому-то погрозил указательным пальцем.

— Видоки вам нужны? Доказательств ма-мало? Прям, думаете, ш-шаляй-валяй? Вот… вот… вот у меня где…

И сцепив пальцы в кулак, начал грозить, оглядываясь вокруг.

— Гля, пьянчук из мёртвых восстал, — Лукомор пихнул Косоворота, увлечённо болтавшего с Головачом, чьи земли легли на самом полудне Боянщины, около рубежа с млечами. — Нас что ли ищет, найти не может?

— Вот где! — Прям валко шатался и совал кулак в каждую сторону, куда его разворачивало.

Косоворот отвлёкся, недоумённо переглянулся с Лукомором и Головачом, дал знак, ну-ка подсядем ближе. Пир перешёл тот незримый рубеж, когда есть ещё стройность обряда, когда жив ещё порядок и всеобщая череда здравиц и речей слушается возницу, ровно хорошо обученный упряжной конь. Князь, мрачный и нелюдимый, молча взирал на гостей со своего места, давно отпустил дело на самотёк, внимательно слушал Чаяна, сидевшего справа, и беззвучно кивал. Ещё недавно благообразная гулянка неустрашимых воев разбилась на несколько междусобойчиков, изредка прерываемых князем, прерываемых, впрочем, всё реже и реже.

Прям остановил верчение по сторонам, его взгляд зацепился за Косоворота, и потайного, ровно якорем, утвердило на месте.

— Ш-шаляй-валяй, думаешь? Вот… — воевода потайной дружины, колыхаясь, ровно трава под ветром, поднёс кулак к носу Лукомора. Смотрел на Косоворота, сунул под нос Лукомору.

— Что вот?

Прям жалостливо улыбнулся и покачал головой, точно с недоумками разговаривает. Вдруг с пьяно-хитрым видом показал, будто пишет. Бояре переглянулись. Накидался так, того и гляди хмельная трясучка разобьёт.

— Что корябаешь? Князем себя вообразил? Указ пишешь?

Прям, теряя взглядом собеседников, качался во все стороны, хмельная слабость подбивала его ноги в коленях и потайной то и дело нырял и подскакивал, как поплавок.

— Они пиш… шут.

— Кто они?

Прям неловко махнул за спину, мотнул головой, икота поймала его на вдохе, и воевода потайной дружины смачно хрюкнул.

— Г-глядит на м-меня, как п-пьянчужка, и рукой водит. Будто пишет. Я ему… а ну… г-говори, с-сволочь.

Бояре переглянулись. Ну да, тоже выпили немало, но этот просто набрался, как свинья, язык заплетается, мысли скачут, ровно одичавший табунок.

— Г-говорю, ну-ка говори, сво… лочь! — потайной хотел было кулаком по столу ударить, да стоял далеко и со столом не встретился. Чуть не рухнул. — Та… ращится на меня, как ры… ба, пасть ра… зевает.

— Кто?

— Со… рока. Или Шес… так. Не помню. Го… ворю, ну-ка говори! Говорю, что пока… зываешь, скотина? Свиток что ли? А он на пос… леднем издыхании кивает. Какой сви… ток, спрашиваю? А он на себя показывает и рукой куда-то да-далеко машет. Помер за… раза. Не сказал, что за свиток. До… нос что ли?

Косоворот едва на месте не подпрыгнул. Схватил за грудки Лукомора, подтянул к себе, что-то на ухо шепнул. Головачу ничего шептать не понадобилось и без того белый стал, ровно молоко вместо крови по жилам побежало.

— Я ему: «Говори, кто ещё с тобой!» А он сви… ток показывает. Пишет, дескать. Не помню. Сорока… Или Шестак… Ладно, съездим глянем, что за пи… сулька… Небось… всех сдал. Эй, Отва… да… Отвада!

Прям неуклюже полез обратно за стол, неловко взобрался коленями на скамью, навалившись грудью на стол, перебросил ноги на ту сторону, и тут руки его предательски подогнулись и потайной с глухим стуком уронил голову меж глиняных блюд. Он шумно пускал слюни, но так и не сделал попытки поднять голову и таращился куда-то в сторону, туда, где в просвете между баней и складом стоял Стюжень и улыбался чему-то своему.

* * *

— Готовы?

У самых теремных ворот стояли две телеги, осталось только створки растворить, и смирные лошадки вывезут поклажу на улицы Сторожища.

— Готовы.

Старший сын Отвада, Разлетайка, семилетка с упрямым нравом, совсем как у отца, весело сверкнул глазёнками со дна телеги. Ух ты, совсем взрослое дело доверили! Как будто ты разведчик, под прикрытием мешков пробираешься на вражеские земли, и никто в целом мире не должен тебя обнаружить. Зарянка с младшим пряталась во второй телеге.

— Где нас встретит Безрод?

— За городом, — Стюжень подмигнул княгине. — Полдня убеждал твоего, что нет для него человека надёжнее Сивого.

— Уговорил ведь.

— Как видишь. Только стоило мне это больного горла и мозолей на языке. Слышишь, милая, хриплю? Ты, глав дело, будете ехать по Сторожищу, ни звука не дай. И не шевелитесь. Не дайте боги, увидит какая-нибудь глазастая тварь, всё псу под хвост. А так, едет себе телега и пусть едет.

Стюжень дал знак и на повозки бросили дерюжку. Верховный отошёл, так глянул, с другого боку посмотрел. Телеги и телеги. Ничего примечательного. В этот предрассветный час город спал и перед воротами стояли только Стюжень, Перегуж, Прям, ночной привратный дозор и двое погонщиков — Гремляш и Долгач, оба из старых, надёжные, как прибрежные утёсы, проверенные годами и десятками стычек и битв. Верховный дал знак, возницы друг за другом вывели телеги на площадь перед теремом, а через какое-то время даже колёсный скрип растворился в ночи.

— Чего уставился?

— Как ты давеча про Отваду говорил? Дескать, учить лицедейству только портить? Это не ты за наставника был там, где его паясничать учили?

Потайной весело подмигнул. Знай наших.

— Поди вот-вот заполыхают теремки Сороки и Шестка.

А Стюжень всё качал головой. Это ж надо так перевоплотиться — бояре, как один, побросали всё, сорвались с пира, и только пыль за ними встала столбом. Этот у Отвады на охоту отпросился, у того жена рожает, третьему плохо стало — перепил, четвёртый на рыбалку ускакал, пятый… а что пятый? Мрак его знает, пятому осталось только засранцем сказаться, мол, порты испачкал. Хватай любого, кто в тот день с пира улизнул, да на дыбу определяй, и не ошибёшься. И вопросов можно будет не задавать, всё равно без толку — даже сами себя оговорить не смогут. Языки полопаются. А этот поднимает рожу с пиршественного стола, подмигивает куда-то в просвет между баней и складом, сплёвывает и потягивается, будто сладко выспался на сеновале и выхрапел в ночное небо весь свой хмель. Стоит, поганец, ровненько, чисто молодой дубок, не шелохнется и лыбится от уха до уха. И скажите ему, что в бороде седина появилась, рукой махнёт и взоржёт, ровно жеребец.

— Затворяй ворота! — Перегуж дал отмашку, а когда дозорные исполнили приказ, подозвал обоих к себе. — Седлайте лошадей. Срочное послание за засечную заставу…

— Так будет вернее, — согласно шепнул Стюжень Пряму на ухо. — Хорошо, Отваду уговорили не светиться у ворот. Что это были бы за телеги, которые сам князь провожает?

— Завалюсь на ложницу и просплю до полудня, — буркнул Прям. — Косоворота с Лукомором поди перепей!

— Ты у нас тоже не пальцем деланый, — Перегуж легонько ткнул потайного в бок.

— Полегче, медведь! Пережмешь малость, и вон из меня брага, из самого неожиданного места! От сраму убежать не успею, а до нужника не добегу.

— Всё, спать! — Стюжень облапил обоих воевод за плечи. — Дел ещё куча и маленькая горка.

* * *

Косоворот кругами ходил, заложив руки за спину, Смекал грыз яблоко, Лукомор непонимающе поглядывал на обоих, Кукиш фыркал и плевался, остальные шушукались.

— Обвёл вас князь вокруг пальца! Как малых детей обвёл! Бросил косточку, ровно собакам, а вы и повелись! Да вас теперь одного за другим можно на плаху определять! Теперь всякий на Боянщине знает, что вы заговорщики и придурки! Одного не пойму, зачем так сложно? Можно было просто на лбу написать: «Я тупица, подлый изменник и заговорщик!» Ну проще же? А, Косоворот?

Здоровяк прервал свой широкий размашистый шаг, бросился назад, сгрёб Кукишевы одёжки в кулаки и вздёрнул того на вес.

— Ещё слово и окажешься самым тупым умником на всём белом свете, единственно из-за того, что не сумел держать язык за зубами и оттого лишился всей головы! Всей головы! Я понятно говорю? Оторву голыми руками, к Злобогу!

Косоворот не стал себя сдерживать, ревел так, что у Кукиша остатние волосёнки дыбом встали. Если бы мог, пройдоха даже из верховки выпрыгнул бы. Впрочем… мгновение-другое Кукиш испуганно сверкал белками глаза, а потом из самого полезло, и были бы у Косоворота волосы, как знать, не встали бы дыбком. Остальные тоже опешили. Нет, знали, конечно, что Кукиш на глотку тоже не последний на Боянщине, но так причесать горластого и бритого наголо Косоворота…

— Рот прикрой, бычара, глотку простудишь! Верёвочка свивается, конец приближается, оставалось Зарянку да княжат к рукам прибрать, и на тебе! Упорхнула птичка из силка! Слышишь, бык, упорхнула! Мать твою, зверинец какой-то! Птички, быки… Только что Чарзарова шлюшка уехала, что сказала, помнишь? В лепёшку расшибитесь, но Отвада должен стать ручным и потерять волю! Волю! Времени осталось всего ничего! А ты, наверное, на титьки её таращился, да мимо ушей всё пропустил…

На какое-то время в Косоворотовом тереме, в едальной палате повисла такая тишина, будто все звуки просто выдуло к такой-то матери, а потом звуки вернулись, и первым стал громогласный гогот хозяина. Здоровяк ржал так, что ему пришлось выпустить Кукиша и упереться ладонями в колени, иначе рухнул бы со слабых ног на пол.

— Титьки… у неё… на загляденье. Ей-ей, поставил бы рачком и отжа… — и повернувшись к старшему сыну, здоровенному лбу, лишь самую малость уже отца, бросил строго: — Не вздумай матери сболтнуть!

Тишину безжалостно добивали всем скопом. Гоготали все, даже Кукиш. Вроде никто не принуждает, но как будто в голые ребра кто-то птичьим пером щекочет. Ага, в уши льётся, и рёбра изнутри щекочет. Смех, он такой. А Смекал оказался тот ещё остряк:

— Зве… зверинец! Птички, быки, раки…

Кто-то уронил чарку, и она звонко раскололась. Прощай тишина, ты была, но тебя было мало…

* * *

— Как, как? Что ты сказал?

Уже сидели за столом и как один повытягивались — повернулись кто вправо, кто влево. Только остряк Смекал сидел ровно. А чего вертеться, кого высматривать, это тебя ищут глазами.

— Я сказал, что знаю, как обстряпать дельце и обернуть к нашей пользе.

— Болтай, болтай, да меру знай! Тоже не дураками сидим, а ничего не придумали пока.

— Вот-вот наш зверинец пополнится ещё одной животинкой, — ехидно процедил Смекал. — Бараном. Блеет, блеет, а говорить не умеет.

— Ополоумел? — Долгоус вскочил с места. — Ты язык-то стреножь! До сих пор сотенку мне торчишь! А сотня мешков зерна, это тебе не пыль на дороге! Сначала отдай, потом рот разевай!

— Если дело выгорит, я тебе ничего не должен, ага? — хитрец нагло уставился на Длинноуса и холодно улыбнулся.

Вроде Кукиша дело дули выставлять, ан нет, Длинноус на такое не согласился. Такую свистульку из пальцев сложил, сгори Кукиш со стыда со своей недомеркой: торчит большой Длинноусов палец между указательным и средним, косточку от сливы можно вдоль положить и не упадёт, не то что Кукишев недомерок — полноготка торчит, яблочное зернышко едва удержится, и то, если ветра не будет.

— Сядь! Сядь, сказал!

Долгоус перечить Косовороту в его же доме не стал, бурча, сел, но и сев, молча показал Смекалу указательный палец: «Сотню мешков должен! Сотню!» И лицо сделал. Тот лишь презрительно отвернулся.

— Так что ты там придумал?

— Князь волком на нас глядит, врагами считает, едва сдерживается, чтобы не порубить секирой на колоде. Вон Зарянку с княжатами спрятал. Боится.

— Ну… он не так уж неправ, — гоготнул Кукиш.

— А если сделаем так, что Отвада убедится — никакие мы не враги, ничего худого не умысливаем, а то, за что он дрожит пуще жизни, на золотом блюде ему же обратно и поднесём?

Косоворот и остальные переглянулись, пока мало что понимая, но зря что ли, уже не скрываясь, шепчутся по всей Боянщине, что боярина от купца уже почти ничто не отличает? Положи на одну чашу весов меч, на другую — мошну с золотом… уже и не знаешь, что и перевесит. А пуще того, сделай с боярином то, что с годовалышами делают, только сначала бражкой допьяна упои: усади на пол, да положи перед ним меч и мешок с золотом. Нет, не за мечом теперешние потянутся. Косоворот и остальные с лёту оценили дерзость замысла и на ходу просчитали выгоду. Ох жирна выгода! Чисто жар-птица небо высверком расчертила. Пристрелишь, на пояс повесишь — до земли оттянет!

— Валяй, дай волю языку, пусть скачет.

— Кто-нибудь из молодой ворожачьей поросли поблизости есть? Ну, те отморозки, которые при имени Стюженя ядом плюются? Все что ли по весям разбрелись, летописницы потрошат? Нужен один такой…

* * *

Верховный тревожно вглядывался в линию дальнокрая. Иногда такое померещится — не приведите боги. Что там впереди? Облако пыли кажется? Уж больно пыльные клубы похожи на череп с глазницами, словно грозят, упреждают: не ходи, нет тебе сюда дороги. А может, всё наоборот? Торопись, мрак знает что дома творится, пока тебя нет. И ведь всего на несколько дней отлучились: опять летописную разорили! Кто бы ни занимался этим паскудством, обходит гадёныш ловушки и заклятия, точно сам Злобог подсказывает: «Тут осторожнее, вляпаешься — застынешь. Заклятие бездвижья». Верховный, скрипя зубами скосил глаза на Безрода. Заметил? Скажет что-нибудь? Не может быть, чтобы мимо этого прошло. Вот интересно, как он белый свет видит? Небось там, где для простого человека на березе висят зеленые листья, а белый ствол испещрён черными крапинами, для Безрода всё гораздо более наоборот — стоят живые деревья, ветви вместо рук, качают, будто предупреждают, листья не зелёные, а черно-белые и развернуты к тебе чёрной своей стороной, мол, не ходи туда… Нет, на самом деле интересно, как?

— Не так что-то, — буркнул Сивый, качая головой. — Пыль стоит такая, ровно целый отряд проскакал. И небо звенит. Гул слышишь?

Старик только головой мотнул. Ишь ты. Ещё скажи, что деревья, чисто живые, ветвями машут, об опасности упреждают.

— И берёзы блажат, разве что ветвями не машут.

— Блажат?

— Звенят.

Стюжень, как смог, выкрутил голову вбок. Стало последнее время казаться, что смеётся, гадёныш. Научился мысли читать и подыгрывает. Что там, впереди? Беды промчались, опередили? Прискачешь восвояси, а кругом только руины?

— Ходу, парень, ходу!

Наддали, припустили. В город внеслись, точно соколы влетели, от ворот пошли шагом, хотя требуха кувыркалась, будто по-прежнему кони намётом идут. Как питьё в кружке — размешаешь молоко ложкой, уберешь, но ещё долго белая воронка пляшет, по ободку посудины ходит. Ворота княжеского терема распахнуты, последний из верховых как раз въезжает — хвост, стало быть, догнали. Та самая дружина, что подняла зловещее облако пыли, похожее на череп, который пустыми глазницами грозил.

— К терему не подходи. Абы чего не вышло. Жми к Урачу.

Безрод молча кивнул, свернул в проулок. Верховный плюнул на всё, наддал жеребца, за перестрел до ворот рыкнул:

— Эй, погоди затворять!

Стрелой внёсся в раскрытые створки и швырнул себя из седла, чисто в молодости, едва не на ходу. Ещё пожалеть успел, пока приземлялся — как пить дать заметят, начнут языками по углам трепаться, хренушки теперь спрячешься за седины да за прожитые годы. Покивают, покивают, да губы подожмут, мол, конечно, конечно, видели мы как верховный ворожец на ходу спешивается да на ноги встает, как не всякий дружинный. Ага, держись, держись за спину, старый обманщик. Впрочем, плевать.

— Твою мать!

— Твою мать!

Стюжень у княжеской конюшни столкнулся с Прямом и едва не вымерз. Казалось бы должно быть наоборот — вернулся из отлучки, на радостях беги домой, но в сердце холодок вползает, ровно ледяная змейка всё подмораживает.

— Тебя здесь не было? — верховный еле-еле с языком справился: чуть не отнялся. — Эти дни тебя около Отвады не было?

Несколько мгновений Прям недоумевающе таращился на верховного, потом опомнился, хлопнул себя по лбу.

— Запамятовал, ты ведь не знаешь. Третьего дня по тревоге ушёл. Лазутчиков брали. По душу Отвады из-за моря прибыли. Целый отряд, восемь рыл. Какие-то мудрёные, все в чёрном, а уж ловкие шельмецы! Троих моих положили, а живком их всё равно не взяли. Траванулись чем-то. А кто нанял, так и не узнали.

Верховный несколько мгновений жевал губу, глядя перед собой, и не знал бы Прям, что именно видит старик перед собой, на кого смотрит, чес слов подумал бы, что глядит ворожец на пожарище, в котором сгорает всё, что ему дорого. Лицо исказилось, будто кричит кто-то из самого пламени, да выбраться не может. Прощается. На валких ногах старик подошёл к стене конюшни, устало опустился на ворох сена.

— Выходит, я прямо перед вами в седло скакнул. Летописницу, понимаешь, опять разорили, твари, хорошо хоть Черняк жив остался.

— Мне это не нравится, — Прям пожевал губу. — Перегуж! Перегуж ведь оставался! И Урач!

Стюжень с горькой усмешкой покачал головой.

— Вот увидишь, окажется, что степняки вторглись большим отрядом. Или заставу пожгли. Или оттниры на полуночи разгулялись. Не найдёшь ты Перегужа, — буркнул верховный, откидываясь на дощатую стену. — А Урач… вдруг окажется, что где-нибудь под Сторожищем нашли заговорённого бесноватого, который народ режет как траву, и наш старинушка туда рванул.

— Мать, мать, мать! — рявкнул Прям, срываясь на бег.

— Спроси, шумел ли пир эти дни, и был ли там князь! — крикнул старик вдогонку, но когда мимо к складам проехала телега, ворожец приумолк, провожая повозку взглядом.

—…уж после такой пирушки всегда урон приключается, ровно голодная ватага прошлась, — покачивая назидательно пальцем, пожилой возница поучал отрока при готовильне. — Не восполнишь быстренько, попадёшь впросак. А ну как опять гулять захотят? А у тебя пусто? Ни чар, ни плошек, всё черепками на полу валяется?

Где-то снаружи нарастал дробный лошадиный топот, и с улицы в ворота влетели первые верховые. Стюжень, качая головой, ожесточённо сплюнул. Верховые первые, да только дружина уже третья за это утро. Смешно. Первая и третья — дружины, как дружины, а вторая — аж из двух человек, седой да сивый. Перегуж и сотня Гремляша вернулись. Верховка старого воеводы сера от пыли, голова тканиной замотана, тряпица кровью пропитана, глаз чёрный, заплывший.

— Еслибыдакабыть твою в растудыть, — устало пробормотал верховный и прикрыл глаза, а теремная обслуга по дуге обходила старика, вытянувшего длиннющие ноги. Вот на эти самые, якобы слабы ноги, вот только что он прямо с коня…

* * *

Солнце играло с глазами, брызгалось огнём с двух ладошек, Стюжень даже прикрикнуть было хотел, чисто на сорванца, да придержал ворчбу. Не стоит на светило жаловаться. Верховный брёл к Урачу, еле двигая ногами. День провести в седле, а потом без жалости к самому себе спешиться, как в молодости: лихо, едва не со свистом, да чтобы колени гудом загудели — это тебе не чарку выпить. Хорошо хоть выспался.

— Да и ладно, — старик ожесточённо сплюнул, — теперь не жить что ли? Всех правил всё равно не выполнить. Держать важную морду тоже надоедает, а по молодости я кое-кого из теперешних по глупостям уделывал на раз-два.

Толкнул калитку, прошёл во двор, поднялся на крыльцо.

— Эй, хозяин? Дома или помер?

— Помер, — прилетело изнутри.

— А чего без спросу? — верховный пригнулся, вошёл, — Ничего, в небесной дружине Ратника встретимся, я тебе за самовольство бородёнку-то повыдёргиваю. Сивый, босяк, чего молчишь? Деды мало бороды один другому не дерут, а ты молчишь. Ну давай, покажи язык, наточил небось.

— Нет его, — Урач с вопросом кивнул на стол. — Молоко только-толькошнее. Будешь?

Нет его? Это как так нет? А куда делся? Счёт или два верховный шарил по дому цепким взглядом, даже в полотняную отгородку потыкался, ровно остриём копьеца пошуровал. Выглянул на хозяина с непониманием и даже обидой, будто от кого угодно ожидал подвоха, только не от старого друга. Такие дела кругом творятся, а тут: «Нет его!»

— Где он? — Стюжень тяжело прошёл к лавке, встал рядом, будто нюхом чуял — понадобится присесть.

— Вести дурные получил. Восвояси сдёрнул.

— На Скалистый?

Урач мрачно мотнул головой.

— В Большую Ржаную. Вестовой оттуда пришёл. Тебя искал. Видать, подсказали искать Безрода через верховного ворожца. Тебя не нашли, гонца ко мне и привели.

— А там что? — верховный устало сел. Предчувствие бед разболтало колени, а там и без того со вчерашнего вечера не слава богам.

— Длинноус наехал. Дружину приволок, да раскатал Большую Ржаную в лепёшку.

Стюжень хотел было матернуться, да сердце прихватило. Не шутейно, а так, ровно копье в грудь воткнули да провернули, аж слёзы из глаз брызнули. А что, вчера, когда кобылячился, точно отрок, не знал, что расплатиться всё равно придётся? Не знал?

— Ты чего старый? Помираешь? Или поживёшь ещё? — Урач отставил кружку с молоком, как мог шустро рванул к полке со снадобьями, высыпал на ладонь щепоть травяного размола и забросил верховному в раскрытый и махом иссушённый рот. Вон, губы ровно белым обсыпало.

— На-ка, запей! Не хотел молока, а придётся.

Стюжень пил, морщился и зыркал на старого друга поверх бока расписной чарки.

— Пей, вопросы потом.

Да пью, пью. Верховный еле заметно сник, напряжение куда-то ушло, брови, собранные было в одну тревожную седую полосу, по местам разогнал. Должно быть две, вот пусть две и будет.

— Сивый на ночь глядя ушёл. Вместе с вестовым и ушёл.

— Мне почему не сказал?

— Ты спал.

— А…

— А потому! — нечасто такое бывает, но уж когда случается, делай зарубку на дверном косяке — Урач голос дал, и громыхнуло так, что Стюжень от неожиданности подавился вдохом. — Потому! Ты устал после дороги, дрых без задних ног, да и не послушал бы он никого. Знаю я этот взгляд. Ровно насквозь глядит, никого не видит, губы сжаты, подбородок вперёд выехал. Да и сказать по совести, заигрались вершители судеб. Зарвались.

— Что там с Ржаной? Это всё те дела, когда из-под руки Длинноуса выбежать захотели? Мол, только князь над нами?

— Да. Ну про тех соболят и песцов, что Сивый в лесу нашёл, ты знаешь… И про то, как надоумил родичей разводить зверят, ровно овец, тоже. Так вот, получилось у них, — Урач оглянулся, и Стюжень поклялся бы чем угодно, что старый улыбался. Еле заметно, лишь тень по бороде мелькнула, но улыбался. — Весной первое золото получили за меха. Длинноус со своими волками за долгом приехал, что в том году давал, рассчитывал землёй взять, а ему ржаные: «На тебе, боярин, должок!»

— Небось у заимодавца нашего рожа от самодовольства трещала, пока ехал до Ржаной, — верховный поболтал молоко в кружке, выловил мошку, вытер пальцы о порты, приложился к чарке. — Я Длинноуса знаю. Думал: «Ну вот и землица теперь моя», а ему золото под нос тычут.

Урач кивнул. Приблизительно так и было.

— Ну… наш боярчик такой наглости не стерпел и полдеревни в струганину искромсал, — Стюжень с вопросом в глазах поглядывал на друга. Верно говорю, так было? Хозяин кивнул и добавил:

— Его ко всему прочему лесом послали.

— Ну… золото появилось, там и свою дружину можно держать, — Стюжень задумчиво смотрел на собрата, и Урач про себя подивился — до чего похож его теперешний взгляд на Безродов: оба глядят мимо, но на самом деле что-то видят: Стюжень от увиденного аж глаза округлил и немо что-то шепчет. Ничего. Самого ночью такие же видения донимали, и глаза, наверное, выкатил так же. Была бы жива старуха, ночью от испуга точно померла бы, глядя на него.

— Боянщина без бояр, — ошалело пробормотал верховный и замычал, мотая головой, будто видение с глаз прогонял.

— Они костьми лягут, но первого, кто произнесёт это вслух, распустят на ремни, — угрюмо бросил Урач. — Но ты, старый, не ссы, я тебя не сдам.

— А там Сивый, — верховный, глядя куда-то в стену, равнодушно отмахнулся и поджал губы. — Тот ещё подарок.

— Коса найдёт на камень…

— И нам осталось для самих себя решить, кто у нас коса, а кто камень.

— Кого бы ни определили в камни-косы, бесследно это не пройдёт. Поедешь?

— А смысл? — Стюжень мрачно ухмыльнулся. — Всё равно не успею. Да и надоело строгую морду постоянно держать.

— Ты это про что?

— Да так… Некоторые зарвались, а кому-то надоело морду держать. Кстати, а тебя куда носило эти дни?

— Башку заговорённую нашли у деревни. Полдня ходу. Отрубленную. Лежит в траве у самой дороги, зубы скалит, глазами хлопает, матом кроет до того красиво, аж ухо разворачивается, чисто цветок… Бабы перепугались, за водой не пройти.

Верховный поймал себя на странном чувстве: хоть и раздирают Боянщины беды, солнцу ничто не указ. Утро выдалось чудесное, теплынь затопила Сторожище по самые защитные стены, день обещал прокалить город, ровно доброе жаркое, городские пообещали обильно посолить то жаркое собственным потом, в общем вышла бы к вечеру одна только ароматная благодать, и только двое седых бросают в такой неописуемо хороший, свежий, летний воздух жуткие слова. Точно волчью ягоду в стряпухино варево. Неправильно это. Солнце заглядывало в окно, неподалёку проскрипела телега, на древней яблоне, что росла во дворе, сплетничали визгливые и суматошные воробьи, а ворон, сидевший на крыше, изредка вставлял одно-другое мудрое «слово» и смотрелось это донельзя смешно. А потом резко, будто по мановению руки поодаль, где-то на окраине Сторожища, там, где на берегах Озорницы лежали песчаные берега, встал высоченный пыльный столб. Качаясь и ломаясь в пояске, ровно пьяный, он без ног побежал на город, за крохи времени перемахнул реку, перепрыгнул через стены, и разлетелся по улице, точно конь в намёте, у тех, правда из-под копыт камешки летели, у этого — крынки, тряпье, исподнее, где-то и тын сдался бешеному напору. Стюжень в окно увидел, как на дальнокрае выросла исполинская воронка, чисто благовоспитанный горожанин понеслась строго по улице — никаких тебе пьяных выкрутасов через чужие дворы и сады — только эта благовоспитанность того рода, после которой глядишь на улицу и выть хочется от ужаса. Дом Урача стоял наособицу от всех, чуть в стороне, и то, что песчаник плюнет на весь остальной город и пройдёт через двор Урача, Стюжень знал, ровно это он сам парит невидимой громадой в небесах, щёки раздувает, да гонит из лёгких воздух. Урач на мгновение повернулся — заметил, что света стало резко меньше, ровно предзакатные сумерки раньше полдня на город упали — и в следующее биение сердца жуткий гул, начинённый бессчётным полчищем песчинок, полез в окно и дверь, распахнул которую резким и молодецким рывком.

— Глаза! Не дыши! — только и успел крикнуть верховный.

И холоду нанесло. Жуткого, чисто из самого сердца полуночи, настолько нелепого в летней окружающей благодати, что деды против воли с закрытыми глазами поёжились. Пыль по светлице носится, исполинский песчанник через дом перепрыгивает, а ты сидишь-стоишь и ёжишься. Наверху по кровле застучало, будто гороху на тёс высыпали, а потом собрали всё мокрыми тряпками да и развезли от конька до ската. Уже и пыль улеглась, и на крыше отшумело-отгрохотало, а ты сидишь-стоишь, держишь глаза сомкнутыми, и мурашливые волны по телу бегают, будто встряхивают тебя чисто застольное покрывало от крошек: р-р-раз, дёрнул озноб за руки и пошла волна на спину, и мурашки весело разбегаются врассыпную по всей шкуре. Разве что не орут, как дети. Как только в седой шерсти на спине не застревают?

— Ушёл, — хозяин то ли спросил, то ли утвердил и осторожно, по-одному расцепил веки.

Урач отряхнулся, выхлопал рубаху, согнувшись в поясе, растеребил седины. Стюжень быстро, насколько позволили ноги, рванул к двери, на ходу растирая глаза, выскочил на крыльцо и заозирался. Как есть. Пылевик играючи перешагнул через избу Урача, забросил на кровлю кусок тына, чьё-то исподнее и пузатый бочок разбитой питейки — вон и ручка сиротливо горбатится. А пыльный столб за несколько мгновений выбрался из города и умчался рвать в клочья черту дальнокрая.

— На полдень-восток пошёл, — севшим голосом пробормотал верховный и утёр испарину.

Студёный воздух поймал в мёрзлые ладошки выброшенные слова, укутал в легкий парок, покачал у самых губ и разогнал по сторонам. Какое-то время воздуся ещё звенели холодом, изредка сверху падали снежинки, и настолько беспомощно гляделось в синих небесах солнце, закованное в тусклый обруч, что ворожцы переглянулись. А потом всё… вышний светоч сломал морозец, и тепло хлынуло во все стороны, ровно в самом деле сидели под невидимым колпаком, вроде глиняного, а тот не выдержал каления солнцем и лопнул.

— Брага есть? — с тоской спросил Стюжень и в сердцах стукнул по бревну кулаком.

Урач внимательно посмотрел на старого друга, усмехнулся, кивком головы позвал в дом.

Хозяин достал с полки глинянку с крышкой, плотно пригнанной на сырную сыворотку. Поставил на стол, с заговорщицким видом кивнул.

— Пойдёт? Как раз про Черняка расскажешь.

— Что у тебя там? — Стюжень взял питейку в руки поднёс к ушам, поболтал.

— Открывай.

Верховный пожал плечами, облапил крышку, покачал туда-сюда, выдернул. Потянул носом, с удивлением вытаращился на старого друга, довольно хмыкнул.

— Непередаваемое чувство пить, когда от тебя больше ничего не зависит. Садись. Окорок доставай, я знаю, тебе Моряй принёс. О-о-о, нет! Удивлённые глаза мне тут не делай! Доставай.

Глава 45

Безрод с двоюродным братом незадолго до полудня рысью въехали в Большую Ржаную, вернее в то, что от неё осталось. Могли бы и раньше, но братнин конёк ездовым не был, против Теньки ему было не сдюжить ни в намёте, ни в рыси. Так и располосовали путь домой, где намётом, где рысью, где шагом. Колун чем-то неуловимым вышел похож на Сивого — ничего радостного не нашлось в том поводе вернуться в родные места, что привёз брат — так и ехали родичи мрачные насупленные: оба нахмурены, брови сведены в одну черту, челюсть вперёд выехала, изредка один или другой кривился, да зубы показывал. Безрода перекашивало и временами накатывало — он чувствовал. Наверное, глаза белели, дневной свет в такие мгновения казался ослепительным, почти нестерпимым, а солнце напротив делалось чёрным. Тоже нахмурилось?

— Вон, гляди, — перед Чубатыми холмами брат махнул рукой на столбец чёрного дыма, что за холмами взбирался в небо, к солнцу, и где-то там наверху, дым осёдлывал ветра, и тот уносил его в дали дальние.

— Вижу, — буркнул Сивый и разрешил Теньке унестись во всю прыть. — Догоняй!

Ещё недавно здесь кипела жизнь, в тот памятный раз на взгорке его приметили соседские сорванцы, тут привечал деревенский старшина Топор, а Топорица метнула на стол столько всего, будто родич вернулся из голодного края. И где дом Топора? А вот он: если метёлкой поскрести, в Топорицын плат поместится тютелька в тютельку горкой чёрной гари.

Здесь стоял дом Квочки, простецкой тётки, вдовы с пятью ребятами, мал мала меньше, и если в мирные времена она и в самом деле наседкой кудахтала над детьми, сейчас сидит молча: вокруг пепелище, печь единственная стоит необвалена, ровно скелет от дома остался, а Квочка глядит в одну точку, и где-то в ушах, звучит почему-то голосом Верны: «Разума здесь уже не будет. Младшеньких она потеряла. Двоих. В огне остались».

— Двое квочат угорели. Остальные трое в лесу. У наших, — сзади отстучал дробный лошадиный топоток — Колун подъехал.

Квочка даже головы не повернула, и в какое-то мгновение Сивый будто с изнанки увидел этот мир: вот землю устелил покров белой гари, посреди пепелища сиротливо чернеет печь, а у несчастной тётки на черном лице прямо в середине чёрного белка снежным пятном сверкает зрачок. И не поймёшь, куда она смотрит, только жуть пробирает до самой последней косточки, аж плоть отстаёт, как с куска мяса в котле после варки. Тенька медленно перебирает ногами, проходит мимо, а она глядит в твою сторону, и ровно в дыры зрачков мертвенным сквозняком утягивает спокойную солнечную жизнь. Струится благодатное прошлое мимо тебя и холодом обдает, так быстро его засасывает в никуда.

— Твари, — буркнул брат, — Ни одного дома не оставили.

Нет больше под солнцем Большой Ржаной — Сивый на Теньке медленно шёл там, где ещё совсем недавно лежала деревенская улица, а теперь чернеют пятна пожарищ, да белеют остовы печей в сажных пятнах. Здесь и там бродят по пепелищу понурые люди, ищут уцелевшее, чёрная пыль взвивается после каждого шага, и никто не глядит на дорогу.

— Вариха, — Колун проследил за взглядом брата, сам горько вздохнул, — дядька Пых в пламени сгинул, а у неё уже слёз не осталось. Сына просто зарубили. Помнишь Пятнаху?

Пятнаха, весёлый отрок с родимым пятном на щеке, вечно носился по деревне с сумасшедшими затеями. Поздний ребёнок, он получился у Варихи и Пыха особенным — всё в его руках горело, может и прав был бы отец, укоряя сына: «Допреж своих забав дело сделай! Пора страдная!», так ведь на самом деле горело всё! В том-то и дело, что успевал! Ржаные ещё шутили, мол, если заставить Пятнаху бежать по сухой траве, как есть загорится! Пал пойдёт.

Пепелище Квочки. Пепелище Варихи. Ровно зерцало стоит меж двумя пятнами чёрной пыли, сидят две тётки, обе недвижимы, сухи и бесслёзны. Уже бесслёзны и до жути одинаковы.

Яблони здесь и там тычут в небо острые, голые, горелые огарки, два яблока, с чудом несгоревшими черенками так и остались висеть на угольно-чёрной ветке обуглышами. Сивый махом нашёл высоченную яблоню, что стояла некогда прямо у тына. Не осталось больше тына, не осталось и дома, а яблоню огонь просто не взял. Безрод подъехал, спешился, погладил ствол. Обгорел малость, огонь облизал несколько ветвей да и только. Сивый с вопросом в глазах повернулся к брату.

— Тут у яблони отца и зарубили, — помолчал, отвернулся и бросил куда-то в сторону: — А там, поодаль, где овин стоял, Вертляйка под коня попала. В грудку пришлось колено. Лежит ни жива ни мертва. Чистыша какой-то урод просто с дороги отбросил. Головой на завалинку пришёлся. Тоже лежит, там в лесу. Лицо чёрное, глазки чёрные…

— Яблоки?

— Даём. Авось полегчает.

Сивый лишь головой мотнул, идём дальше, братище.

— Тризный костёр, — мрачно пояснил Колун, показывая на огромную проплешину чуть в стороне от Ржаной, там, где поле уводило к холмам.

Сивый остановился у прогарины, какое-то время молчал, отрешённо зачерпнул пепла, растер между пальцами, жутковатой мучицей ссыпал на ветерок. Отчего-то перед глазами Верна встала, Снежок на руках спит, Жарик у ног переминается, за платье держится, сама глядит молча, ровно говорить запретили. Да ей и не надо, была бы немая, любой зрячий всё понял бы: глаза большие, выразительные, влажные. Глаза оленихи. Или косули. Не такие лупатые, конечно, но что-то есть. И надо же, вот прямо тут, у места, где в чистом пламени ушли в княжество Ратника погубленные родичи, сами собой воспоминания поплыли: как впервые на глаза попалась, как требуха внутри узлом свилась, едва полумёртвую полонянку увидел, как руки сами навстречу потянулись, и только мрачное: «С-стоять!» шёпотом себе под нос ни взмахом ресниц, ни лишним вздохом не дали понять Крайру сразу, что эту, в драном тряпье, едва живую он увезёт с собой, даже если придётся скупить всё Торжище Великое. Сивый угрюмо хмыкнул куда-то вперёд, в воздух, за печальное тризнище. Ну чего тебе, косуля, чего молчишь, чего глазами ворожишь? А у тебя там моря плещутся, а у тебя там звёзды блещут, а у тебя там огни живые бьются, а я стою у погибшего пламени и зябко делается, ровно стою перед пропастью в одном-единственном шаге и точно знаю, что сделаю этот самый шаг, чего бы это ни стоило. Косуля, ты… прощаешься? Безрод мотнул сивой головой, резко отвернулся, пошёл к Теньке.

* * *

Вертляйка лежала на досках, вернее на калитке, что каким-то чудом убежала от огня. Вроде всё как в тот раз, одна чумазая, юркая девчушка, два глаза, должные сверкать озорством чище светоча тёмной ночью… а не сверкают. Губки должны быть пунцовы и ни мгновения не в спокойствии, меж губ должен сновать бойкий, малость шепелявый язык, такой же непоседливый, как руки-ноги озорницы, которые, как известно, голове покоя не дают. А нет цвета в губах. А не скачет меж больших передних заячьих зубов язычок. Глаза закрыты, губы бледны и стянуты, а из того что должно… обязано быть у ребёнка — только дыхание. Больше не шумное, задиристое, яблочное, а нежное, ровно перо. И осторожное, точно улитка в своей раковине: шумнёт чуть сильнее обычного дерево, раскатится, не приведите боги, гром, как знать, не спрячется ли?

Топор гляделся кругом какой-то не такой. Нет, он слышал то, что ему говорят и даже отвечал впопад, только Сивому показалось, что старшина, хоть и остался жив, но… с него будто невидимым мечом с десяток лет состругали. Вон, прямо из воздуха упали на лицо под глаза синяки, а брыли и вовсе из будущего прискакали, встретиться бы им лет через пятнадцать, а они — сейчас.

— Дядьку твоего зарубили, знаешь ведь уже, — старшина хрипел и сипел, видать наорался, когда долгоусовские тут резвились. — А Улыбай жив. Жив твой дед! Чего не идёшь?

Безрод прикусил губу. Правду сказать?

— Боюсь.

Топор какое-то время смотрел на родича, потом горько вздохнул. Кивнул понимающе.

— Мимо него это тоже не прошло. Может и не узнаешь. Сына, почитай, на глазах, Вертляйку… Чистыша вот…

Дед больше не улыбался. Нет, губы по многолетней привычке были растянуты в улыбку, уголки губ глядели вверх по-прежнему, только глаза не смеялись. Не стало там огня, весь его в тризное пламя сдуло. Старику помогли подняться, и Сивый просто и бережно прижал деда к себе. Улыбай легонько тёрся носом о скулу внука, а мир для Безрода отчего-то размыло, будто линии, чёткие и ясные, боги для чего-то затёрли. Это кто стоит там впереди? Колун что ли? Вроде порты его, рубаха братнина… борода Колунова, а так… светлое пятно в середине, тёмное пятно внизу, светлый мазок поменьше на самом верху.

— Деда, крепись, на тебе все держимся.

Старик пах травой, хвоей и горьким дымом. И что-то говорил, но видать Большая Ржаная от мала до велика охрипла от крика и стенаний. Скорее собственными рёбрами нежели ушами, Безрод услышал:

— Туго, воевода Длинноусов, Плетка зарубил. Жаль, сил не осталось, голыми руками согнул бы падаль в колесо.

— Что сказали?

— Наука нам будет. Чтобы не смели заповедный порядок ломать. Дескать, пахарю без боярина нельзя. Боярин — хребет, пахари — ноги-руки. Пропадём.

— Заповедный порядок это хорошо, — буркнул Сивый, поцеловал деда в макушку и моргнул Колуну, мол, отойдём.

— Двужила не вижу? Жив ли?

— Так нет его. И не было. На охоту сыновей увёл, за день до… гостей.

— Это хорошо.

— Думаешь?

— Горячку некому пороть. Сколько дружинных вы убрали?

— Пятерых. Одного я, другого Камень, там и Топор с остальными постарались. Деду не говори про рану. Незачем ему.

Сивый кивнул. Братнину рану обиходил ещё в дороге, Каменеву — вот только что, остальные вроде целы. Вся Ржаная знает, что внуки Улыбая ранены, но никто старику не скажет. Ему и без того тяжко. Соболя и песцы дорого обошлись Большой Ржаной. Загоны палили с особым рвением, не жалели ни зверят, ни ребят, четырнадцать человек следующий рассвет больше не встретили.

— В лесу ведь обустроили, — сам себя накручивал мрачный Колун, — Подальше от глаз. День деньской, ночь ночную стражу несли с псами, от диких берегли. Думали, поднимем золота, от нахлебников оторвёмся. Дабы не стоял никто меж нами и князем. Наша ведь земля! А этот нам кто?

Сивый кивнул. Наша. Никто. И никуда с этой земли не уйти, ни своими ногами, ни чужими. На тризный костёр взойдёшь, пеплом станешь, в ту же землю упадёшь. Собой удобришь. И даже если нет больше дома, если осталась от него только зола, тут в лесу, на поляне под ткаными пологами всё равно на своей земли бедуешь.

— Длинноус ведь тутошний?

— Спокон веку за холмами в грязи копались. Из Чубатки они. Потом поднялись, Длинноус пра-пра-пракакой-то в рубке с хизанцами отличился. Я вот четвёртый десяток разменял, а до сих пор не понимаю, если твой пра-пра-пра в той рубке с моим плечо к плечу стоял, как так вышло, что уже ты моего отца мечами в кресты расписал?

Безрод внимательно посмотрел на брата. Глядел чуть выше глаз, на брови — иначе опасно. Мир стремительно обваливается в небытие, ровно береговой обрыв, пропасть ближе, чем казалось, и даже не один шаг, а полшажка. Мало того, что обваливается, так и сам в пропасть сигаешь. Уже считай сиганул, просто до дна ещё не долетел. Паришь. Хм, смешно, если летать умеет — летун, а ты паришь. Парун что ли? Нет, пожалуй, всё равно летун.

— Брат мой, собери всех. Ну… кто в разуме. Поговорить надо.

Колун кивнул и унёсся кособокой рысью. Сивый присел на повалку, сунул травинку в зубы, усмехнулся. Брат — огонь. Остальные тоже не промах, становище обустраивают. Каждый здоровый мужчина теперь на вес золота, пока с дедом обнимался, издали подмигивали. Ничего, обнимутся чуть позже, а уж как обнимутся, все кости затрещат. Вон, рубят, обтёсывают, вкапывают. Работа горит, всё спорится, а как раскинул кругом любопытным глазиком, сразу приметил — рубят и невольно челюсть поджимают, и взгляд жестчает, ровно не бревно тешут, а долгоусовских. Когда три года назад принёс целый выводок соболят, оставшихся без мамки, разве знал кто, что так получится? А потом, ровно одно к другому притянулось, ещё пятерых щенков-потеряшек. Соболей вырастить, да на развод поставить, это тебе не чарку браги осушить. Как загорелись тогда глаза у Колуна, когда с усмешкой присоветовал родичам расплодить зверят общиной, да излишек — что останется после уплаты податей — пустить на благо всей Большой Ржаной. Чтобы не осталось сирых и голодных, чтобы гашник не затягивали в неурожайный год, чтобы молока на всех малышей хватало, коров подкупили — Квочке опять же, тётке Синевихе. И даже со сбытом помог — Дубиня с выгодой распродал шкурки, ещё просил, смеялся, подбивал по рукам ударить, чтобы только ему и больше никому. И хитро так водил по меху прожжёнными глазами, искал дыры от стрел. Искал да хмыкал. Не нашёл. И молчал многозначительно, изредка поигрывая кустистыми бровями.

— Ледобой, готово. Ждут.

Сивый едва не заозирался. Где Ледобой? Кто такой? Потом ухмыльнулся и кивнул. Никак не привыкнуть. Дед Улыбай, дядька Плеток, братья зареклись Безродом звать просто наотрез, хоть языки руби, а с ними и вся Большая Ржаная. Ну какой же к мраку Безрод, когда и родня есть и место для ночлега, и сама земля пухом стелется, когда с Теньки спрыгиваешь? Большая Ржаная наособицу от всей остальной Боянщины встала. Ишь ты, Ледобой. Поднялся, сплюнул травинку, уже порядком размолоченную зубами, коротко выдохнул и пошёл на поляну. Те, кто смог придти и до кого получилось достучаться через горе потерь, встали полукругом. Топор чуть впереди, как и положено деревенскому старшине, дед и другие старики сидят на скамьях, сколоченных на скорую руку, оно и понятно — утварь первым делом. Жизнь ведь продолжается, сидеть на чем-то нужно, в избе ты или в лесу.

— Вот, родич, — Топор раскинул руками, мотнул головой за спину. — Все.

— Родич жареный, в горшке пареный, — вполголоса буркнул Сивый, ковырнул кочку носком сапога, поднял глаза. — Долгоусовские покромсали, не чинясь, мир для вас никогда не станет прежним.

— Это как? — Топор прищурился.

Сивый вздохнул. На что надеялся с этой затеей? Вроде и голова на плечах есть, и рубцов по жизни на шкуру насобирал столько, что если их в одну полоску вытянуть, может быть, получится дом очертить, но последнее, от чего откажешься в здравом уме и твёрдой памяти — от надежды на лучшее. Ведь если не надеяться, если не верить, что солнце встанет, да день завтрашний станет светлее, чем сегодняшний, стоит ли тогда жить?

— Я плохой родич. Опасный. Жизнь ведь продолжается, дети остались, земля обихода просит. Вам бы жизни спокойной, а тут я такой красивый к Долгоусу пойду.

Сородичи переглянулись, глухо загудели, пришли в движение, толпа заволновалась, ровно волна, прилетело даже злорадное: «Я же говорил, пойдёт, дурында!», и тут же зычный женский отлуп: «Бестолочь, а что с нами потом будет, подумал?»

— Поэтому иду один.

— Мы с тобой! — братья, как слаженный дружинный десяток шагнули вперёд, Улыбай едва заметно кивнул, и что-то похожее на огонёк полыхнуло меж красных старческих век. Сивый поймал блеск, но тем не менее покачал головой.

— Нет. Вы свое сделали.

— Мы не зайцы прятаться по норам…

— Послушайте меня, — Сивый будто в кузне голос отковал, звенит и лезет в ухо иглой. — Берегите силы. Мором не закончится. Ещё покажете себя. Все покажут.

— А ты? Один? К Длинноусу? Не по-людски это отправлять родича одного твари на съедение.

— В том, что грядёт, будет мало людского, — угрюмо бросил Безрод и задрал голову.

Ветерок пробежался по верхушкам сосен и берёз, потом, будто сверху руку протянул, взлохматил Сивому вихор. Безрод закрыл глаза, дал ветру себя обласкать и повторил:

— В любой сече важно отрядить засадную дружину. Остаётесь прикрывать меня тут.

— Что здесь происходит?

Шурша кустами, раздвигая заросли орешника, на поляну вылезли Двужил с сыновьями. Вся троица непонимающе круглила глаза, вертела головами во все стороны, охотники рты пораскрывали от неожиданности. Вот тебе раз, всегда возвращались с охоты через эту поляну и всегда было тихо. А тут на тебе. Вече деревенское. С чего бы? А этого каким ветром принесло?

— А дома где? — Двужил бросил непонимающий взгляд в просвет между опушками, в который обычно уже виднелась Большая Ржаная. — Я спрашиваю, дома где? Где дома?

— Нет больше домов, — за всех ответил Топор. — Сожгли.

— Кто?

— Длинноус.

Охотники выглядели так, будто их оглоушили топорищем, каждому досталось по макушке — несколько мгновений новость плескалась в глазах, как взбаламученный омут: беспорядочные волны плещут из края в край, сталкиваются, слизывают друг друга, мало не выплёскиваются, и больше не найти в этой болтанке спокойных, прозрачных, ясных вод. Сивому даже показалось, что если подойти к Двужилу и крикнуть на ухо, мол за Чубатыми холмами шестиногого оленя видели с кабаньими клыками и лошадиной гривой, этот вытаращится, ровно полоумный, потом спросит, давно ли видели и сильно ли велик. В одиночку получится дотащить или как? А у самого в глазах болтанка, рябуха да волны. А потом на поляну прилетела колыбельная, и Большая Ржаная в ужасе рты пораскрывала, как один.

— Спит лошадка в новом стойле, дремлет чёрная овечка, — глядя в никуда пустыми, пепельными глазами, на поляну медленно вползла Квочка. — Кроха спать не хочет… ой ли? Нашуми нам дрёму речка…

Полоумная спотыкалась, баюкала головешку, обёрнутую палёной тканиной, водила по поляне безумным взглядом и не узнавал никого.

— Камушек по руслу брык, лягушонок в болоте квак, комарик над ушком взыг, малец в колыбельке спать!

— Свистун, Левак, проверьте справу. Идём.

— Куда?

— К Длинноусу.

— Нельзя вам.

— Ты мне станешь указывать? — Двужил одним махом взъярился на Безрода. Давно внутри кипело, да вот только теперь крышку котла сорвало. — Дома пожгли, Квочка не в себе — как пить дать, кто-то из мальцов угорел, а мне на заду спокойно сидеть?

— Тебе сказали, нельзя! — Колун встал на пути Двужила, но погасить пламя в его светлых глазах можно было только кровью родича, всей, что бежала нынче в жилах, до капли.

— Уйди, добром прошу!

— Нет!

Двужил даже не ударил — просто облапил толстенную шею Колуна и махнул куда-то влево от себя, и внука Улыбая будто из седла вынесло, когда скачешь себе, скачешь и не замечаешь толстой ветки поперёк. Трое или четверо окружили Двужила, схватили за руки и на какое-то мгновение всё замерло, только охотник трясся, ровно бревно вздымает над головой, что поперёк дороги лежит. Вот-вот… Вот-вот. Или победа, или пуп развяжется.

— Спит волчок в лесу серенький, спит мышонок под камушком меленький, — Квочка ходила по поляне, будто не летают тут здоровенные лбы, прижималась щекой к головёшке, даже целовала иногда, а люди отворачивались. Глядит кругом безумица глазами, пустыми, ровно сухое русло, щека в золе, на губах черным-черно, точно угли ела, смотрит и ни за что не может зацепиться взглядом. Поодаль соловей песню выдал, так она туда взгляд бросила. Двужил наконец, заорал, расшвырял противников, рванул было вон с поляны — Квочка и его в спину глазами подтолкнула.

— Духи спят в чащобе лесовые, спят ребятки в люльках озорные.

— Стой.

Сивый настиг упрямца за долю мгновения. Вот только что стоял тут, а теперь — там, и на этот раз не получилось для Двужила бревна, которое превозмогаешь, и никто пуп не развязывал, а вышел почему-то кувырок вверх тормашками, только поршни Двужиловы подмигнули небесам толстенными бычьими подметками.

— Уймись, дурень, — наверное искры из глаз мечет, а может и пуще того — молнии, только никому этого не видно: лежит Двужил мордой вниз, землю носом роет чисто кабан, на загривке Безродова лапа лежит, кудри примяла, и вот честное слово — мальчишки Ржаной аж дыхание затаили — затылка почти не видно под пятернёй, и видно: если захочет вдавить в землю по самое темечко, родичу-воеводе только выдохнуть.

Двужил вдруг замер, даже руки от земли слегка оторвал, получилось будто крылья распростёр: вот, видишь, не брыкаюсь, лежу спокойно. Сивый мало не рывком вздёрнул сородича на ноги, как держал за загривок так и вздёрнул, а когда ты подлетаешь против воли, чисто птица, особенно если руки твои распростёрты, будто крылья, глаза не могут не измениться. Все привыкли тебя видеть насупленным, бровастым, мрачным, с крепко сжатыми губами, а ты гляди, зубы у тебя ровные и белые, только никто из Большой Ржаной не может сказать, когда видел их последний раз. Люди запамятовали, когда ты смеялся последний раз.

— Гляди, гляди, зенки распахнул…

— Хех, поди давненько Двужил не летал…

— Ага, небось мальцом в последний раз, когда к берёзе на берегу верёвку привязывали, да в воду сигали…

— Сивый тебе не просто лиходей с большой дороги…

Безрод на ухо шепнул:

— Не ходи к Длинноусу. Не подставляй людей. Я никто и звать никак, какой с меня спрос? А ты местный.

Двужила ровно водой окатили, он резко выдохнул, кивнул сыновьям, чтобы перестали брыкаться, и обоих немедленно отпустили. Тем же негромким шёпотом он ответил, кивнув на Квочку.

— Длинноусу до неё дела нет. А мне есть. И крепко запомни, родич, да никогда не забывай: нам Длинноус для жизни не нужен. Что есть он, что нет, рожь растёт, золотом наливается. А про чушь вроде княжьего ока, я даже слушать не хочу. То око палит жарче солнца в сухой год. Нам бы дождя…

И отошёл, махнув сыновьям, дескать, за мной оба.

Безрод нашёл глаза деда, братьев, молча кивнул.

* * *

— Ба, Костяк! Давненько тебя не было. С чем пожаловал?

— Вести для боярина, — сухой, долговязый Костяк мотнул головой в сторону Длинноусова терема. — Ну давай, шевели поршнями.

— Дружина! — горделиво бросили со сторожевой стены. — Не пахари, чай. Сапоги у нас!

— Случалось, и в сапогах дерьмо плавало, — буркнул ворожец, и уже громче, — шевели сапогами, дружина!

Наконец ворота отперли и вестоносец проскользнул в щелку.

— Да что там такого срочного? — уже в спину крикнул старший дозора. — Если насчёт Ржаной, так сами виноваты!

И глумливый гогот подтолкнул Костяка в спину. Тот лишь поёжился да ощерился чисто кот, разве что не зашипел.

Длинноуса ворожец нашёл в оружейной: боярин, точил мечи и время от времени прикладывался к питейке с брагой. Не один только любимый меч обихаживал — всё, что было: уже наточенные клинки и секиры лежали на длинном столе справа, те, до которых очередь не дошла — слева, и Длинноус в серёдке с камнем. Даже не сразу понял, что больше не один в оружейной. Костяку пришлось подойти близко, пригнуться да в глаза посмотреть снизу вверх.

— Ты чего? — нелюдимо буркнул хозяин, водя камнем по лезвию, ровно заворожённый.

— Послание голубем пришло. От князя и Стюженя.

— Читай, — равнодушно бросил хозяин и усмехнулся.

Костяк окатил боярина всего с ног до головы оценивающим взглядом, неодобрительно покачал головой, развернул крохотный свиток.

— «Боярину Длинноусу…», тра-та-та, это пропускаем, вот: «…Велю немедленно седлать коня и выехать в Сторожище. Большую Ржаную отстроить заново. Помоги людьми и припасом. Через ключника одари обиженных, за каждого убитого положи золота вдвое против обычного. И быстро скачи в Сторожище». Это от князя, есть ещё от Стюженя.

— Валяй, — едва не с улыбкой разрешил Длинноус и отпил браги.

— «Без промедления уезжай из терема в Сторожище и ни в каком разе не встречайся с Безродом, даже если Сивый встанет на дороге. Объезжай десятой дорогой и не вздумай даже словом с ним перекинуться».

— Хм, аж целый Безрод по мою душу пожаловал? — Длинноус разлыбился, чисто сытый котяра, подошёл к растворённому окну, перегнулся через подоконник и крикнул во двор:

— Эй, Пшено, ты ведь говорил, что кабан до заката будет готов, долго ещё?

И откуда-то с готовильни прилетело еле слышное:

— А дрова сырые! Тянут еле-еле!

— А ты подыши на них.

— Может ещё задницей подсушить? После гороху ветра нынче знатные идут!

Длинноус ржал смачно, с переливами, оторвался от окна и долго не мог выпрямиться, его постоянно ломало в поясе и он хватал собственные колени, чтобы не рухнуть. Когда запал прогорел и хозяин стал захлёбываться, на валких ногах он приплясал к столу и без сил повалился на скамейку.

— Как я понимаю, ты никуда не собираешься? — усмехнулся Костяк.

— Куда? — Длинноус выпучил глаза и затряс рукой в сторону окна. — Слыхал, кабан у меня на вертеле? Какое Сторожище, кого там седлать, какая дорога?

— Безрод снялся из Сторожища и, наверное, уже здесь.

— Ну и что? — хозяин выкатил на ворожца наглый, немигающий взгляд. Костяк усмехнулся, какое-то мгновение смотрел в пол, потом поднял прозрачные глаза.

— Мир кругом ущербен. У того руки не хватает, кому-то хлеба недостаёт, кто-то вообще без сердца родился. Иногда думаю — мы ворожцы, знаешь ли, делаем это частенько — так вот, думаю, каким был бы мир без ворожбы, без богов, чьё дыхание мы спиной чувствуем.

— И до чего ты додумался, умная голова?

— Если бы не было в мире ворожбы, да сообщили бы тебе, что некто Безрод к тебе собираётся, так я бы двух кабанов на вертел определил. Но сюда скачет человек, который может вместо масла тебя на хлеб намазать, а у тебя кабан на вертеле никак не поспеет.

Лицо хозяина вытянулось, сделалось длинным, ровно знаменитые усы до груди.

— Что? Мир без ворожбы и богов? Ты с ума сошёл? Что ты несёшь?

— Что принёс, то и вынесу.

— Твоё дело передать? Передал? На кабана останешься? Нет? Дверь там!

Костяк не стал сдерживаться, буркнул вполголоса: «Придурок», но вполне себе громко, до боярина уж точно долетело, и уже у самой двери в костлявую спину ворожцу прилетело:

— Придурок тот, у кого мир без ворожбы и кто от кабана отказывается!

* * *

— Тебе чего, ущербный?

Под теремными воротами стоял верховой с лицом, замотанным тканиной. На тканине проступала кровь, ранен что ли?

— Поговорить. С Длинноусом.

— Пошёл вон, босяк!

Верховой несколько мгновений стоял недвижимо, будто ответ в голове укладывал, наконец, молча кивнул и спокойно повернул взад. Сторожевые разразились гоготливым клёкотом, разве что за животы не держались. Аж справа загремела, ровно стойку с оружием уронили, и запрыгали клинки по камням. Проситель отъехал шагов на двадцать, спешился, поискал что-то под ногами.

— Гля, гля, золото ищет! Если найдёт, пустим?

Сторожевая смена по бревенчатой стене сползла наземь. Привратные дружинные, сидя на полу, укатывались со смеху, пока где-то поблизости не раздался чудовищный грохот, и теремную стену не встряхнуло аж до самого каменного основания. Дозорные чуть смехом не подавились и подхватились так быстро, бошками так резко задёргали, что шлемы на глаза наползли. Что такое? Где?

— Вон, зырь.

Давешний верховой сидит у ног вороного, привалился к передней ноге, конь губами его волосы перебирает, изредка фыркает. В тяжеленных сторожевых воротах дыра зияет, пролом щерится во двор древесными сколами да щепой, свежими-свежими, аж бело-жёлтыми, а ведь снаружи воротные полубрёвна от старости тёмные, даже чёрные. Поодаль от пролома во дворе булыжник валяется с человеческую голову, ошмётки дерева разметало шагов на десять от дыры, и следы на земле видны — здесь булыжник упал, сюда отпрыгнул, тут покатился, вот замер. Т-твою же мать! Твою мать! Старший наряда аж глаза выпучил да бородой затряс. Это что сейчас было? Откуда каменюка прилетела? По башке же мог попасть, дурень! И молча, ровно слова берёг, истошно замахал парням руками, дескать, давайте… давайте, луки на изготовку.

— Эй, стреляю! Шесть луков на взводе! Кто такой?

Ага, стреляй тут! Ветер налетел, да такой холоднющий, ровно зима настала, и пыльный, мрак бы его побрал. Глаза песком обсыпает. Тот, сидящий, молча показывает, мол, мне туда нужно, в терем. К Длинноусу.

— Давай, быстрой ногой в терем, — десятник цыкнул слюной сквозь зубы. — Мало ли. Может дело важное. Мы же потом по башке и получим, если что не так.

Самый младший, почти отрок белкой скатился по лестнице наземь и умчался в боярские хоромы.

— Жди! — крикнул старший со стены. — И учти, чинить ворота тебе!

Тот, на вороном равнодушно махнул рукой. Разберёмся.

Глава 46

Сам Длинноус, Туго, его воевода, щурястый крепыш с глазами-щёлками и кудлатой головой и дозорный десяток, все в полной справе, с оружием выкатились за пробитые ворота и остановились, не доезжая до «гостя» шагов пяти.

— Эй ты, чего хотел? — рыкнул Туго.

— Поговорить.

— Говорить он хочет, — воевода глумливо замахнулся плетью. — На ноги вздёрнись, тварь! На ноги, я сказал!

Замотанный медленно потянулся вставать. Встал.

— Теперь можно?

— Кто такой, пёс приблудный?

Замотанный пожал плечами, поднял руки, прихватил тканину на лице за кончик и медленно потянул в оборот головы, разматывая.

— Я Безрод.

— Твою м-мать, — оскалился Длинноус, а Туго медленно поднял руку и растопырил пятерню — знак дружинным: стрелы клади на луки, а как отмахну, вали гада.

— Ну? — хозяин терема презрительно плюнул под ноги. — Виниться приехал? Больше не будете воровать? Таиться? Скрытничать?

Безрод будто не услышал, достал из поясной мошны орехов, взялся колоть, да в рот кидать.

— Зачем Большую Ржаную спалил?

— Что? — Длинноуса от наглости сивой образины аж перекосило, он спрыгнул с коня, быстро покрыл те пять шагов и под остерегающий крик Туго, схватил Безрода за грудки. — Ты спрашиваешь, почему я спалил деревню? Вы там совсем окабанели? Расчувствовались?

Рубцеватая тварь в глаза не глядела, пялился то ли в брови, то ли в лоб, в общем поймать его взгляд боярин не мог, как ни старался, но его зенки… странные какие-то. Совсем недавно вроде синие были, хотя погоди… у Косоворота в поместье, ещё зимой, жутковатыми показались. И захочешь забыть, не забудешь. И теперь едва голубые, и под руками гудит. Как только за грудки ухватил, так и загудело, будто ладони положил на конский круп, а тот мощно силу гоняет и всхрапывает, аж в спине отдаётся.

— Зачем. Спалил. Большую. Ржаную?

Длинноус в намёт взял без разбега, будто воздуху для отлупа уже в лёгкие набрал, а доводы свои давно на язык бросил, просто рот до сих пор на замке держал.

— Вообще берега потеряли? Вы соболят скрысили! Вы моё золото украли! Вы там что себе придумали? Вообразили себя вольными пахарями? Да, есть пахари, только вольницы нет! Забудьте!

Безрод усмехнулся, щёлкнул орешком, вынул из круглой скорлупки ядрышко, бросил на зуб.

— А-а-а-а, я понял, — Длинноус обернулся к своим, мотнул головой на Сивого, дескать, вы только гляньте на это чудо. Дружинные гоготнули. — Спросонья нашим хлебородам показалось, что солнце встаёт на небе для их удовольствия, вечерние зори сменяют утренние исключительно для услады их глаз, дожди льют вот только чтобы пахарёк одобрительно кивнул, а Длинноус, не самый последний, кстати, рубака, должен на задних лапках бегать, рушники подавать землеройкам! Так я тебе растолкую, что почём на этой земле!

Длинноус едва на нос Безрода не нанизал. Всё так же крепко держал Сивого за грудки, тот лишь чуть отстранился, насколько позволили синяя рубаха и верховка.

— Вы тупое, безмозглое стадо, которое живёт одним только пузом! Вам всё равно, что происходит за деревенской околицей! Придут оттниры или ещё кто, вы забьётесь под лавки и ни один из вас не выйдёт биться за Боянщину! Только боярство, как становой хребет, держит нашу сторону единой! Только мы!

Длинноус уже давно орал, слюни летели во все стороны, но Безрод лишь глаза прищурил и всё также тянулся назад, подальше от разверстой пасти Длинноуса. Но боярин завёлся, ровно скаковой конь, и униматься не собирался.

— Нет у овец ничего своего! Не может быть у пастушьего пса золота и прочего добра! Вам положено только самое необходимое, чтобы с голодухи не сдохли, всё остальное наше! Наше! Тех, кто с мечом в руке за страну встает и кровь проливает за то, чтобы милые твоему сердцу хлебороды спокойно копались в грязи!

Сивый перестал усмехаться, губы медленно стянулись в одну линию, он прекратил отстраняться, и Длинноусу самому пришлось податься назад. Не целоваться же в самом деле.

— Нет больше у вас ничего своего и не было никогда! Просто не говорили вам! Вроде колыбельную на ночь пели, дабы уснула детка спокойно! Ты понял, придурок? Чтобы спокойно ложились и радостные просыпались! Думали, есть межа с одной стороны которой лежит мое, а с другой — боярское? Вот это видел? — снял одну руку с Безродовых одёжек, сложил фигу с длиннющим средним пальцем в «окошке» и сунул Сивому под нос.

Дружинные разоржались. А он вовсе не страшный! Вон гляди, весь подсобрался, съёжился, колени трясутся, того и гляди в порты наложит. Тут уж не будь тупицей, держи нос по ветру, вовремя встань с наветренной стороны. Вояка! А шуму-то, шуму! Сивый то, Безрод это! Да заяц этот ваш жуткий Сивый!

— Нет, не было и не будет межи крепкой, ровно каменная стена, за которой пахарь сможет соком наливаться, как ягода! Дошло? Мы ту межу в любой день подвинем! Не может быть у тупой скотины ничего своего! Вас же пасти нужно, ровно стадо! Да мы уже ту границу подвинули! Мы её вообще стёрли к Злобожьей матери! Всё ваше теперь станет наше. Оно вам не нужно! А знаешь, что будет дальше?

Длинноус вошёл в раж, Безрод вопросительно коротко хмыкнул, чуть раскрыл глаза.

— Любой пёс может найти кусок золота. Любому пахарю может случайно упасть с неба на тупую башку соболятница. И что, оставить золото блохастой твари? Вам что ли соболей оставить? Вас всякий раз обыскивать что ли, укрысили добро или нет? — боярин понизил голос и едва не шёпотом выдохнул Сивому прямо в ухо, будто кто-то мог подслушать, а это такая тайная тайна, что только держись. — Чем всякий раз рыскать да отбирать, лучше сразу объявить вас рабами, и оп… что нашёл, забирай. У вас же ничего не может быть! Погоди, скоро объявим.

— А в нужнике золотом начнём ходить, — Безрод усмехнулся, — поставишь рядом дружинного с заступом?

Длинноус вымерз, будто топорищем по темени получил, вот-вот свалится. Взгляд его обессмыслился, краснобай даже дыхание на время затаил, а когда сглотнул натужно, да обнаружил дыхание, потрясённо присвистнул и повернулся к своим.

— Опа! Да тут, я гляжу, всё безнадёжно. Думал, сам воевода, почти боярин, уж к нам-то всяко ближе, чем к землероям. По простоте душевной полагал, что сам хотел Большую Ржаную к рукам прибрать, а я такой нехороший игрушку из рук вырвал. А тут вон как! «Начнём ходить золотом», «к нам приставишь»… Да приставлю! За коровами же подбираете?

Безрод молча ковырял взглядом лоб Длинноуса, чуть повыше бровей и медленно перемалывал челюстями орех.

— Самое страшное во всём этом то, что вы всё понимаете, — боярин брезгливо оскалился. — Знаете, что не ваше, и всё равно тайком тащите! Знаете, что должны отдать золото, а хороните по амбарам да овинам! Знаете, что сами ни на что не годитесь, а в мою сторону шипите, ровно голодные коты. Уклад рушите!

— То есть, летописный уклад сломали мы?

— А кто, придурочный? Кто? У моего деда пахарь золото не воровал! Просто не смел!

Сивый щёлкнул орешек, поднёс пальцы к лицу, сдунул скорлупу и труху — Длинноус невольно прикрыл глаза — бросил ядрышко в рот.

— Скотина… золото… становые хребты… Я не про то. Зачем. Спалил. Большую. Ржаную?

И тут Длинноус растерялся. Малость ошалевший он повернулся к своим. Этот и правда такой тупой, что ничего не понял? Это с него Отвада пыль сдувает? Полдня тут распинаешься, глотку рвёшь на студёном полуночном ветру — мрак его побери, лето же! — пыль глотаешь, труху ореховую, а у этого глаза нездешние, бледные какие-то и несёт чушь несусветную.

— Ты меня вообще слушал, остолоп сивый?

Безрод немного опустил взгляд, со лба на брови — у этого на лбу чирей приметный, взглядом удобно держаться — до глаз осталось совсем немного. Длинноус что-то почуял, между век у сивого придурка, кажется, что-то блеснуло, а потом… под руками загудело сильнее прежнего и бить стало, ровно голыми руками боевого пса держишь, а тот вертится, запястья к Злобогу выламывает. И поколачивать начало. Полуночный ветер озноба за шиворот щедро насыпал что ли? И это называется лето?

— Повинись перед людьми. Подними Ржаную заново. И я забуду, — шепнул Сивый Длинноусу на ухо, забросил ядрышко в рот, захрустел.

Не-е-е-т, эти языка не понимают. Таких топить нужно, ровно котят! Боярин отпустил недоумка, сдал несколько шагов назад и в сторону, резко повернулся к Туго и коротко кивнул.

— Вали, гада! — рявкнул Длинноусов воевода.

Только ещё раньше того, как четыре стрелы сорвались разом с тетив, что-то неприметное, взвихрив облачка дорожной пыли, размытой молнией порскнуло меж коней. Странное дело: разглядеть ничего не получилось — ну мазнуло синее пятно около лица — только перед глазами каждого из четырёх стрелков осталась картинка. Одна. Неподвижная. Ровно на воротах красками расписали: Сивый в воздухе висит, растянут, будто бежит, тело напряжено, лапа вперёд вытянута, пятерня растопырена, здоровенная, такой лишь руки из плеч дёргать… И ну к Злобожьей матери такую пятерню у лица! И вся беда оказывается в том, что не спрашивают, хочешь или не хочешь — просто лошадиной тягой рвут из руки лук, пальцы разжать не успеваешь, ну и сворачивает суставы к мраку. А ты орёшь, а дерево трещит, и не поймёшь, что ломается, пальцы или лук? И потом собственный конь, мало на дыбы не встав, срывается куда-то стрелой — странное дело, с тетивы твоего лука должна была сорваться всамделишная стрела, а вместо этого, после шлепка, оглушительного, как щелчок плетью, к дальнокраю стрелой уходит конь. И все это четырежды — четыре лука ломаются почти одновременно, четыре коня снимаются намётом к дальнокраю и тоже едва не разом.

Щурястый Туго сделался большеглаз, как девица — каждое око стало круглым и даже больше ложечного хлебала. Больше выросла только дыра меж усами и бородой, только не идёт крик. Воевода рот разевает, да всё вхолостую, будто крышку с кувшина сковырнуть забыли, а вверх дном уже перевернули и воду вытряхивают. И глаза пучит. Веки уж задвигать некуда: сверху брови, снизу скулы.

— Длинноус, Длинноус, — Безрод говорил со спины, прямо в ухо, низким шёпотком, и если от холодного ветра мурахи разбежались по всему телу, от этого голоса рванули обратно, собрались и тянущей болячкой засели где-то под левой лопаткой, — услышь, наконец. Побереги людей.

Он стоял за спиной, но Длинноус будто затылком видел — сивый выродок с укоризной качает головой. И когда, замерев и затаив дыхание, ждёшь продолжения, вроде: «Ай-ай-ай, как некрасиво гостей стрелами тыкать, а ещё вековечный уклад хранить взялся!», откуда-то спереди прилетает конский топот. А потом понимаешь, что выглядишь не лучше Туго: сивая сволочь ушла на целый перестрел, а пыль подкопытная вот только-только по конские колени выросла. Т-твою мать!

— Труби в горн «Тревогу»! — рыкнул Длинноус Туго, взмахивая в седло.

— Уверен? — уж на что воевода боярский был крутенек нравом и безжалостен, и тот с тоской таращился на дорогу, по которой к дальнокраю неслась маленькая чёрная точка. Ещё мгновение назад точка была человеком, а теперь точка. Сивый вон уже где, его почти не видно, а четверо, лошадей которых он огрел по крупам, только-только их остановили и взад поворачивают. Безродина вон где, а эти только-только в обратное поворачивают. Это вообще как? — Ты всё обдумал?

— Тревогу! — обернувшись, уже на ходу рявкнул Длинноус.

— Я бы отстроил деревеньку, — пуская гнедую рысью, себе под нос буркнул Туго. — Предчувствия нехорошие.

* * *

Длинноус и два десятка дружинных в полной справе неслись к пепелищу. Длинноуса потряхивало, только болтанка в седле была ни при чем — от злобы корежило. Иной раз казалось, что дурно, мутит, вот-вот вырвет, и если бы злобу можно было извергнуть из нутра, как дурную еду куда-нибудь в корни берёзы, пожухла бы та берёза, ссохлась, иструхлявела на раз-два.

— Я тебе отстрою, падаль! — шипел Длинноус, подстёгивая чалого плетью, — Мордой в землю и пахать! Собственным носом! Ох подставил ты Большую Ржаную, ох подставил! Ничего, другим наука будет!

Деревенька легла недалеко, для боевого коня один намёт и одна рысь, чтобы уж не в мыле в драку бросаться. Проскочить меж двух холмов, там по над берегом речки, потом от воды податься в сторону леса и на тебе Большая Ржаная, вернее то, что когда-то носило это название. Не останется никого, кто смог бы возродить поселение. После сегодняшней выходки Сивого ублюдка, уж точно никого не останется. Ничего, другие пахари придут на эту землю. Послушные и покорные. Бабы нарожают землероек.

Дорога меж холмов тесная, проходить придётся только цепью, один за другим, но когда головной только ступил на самое узкое, откуда-то сверху прилетел оглушительный свист. Каждому из двадцати показалось, что свистун вот прямо за спиной вторым сидит и дует прямо в ухо. Вот честное слово, слух рвёт к Злобожьей матушке, аж голова лопается. Длинноус, морщясь, так натянул поводья, что конь под ним едва на дыбы не взвился.

— Золото везёшь? — прилетело с верхушки холма. — Строиться будем?

Мгновение или два Длинноус ответить не мог — на губах от бешенства булькало и пузырилось, ровно кипяток в котле. А потом, как в мясном вареве, грязная пена наверх полезла.

— Ах ты падаль! — наконец боярина прорвало, аж усы под носом торчком встали, как у кота. — Золота нет, только железо! Мечи да стрелы! Пойдёт?

— Поглядим.

На макушке холма верховой был виден очень хорошо — холм лысый, без деревьев, только трава, небо синее, без облачка, видно как холодный полуночный ветер играет гривой гнедого. Сказал, что поглядит и исчез. Вновь стал холм необитаем.

— Спускается, — Длинноус повернулся к Туго, показал вперёд, на дальний конец дороги. — Появится оттуда!

— Копья товсь! — рыкнул воевода, обнажая меч.

Длинная гусеница ощетинилась, острия легли в сторону Большой Ржаной. Давай быстроног, поспеши, всю шкуру оставишь на копейных остриях.

— Рысью… ходу!

Рысью… ходу… Не нужно никакой рыси: вся беда в том, что он уже здесь, а если лошадиный топот и обогнал Сивого, то на крохи. С какой ноги гнедой этого урода в скачок уходит? Чем таким ублюдок подстёгивает доброго коня, что не было, не было и на тебе — уже тут? Чем он его кормит? Что такое вообще было там, у ворот? Вопросы, вопросы… Это как у колыбельной песенки вырезали всю середину и начало: ни тебе «в княжестве боянов, у самого синего моря», а сразу «жили долго и счастливо и умерли в один день», только тут не долго, и не счастливо, и не жили, а лишь тянули ратную службу, но умерли всё равно в один день.

Когда косая волна набегает на скалистый берег, это бывает видно — край водяного крыла цепляется за камень, облизывает порожек, скользит, разматывает по скале белую пенную полосу. На людях волна тоже бывает видна: вот срывается в рысь цепочка дружинных, сами щитами укрыты, копья воздух режут, но волна начинается не спереди, как ждали, а сзади, и по ниточке вперёд уходит страшный горб — копьё задирает остриё в небо, ломая запястье, вырывается из ладони и, кувыркаясь, по дуге летит далеко в сторону, а дружинный странно всплескивает руками и валится из седла с жуткой мечной прорехой поперёк тела. Двенадцать человек друг за другом едва пополам не раскроены, семеро оглоушены, но уж так оглоушены и не поймёшь, чем шлем, вмятый в бошку или броня, вбитая в грудь аж до хребта, лучше мечной прорехи от ребра до ребра? Для уха стук падающих копий, звон разрубленных броней и людской крик сливаются в такую зловонную кашу, что Туго, второй по счету в цепочке в ужасе топорщит ноздри и пучит глаза, впрочем даже оглядываться не нужно, Сивый ублюдок уже в шаге, а его жеребец кажется конём Злобога. Как будто… очертания плывут, словно весь гнедой — это пёс после воды, взглядом не поймать.

— Ты дядьку зарубил? — глаза Сивого почти белые, губы едва шевелятся, как он вообще говорит? — У здоровенной яблони?

— И тебя заруб…

Потянулся из седла, одну руку положил на затылок Туго, ладонью второй, под самый подбородок просто запрокинул голову длинноусовского воеводы назад. Поймал на выдохе, и даже после того, как оглушительно треснуло всё, что могло треснуть, и голова осталась болтаться на спине — даже шкура на горле не выдержала, разошлась широкой трещиной, из которой вылез острый хрящ, и обильно закровило — воздух ещё выходил из глотки шс-с-с-с. Длинноус только-только остановил чалого и развернул в обратное — ускакал шагов на десять вперёд — а дружины больше нет, кони корёжат походный строй, выламываются из цепочки, начинают выделывать, что хотят: которые в недоумении на месте стоят, которые в испуге назад разворачиваются, которые на дыбы поднимаются, сбросить норовят. Почти на каждой конской спине, ровно мешок, притороченный к седлу, болтается мертвец, или свешивается, волочится по земле, застряв ногой в стременах. Тем «повезло», которые сразу из сёдел вывалились. Хоть как-то благочинно упокоились в лютой смерти. И ведь произошло всё мгновение назад: чей-то гнедой откуда-то из середины строя лишь на несколько шагов выбежал вправо, на пологий холм лезет, дурень четвероногий.

— Лучше бы деревню отстроил, — Сивого колотило, ровно в ознобе, лицо дергалось.

— Ах ты тва-а-а-арь, — Длинноус обречённо покачал головой, — против своих попёр?

Сивый молча ухмыльнулся, и боярина в самое нутро куснул страшок, хоть и меч при себе и рубака не самый последний. Но рядом с ума сходит каурый Туго, а сам воевода безвольно болтает башкой по земле, стучит о камни, а дружину этот выродок разделал, как мясник тушу, никто и ухом не повёл. Несколько мгновений Сивый набил событиями так плотно, что размотай тот клубок, да растащи, времени выйдет ох как много и не всякий глазами сожрёт да переварит! Может и наружу вывернуть.

— Надо было… надо было тебя, ублюдка, в муку растереть, когда могли. Ещё тогда в Сторожище. Чего молчишь?

— Песню жду.

— Какую песню?

— Про тупых овец, становые хребты и хозяина для вольного боярина.

— Что ты несёшь, придурочный?

— Спой, как отважно встанешь на Чарзара ради Боянщины.

Длинноус рот раскрыл, но не смог выдавить ни слова.

— Сапоги ему до дыр залижи, пусть в дырявых дома сидит, позорник.

Как он узнал? Полуденный князь клялся и божился, что никто ничего не узнает до тех пор, пока нож не окажется у горла Отвады! Дескать, не пылите раньше времени и ни словом не дайте понять, что в деле по самое «не балуйся». Как узнал? Боги, боги, как же он жутко щерится! Глаз не успевает.

— Ты чего трясёшься?

— Вовне лезет. Еле держу.

— Что лезет?

Сивый мотнул головой на освежёванную дружину, Длинноус, холодея от ужаса, ещё раз оглядел побитое воинство. Лошади разбрелись, часть умчалась восвояси — то-то переполоху будет у теремных ворот — часть на склоны сдуру полезла, вон мотыляются-спотыкаются, страшная ноша на одну сторону перекашивает.

— И что дальше? Покромсаешь, как их?

— Зачем? — Безрод плечами пожал «ну вот ещё!» и донельзя странным для Длинноуса показалась эта игра плечами — будто сами по себе живут, дёргаются до того быстро, что глаз не успевает за всем. — В обраточку. Желание исполню.

— Исполнишь? Ка-какое желание?

— Землю любишь… за ней ведь ехал, когда Ржаную резал?

— Это моя земля! — пальцы Длинноуса аж сковало на мечной рукояти, а ногами боярин всё ловил особую дрожь коня — перед тем как рвануть вперёд чалый знак даёт — его потряхивать начинает, переднюю правую ногу особенно. Давай, давай, Куяк, приходи в себя и не гляди на гнедого, то жуткая зверюга. Ничего, мы ещё оглоушим сивого ублюдка. Поди не ждёт, думает, сдался Длинноус…

— Вот и споёшь про то.

— Про что?

— Как тупые пахари уклад порушили. Боги землю всем дали, а хлебороды боярам продали. За плети на спинах, мечи в пузе, да красного петуха в домах. А что, плата щедрая.

Длинные Усы глядел, набычившись, и играл пальцами на рукояти меча. Правую ногу чалого заколотило, он беспокойно всхрапнул, заиграл на месте.

— Ну ладно, перегнули мы палку, — готов, Куяк? Вот я легонько потряхиваю левый повод, рвануть нужно будет влево, а рубить стану с правой руки, понимаешь? — Да, боги сотворили всех равными, но ты пойми, времена меняются, они трудные, эти самые времена…

Давай, Куяк, рви…

* * *

Тенька брёл, осторожно переступая ногами, уже в пределах Большой Ржаной, Сивый просто вывалился из седла, и всегдашняя деревенская разведка — глазастые мальчишки — то увидели и привели взрослых. Безрод что-то бормотал в беспамятстве, пока братья его несли, а Колун, мрачный и чёрный лицом, ровно ворон, молча показал шедшему слева Двужилу, угрюмому, как небо в грозу: «Туда несём»…

* * *

Прям нёсся, как скаковой жеребец, едва не раздавил нескольких кур, мало не поскользнулся на сырой земле, после пролитой здесь браги, и задыхаясь, влетел в дом Стюженя.

— Эй, эй, парень, да на тебе лица нет! — старик повернулся к порогу от окна, где у стола толок травы в ступке.

— Да где ему взяться лицу этому, — прохрипел от дверей воевода потайной дружины. — Такие дела творятся, тут бы просто остаться в здравом уме.

— Что случилось?

— Зарянка с детьми вернулась.

— Как вернулась?

— Косоворот, Смекал и Кукиш привезли. Рассказывают странное.

Несколько мгновений старик стоял у окна молча, будто в камень обратился, потом потянул через голову передник и тяжело протопал к лавке. Опустился, будто сил не осталось и молча махнул рукой, подходи, садись.

— Ты понимаешь, что произошло?

— А чего тут не понять? Петелька на нашей могучей шейке затягивается всё туже, а как рванут, окажется, что не так уж и широка наша шейка. Ломается на раз-два.

— Где они?

— Вот-вот к терему поезд подойдёт, уж ворота растворили.

— Дай плечо. Ноги растрясло, встать не можется.

* * *

Обряженные в тусклые верховки, в летних полотняных шапках, неузнаваемые Стюжень и Прям варились в шумной толпишке, что собралась на улицах по обе стороны тракта, ведущего к терему. Воевода и верховный слушали молча и лишь время от времени делали друг другу знаки, мол это слышал?

— Как пить дать, недоброе замышлял!

— Ага! Тот ещё змей подколодный оказался!

— А бояре молодцы! Ну да, бывают крутёхоньки, бывает выжимают до последней капли, так ведь не только нас так! И врагов тоже!

— А ты как хотел? Нельзя быть жёстким наполовину. Или со всеми, или ни с кем!

— Ну в такие-то времена и потерпеть можно!

Слыхал? Стюжень сделал Пряму «лицо». В такие времена и потерпеть можно. Воевода потайной дружины ответил мрачным взглядом и молча кивнул.

— Гля, гля, едут!

— Везут княжну!

Стюжень сзади, за спинами — здоровенный, даже издалека видно всё — Прям, стоя на старом, пробитом бочонке, глядели во все глаза. Впереди ехал Косоворот, важный, будто вручную солнце на небо выкатил, ну понятно — этому не вылезти вперёд хоть раз в день — себя обокрасть, дальше, задрав бороду в синеву, мерно покачивался на кобыле в яблоках Кукиш, последним в цепочке бояр шествовал Смекал. Этот Стюженю особо никогда не нравился, и раньше, расталкивая собратьев локтями, к Отваде поближе не рвался, и теперь на рожон не полез, но отчего-то же в товарищи к этим двоим выполз? Зарянку везли в крытой повозке с расшитым пологом, понятное дело занавес она не отодвигала и народу рукой не махала, но предположить иное было бы просто невозможно. Дальше по сторонам повозки ехало десятка три дружинных, по десятку от каждого из бояр, но среди вояк, облачённых в брони, Стюжень внезапно углядел всадника, по облику столь же далёкого от ратного дела, как Зарянка. Молодой, наверняка двадцати ещё нет, одет просто — рубаха без родовой вышивки, да что без родовой — вообще без какой-бы то ни было. Только застиранные бледно-зелёные разводы изредка пятнают рукава. Мерно покачивается в седле, глядит вперёд, сосредоточен, улыбается уголком губ, и Стюженю — довели треволнения последних месяцев да безудержные скачки — на мгновение показалось, что тот уголок губ глядит в его сторону и ни в чью больше. Паче того: как только пополз ход по теремной дороге, и те помянутые травяные разводы на рубахе сделались различимы для глаза, верховному показалось, будто сзади его по плечу хлопнули и рявкнули на ухо: «Гав!», да так всё явственно, что старик заозирался. Только никого сзади не оказалось, сам стоял последним в толпе, а хлопок по плечу зудел как всамделишный да тёплой кляксой расползался по всей спине. До терема ехать ещё перестрела два-три, проулки и улицы тут и там выбегали из княжеского тракта вправо-влево, и в какой-то момент верховный не увидел молодца. Просто перестал видеть. Вот катилась повозка вперёд, на Стюженя и Пряма — ехал молодой с левой стороны, вот прошла, повернулась повозка задком, покатилась прочь от места, где стояли верховный и воевода потайной дружины — не увидел старик того, в простой рубахе. Исчез. В проулок свернул что ли? И почти тут же исчезло ощущение чужих, недобрых глаз на лице, ровно таращился кто-то в упор, да так явственно, что не заметить невозможно. Ага, не заметишь тут. Как же.

Стюжень поймал взгляд Пряма, тот на своём бочонке вдруг вытянулся в нитку, дурашливо скособочил голову, распахнул глаза и вывалил язык. Старик угрюмо хмыкнул, да-да, окажется, что шейка наша не так и широка. Айда в терем, тут больше делать нечего.

* * *

— Где вы ходите? — в избушке Стюженя Перегуж обмерил все углы в самой разной последовательности: и справа налево, и вдоль, и слева направо. — Сказали же недолго будете!

— Так мы и недолго, — Прям недоумевающе пожал плечами.

— Всё у тебя недолго! — воевода погрозил товарищу пальцем. — Давайте, быстро совлекайте с себя эти тряпки, Отвада велел в думную идти.

— Так и прислал бы кого помоложе, — усмехнулся верховный, выпутываясь из верховки. — А то глядите, целый воевода на посылках!

— Ох, Стюжень, прорежу я тебе когда-нибудь бородёнку, — Перегуж улыбнулся ворожцу, как убогому. — Не помогут ни саженные плечи, ни рост!

— Ловил стерлядку, да утёк с оглядкой.

— Был здоровый, даже красивый, гороху наелся, сделался бздливый, — ощерился старый воевода, захлопал в ладоши. — Давайте, мошкара, живенько, живенько! Чую, услышим такое, остатние волосы прочь с башки полезут…

Глава 47

В думной на красном месте восседал Отвада, дальше всё по чину: бояре, служилые вроде Пряма, Перегужа и Стюженя, купечество из тех, что побогаче, посадские, старшины городских концов, выборные от рукоделов. Князь гляделся кругом сычом: ни улыбнётся, ни брови по местам разгонит — как сошлись на переносице, так и держатся, ровно волосами спутались, хренушки разведёшь. А гул в думной — он как ветер перед бурей, поди оттащи одно от другого.

— Этого нет? — только раз и спросил князь Пряма.

Воевода потайной дружины лишь головой покачал да незаметно Стюженя пихнул: ты заметил? Не Безрода, не Сивого, а «этого нет?» Старик мрачно отмолчался.

Отвада усмехнулся, мотнул головой. Нет, больше ждать никого не будем. Встал. Гул в думной тут же смолк.

— Не из-за моря прибыли, на этой земле живёте и так всё знаете, — князь встал, обвёл думную острым взглядом. — Вроде и живём по-людски, по заветам, а всё равно что-то мешает. То война накатит, то мор подкосит.

Отвада замолчал, увел взгляд куда-то на свод — через одного подняли глаза — один только Стюжень хмыкнул. И без того знал, куда уставился князь. На своде меж голубых полевых колокольчиков распластался в свободном беге скакун белее снега. Отец Отвады ещё рассказывал, а маленький Рысёнок — так будущего князя тогда звали — задрав головёнку всё таращился на вольного скакуна, которого не касались ни упряжь, ни седло, ни плеть наездника. «Нет для него преград, — выводил он вслед за отцом, — никто ему не указ. Его невозможно принудить к неволе и сломить, он сам выбирает свой путь и ни у кого не идёт в поводу. Потому что повода у него нет». Уж сколько раз после того думную перекрашивали, по-иному расписывали, Отвада живописцам наказывал только одно — цветы — какие хотите, ягоды — да хоть волчью, но скакун белее снега по своду лететь должен.

Он и летит. Вон грива на ветру развевается, и только об одном жалеет сейчас Отвада: увы, сам он не скакун белее снега, что несётся среди голубых полевых колокольцев, а те звенькают под копытами, да не ломаются. Не скакун он, а тяжеловоз. Кроме того что взнузданный, ещё и под плетьми жилы рвёт, пузо надрывает. Так мало того что в думной белый скакун на своде красуется, ко всему прочему и на своде опочивальни мчит среди ромашек: Зарянка, хоть и княжна, и любимая, но по-бабьи нет-нет да и грызёт Отваде уши, и поди невдомёк красавице, отчего муж подолгу таращится на свод, а взгляд при том такой мечтательный, хотя казалось бы…

— Вроде по одну мы с вами сторону, одно дело делаем, но всегда находится кто-то, кто палки суёт в тележные колёса, на-те мол, подавитесь.

Стюжень, Прям и Перегуж обменялись недоумёнными взглядами. Малоприятное начало, поехал Отвада на восток через запад. Чаян вообще ни на кого не глядел, сидел надутый, как мокрый воробей, самого не видно из-под бровей, усов, бороды и седых лохм. Стюжень Урачу на боярина кивнул, мол, толкни, спроси, чего он там? Замерз что ли? Урач понимающе моргнул, наклонился к княжескому тестю, что-то спросил. Чаян на старого ворожца вытаращился, ровно чудище заморское увидал, раздражённо пожал плечами, что-то буркнул. Урач лицом показал: «Всё плохо. Хорошего не ждёт».

— И ладно бы чужие подножку ставили, какой с чужого спрос. Вражина и есть вражина. Но если свой много лет прикидывается, носит шкуру овцы, а сам волчара, тут уж, как говорится, сам садись и вой.

— И кто ж там такой хитрый? — крикнул Дубиня.

— Да, кто там наш притворяшка? — завторил купцу старшина гончарного конца, рукодел серьёзный, на первый взгляд веселиться не приспособленный совершенно — чтобы развести губы в улыбке, пришлось бы сдвигать с мест и ломать неподъёмные брыли и щёки.

— Все вы его хорошо знаете, — буркнул Отвада.

— Нет, слухи, конечно, в воздухе носятся, — подскочил с места Дубиня, — но если бы вместо крепкого слова я сделки заключал по слухам, валялся бы сейчас в канаве, пьяный!

Думная, едва не вся, гоготнула в кулак. Не стоял бы перед всеми князь, и вовсе уржалась бы, как табун лошадей.

— Ещё вчера, сам возмутился бы, — Отвада горестно покивал, соглашаясь. — Про поход на берег моря да про раскоп все знают?

— Знать-то знаем, да только из первых рук всяко интереснее будет послушать, правильно говорю? — угрюмый гончар вскочил со скамьи, настырно развёл ручищами и покрутился туда-сюда за поддержкой.

Стюжень отчего-то сощурился, пристально во что-то вгляделся, даже вперёд подался.

— Ты чего? — шепнул встревоженный Прям.

— Как он такими пальцами кувшины лепит, — пробормотал верховный задумчиво. — Ведь ломать должен. Ему бы камни досуха выжимать, а он кувшины с тонким горлом делает!

— Погоди ещё, — зловеще усмехнулся потайной, — ещё выжмут досуха, аж думная в слезах утонет. Такие сказки начнутся, уши зажимай.

— Всё рассказывать не буду, а только прошли мы по следу душегуба от самой Выемки до берега моря. Следы, доложу я вам, приметные. Не простой человек их оставил, да собственно, простым он никогда и не был, — князь горестно махнул рукой. — Короче. Есть на берегу захоронение. Зимой озоровали в наших морях груддисы, все помнят? Шестипалый был их воеводой. Вот там, в раскопе шестипалого мы и нашли. Убит так, что…

Отвада на мгновение замолк и ушёл в себя, подыскивая слова.

—…В общем, не самый простой вой проломил ему башку.

— Как проломил? А я слышал…

— Так и проломил, — рявкнул Отвада, поворачиваясь к посадскому с другого конца Боянщины. — Ручонкой! В одной только боевой рукавице. Да, видать, силищей Злобожьей так и пыхал во все стороны, аж груддиса проняло. А в раскопе и подгнило. Добро, знаешь ли, рожью из земли прорастает, а тут какое добро? Гниль зелёная, мертвечина смрадная, да зараза. Уж какое семя, такие и всходы!

— Сидим, обтекаем, — скрипнул зубами Прям. — Ровно в дерьме извозил!

— Не пыли, — выдохнул Стюжень. — То ли ещё будет.

— Подстава! — не вытерпел Дубиня, вскочил. — Вокруг да около ходишь, князь, всё боишься имя назвать! Ты на себя погляди! Чушь несёшь и сам не веришь!

— Подставила нас твоя матушка много лет назад, — рявкнул со своего места Косоворот, — когда в мир тебя принесла, такого тупицу!

— Сопли утри, выбросыш кабаний! — видно давно у купца копилось, не сдержался, рожу состроил. — Жену свою учи! Ейной титькой рот себе закрой!

— Твою м-мать! — рдяного от бешенства Косоворота удерживало за каждую руку по двое.

— Так что там с душегубом нашим? — едва Косоворот попал в крепкие руки, купец мигом успокоился, отвернулся от боярина. — Скажешь имя, или всё топтаться будем вокруг да около?

Отвада помолчал, водя по думной мрачным взглядом, наконец, коротко выдохнул:

— Это Безрод.

Половина заорала: «Я так и знал!», половина от изумления рот раскрыла, хотя слухи, что последнее время носились в воздухе, подъели все без исключения. Но одно дело бабки на завалинке шепчутся со страшными глазами, иное дело князь во всеуслышание заявляет.

— Князь, — медведеподобный гончар вскочил со скамьи, — А ведь ты мне мир порушил! В трёх вещах я был уверен: вода мокрая, огонь жжётся, Безрод не гнётся, не ломается! Выходит, сломало его зло?

— Зло сломало! Дурень большой вымахал, а умишка не нажил! Иди глину бей! — заорал на гончара Дубиня. — А ты, князь, мне про Сивого не рассказывай! Сам кому хочешь расскажу! Думаешь, не знаю, как легко можно в дураках остаться? Иной раз думаешь: «Ну точно чёрное!», а оно, глядь — белое! Белое, твою мать, выбросыш кабаний! Тебе говорю, красномордый! И зенками на меня не сверкай!

— А-а-а-а! — Косоворот не просто заорал, весь его дух наружу с криком полез, а как полез, потащил с собой шестерых, что за руки держали да вместе со скамейками.

— Брось притворяться, Дубиня! — вскочил Кукиш. — Всякий знает: кому силища большая дадена, в конце концов свихнётся! Наш-то вон когда на эту дорожку ступил! Виданое ли дело, князь тебя привечает, к себе приблизил, остаться зовёт! Сыном назвал, а ты дёру даёшь, ровно нашкодил!

— Вот и сиди на заду ровно, мышь амбарная! Уж ты-то сытную миску никогда на вольный ветер не променяешь! Одного не пойму, жрёшь, жрёшь, а перешибить соплёй можно! Куда силищу деваешь?

— А в задке спускает! Давеча грохотало, слышали? Он это! Аж крышу сорвало, небось! — вдруг проснулся Чаян, да так оглушительно, что Урач едва со скамьи не грянулся.

Отвада поднял руки, призывая крикунов успокоиться, а когда тишина, ровно лисица робко прокралась в думную, да сторожко прилегла в середине, продолжил.

— Допрежь похода к морю, сам не верил. Глотку перегрыз бы любому, кто против Безрода слово скажет. Но тот раскоп на многое открыл глаза. Немного у нас найдётся умельцев в одиночку отоварить целую ладью оттниров, да бошки так поразбивать, что кости вдрызг. И словно силища злая с той рукавицы стекла, да протухла, чисто дурная пища.

— Да при чём тут рукавица?

— В раскопе рукавицы боевые нашли. Ровно те, в которых Сивый груддисов ухомячил. Его рукавицы, точно. И заставные говорили, что временами находит на Безрода: глаза белеют, а воздух такой силищей полнится, аж в ушах звенит, да птицы замертво падают. Так вот… оттнира в злой силище извалял и рукавицу в раскоп швырнул.

— Да какой раскоп-то? — крикнул всё тот же посадник — видно, далеко судьба закинула, глушь кругом. А тут какие-то раскопы.

— После сшибки нашим ладья досталась. Видать, один трупик Сивый приберег, а на берегу и прикопал. Вот такой раскоп.

— Чтобы зло в земле дозрело! — вскочил Кукиш, ткнул пальцем в Чаяна. — На трупных-то харчах!

— Дур-рак, зло в людях зреет, — старый боярин поднялся, плюнул в сторону крикуна, не всамделишно, скорее обозначил.

— Безрод всегда на виду, — с места поднялся Стюжень. — Какие раскопы? Когда? Он день деньской на глазах.

— Оно и понятно, — Косоворот подскочил, раскинул руки, будто обнять хочет всю думную: туда повернулся с «объятием», сюда. — Сам на глазах, а подельничек чёрные дела творит. А спросит кто, отбрешется, дескать не он это! На глазах же всегда!

— Ну тебе, красавчик, веры нет, — верховный, многозначительно улыбаясь, отмахнулся в сторону боярина, ровно муху отогнал. — Хвост тебе зимой он прищемил знатно. Не все тут знают, но так знатно, что отбросить пришлось, как ящерке, да новый отращивать. Ну это ладно. А почему прижал, напомнить? Напомнить, что только благодаря Сивому твой меч не отведал крови? Напомнить, любитель веры и правды? В глаза мне смотри! Я спрашиваю, напомнить?

— Что было, быльём поросло! — набычившись, бросил Косоворот.

Всё равно доказать старый не сможет.

— И твоя брехня порастёт. Слушай меня, думная, — верховный тяжеловесно прошагал на середину, оглядел каждого. — И внимай со всем тщанием! Не сидел князь без дела всё это время, глупости не слушай. Искали управу на мор, аж дым из задницы шёл, так искали. Последние несколько седмиц я с Сивым провёл бок о бок, если и судить кому, плохой он или хороший — только мне.

Всё собрание рот раскрыло, как один, кроме бояр, те даже вид сделать не успели, так быстро верховный метнул в них острый взгляд и усмехнулся. Косоворота аж перекосило, когда он понял Стюженеву подножку. А как старому пню не улыбаться, если все тут глаза распахнули от удивления, а ты наоборот от злобы зенки в щёлки стянул, да раздражённое шипение едва удерживаешь. А ещё хитрый старый ублюдок сравнивает тебя с тупеньким изумлённым соседом и ржёт едва не в голос.

— Можете звать меня как угодно: старый пердун, пень трухлявый, одного прошу не отнять — я не древний тупица. Кое-что соображаю. И два с двумя сложить сумею. И Сивый это знает. Боялся бы он меня на самом деле — столько возможностей у него было прикопать старика в тихом укромном месте… Со счёту собьётесь. Но жив же я! И даже цел! И ведь нашли кончик ниточки! И потянули! И парочку душегубов за неё вытянули!

— Одного душегуба подельник Сивого на куски порвал, второй сам сдох! — Косоворот бросил обвинение старику в лицо, будто камень швырнул. Аж ручищу вытянул.

— А про второго откуда знаешь? — удивился верховный и еле удержал улыбку. — Того, что сам сдох?

— Мне князь рассказал, — остыл и нахмурился Косоворот.

— Может и рассказал, — Стюжень развёл руками, — Вот только разговора про второго у нас не было!

— Люди, вы только поглядите, — вскочил Смекал. — И таким замшелым пням доверяем самые важные дела! Да он уже не помнит ничего! Там старость изнутри плесенью проросла!

По думной пробежал смешок. Стюжень резко метнул в весельчаков острый взгляд и те мгновенно умолкли. Косоворот весело подхватил.

— Да ты, Стюжень, в голову не бери. Не печалься. Старость всех ждёт. Потерять память — это ещё терпимо. Вот дальше, бывает, совсем страшное ждёт. Как нападёт слабоумие, да как начинают люди в порты мочиться: вот что на самом деле жутко.

— Ага, ворожские дела — они такие. Дёргаешься, жизнь кладёшь за князя и людей… Тут самое крепкое здоровье в хлам распустишь. Пора молодым дорогу дать, правда я говорю? Есть кто-то на примете?

Думная глухо загудела. Нет, оно, конечно верно, молодым когда-то нужно уступить. А ещё верно, что треволнения, беды и несчастья человека по косточкам размалывают, глядишь через год на старого знакомца — батюшки, да на него же смотреть страшно! Ага и так бывает.

— Вы, хитрозадые, зубов не заговаривайте, — не выдержал Перегуж, — за свои чёрные дела отвечайте!

— Какие такие чёрные дела? — Косоворот сунул руки в необъятные бока, недобро сощурился.

— Про то расскажите, как измену задумали!

— Странные вещи говоришь, почтенный Перегуж, — рядом с Косоворотом встал Кукиш. — Да разве сидели бы мы здесь, задумай измену?

— Тут, как говорится, швырни в меня доказательством поувесистее, да чтобы наглухо пришибло! — усмехнулся Смекал. — Может свитки какие есть? Может видел кто-то с врагами? Может слышал, как уговаривались тут своего посадить, а князя в расход пустить?

— Двоих ваших костоломка прибрала, едва языки развязали, — Стюжень слегка поморщился. Рано, рано Перегуж про измену заговорил.

— Успели что-то сказать? — Косоворот выкатил наглые глаза. — Назвали имена?

— Костоломка для того и есть, чтобы не называли, — усмехнулся верховный. — Лично про то слышал от того второго, про которого тебе якобы князь рассказывал.

— Не якобы, а рассказывал! — Косоворот выбрался на середину, встал рядом со Стюженем. — Ну да, не всё меж нами и князем было последнее время гладко. Но это наш князь! Наш! Мы всегда друг друга поймём! А вот Сивый с самого начала был какой-то странный. Наособицу жил. Мы ещё тогда его раскусили, и нам он этого не простил! Чуял небось, видим насквозь!

— Ага, — с места завторил Кукиш, — а кому понравится, когда твою чёрную душу насквозь видят? Ну и пинали мы его, как могли. Там колючку воткнём, здесь ярким светом тёмное нутро осветим. Только, видать, даже чёрным душонкам надоедает в гонениях жить. Я вам, честной народ, так скажу — сначала сами не поверили!

— Чему ты там не поверил? — расхохотался Дубиня. — Ты во всё веришь, если барыш можно слупить!

— Гнобили мы его, это правда, — Смекал встрял. — Жить не давали. Только недавно приходит к нам Сивый и говорит, мол, надоело мне с вами лаяться, спокойно пожить хочу.

— Как? Ну как ты мог не дать ему жить, сопля зелёная? — заорал Дубиня. — Где он и где ты!

— В боярство пролезть хотел, вот как! — Кукиш едва не плюнул в старого купца. — Да только знал — тут не через князя лезть нужно, а со старым боярством задружиться. Говорит, я такой же как вы, кровь за город проливал, дескать, это моё по праву!

— Врёшь, заморыш!

— Вот тебе знамение Ратника! Говорит он мне про кровь пролитую, какие-то права, а я гляжу на него и другое слышу! — Кукиш голосу подпустил, боевым соколом оглядел думную, ища глаза. Синие, чёрные, голубые, зелёные. Всякие. — Слышу про силу невероятную, про заслуги, про княжий терем! Он на княжье место целил! Вот тебе и сила! А ты говорил не сходят с ума!

Дубиня поморщился, будто удар пропустил в кулачном бою. Думцы заозирались, ты так же это понял? Хотел на место Отвады сесть? Силой скинуть?

— Но понял он, что без нас в этом деле никуда, приходит седмицу назад и говорит, мол, давайте меняться — вы меня в покое оставляете, а я вам упряжь на князя даю. Взнуздывайте, да правьте куда хотите. Как миленький побежит, — Косоворот рассказывал в лицах: вот эта мерзкая рожа с выпученными глаза, без сомнения Сивый. Криво щерится, аж яд меж зубов сочится. — Спрашиваем, что такое, мол? А он: вы меня больше не кусаете, даёте мне жить, а я вам княжну с княжатами на расписном блюдечке подам! Дави на князя как хочешь — на всё пойдёт! Хоть вовсе в глухомань уберётся.

В думной все со скамей повскакивали, а Стюжень глядел на троицу и зубами скрипел. Вот он, тот пир, когда Отвада один остался, без присмотра. Был ли на пиру давешний молодец из поезда Зарянки с травяными пятнами на рубахе, что свернул в один из проулков? Как пить дать был.

— Видите, вернули княжну! — Кукиш руки развёл и с честными-честными глазами покрутился во все стороны. — А вы говорите, зла князю желаем! Желали бы, вот где у нас Отвада был бы!

И кулак над головой вздёрнул, аж зубами заскрипел. Отвада, всё это время сидевший на своём месте молча да хмуро взиравший на происходящее, мало в щепы не смолол подлокотники. Аж поднесло его на словах про глухомань.

— Не мог он такого сказать! — рыкнул Стюжень. — Пуще того — даже подумать не мог! Да и не князя тебе, поганцу, своротить нужно — Безрода. С ним ничего у вас не выйдёт. Князь только на закуску пойдёт!

— Как же тогда мы Зарянку в руки получили? Может быть, я её увёз? Или Косоворот? Или Смекал? Кто княжну взялся упрятать подальше от лихих времён? Кто знал, где она с княжатами? Только он!

— Что говорит сама княжна? Где Зарянка? Зови сюда Зарянку! — крикнул Перегуж.

— Это можно, — снисходительно разлыбился Косоворот. — С позволения князя я мигом.

И выскочил за расписные двери. Стюжень, Прям и Перегуж обменялись мрачными взглядами. А ещё верховный шкурой почувствовал на себе пылающий взгляд. Дубиня. Купец молча спрашивал, что происходит. Ворожец коротко головой покачал. Не верь. Не было такого. Старый купец с облегчением выдохнул.

Косоворот привёл Зарянку и только было собрался начать расспрашивать, как Стюжень молча вклинился меж боярином и княжной. Ему головой кивнул, дескать, на место сядь, её осторожно за руки взял, заглянул в глаза. Вроде осмысленно глядит. Впрочем…

— Узнаёшь меня, девонька? Кто я?

— Ты Стюжень, верховный ворожец.

— Хорошо. Расскажи нам всё с того момента, как несколько дней назад вы уехали из Сторожища. Кто и куда вас увёз?

Чаяновна оглядела думную, нашла глазами отца, мужа, малость расслабилась.

— Нас увёз Безрод. Мы ехали долго и всё глухоманью, даже ночевали два раза. А когда он велел остановиться, оказалось, что приехали. Там посреди леса стояла избушка, а встречал нас…

Она запнулась, бросила взгляд на Отваду.

— Кто вас встретил? Не бойся, говори.

— Дядя Стюжень, ты же знаешь, я не из пугливых. Нас встретил человек… у которого… на лице… были такие же точно рубцы, как у Сивого.

Думная ахнула. Про Сёнге знали не всё, и теперь распалённое воображение какие только картины не рисовало: вот он, тот самый двойник Безрода в синей рубахе, который поезда избивает… Это злая душа Сивого приняла человеческий облик и прячется в глуши перед очередной пакостью.

— Да, родная моя, это Сёнге. В прошлую войну он стоял против нас в войске оттниров. Что было дальше?

Лёгкая тень замутила синие до прозрачности глаза княжны, ровно в чарку с родниковой водой капнули смородиновки — вроде то же самое, а вроде и потемнело малость. Зарянка будто в память полезла нужное искать.

— А через несколько дней вернулся сват и с рук на руки передал меня боярам. Недолго погостила, в общем.

— Где передал? В той самой глуши?

— Н-нет. Около самого Сторожища. Когда из лесу вышли.

— А незнакомых людей около себя ты видела?

— Ну куда тебя несёт, старый? Сказано же… — начал было Кукиш, но верховный быстро к нему повернулся и так рявкнул, что тот едва в порты не наложил.

— Ну-ка сел молча! И держать рот на замке, пока не спрошу. Ясно? Спрашиваю, ясно?

Даже Косоворот едва собственным дыханием не поперхнулся. Кукиш медленно сел, для верности руками встретив скамью.

— Зарянка, девочка, вспомни, видела ли ты незнакомых людей, кроме Сёнге?

Прям встал, медленно с угрозой в глазах обвёл собрание ледяным взглядом. «Первого, кто издаст хоть малейший звук, отправлю на дыбу, потом четвертую, потом восьмерую, а дальше насколько жиру хватит».

— Я н-не помню, кажется… не видела, — неуверенно проговорила княжна. — Безрод… тот, с рубцами как у свата, бояре уже у самого Сторожища…

На мгновение верховному показалось, что в кладовке, в которой сейчас шурует Зарянка, она наткнулась на что-то незнакомое, вот уже в руки взяла, понесла выносить на белый свет, да споткнулась, обронила и покатилась та вещица в самую темноту, в горку старой рухляди, затянутой паутиной.

— Н-нет, больше никого не видела.

— Что ещё ни о чём не говорит, — Стюжень смотрел на Отваду, а тот будто не в себе, глядел невидящими глазами куда-то в сторону.

Уж лучше бы на свод глядел-таращился, белые скакуны всяко лучше жути в невидимом далёке.

— Тебе же всё сказали! — Косоворот едко улыбнулся. — По-боянски, не по-хизански!

— А ты, толстопуз, учи хизанский, учи, — верховный уничтожающе хмыкнул. — Новому хозяину понравится.

Косоворот, почти не скрываясь, ненавидяще выпятил подбородок.

— Слушай меня, люд почтенный, — Стюжень вкруг зашагал по думной, хоть и было того круга в серёдке всего-навсего шагов пять. — Боярство уж на что ушлое, но тут просчиталось. Все, кто знает Сивого хоть сколько-нибудь, во всю эту чушь не верят. Кровь дал бы себе выпустить, а с вашей братией не только мешаться, якшаться не стал бы. Теперь, значит, и Сёнге подставил. А как же иначе: в гнилой задумке против князя замазался, получается — тоже виноват. Для особо понятливых ещё раз повторю, только прошу громко не ржать: Безрод сдал товарища.

Верховный оглядел думную. Вроде сходит морок с лиц, уносит из взглядов пакостный туман, даже Отвада что-то такое внутри себя озвучил, вон аж губы задвигались, и тень улыбки легла на лицо. И едва Стюжень раскрыл рот поганой метлой окончательно вымести из думной, из голов боярские выдумки, снаружи раздался какой-то грохот, перед самыми дверями зашумело, застучало, расписные створки распахнулись и вошёл Гремляш, да почти ввалился. Лицо мрачное, насуплен, ровно враги напали.

— Князь, там Длинноус… и мотнул головой за спину.

— Что Длинноус? — не понял Отвада, переглянулся со Стюженем. — Пусть войдёт, если приехал.

Гремляш сжал челюсти, как бывает, когда и поправить хочется и понимаешь, что никакие слова не распишут положение в красках. Просто кивнул и молча вышел, а через несколько мгновений четверо дружинных внесли носилки с чем-то подозрительно напоминавшим тело, укрытое полотниной. Положили на пол, в самой середке и вышли.

— Это что такое? — Косоворот полез вперёд со скамьи.

— Я — Мыка, дружинный Длинноуса, — в думную вошёл вой, судя по виду, откуда-то прискакавший. — Жив ещё боярин.

— Вижу, что жив, — Стюжень склонился над телом. — Что с ним?

— Это Сивый.

«Еслибыдакабыть твою в растудыть! — про себя выругался верховный. — Как же не вовремя!»

Длинноус вращал глазами и был не просто бел — он сделался землистого цвета и не переставал стонать, просто стон слышен не был и сотрясал всё его нутро. Видимо, его часто рвало, и нутряная муть испачкала ему все усы, но то, что осталось на усах, Стюженю совершенно не понравилось. Дурака рвало чем-то тёмно-зеленым с комочками, ну ладно, зелёное — это желчь, а комочки?

— Что Сивый? Говори толком, баран!

— Сивый заставил Длинноуса жрать землю. Отблеваться не получилось. Всю дорогу черным рвало.

— Дурень! Сюда-то зачем тащили? Костяк же на месте!

— А пусть князь знает! Какой-то скот всю дружину на ремни распустил, боярина заставил землю жрать, а ему с рук сойдёт?

— Ну, что я говорил? — Косоворот хотел было в порыве праведного гнева за грудки борзого старика ухватить и размотать по думной, ровно отрока, да осёкся. И без того убедительно. Вон у людей зенки пораскрывались — домой приедут, спать не смогут. За сегодня только и делали, что глазками хлопали. — Он опасен! Сивый ублюдок просто не в себе!

— Это вы не в себе, бараны! — а Стюжень сдерживаться не стал, сгреб в кулаки Косоворотову рубаху, и того вверх поднесло, ровно не было в нём кабаньих телес. Нет, может и взаправду в незапамятные времена был у боярина в прародителях кто-то из кабанов, но у этого — точно медведь. — В жадности своей тащите в рот что ни попадя. Что, тупица, тоже земли хочешь? Больше и больше? Вот гляди, один не переварил. Накормили его землёй досыта! Говорили же вам: хоть в мор пасть захлопните, беды не оберёмся, нет же! Лопать и лопать! Лопать и лопать! Лопнете, ублюдочное племя!

На Длинноуса уже никто не смотрел, а чего на него смотреть — вон здоровенного Косоворота медведь по думной таскает, а у того порты едва сухи, глазками хлопает да мычит что-то. Хрюкнуть хочет?

— Князь, так дальше продолжаться не может, — Кукиш повернулся к Отваде. — Или боярство, или Сивый.

— Он сломает всё, что строилось десятилетиями и веками! — Смекал подбросил дровишек в огонь. — Пусть мы плохи, но когда не станет боярства, края и веси обособятся, каждый станет сам по себе. Не будет Боянщины! И расплескается дикая вольница от края до края, от степей до моря. Она сметёт всё и всех. Останется только один, который вновь соберёт всё по крохам и станет князем. И угадай, кому из теперешних это под силу?

Зарянка испуганно прижалась к отцу, Отвада вскочил с места и, глядя куда-то в свод, громогласно проревел:

— Суду над Безродом быть!

— Еслибыдакабыть твою в растудыть, да с подвывертом!

* * *

Верна сама не своя проснулась — в испарине едва не плавала, простынь вымокла так, будто стирать взялась, да не высушив и застелила. Все эти дни давило, будто сидел кто-то на груди, дышать не давал. Вдохнуть хочешь, уже вроде понесла воздух в лёгкие — но как будто ремнями оплели, аж больно делается. И перед глазами нет-нет, зацветёт. И солнце кажется тусклым, ровно через цветную стекляшку глядишь. А уж откуда страх берётся, да во сне мучает, наверное, только Ясна и знает.

— Девонька, ты дома? — ворожея отворила дверь и прошла в горницу. Углядела Верну, остановилась было от неожиданности, да быстро взяла себя в руки. — Эй, ты в себе ли?

Верна сидела на ложнице, баюкала Снежка, глядела в никуда бессмысленным взглядом и сама качалась, ровно зелья опилась.

— Эй, подруга, в себе ли ты? — старуха подошла, присела рядом, положила узкую сухую ладошку Верне на лоб. — Эге, мать, да ты пылаешь!

— Я не больна.

— Так ведь ровно горячка тебя разбила!

— Снежок со мной.

— Виданое ли дело, сынком остужаться! Он у тебя малец не простой, да, но уж больно жутко ты выглядишь.

— С ним что-то стряслось, — бросила Верна и мотнула головой куда-то в сторону двери. — Я чувствую.

— Где Жарик?

— Ещё до восхода на рыбалку унеслись. Дескать, князь-рыба в это время у берегов ходит.

Ясна усмехнулась.

— Сама ещё мелочью сопливой бегала, а мальчишки постарше и отроки всё также ходили до восхода на князь-рыбу. Снежок подрастёт, тоже пойдёт.

— Его бы Сивому на рыбалку отвести, да может не свезти мальцу, — сипнула Верна.

— Ну-ка на меня смотри, — Ясна за подбородок развернула лицо Верны к себе. — Сама не в себе и взгляд мутный. Что видела?

— Мой в беде.

— Сивый без бед не может, пора бы уж понять, — ворожея постучала Верну костяшками пальцев по высокому лбу. — Это как простому человеку земля для ходьбы. Он так живёт. Он по ним в будущее ходит. Вот ты на берег по камням сходишь, и ведь не выбираешь, на который наступить? Даже вниз не глядишь. Вот и он так же. Сам специально не ищет, но которые беды на пути встречаются, перешагивает.

— Давно такого не было, — Верна крепче прижала к себе Снежка. — Ровно из жил верёвку свили и ну давай трясти на том конце, а у меня аж руки-ноги ходуном ходят. После того раза с нами такое.

— Это… когда По Ту Сторону ходили?

Молча кивнула.

— Иной раз внутренним взором до жути странное видится. Ровно выползли мы с ним из тех жутких краёв, а за каждым из нас оттуда верёвка невидимая тянется, стрелой тело пронзает, да где-то в груди, около сердца и прячется. Что там, в Потусторонье, творится не знаю, а только иногда кажется, будто за гранью наши с ним верёвки связаны. Всё ведь чувствую. На бабу какую сисястую глянет, губы облизнёт — а верёвка ледяной делается, и ну давай мне в нутро холодами задувать, требуху морозить. Но чаще другое… — Верна впервые за это невесёлое утро улыбнулась, — когда с добром вспоминает, будто от костра теплом веет, хоть тряпки скинь да растянись бесстыдно, чисто на пустынном берегу под жарким солнцем.

— Ишь ты!

— До того доходит, — Верна бросила мимолётный взгляд на дверь — не влетит ли сейчас Жарик, да не услышит ли то, что ему пока не полагается слышать. — Соски колом встают, а меж ног точно похлёбка кипит. И мокро и жарко! Хоть шкуру собственную расстегни, да сбрось, чисто верховку.

— А сейчас… — старуха с пониманием закивала и вопросительно подняла брови.

Верна слегка отнесла от себя Снежка, и Ясна увидела — соски едва тканину не рвут.

— Без Снежка долго не вытяну, в ледник брошусь.

— Плохо дело, — ворожея в ужасе прикрыла рот ладонью.

— Он у самого края, — Верна держалась-держалась, да глаза намокли, и она быстро отвернулась. — Меня с ночи жаром топит, ровно в огонь бросили. Вот не поверишь, иногда даже забываю, что плохо всё. За грехи виноватится, за невпопад сказанное поедом себя ест, за несказанное грызёт почём зря. Ни слова не слышу, но верёвка, что в грудь мне влезла, аж гудит. Вот чес слов, точно вокруг каждого позвонка узлами увязалась и тянет, как струна. Это он прощальную на мне играет, ровно на гуслях. Гусли по имени «Верна». Дурак.

— Так ведь… — Ясна оглянулась на дверь, подорвалась вскочить, — надо что-то делать.

— Ма, сиди спокойно, — Верна горько улыбнулась. — Наши в ночном дозоре. Вот-вот Улльга пристанет, тогда и станем когти рвать. Меч я уже почистила, справу в порядок привела. Броня, правда поджимает… Как замуж вышла, титьки подросли.

Ясна подметила — она что-то вспомнила, едва смехом не прыснула. Баба на взводе, чувства в раздрае, то смеётся, то плачет. Не так, чтобы ни с кем раньше такого не случалось, только ни про кого нельзя было сказать: то смеётся, то плачет, то меч точит. Меч точит!

— Чего вспомнила?

— Когда сопливыми были, титьки себе выбирали. Ну, загадывали, кому какие хотелось бы. Всем непременно желались такие, чтобы стояли, как у глиняных игрушек, а соски, чтобы как у козы. Почему-то казалось, что жизнь от этого зависит. И вот у меня такие, а я еле сдерживаюсь, чтобы не зареветь.

Верна даже не всхлипнула, просто носом шмыгнула, мазнула плечом по глазам.

— А как-то у Сивого спросила, мол, они как? Ну… когда отроками были, что себе воображали? Ну, какие бабы им достанутся. Знаешь, что сказал? Думаешь про титьки или про жопу? На это лишь отмахнулся, мол, должны быть и все тут. А сказал, дескать, когда её увидит, дыхалку ему перекроет. И знаешь что, ма?

Ясна вопросительно дёрнула головой.

— Говорит, воздух только с Жариком пошёл. Понимаешь? Ему как дыхалку в тот день перебило, когда меня в рабском загоне нашёл, так он со мной вообще, почитай, не дышал. Ему дыр в теле понаделали, я тоже отличилась, а ему всё равно воздух от счастья не идёт. А мне этот, — Верна презрительно мотнула головой куда-то в стену, — про любовь толкует, придурок! Убила бы!

— Да ты и так убила.

— А? Ну да. А я, знаешь что, ма?

Ворожея улыбнулась. Подняла брови. Ну?

— Тогда, у Крайра, вот честно, сдохнуть хотела. Помню внутрях жарища такая была, ровно костёр развели, да кипяток по жилам пустили. Он и косточки мои поплавил так, что одно мясо от меня осталось бескостное. Стоять сама не могла, даже руку поднять и то… А потом будто холодной водой из ушата обдали. Это Сивый мне в глаза своими ледышками полез. Ма… Я никогда так не летала, как в тот миг! Меня ровно из огня вынули да в полынью бросили!

Раздался топот ног по земле, босые пятки дробно простучали по ступеням крыльца и в горницу вломился Жарик с раскрытым ртом, готовый кричать на весь свет о своей победе. Ясна и Верна едва успели шикнуть, да показать на Снежка, мол спит, чего орёшь. Жарик сделал невинное лицо, смущённо прикрыл рот ладошкой и дурашливо замычал.

— Чего мычишь? — зашептала Верна.

— Вот такенный! — мальчишка разметал руки в стороны, восторженно распахнул синие глаза. — Правда, не князь-рыба, а угорь, но тоже здорово, да ма?

В избу, следом за Жариком, влетел Тычок, седые волосы взлохмачены, глаза безумные, губами без звука перебирает, ровно горячий скакун на месте топчется — вот-вот заговорит-полетит.

— Ты чего? Лица на тебе нет!

Егоз без слов показал старую боевую рукавицу Безрода, которой тот когда-то утер кровь, да так она и осталась на коже да запястных броньках. Теперь на чешуйках что-то зеленело, будто ржавчина, только не ржавчина.

— Безродушке плохо! — зашептал старик, — Что-то дурное стряслось! Беда нависла! Ему как плохо делается, кровь на броньках зеленеет. Я же знаю! Бежать нужно.

— Вот Улльга пристанет и снимемся, — Верна кивнула. — Жаркий собирай вещи.

— Какие? Стрелы брать?

— Бери, малец, бери, — Тычок засуетился. — Я тоже побегу. Меч уложить надо, вдруг понадобится.

— Стало быть, все снимаемся, — Ясна встала с ложницы, развела руками. — Тогда уж и я пойду.

Глава 48

— Ты что творишь? — Стюжень запер Отваду в угол думной, после того как все удалились, а Прям и Перегуж встали у дверей, дабы не помешал кто вольно или невольно.

— Я творю то, что должен, — князь глядел исподлобья, слова чеканил твёрдо, без малейшего сомнения. — Мне Боянщину сберечь нужно в целости, слышишь, старый? В целости!

— Судилище над Безродом — последнее, что для этого нужно. Неужели ты не понимаешь, что именно Сивый спасение для всех нас: для тебя, для Зарянки, для детей?

— То есть продать моих боярам, это и есть наше спасение? А бояр избивать без суда, это по-твоему правильно?

— Да пойми ты…

— Это ты, старый, пойми, — Отвада заорал, потрясая руками. — Нет у меня других бояр! Все какие есть — наши. Твои. Мои, Безрода. Тянут в рот на что глаз упал, тащат в ручки загребущие что ни попадя, но других нет! Понимаешь, нет! А перестанет над каждой деревней моргать да щуриться княжеское око, что тогда? Разбредёмся по своим глухоманям, межами отгородимся, каждый сделается сам себе князь и бог?

— Ты из пахаря дурака тоже не делай, — верховный вглядывался в глаза Отвады, щурился, так посмотрит, чуть в сторону сдаст, оттуда взглянет. — Мы веками спаяны, уже летописи успели обветшать, люди общим духом Боянщины пронизаны. Да пахарь же дышит этим, неужели ты не видишь?

— Ну не могу я за каждым шагом Длинноусов и Косоворотов следить! Не могу! А как сделать так, чтобы и овцы были целы, и волки сыты… пока не знаю. Не знаю! И пока не узнаю, будет так!

Стюжень молча буравил Отваду неотступным взглядом.

— Это ты распустил Длинноусов и Косоворотов!

— Ещё их отцы, деды и прадеды боярили в своих краях и весях. Мне, прикажешь, в один миг всё порушить? Ты представляешь, какой пожар тогда разгорится по всей нашей земле?

— Когда писались наши летописи и правды, их пра-пра-прадеды грязь из-под ногтей палочкой доставали после пахоты, — усмехнулся верховный.

— Нет. У меня. Других. Бояр! — отрезал князь и решительным шагом двинулся к дверям. У порога Отвада остановился, резко повернулся и бросил на прощание. — Ладно, пусть они такие зловредные и коварные, но ведь Зарянка и дети были у них в руках. Были! Делай, что хочешь! Вот он князь, мягкий, как лепная глина, как хочешь, так и крути. Так ведь не стали же! Вернули в целости. И как бы они узнали, куда Сивый их спрятал, если бы он не сказал? Видать, на самом деле силища меняет человека. Что-то в нём ломается! А я его в пример ставил: вот, глядите, честный малый, крепкий и несгибаемый!

Стюжень было открыл рот и пошёл к дверям, но князь, многозначительно покачал головой и вышел.

* * *

Вести о суде разлетелись по всем краям и весям: вестовой ушел к млечам, соловеям, былинеям, на постоялых дворах из уст в уста передавали наказ: всё, кто хоть что-то о Сивом знает, поспеши к терему в Сторожище. А ещё вестовые с ухмылкой добавляли, мол, окажется так, что впустую тратишь время князя и ворожцов, не сносить тебе головы. Есть, что сказать — милости просим; нет, но заявился — готовь спину, ремни в хозяйстве всегда надобны.

Тратить впустую время ворожцов? Сколько честолюбцев отвратило от похода в Сторожище упоминание о карах небесных с подачи ворожцов? А так, глядишь, ещё в летопись деревенскую попало бы: на самом княжеском суде был видоком, с князем говорил!

— Суд, значит? — Дёргунь с гаденькой улыбочкой потирал руки.

Она сидит напротив, кусает губы, да смотрит призывно. Дыхание глубоко, а грудь так и ходит под полотняным платьем.

— Да, храбрый вой. И больше нам ничто не помешает! Я очень хочу стать твоей. Мне уже просто невмоготу!

— А отец-то где?

— Готовит свадебное торжество.

— А может… ну… пока то сё, суд да дело… мы… там наверху есть свободные горницы.

Ассуна газельими глазами взглянула на млеча, мечтательно прикрыла веки и так глубоко вдохнула, что аж закачало её на скамье постоялого двора. Она, склонившись над столом, поманила Дёргуня и когда тот поднёс лицо, шепнула:

— Отец ко мне охрану приставил. Видишь тех троих с мечами?

— Здоровенные лбы в чёрном?

— Да. Ты же не хочешь распрощаться с жизнью, не получив меня? Оставишь вдовой, так и не дав познать настоящего мужчины?

Дёргунь приосанился, впрочем отвести глаз от её груди он так и не смог.

— Мне пора, мой милый. Кстати, от батюшки моего тебе подарок, — она полезла в мошну, достала длинное серебряное обручье, сама накрутила на руку млечу аж в три оборота. — Вот тут, видишь, змейка захлопывает пасть, зубы смыкаются на колечке хвоста, один заходит за другой и замок закрывается. А на тельце красные камушки нанизаны. Нравится?

— Ого, и глазки красные?

— Самоцветы.

Дёргунь скалил зубы, ловил красным змеиным оком блики светоча, а когда поймать удалось и в глаз брызнула маленькая красная капелька, аж прицокнул.

— Милый, с нетерпением буду ждать нашей следующей встречи. И прошу, не трать себя на шлюх. Ты весь, весь должен быть мой! И только мой!

Ассуна поцеловала млеча в висок, кивнула охране и, неописуемо покачивая бёдрами, вышла из едальной. Как только она вышла, придурочная улыбка сползла с губ Дёргуня и на её место заступила жестокая, кривая ухмылка. Немедленно за стол к млечу подсел жуткого вида молодчик, всё это время проторчавший в самому углу.

— Ну, видал?

— Видал? Твоя киса?

— Ага, — млеч, хищно сузив глаза, смотрел на дверь, в которую только что вышла Ассуна. — Не поверишь, как вижу её, башка трещать начинает, ровно пил накануне без просыху.

— А чего? — приятель всамделишно изумился. — Такая девка! Титьки — во! Жопа — во! А как рачком выставишь, себя забудешь. Глаза уж точно лопнут, можешь мне поверить! У меня была такая. Как встала на колени, да как раскрыла булки, тут у меня, в обраточку, и перекрыло дыхалку!

— Ладно, я человек служивый, туда езжай, сюда выступаем… часто видеться не получается, но когда видимся, я почему-то оказываюсь в доску пьян и башка наутро раскалывается. Не поверишь, первый раз я с ней трезвый!

— Меня бы кто так поил!

— А мне бы до золота её отца добраться. И ведут в потайные закрома золотые ворота, которые не открывают, а только взламывают. И честно говоря, мочи больше нет. Порты лопаются. А знаешь что, Хомяк? Айда за мной!

— Ты чего? Куда?

— Неохота до свадьбы ждать! Отжарю киску сейчас. А тебе какую-нибудь дворовую девку найдём! Короче, пусть нам будет так жарко, что небеса запылают!

— А не боишься?

— С пробоиной в воротах куда денется? Будем ловить золотую рыбку, братище, а удочка для золотых рыбок у меня всегда с собой! Ходу, Хомяк, живо!

Бросив на стол рублик, Дёргунь первый выметнулся вон за порог.

* * *

Ассуна с телохранителями тихим лошадиным шагом уходила от постоялого двора в сторону города, и ведь не скажешь, что большой городишко Порубь, но млечи, пока догнали конный ход, взопреть успели. Ночь вышла светлая, лунная, они стлались в тени домов, перебегали от одного куска плоского мрака к другому.

— Гля, видишь?

— Что?

— Как она в седле сидит? Не по-мужски! Ноги на одну сторону. Ну, мне повезло!

— Чего это повезло? — не понял Хомяк.

— Между ног у неё не растянуто! Пещерка уже и туже! Мне Ломок рассказывал, ходила с ними как-то одна шлюшка. Ехала на коне как дружинный, так потом…

— Чего, потом?

— Да не ори ты! Тс-с-с! Соображаешь?

— Ага, — покорно мотнул башкой Хомяк, не только рот прикрыв но и глаза, как будто это могло помочь. — Так баба-то что?

— А то! Жаришь её, жаришь, а вам обоим хоть бы хны. Ни она не чувствует, ни ты.

— Ты тоже её жарил? А говорил с Ломком ходила.

— Ну да… В общем… да, конечно, с Ломком! Опа!

— Что?

— Вон дом видишь? Ворота раскрывают. Приплыли.

Ассуна и телохранители въехали во двор, и ворота за ними закрылись, а Дёргунь и Хомяк, выждав какое-то время, неслышно, ровно ветер бестелесный, скользнули прямо к воротам. Дом крепкий, не ветхий, не дряхлый, и на все ворота нашлась только одна щёлочка меж досок.

— Ого, избёнка очень даже ничего! Не серёдка города, и не край. Хомяк, ты хоть представляешь себе, насколько богата моя невеста? Если у её отца в каждой веси, где он торгует, такая мазанка, я, пожалуй, погожу рвать из дому с её камешками и золотишком!

— А ну дай, гляну! Ух ты!

— Женюсь! Немедленно! Нужно закрепиться в этой крепостёнке! Ну-ка спину подставь!

Сначала Дёргунь спрыгнул во двор, потом тихонько растворил ворота на одного человека и так же тихо прикрыл.

— Хорошо на воротах никого нет, — шепнул Хомяк. — Ни людей, ни собак. Поди в дом ушли.

— Ага.

— А дальше-то что?

— Её светёлка на втором уровне, как водится, — Дёргунь показал на освещённое окно. — Влезу по крылечному столбу, постучу, она растает, впустит, раздвинет ноги и… Ты, глав дело, не пугайся, когда услышишь грохот. Это трещат золотые ворота.

— А я?

— А ты жди здесь. Будет и в твоей чарке бражка.

Воровато оглядываясь и пригибаясь, млеч проглотил двор за несколько скачков, замер у крыльца и прислушался. Вроде тихо. Наверное, охрана, по обыкновению, бдит на первом уровне, а красотка томится на втором. Дёргунь осторожно встал одной ногой на ступень крыльца, ожидая скрипа. Тихо. Встал двумя ногами. Тихо. Вскочил на перильца, оттуда на столб, за пару взмахов перелился наверх, уцепившись за подкровельный брус, забросил ноги выше головы и занёс назад на крышу. Вроде тихо. До бревенчатых венцов рукой подать, а там крытый поверх близко, доплюнуть можно. Ты гляди, что удумали — из стены брёвна вылезают, вроде как пол продолжается, доски уложены, перильца, кровелька на столбах. Невелика приступочка, шагов пять в длину, от стены выдаётся на шаг, но вот так запросто выйти на улицу и тем не менее остаться дома? Дверка, оконце, разве что стен нет. Как называется диковина, что там зодчие напридумывали?

— Батя, батя, ты всю жизнь мечтал о таком сыне как я, — прошептал млеч, карабкаясь на крытый поверх. — И заживём мы с твоей дочкой душа в душу, знамо где душа у мужика и где у бабы.

Через перильца приступочки он сиганул легко и даже к доскам приник, гася дрожь после прыжка. Медленно встал: твою мать, колено хрустеть начало, тут уж тише разгибайся, не то голубей переполошишь. Окошко было приоткрыто, в горнице разговаривали, и слышалось очень даже хорошо. Дёргунь дыхание затаил. Хм, она не одна.

—… А мне даже немного жаль придурка. Тупица, но понятный и прозрачный. Ни разу не поглядел мне в глаза, всё на титьки пялился. Хоть котёл подставляй слюни собирать.

— А ты не жалей. Дело сделано. После суда он бесследно исчезнет.

— А знаешь, что больше всего удивляет, Ненаст? То, что у этого пропойцы даже тени сомнения не возникло, — хорошо на голове млеча шапки не было, вставшие дыбом волосы сбросили бы её к Злобогу, Дёргунь только рот раскрыл в немом крике. — Он просто то, о чём мечтает каждая дура. Гляжу на это чудо и едва не смеюсь, вижу, как глазами меня раздевает, ноги мне раздвигает, в рот свой корень суёт, а в портах у моего суженого так тесно, аж на скамье ёрзает.

— Помирать станет, а во рту слюни слащат. Счастливчик.

— Хм, молодой, молодой, а понимаешь. Дело Ужега подхватили надёжные руки. Когда сдох мой мнимый батюшка, говорят, аж небеса орали, так ему было паскудно. Туда шелудивому псу и дорога.

Дёргунь, совершенно ошарашенный, уголком глаза «пролез» в горницу. Ассуна сидит на столе, пока говорит, грудью играет, губы облизывает, напротив, на лавке сидит молодой боян, даже тени улыбки не мелькнёт на отрешённом лице, глядит чернявой сучке прямо в глаза и рубит слова, чисто мясник туши. Парню лет восемнадцать-двадцать, но чем-то жутким от него веет, пару раз повернул голову к окну, за которым прятался млеч, будто почуял что, правда, глаз от Ассуны не отнял.

— Сгнившие дома должны разрушать сами хозяева, — тот, кого она назвала Ненаст, жёстко сжал губы, и меньше всего млеч желал, чтобы таким же точно мертвецким голосом кто-то вскользь обронил, мол, тупиц, пройдох и придурковатых мечтателей нужно сбрасывать со второго уровня башкой вниз. — А большая боянская избушка сгнила до основания.

— И даже не ёкнет внутри?

— Нет у меня нутра, — Ненаст в три приёма с расстановкой отрубил от своей правды. — Ёкать нечему.

— Откуда вы такие и так вовремя? Колдунов на рабском рынке не купишь, горстями и корзинами не продают.

Он равнодушно пожал плечами.

— Несколько лет назад что-то стряслось. Мать стала казаться отвратительной, соседи — жуткими упырями, хотелось выйти на середину деревни, свернуть каждого в бараний рог и выкупаться в их криках и стонах. Одного я на самом деле сломал. В лесу. Правда соседи не видели.

Ассуна облегчённо выдохнула.

— Вовремя вас Чарзар собрал, не то ковырялись бы у себя в болоте, шляпки с грибов сбивали бы.

Ненаст ухмыльнулся.

— Шляпки со Стюженя и Урача я сбил бы с превеликим удовольствием. Ненавижу обоих, пни замшелые. Обоим душу отпустить пора, так нет же, сшивают, что что расползается, здоровят то, что сгнило. Отваду размажут в кровавый блин — тоже ладно. И его ненавижу. А больше всего ненавижу Безрода. Когда слышу это имя, аж волосы кольцами свиваются, а если вижу — в глазах жжёт, веки дёргаются.

Ассуна качнула головой, выпрямила спину, «потопталась» на месте — чернявая сидела на столе спиной к окну, и уж на что Дёргунь от ужаса дышал вполраза, а и тут не смог оторвать глаз от её сочной задницы — и медленно расстегнула ворот платья.

— Думала, ненависть такого накала бушует лишь в нас с повелителем, а тут, оказывается, погоня. Настигают. В спину дышат. Кстати о спинах и дыхании… знаешь ли ты, молодой колдун, в каком случае мужчина дышит женщине в спину и это устраивает обоих?

Дёргунь не видел, что происходит, лишь угадывал, но боян почему-то опустил взгляд, и там, куда он увёл глаза, Ассуна, кажется, медленно разводила ноги. Медленно разводила, тварь, и телом, сука, играла так, что временами млечу частично делалась видна её левая грудь, утянутая снизу тканиной полуспущеного платья и выдавленная наверх, ровно пышная бражная пена.

— Очень люблю, когда мне дышат в спину.

— Ну, с-сучара, — холодея, прошептал «жених» и осторожно прижался спиной к бревенчатой стене. — По-моему, я только что возлюбил Безрода, как родного брата!

— А повелитель?

— Мы не скажем. Нас ведь никто не видит. Охрана внизу, сюда не сунутся.

— Ну… если тот, на приступочке не станет языком трепать, можно подышать.

— Кто? На какой приступочке?

— За окном. Глядит и слушает…

«Т-твою мать! Твою ж мать!» Мокрого от ужаса Дёргуня ровно пинком под зад выпхнули, сиганул с приступочки, очертя голову, не думая и затаив дыхание. Млеч приземлился, едва не сломав ноги — ага, болтали в дружине, дескать, Дергунчик у нас котяра… был бы котярой, зубы не клацнули бы и встал бы на лапы — и, хромая, припустил со всей дури к воротам.

— Ходу, Хомяк, ходу!

Оба рванули что было духу вон от ворот. Млеч бежал, боясь оглянуться, хотя чего оглядываться — чай не младенец, звук подкованных копыт распознаётся на раз-два. Всего-то и отбежали по улице шагов на полста, а потом резко свернули. Думали обмануть погоню, да выкрутили, твою мать, не туда — земля здесь добрая, такие заросли колючки выросли по сторонам, всю шкуру оставишь, пока продерёшься. И погони окажется не нужно. Тонко пропела тетива, где-то близко просвистело и во все стороны брызнуло: в ухо млечу прилетело влажное «чавк», а из Хомяка полетели капли крови. И тут нога у Дёргуня поехала на мелкой гальке, млеч пропахал носом пыльную дорогу, а когда проморгался и открыл глаза, увидел вокруг четырёх всадников. Пустынная торная тропа, овечья что ли, рядом Хомяк лежит со стрелой в шее, впереди обрыв угадывается. Хорошо, что не добежали? Или жаль что не добежали?

— Ласковый мой… драгоценный мой… ненаглядный, — знакомый голос одного из верховых просто сочился ядом. — Ты так хотел меня увидеть, что влез на приступочку? Милый, я так тронута.

Дёргунь криво ухмыльнулся, встал на ноги, выбил порты от пыли. У двоих конных светочи, кругом подлунная темнота, и некому, решительно некому высунуться из ворот и крикнуть: «А ну брысь отсюда, остолопы!» Нет здесь домов, ворот, разумеется, тоже нет. Где-то впереди плещет море, а ты, как придурок, безоружный стоишь один против четверых, скалишь зубы и хлопаешь глазами.

— Тронута она… Да в том-то и дело, что не тронута — я тебя не трогал. Хотел потрогать и влезть хотел ещё дальше — аж в тебя, да пошуровать там хорошенько. В спинку опять же подышать. Невеста как никак.

— Сладкий мой… любимый мой… храбрейший мой… скажи на суде то, что должен, и у тебя будет целое стадо девок.

— Я тут это… видать, упал неудачно, башкой ударился… Короче, забыл. Про кого надо показать? Кто мой враг?

Ассуна звонко рассмеялась, щелкнула пальцами, млеча кто-то схватил за шею и швырнул наземь рядом с Хомяком. Здоров, падла, со спины подкрался, накинул удавку и горло стиснул так, что в глазах потемнело, и отчего-то бычья шея и мощный Дёргунев загривок помехой ему вовсе не вышли. А ещё руку стиснул, аж запястье онемело, ещё малость и этим четверым брызнет в уши хрусткое «крак». В глазах поплыло, ровно день занялся — белым бело, разноцветные стрекозы летают, кто-то сунул дудку в ухо и ну давай лёгкие драть. И гадаешь, что не выдержит первым: шея — вот-вот башка лопнет, ровно надутый бычий мех, или кисть оторвёт к злобожьей матери?

— Милый мой… хороший мой… любимый… — боги, до чего у сучки язык медоточив: сказала пару слов, а внутри захорошело, и во рту заслащило. — Ты дал слово выйти на суд видоком, и нет у тебя пути назад. Знаю, слово твоё крепко, как скала, поэтому я и полюбила тебя, мой храбрец!

Она швырнула светоч наземь, огонь сердито плюнулся смолой, что-то сверкнуло красным, и млеч, широченными от ужаса глазами остатним зрением уставился на серебряную запястную змейку. Допрежь запястье просто ломило-давило, а тут гадина разомкнула зубы, выпустила колечко хвоста, аж щёлкнуло, и нырнула головой вперёд, пластаясь к локтю и сдавливая ещё сильнее.

— Храбрый мой… гордый мой… любимый… — в ушах ровно колокола гудят, млеч не знал, за что хвататься: шею освобождать или руку, пытался просунуть палец свободной руки под змейку, но не вышло — только ноготь обломал. — Ты уж береги себя, времена теперь злые. Соседи жуткие вещи рассказывают: будто третьего дня мертвеца нашли. Не бродяга, не пьянчуга, а только рука у него по самое плечо вырвана, лицо распухло и чёрно, как слива, и шея передавлена. Боги, боги, как же хочется тебя поцеловать и сдаться силе твоих могучих рук, но если змейка оторвёт тебе десницу, как ты сможешь меня обнять и швырнуть на ложницу? Ты растерян, ошеломлён — понимаю — и всё же отбрось сомнения, мы ещё будем счастливы! Этот мир создан только для нас с тобой! Потом ты обязательно подышишь мне в спинку, обещаешь?

А потом как-то неожиданно внутрь влили немного воздуху, разогнали мух перед глазами, закатили солнце, и вновь стало темно, лунно и тихо. Правда всё так же больно. Дёргунь, качаясь, приподнялся на локтях, потряс головой. Верховых уже нет, рядом, кроме подстреленного Хомяка, никого, тишина вернулась и зализала раны, в ушах давно истаял голос Ассуны, а может быть из головы его просто вытеснил полный ужаса мужской низок, на удивление знакомый: «Твою мать, они так и не спешились! Меня душил не человек!» Млеч вынул нож, попытался перерезать шейный шнурок с золотым кругом, что подарил отец Ассуны, и снять обручье. Два раза пытался. Во второй раз чуть горло не смяло, а в руке, кажется, что-то всё-таки хрустнуло. Кривясь от боли, млеч поймал себя на мыслях совсем уж неожиданных: интересно, Сивый смог бы разорвать шнурок? Сам ничего такой, сухой, но лапа там… ого-го. Не бабки на завалинке шушукались, сам видел. И… что там Стюжень тогда говорил? Кто-то хитрый глядит на тебя дурака из тени и ржёт в голос?

* * *

— Сивого привезли!

— Безрода везут!

Слух обежал Сторожище за несколько мгновений, причем везут или уже привезли, осталось непонятным, но взбудораженный люд разогнать по делам оказалось невозможно: тут и там на улицах толклись рукоделы, купцы, ребятня, зеваки таращились во все стороны, не пропустить бы, а то, что Синяя Рубаха одним взглядом вымораживал поезда и одной левой побивал целые дружины, никого больше не волновало. Раз везут, значит больше не опасен.

— Ага, как же, — ворчали прозорливцы, — если дружины проходил, как нож сквозь масло, так он вам и дался.

— А может устал? А может совесть заела? Вон сколько душ загубил, видать спуда вины не вынес.

— Дур-рак ты, Зигзя! — на пристани Дубиня презрительно плюнул старому товарищу под ноги и костяшками пальцев многозначительно постучал себя по голове. — Как ты вообще умудряешься в прибыль оборачиваться без мозгов?

— А ты прямо у нас всё знаешь!

— Всего не знает никто, но есть вещи, в которых нельзя сомневаться. Если начнёшь, не остановишься.

— Это как? — долговязый купец аж рот раскрыл от неожиданности.

— А так. Два плюс два — четыре, отца с матерью почитай, вода мокрая, огонь горячий, Сивый не злодей.

— Сломали твоего Безрода! Злобог и сломал! Переметнулся твой любимчик!

— Вроде и новость не самая добрая, а ты мало не прыгаешь, чисто козёл!

— Чего ж тут недоброго? Злодея поймали!

— Ты же сам чуть на руках его не носил после той истории с бочатами! Это ведь тебе и ещё трём баранам он не дал совершить смертоубийство на этом самом месте! Считай с души твоей грех снял!

— Переметнулся Сивый! Бывает!

— Крепок ты, старый пень. Если решил для себя что-то, не своротишь в сторону?

— Не своротишь!

— Ну тогда ты готов, — Дубиня равнодушно пожал плечами и сделал невинное лицо.

— К чему?

— К правде. Духом ты скала, перетерпишь. Знаю, жену твою один молодчик поёживает, когда тебя нет.

— Заливаешь! — Зигзя хотел было дружески хлопнуть Дубиню по плечу, да вдруг осёкся и потемнел лицом. — Быть того не может!

— Вот ещё! Ничего не заливаю, он мне самолично хвастался. Говорит, горячая кобылка, когда верхом катаются. Даже примету на её теле упомянул. Знаешь ведь такую? Или мне рассказать? А ещё тебе заместо мёда всучили разведённую патоку! Сунули мёду в паре бочат, чтобы глазик замыть, а в остальных патока! Я думал, говорить не говорить, как бы в бошку не ударило, а теперь вижу — можно. Ты же у нас просто крепость! И не такие неприятности перемелешь, ровно мельничные жернова.

— Откуда знаешь? — Зигзю перекосило, он начал судорожно озираться, ища приказчика, но только дюжие грузчики ходили туда-сюда по сходням ладей.

— Разговор слышал.

— Твою м-мать! Кто болтал? Двояк? Ну я ему уши-то надеру! Двояк, сучье племя, ты где?

— А ещё слыхал, что не родной ты у мамки с отцом. Одно время сомневался, а потом гляжу: и ведь правда. Носом ни в него, ни в неё, уши не похожи, глазки какие-то болотные, вон челюсть, ровно стёсанная, не в отца ты получился и не в мамку. Ясно — подкидыш.

За какие-то несколько мгновений Зигзю будто подменили, вытряхнули из шкуры кусок серого скального гранита, а влили болотной топи по самую макушку, вон в глазах зелёная муть бултыхается.

— Врешь, — купца повело назад, он растерянно заморгал, ровно поплыло перед глазами, да, видно, голова кругом ушла: неловко оступился и повалился на зад прямо на доски причала.

— Так и становятся дураками, — Дубиня склонился над приятелем и прошептал тому в ухо со значением: — Всего несколько мгновений и тебя нет. Весь вышел. Стоял на твёрдяке, да утоп в болотняке.

Зигзя несколько мгновений непонимающе таращился на старого соратника по купецкому делу и немо перебирал губами. А Дубиня языком цокал да многозначительно бровями играл: «Съёл, кремень-скала-крепость?»

— А-а-а… жена?

— Ну какая-то примета точно есть. Главное вслух брякнуть, сам додумаешь.

— А мёд?

— Придумал. На счёт «раз».

— А-а… тоже выдумал?

— Ну… может и подкидыш, мне-то откуда знать?

Зигзя как-то резко налился багрецом бешенства, но стоило ему раскрыть рот для резкого отлупа громким голосом, что-то похожее на разум блеснуло в зелёных глазах, прямо под дряблыми веками.

— Ты гляди, у нас оказывается глазки не болотные, а зелёные?

Зигзя молча смотрел на Дубиню, потом усмехнулся и протянул руку — давай, помогай встать — а вытянув давнишнего соратника, старый купец пальцем постучал ему по лбу.

— В одном ты прав — что-то сломалось. Не уверен, что Сивый, но что-то или кто-то определённо сломалось. И сломалось так, что треск полетел по всей Боянщине. Не будешь дураком, переждёшь беды за морями.

— Беды?

— Чую, так просто мы не отделаемся.

* * *

— В гостевых покоях до суда побудешь, — пряча глаза, воевода потайной дружины, кивнул на отдельный теремок, чуть в стороне от княжеского. Сивый только равнодушно плечами пожал.

Прям со Стюженем самолично ездили за Безродом. Худющего, ровно с голодухи, они нашли его в лесном становище, там, где укрылась Большая Ржаная, те, кто остался после налёта длинноусовских.

— Улыбай душу отдал, — Топор, старшина деревни, мрачно мотнул головой в сторону Сивого, без памяти пластом лежавшего на хвойном ложе. — Дед его. Аккурат в то мгновение, когда Безрод боярских разматывал. Этот и не знает пока.

— Тут полуночный ветер был? — Стюжень дышать перестал, ожидая ответа. Пыльный вихрь прилетал?

— Рвало так, думал вековые деревья повалит к злобогу, — поёжился Топор. — Нашли родича недалеко. Уже почти приехал, да памяти лишился. Так возле коня и лежал.

Верховный шумно выдохнул и только головой покачал. Вот оно живое знамя Отвады, лежит бледный, щёки впали, дыхание видно еле-еле. А ты бери да вези его в город на судилище. Приходить в себя Безрод стал уже в пути, а незадолго до Сторожища сам попросился в седло.

— А доедешь, босота?

— Куда денусь?

Ну вот оно Сторожище. Приехали. Топотать да будоражить конным поездом не стали, городской люд будто с цепи сорвался, работу побросали и ну давай по сторонам глазеть — когда душегуба повезут? Вернее, Сивого не повезли с конным поездом по улицам: Прям со своими первым в город въехал, а Стюжень с Безродом, по последнему обыкновению замотанным до самых бровей, будто раненый — следом.

— А ты чего такой спокойный?

Безрод, в полной справе — даже клочка синей рубахи не торчит из-под брони — пожал плечами.

— Не первый раз.

— Так ведь бошку могут оттяпать.

— Не оттяпают.

— Что-то знаешь?

Сивый усмехнулся под повязкой.

— Много будешь знать, скоро состаришься.

— Напугал деда до усёру, — а помолчав, метнул в Безрода косой взгляд. — Ещё три дня.

Глава 49

Завтра князья да бояре начнут съезжаться. Млечи, соловеи, былинеи. Очевидцы стекаются. Не то чтобы полноводной рекой, но подходят люди, знавшие Безрода лично, и ведь иному даже увечья не мешают. Когда перед Урачем встал молодой млеч, назвавшийся Косариком, старик смерил его удивлённым взглядом.

— Я тут это… видоком пришёл.

— Понятно, что не на пироги.

— Честное слово, почтенный старец, мы с Безродом…

— Не распинайся. Вижу, не врёшь. А не тяжко было? Путь ведь не близкий.

— Мы ему многим обязаны. Если бы не он и могучий ворожец по имени Стюжень, наш городок уже изошёл бы моровым зловонием. Ладно, что сам жив, а в седле и потрястись можно.

Когда перед Костяком, ворожцом из длиноусовcких краёв, встала здоровенная грудастая баба, а с нею углекоп и какой-то мальчишка, он было недоверчиво сощурился, но эти трое вралями не были — внутри Костяка аж зазвенело, ровно в колокол ударили: Безрод, Безрод…

— Видоки?

— Ага. Мы летом встречались. Уж как Безрод нашего старейшину разок на место поставил, так до сих пор дурень ходит, на тень косится, на воду дует. А был бы душегубом, как тут болтают придурочные, только помог бы тем троим.

— Были ещё трое?

— Ну да, были, — баба, скривилась, махнула куда-то за спину. — Они тоже хорошо знали Безрода. Правда недолго.

— А что так?

— Да прирезал он их. Чтобы сплетни не носили. Да и отрока могли прибить. Как я поняла, Сивый такого не терпит.

Костяк усмехнулся. Тут грудастая попала в точку. А насколько не терпит можно рассказывать днями, а ещё лучше свести к Длинноусу, что замер на рубеже между мирами, лежит зелёный, молчит и только дышит с закрытыми глазами — пусть благодарит ворожцов, если сможет.

— В списке. Встать есть где?

— Есть, — углекоп, всё это время молчавший, беспечно махнул ручищей. — Брат у меня тут. И между прочим, я с Безродом всю прошлую осаду тут просидел и с оттнирами рубился за мостом. Ты запиши где-нибудь, ворожец — не душегуб Сивый.

— И я тут был в ту войну, — отрок впился руками в стол, аж костяшки побелели. — Безрод меня два раза спас: в осаду от стрелы, а летом — от этих, которые враки по деревням возили. Я — Пламенёк.

Костяк смотрел этим людям в глаза и кусал губы. Нет, что-то не то творится, что-то иное сломалось, не Безрод. Вон у Пламенька глаза горят юношеским задором, скажи кто-нибудь, что Сивый убийца и мерзавец, того и гляди в рожу вцепится. За подлеца и выжигу так встанут? Нет, оно в жизни по-разному бывает, может и встанут один-двое, но чтобы из млечей калеки приезжали говорить в пользу Сивого? Мальчишку нужно будет подержать отдельно от остальных видоков, этот не вынесет лживых обвинений и устроит свару прямо на суде. Да, подальше. Костяк сделал пометку в свитке и встал, потягиваясь. Нет, сидеть и писать иногда бывает нужно, но уж больно много приходится летописать в эти дни. Приехали такие-то… сказали то-то… а было всё так…

Грудастая, уже было вышедшая за дверь, неожиданно оглянулась — там, в избе, видимое краем глаза, сделалось вдруг очень интересным — и оторопело замерла с раскрытым ртом.

— Слушай, ворожец, — Костяк не ожидал и повернулся резко, будто враг напал со спины. А это не враг, а давешняя баба: вроде здоровенная, а ходит тихо, ровно кошка. — Я тут спросить хотела.

Костяк, высоченный и сухой, глядел на неё сверху вниз, а поросятница, ещё пару мгновений назад такая бойкая, вдруг растерялась, затеребила концы платка и задышала.

— Эй, Ладка, идёшь? — через порог заглянул углекоп.

— Ага, я скоро.

— Если что, конец каменотёсов, спросишь Прожила. Так заночуем.

— Так чего хотела?

Грудастая шумно отдышалась, будто прыгать ей с высоты в море, концы платка так стянула, что затрещала расписная тканина.

— Вот ты высокий… я вот узнать хотела… нет, не могу так, ухо дай.

Ворожец, недоумевая, пригнулся, выслушал.

— Ты в своём уме? Тебе-то какое дело?

— Ну-у… ты ворожец, должен людям помогать.

— Это вообще ни в какие ворота!

— Так и я про ворота! Ты пойми, он тоже высокий, а вдруг не сладится у нас? А вдруг не выдержу? У меня своих двое! Я им здоровая нужна.

Смотрит с такой надеждой, что и выматерить совестно. Боги, боги, где вы таких высаживаете, где такие вырастают?

— Тебя ждут.

— А если…

— Ладка, иди уже. Сообразите как-нибудь.

— Он вроде тебя, тоже высокий и тощ…

— Дура! Через одеялко вчетверо!

Грудастую ровно ветром вынесло, а Костяк, едва остался один, разоржался чисто конь. Достал бражки, налил в чарку, примостился на лавке у стены. Всё удобно в доме у старого Урача.

— Безрод, Безрод, не знаю, виновен ты или нет, но видоки за тебя самые отчаянные.

* * *

— И постарайся без слёз, — у самой двери в Безродову «темницу» Стюжень шутливо погрозил Верне пальцем.

— Что такое слёзы? — усмехнулась она. — Знать не знаю.

— Вот и ладненько, — старик держал Снежка, малыш необыкновенно серьезно смотрел на верховного, и в какое-то мгновение старик вдруг слегка поморщился. — А знаешь, Вернушка, меня, кажется, поколачивает маленько. Ровно холоднющую рубаху нацепил.

— С ними всё непросто.

Жарик ходил вдоль стен теремного перехода на втором уровне и, высунув язык от восхищения, таращился на росписи. Диковинные красные цветы выросли на стенах, в длиннющем прыжке носились меж цветов синие волки, а на своде, в самой серёдке в окружении зелёных листьев и ярко-жёлтых цветов парила птица-жар. Крылья распростёрла и глядела куда-то за море.

— Жаркий, — позвала Верна перед самой дверью.

Стюжень уже было отошёл к лестнице, да сойдя на пару ступеней оглянулся. Она взялась за кованую ручку двери и замерла на мгновение, ровно с духом собиралась, потом решительно потянула на себя тяжеленную створку и первым запустила Жарика.

* * *

— Ну?

Внизу, во дворе верховного ждали Ясна и Тычок.

— Что ну? Ну вошли, сейчас поди обнимаются.

Старый егоз аж на месте подпрыгивал, так ему не терпелось рвануть наверх по ступеням и самому броситься обнимать Безродушку, но внимательные, стреноживающие взгляды обоих ворожцов, будто по рукам-ногам связали. Ишь ты, чисто спелись, и глядят одинаково.

— Чего вылупились! Да не побегу я! Нешто не понимаю? Совсем придурка из меня сделали! Обожду пока. А ты, старая поганка, цыц у меня! Где мой грибной пирог величиной со щит? Обещала ведь? Продула ведь! То-то же! Ну-ка глаза в землю, несчастная!

— Где тут у вас готовильня? — со вздохом, едва сдерживая смех, спросила Ясна. — Буду пирог печь на весь честной кружок.

Едва Стюжень показал, едва успела Ясна сделать шаг, из-за угла выметнулся мрачный Прям, угрюмо кивнул ворожее, будто сослепу обнял Тычка, хотел было мрачно унестись дальше, но его окликнул Стюжень. Воевода потайной дружины круто повернулся и уставился на верховного, будто диковину увидел.

— Лица на тебе нет.

— А-а, это ты. Стоишь за углом, как в засаде.

— Что опять? Пожар? Потоп? Только это осталось.

— Там видоки за Безрода сцепились с видоками против.

— Где? Так развести же надо было!

— Да что ты говоришь, отец родной? — потайной дурашливо всплеснул руками. — Никогда бы сам не догадался!

— Где?

— На площади рукодельного конца, — Прям отчаянно махнул рукой за спину. — Боюсь, пожгут город к Злобогу.

— Ясна, ты пеки, пеки, пирог. Очень кстати будет. Мы скоро…

* * *

Зная себя и остальных, Рядяша порешил к Безроду сразу не ломиться. Щёлк остался на Скалистом, старшим на Улльге пошёл Рядяша.

— Ты уж там без нахрапа! — ещё на острове перед отходом граппра Щёлк пальцем погрозил Рядяше.

— Ну что мы, маленькие что ли? — развёл здоровяк руками. — Сами на рожон не полезем. Правому это не нужно. Только Вернушку с детьми и стариков подбросим и назад.

— Ты нашего-то обними, передай парни заставу держат крепко, мышь не проскользнёт.

Как обещали так и сделали. Пока Верна с детьми, Ясна да Тычок первыми ушли к Сивому, заставные остались Улльгу обиходить. Только вёдра водой наполнили, да собрались палубу вымыть, ладья подошла, рядом встала. Рядяша углядел на парусе цвета Головача, презрительно скривился и отвернулся. Головачи, в обраточку, отворачиваться не стали, слепыми прикидываться не торопились, и едва распознали, какая именно ладья стоит с правого борта, расчехлили языки.

— Ты гляди, Бушуй, душегубские палубу вылизывают!

— Нет бы за своим по всей Боянщине подчистить, они тут вошкаются.

— Драить палубу — это тебе не в моровой грязи да кровавых ошмётках по всем краям возиться!

— Что там такое? — Головач подошёл с кормы, оторвался от свитка, который читал, поднял глаза.

— Боярин, гля! Душегубчики взгляды прячут в глаза не смотрят. Совесть, видать, заела, стыдобища жрёт.

«Спокойно», Рядяша усмехнулся, рукой показал, мол, дыши ровно, братва.

— Подонок своё возьмёт, — резко отрубил боярин. — Для того и пришли. Плачет по нему верёвка! Давай сходни, меня князь ждёт!

Неслухи мрачно переглянулись, покосились на Рядяшу с немым вопросом. Тот решительно помотал кудлатой башкой из стороны в сторону. Нет, никого трогать не будем. И так вонь стоит до небес, тронешь этих, вообще глаза смрадом выест и только хуже Сивому сделаем.

— И вот что, — Головач остановился на сходнях, повернулся, нашёл глазами кормчего. — Могут подвезти три бочонка заморской браги, погрузите в нутро. Когда подвезут не знаю, но если доставят — схороните. И бережно тут у меня! Расколотите бочата, три шкуры спущу.

«Поняли, три бочонка подвезут!» — Рядяша молча кивнул на ускакавшего Головача. Вороток, Ледок, Неслухи, Гюст и остальные, гоняя воду по палубе, также молча сверкнули глазами. Не иначе ко дню приговора подгадал, пёс шелудивый: Безроду клеймо виноватого, а этот бочонок откупорит, накушается в три горла. Рядяша глядел вослед Головачу и сам себе удивлялся: не свела бы в своё время судьба с Безродом, да услышал бы о своих что-то подобное, как пить дать дерьмецом забросал бы головачей, а вот свела и глядишь на мерзавца, как на яблочную запеканку, что жена подаёт после жаркого: знаешь, что она есть, знаешь, что вкусна, и знаешь, что никуда не денется. В какой-то раз даже глядишь на неё, слюни копишь. Жалеешь что ли?

— Слышь, браток, — весомо пихнули слева-сзади, — нельзя такое спускать, нельзя-а-а-а!

Рядяша повернулся. Рядом стоит Неслух, руки скрестил на груди, подбородком показывает на головачей: те, видно, совсем бошки растеряли, тот, кого кормчий звал Бушуем, скатился уж вовсе в скотское непотребство — скинул порты, повернулся задом и давай булками сверкать, да ещё наклонился и хлопает себя по ягодам.

— Ты себя не руками хлопай, — буркнул Рядяша, доедая яблоко. — Крапивой. Толку будет больше.

Шагов двадцать до головачей, пол-яблока — самое то: и распробовал, и ещё достаточно тяжёлое и объедки уже, а когда оно прилетает тебе в самый зад, в правую половину, куда скоморошество девается? Бушуй от неожиданности подскочил, схватился за «рану», но самое главное — взгляд. Удивлённый, когда в морду получаешь нежданчика, и даже где-то обиженный.

— Колпак завтра, — Рядяша развёл руками, состроил виноватое лицо. — Уж прости.

— Какой колпак? — не поняли там.

— С бубенцами. Придурочный. С собой не возим.

— Воевода ублюдок и сами ублюдочное племя!

— Яблоко ещё есть? — заозирался старший Неслух.

— Лови. Повторить хочешь?

— Ну зачем повторяться, — Неслух достал из мешка кусок тканины, замотал яблоко, подошёл к борту. — Эй там, лови! Чего разбежались, дурни?

Головачи, едва увидели мощный замах не самого маленького воя, мало за борта не попрятались, Злобог его знает, что он там швыряет. Камень что ли? А самим что делать? Не стрелами же утыкать этих душегубских. А Неслух, гоготнув, просто швырнул по дуге. Несильно.

— Что это? Яблоко?

— Не-а, платок.

— Зачем?

— Сам выбирай. Сопли подотри, порты промокни. Поди, всю ладью от страха заляпали.

Рядяша ржал со всеми, а когда смех отзвенел, подозвал Неслухов.

— Братовья, ну-ка вспоминаем: ещё до осады дядька ваш как-то убойную брагу делал. Ну, ту, на ядрёном сусле. От него аж пена шла, когда в солод бросили. Вспоминаем.

— Ну, было такое.

— Что-нибудь рассказывал?

— Да всё рассказывал.

— Так, Вороток, Ледок, и вы оба за мной…

Уже в сумерках к ладье Головача подъехал возница на телеге, кликнул старшего.

— Чего тебе?

— Головача ладейка?

— Ну, допустим.

— Нукал жене муж, потом пил из луж. Сам-то на месте?

— А тебе зачем?

— Кто спрашивает зачем, останется ни с чем. А что, бражку заморскую никто не ждёт?

— Мы ждём.

— А забирай!

На ладье засуетились, пошло движение, с десяток светочей вспыхнули один за другим.

— Ого, здоровенные бочки! И четыре!

— Четвёртая в подарок.

Чекан спустился, обошёл бочки. Здоровые, придётся катить. Крышки пригнаны плотно, даже глиной промазаны, и пахнет… смолой. Смолой что ли облиты?

— Чего это? Смола?

— Бражка заморская, везли из-за тридевять земель. Понимать надо. А вдруг волны? А вдруг солнце? А вдруг бочка возьми да рассохнись?

Головачёв кормщик поскрёб в затылке. Да, тут лучше перебдеть. То вода, то солнце, то вода, то солнце… Никакая бочка не выдержит.

— Давай, парни, четверо на бочку… спускаем бережно. Ого смола свежая?

— Мой всегда подновляет, когда отдает. А вдруг тебе везти морем да обратно за тридевять земель? И ведь обидки выкатишь, если не довезёшь.

— Выкачу, а как же! — весело согласился Чекан.

Выкатят обидки, подкатят к сходням бочки, закатят на палубу, скатят по настилу в нутро. Солнце катится по небу, а человек отчего-то скатывается, и какой-нибудь сердоболец обязательно спросит: «Как ты до такого докатился?»

Когда Рядяша, Неслухи и остальные поднялись на борт Улльги, вид у всех был, ровно коты в сметане перемазались: если бы можно было от довольных рож подпалить светочи, подпалили бы.

— Эй, босота заставная, — прилетело от головачей, — сухари да вода? А мы заморскую бражку тянем. Головач особливо для нас бочонок пригнал! Вот это я понимаю, воевода и дружина!

Рядяша сделал своим страшное лицо и немо затряс кулачищами, дескать, молчать, пёсье племя, не вздумайте ржать! А как тут не заржать, если смех изнутри кишку щекочет, и Ледок без единого слова, руками сказал всё что думает, только хлопки улетели в сумерки. Там и остальных на лицо перекосило, и так взболтали руками подступающий мрак, и такое полетело в темноту… полетело бы, дай заставные голос. Ну а того сусла, что беззвучно в небо исторгли, хватило бы сквасить вечернюю мглу, чтобы пошёл сизый снег, а там сверху, осталась бы небесная сыворотка, белая-белая, чистая-чистая, как облака.

* * *

— А ожоги откуда?

Верна лежала поверх шкуры, головой на Сивом, потягивалась всем телом, и Безрод, хоть и выжал жену, ровно спелую ягоду, мало не в кашицу, нет-нет косил глазами да посмеивался. Ноги сильные, длинные и ровные, а тогда, в рабском загоне Крайра, мослы торчали, аж глядеть было тошно. Это сейчас грудь такая, что встанешь с ложницы одновременно и сытый, и пустой аж до звона в ушах и гула в требухе, взгляд увести не сможешь, будто ресницы верёвкой к её соскам привязали. А тогда всё было лиловое, синее, плоское, кровавое и грязное.

— Ожоги? Так… краснота.

— Ну да, кого иного в пепел спалило бы, а этому хоть бы хны.

Сивый вздохнул, окатил Верну многозначительным взглядом и прикрыл шкурой. Она усмехнулась и смешливо поджала губы.

— Детей забрала бы. Уездят они стариков.

— Как ты меня?

Безрод покачал головой — не-е-е-ет, она невыносима — и прикрыл ей рот ладонью, Верна только привычно захлопала ресницами.

— Бу-бу-бу…

— Чего?

— Бу-бу-бу…

Он отнял руку. Не совсем, так, чуть-чуть, чтобы воздух прошёл, а если опять за своё примется, получит красотка пятерню на уста.

— Так ожоги откуда?

— Огненные псы.

— Боги, что ещё за напасть?

— Милые зверушки. Если глядеть издалека.

— Болит?

— Уже нет.

Сивый запустил пальцы в её волосы. Густые, длинные, тяжёлые, косу потом заплетёт, когда на люди выйдет, а пока так пусть — болтается на самом кончике остаток плетёнки, держит ржаной сноп в узелке… даже на бармицу похоже, та, правда, покороче бывает. И с нею всегда так: погрузишь руку в золотистое море, ровно в водопадец, начнёшь пальцами ворожить, она тут же мостится поудобнее и спину подставляет, ровно кошка, мол, давай, гладь и ласкай. Безрод незаметно вытащил из-под подушки гусиное перо и нежно, едва касаясь повёл вдоль хребта — Верну от неземного блаженства аж скрючило — корёжить начало от плечей до ступней, ноги и пальцы мало узлами не увязало.

— А-а-а-а… где перо взя-я-я-ял?

— Вообще-то, это моя забава.

— А-а-а-а…

Лежит на животе, покачивается и выгибается, когда перо заходит на рёбра и грудь, мычит бессловесной тварью, шкуру в горсти собирает, та аж трещит. Мало того, что перо гусиное, она и сама гусиной шкуркой укрывается.

— Ещё-ё-ё-ё…

— Это. Моя. Забава.

— Потом… обещаю… пока не заснёшь… и даже после того полночи, а-а-а-а…

Безрод увёл перо на ухо, легонько пошуровал в улитке, а когда Верна потеряла себя и утробно завыла, Сивому даже ладонь пришлось на уста ей бросить, крик стреножить.

— Тс-с-с-с! Терем на ноги поднимешь.

— Да и мрак с ними… А помнишь тогда, в наш первый год, как я пером по рубцам водила, ты почти ничего не чувствовал, и лишь когда на нетронутое уходила, тебя курочить начинало?

Сивый усмехнулся. Забудешь такое. Допрежь никто такого не делал, а она взяла и сообразила, и если сказать кому, не поверят — сидишь у Отвады на пиру, и ночь торопишь, чтобы она взяла перо поскорее: в сече рубишься, от смрада крови уже в горле колом стоит, а на спине само собой зудеть начинает, мол, хватит подставляться под мечи, беги подставляйся под перышко.

— Чего уставился?

Верна лежит на животе, руки сложила под подбородком, косит вверх одним глазом, бубнит в шкуру еле разберёшь.

— Нравишься.

Одно коротенькое мгновение в горнице властвовали тишина и неподвижность, но всего лишь мгновение. Одно. Коротенькое. Она резко подскочила, встала на колени и уставилась в глаза. Сивый безнадёжно покачал головой и отвёл взгляд. Да спрячь же ты титьки, наконец! В рубках выжил, под ножом у Сёнге выстоял, хочешь вот так доконать?

— Чего напрягся? Разговора испугался? Не буду я разговора требовать, вот ещё.

Безрод с интересом немного опустил взгляд, до того свод глазами ковырял, как раз красный цветок с синим стеблем. Теперь Вернин лоб гладил, чистый, ровный.

— Я сама скажу. Можешь молчать.

Хм, Сивый приподнял брови. Интересно.

— Что-то происходит. Что-то недоброе, и вовсе не мор я имею в виду. Тебя что-то грызёт уже полгода, аж с самой зимы. Корёжит, разбивает, и если приступ настигает дома, я сижу около твоего изголовья, утираю испарину и гляжу в твои белые глаза. Ты ничего не скажешь, я знаю это так же верно, как то, что утром встанет солнце. Но мне и не надо.

Сивый молча опустил взгляд на её брови.

— Ты скажешь, что ничего страшного, это не моё дело, ты сам разберёшься, — она помолчала, потом, будто проснулась, смущённо огляделась, подтянула шкуру и закуталась с плечами. Безрод благодарно кивнул и усмехнулся. — Знать не знаю, отчего тебя корёжит, но если бы какой-нибудь иноземец спросил меня, что означает твоё имя, я бы сказала: Безрод — значит Правильный, Чистый. Что там себе Отвада придумал, почему бояре на тебя взъелись — плевать мне и растереть. Вся Боянщина может от кривотолков про душегуба в синей рубахе окосеть на одну сторону — плюнуть и растереть. Пусть Косоворот и остальные ядом плюются, мне всё равно. Только почему-то кажется, что если я узнаю, почему ты Длинноуса землёй накормил, захочу самолично распустить ублюдка на ремни.

Сивый хмыкнул, посмотрел ей прямо в глаза. Ты гляди, языком аж кружево сплела, да в ухо и затолкала.

— Тебя судили много раз, с правом на то и без. Сёнге ножом расписал, Отвада на плёс выгонял, на поляне я тебя подставила, на Скалистый девятку я притащила, в Потусторонье я тебя столкнула. Так вот, Правильный… Больше ни на один суд без меня ты не выйдешь.

Безрод помолчал счёт-другой, потом кивнул. Усмехнулся. Глаза у тебя, подруга, блестят, ровно клинок начистила, взглядом водишь, точно мечом машешь: хлоп-хлоп, бошку оттяпала, хлоп-хлоп, всё внутри разворошила, и сделалась требуха невесомой, чисто птица, и разлетелась по сторонам, аж пустота в серёдке образовалась. Сама-то давно не летала? Давно хребет щекоткой не звенел?

— Теперь спроси то, что на самом деле хочешь узнать. Про что ночи напролёт думаешь.

— Я? Думаю? — на какое-то мгновение синие с прозеленью глаза Верны болтануло нешуточным испугом.

Как он узнал? Они же все слепые: оружие, мясо, доспехи, сшибки… как он узнал? Хотя… у этого всё не как у людей.

— Ты. И корёжит тебя не полгода.

Верна аж сглотнула. Едва не поперхнулась — горло сходило вверх-вниз насухую, едва не скрипнуло в шее. Резко отвернулась, села спиной, опустила голову и ссутулила плечи. Получился холмик в медвежьей шкуре. Долго собиралась с духом.

— Ты женился только чтобы… ну… чтобы я… ему не досталась? Только поэтому? — боги, боги, что с нею такое… это искупление за Гарьку? — Давно хотела спросить и… боялась… Не то чтобы я ничего не чувствовала… ты порою очень жаркий… вон, двое у нас, но ведь и силком женатые нет-нет, да вспыхнут… А может, просто казнишься за что-то, а я у тебя вместо топора палача… Нет, я и без этого тайного знания с тобой годы жила и дальше проживу… но…

Сивый закусил ус, качнул челюстью, сплюнул перекушенный волос. Там, под шкурой даже дыхание умерло: бурый холм топорщился на ложнице совершено недвижим. Безрод протянул руку, ухватил пальцами мех, потянул на себя и, когда медвежья горка опала, пером легонько провёл по ребрам, а стоило Верне, закатившей от блаженства глаза, отвернуть к нему голову, за волосы у самой шеи подтянул её к себе, к самому лицу. Медленно приблизил губы к уху и шепнул что-то коротенькое, на два-три выдоха. Она захлопала оленьими глазами, там в зеленоватой сини что-то океанически блеснуло, с губ, ровно водопад, полилась неостановимая улыбка, и тут же исполинский выдох облегчения вздыбил грудь, а куда… куда ты денешь свои глаза, если, как известно, за ресницы привязан к её соскам?

— Ты зимние вещи взяла?

— Какие? Зачем?

— Зимние.

— Потом. Помолчи. Я просто мокрая…

* * *

— Змеища! Душегубица! Самая-то пара Сивому уроду!

Теремные, видя Верну, шипели, беззвучно плевались вослед, но на глаза показываться боялись, а попробуй скажи всё в лицо — вон, Коса и Луговица на второй же день, как Безродовна приехала, попробовали: уперев руки в боки, двумя наглючими телегами подкатили к ней. Одну угораздило родиться боярышней, дочкой млечского боярина Резуна, вторая — жена Смекала. Нашли друг друга, спелись две души. Нет, ну надо же поставить островную сучку на место, пусть голову во дворе опускает, глаз не поднимает, показывает, как глубоко раскаивается, как извиняется перед честными людьми. Так эта вместо покаянных слёз молча поставила ведро и хлобыстнула дурочек бошками: облапила загривки, бац, а спесь с обеих и послетала, ровно старая краска, и вылезли из-под спеси одни лишь кровь из разбитых носов, плач-рёв-слёзы и здоровенные синяки. Так вот же дуры: нет бы дождаться, когда она обратно с пустым ведром пойдёт — Сивому запретили покидать гостевой терем и Верна выносила после него сама, никому не позволила. Вот и познакомились обе дуры с душегубом так близко, как сами того не желали. Прям, когда узнал, сначала уржался, ровно жеребец, потом отправил обеих мыться и стираться, да посоветовал седмицу париться в бане до седьмых потов. А чего? Душегуб ведь, сами говорили. Сам-то вон где, а злодейства творит даже не приближаясь. А вдруг это заразно, точно мор? А ещё болтают, мол, баба с пустым ведром к беде! Придурки, это смотря какая баба! Какая-то с пустым, а Верна — с любым, хоть пустым, хоть полным. Да и вообще без ведра.

Съехались все. Ждать больше нечего и некого. Суд назначили через день. Жарик дневал и ночевал у Стюженя, вместе с Тычком и Ясной: после случая с Косой и Луговицей, Сивый велел сыну оставаться со стариками и на боярский двор без взрослых носа не казать. Найдутся доброхоты, возьмутся растолковывать мальцу смысл жизни. И когда Ясна с Тычком приводили Жарика, тот катался верхом на Безродовой шее, весело смеялся и был счастлив почти так же как на Скалистом. Вот он, отец, под попкой, и можно таращиться в расписной свод с диковинными травами, и кажется он так близко, вот протяни руку и в ладошку ляжет синий стебель с красным цветком. Стоял ты своими ногами на земле и было до свода — ого-го, руки вытяни и то не достанешь, и даже если подпрыгнуть… и даже если со стола — всё равно ого-го. А тут сразу вот он, а если встать отцу на плечи — вообще близко.

— Мне почему-то кажется, что сегодня в ночь придут недобрые вести, — Стюжень, Прям, Безрод и Перегуж сидели в гостевом тереме, в едальной и попивали бражку. — Опять случится что-то жуткое, и мы все трое будем вынуждены прыгнуть в сёдла и умчаться. Враз подрежут всех ворожцов и подпалят летописницы в краях и весях, случится набег, на краю Боянщины вскроется заговор…. Да мало ли. Они это умеют. Отработали поганцы свои ухватки.

— Если ты прав, — невесело бросил Прям, оторвавшись от чарки, — это случается вот прямо теперь. К ночи весть принесёт гонец, но случается именно в этот самый счёт.

Безрод усмехнулся и быстро полоснул взглядом по всей троице, что-то в льдистых глазах блеснуло так, что Стюжень едва не поперхнулся.

— Знать бы, что случается в этот миг. Что идёт по наши души…

Ишь разболтался, краснобай. Верховный упорно искал синие глаза, а стервец прятал, хотя, да… попробуй он не спрячь, мало тут не покажется никому. Но если бы можно было, вот честное слово, схватил бы этого за язык да размотал, пока всё не скажет. Ведь знает что-то подлец! Болтает на руке шейный шнурок из конского волоса с парой подвесок: золотым кругом, вроде перстня и длинной, в локоть, серебряной змейкой с красными глазками, сомкнувшей зубы на собственном хвосте. Прищурив левый глаз, глядит через кольца и хмыкает.

— За тех, кому плохо, а терпят, — Перегуж поднял чарку, многозначительно оглядел остальных.

— За тех кого прямо теперь подрезают на службе…

— За тех, кто стоит, а назад не пятится…

Всё посмотрели на Сивого. Тот молча покатал брагу по чарке, хмыкнул, буркнул:

— За упрямых, упорных, упёртых.

Верховный сузил глаза и уставился на подсудимца. Вот всегда с ним так: сказал что-то, а ты сиди, мозгуй, думай, что он увидел, что знает, что ему нашептали с Той Стороны?

— Ты это… если нас на суде не будет, нос не вешай, держи хвост трубой.

Безрод какое-то время молчал, потом брякнул такое… ни к селу, ни к городу, трое несколько мгновений встревоженно переглядывались — умом тронулся от волнений? В тот раз не тронулся, а в этот готов?

— Овчиную верховку бы Жарику. Да и Верне тоже. И поршни тёплые.

Если бы эхо могло повторять за тяжёлой, напряжённой тишиной, оно катало бы из угла в угол, от пола до свода: «Чего? Чего? Чего?»

«Вы что-нибудь поняли?» — взглядом спросил Прям у остальных.

«Вроде и выпили немного», — Перегуж недоумённо покосился на свою чарку.

«А теперь скажи то, что хотел сказать на самом деле», — верховный почесал загривок.

— Середина лета! Какие верховки? При чём тут верховки?

Безрод ожидаемо молча усмехнулся.

— Ополоумел, босяк? Зачем тебе верховка? Зима неблизко.

— На самом деле, ты чего? Захворал?

— Зима идёт к тебе, это полбеды, — Сивый вперил взгляд в свод, там белый скакун летел по полю красных цветов на синих стеблях, — сам уходишь искать зиму — туши светоч.

— Но…

— Пока не ускакали, сделайте, как я скажу…

Глава 50

Шесть ладей с медведем на парусах бессильно застыли посреди моря в дне ветряного ходу от Боянщины. Моряй на головной ладье тревожно всматривался в дальнокрай и морщился. Твою мать, море странное, безветрие кругом, вода не дышит: ни ряби, ни даже полуряби, а то что есть, это как малец носиком на воду пыхает. Синяя бездна сделалась точно мелкий стоячий пруд в лесной чаще, через которую не продерётся никакой ветер, хоть перегнись через борт, да глядись в неподвижную гладь, как в зерцало. Но вот глядишь ты, воевода княжеского ладейного поезда, вовсе не за борт, а на восточный дальнокрай и премного странного видишь — а там, кажется, вода темнее, а там, кажется, рябит вовсю, а на полудне дымка плавает-колышется, дальнокрай смазывает… да и нет его по сути дальнокрая. Украден. Спрятан туманом.

— Краёк, ну-ка глянь по сторонам. Ничто странным не кажется?

Кудрявый отрок, сам долговязый, шея долговязая и даже нос ему от отца-мамки достался какой-то долговязый, приложил руки к бровям.

— На полудне дальнокрая вообще не вижу, а во-о-н там чёрточка малость жирнее, чем должно быть.

— Значит не показалось. Как-то резко ветер ушёл. Что за напасть! Ведь почти дошли! До Скалистого всего ничего!

— Чтобы с полуночи да ветра не было… — Краёк только руками недоумённо развёл.

— Хороший из тебя мореход выйдет, — Моряй щелкнул долговяза по носу, тот широко улыбнулся и вернулся к делу — верёвки бочатами укладывал.

С кормы Дыродел руками спросил: «Что происходит?» Некогда знатный рубака, воевода кого-то из млечских бояр, он осел на Боянщине и теперь ходил поверенным Отвады в торговых делах. Почему осел в Сторожище, а не на отчине, отчего ударился в купечество — как ни пытали, никому не сказал, при себе оставил, и мрак его побери, может быть, поэтому именно Дыродел водит княжеские торговые поезда в Торжище Великое, а не какой-нибудь Зигзя?

«Не знаю, — Моряй пожал плечами и показал рукой, — но там и там что-то неправильно».

— Слушай меня, — зычно провозгласил он, — вёсла на воду!

— Вёсла на воду! — полетело с кормы на вторую ладью, а оттуда на третью и так далее. — Товсь!

Ладьи растопырили весла, будто ладонь пальцы, разбили зерцальную гладь мертвенной воды.

— Пошли!

Двигались уступом, каждая сзадиидущая ладья била девственно-ровную синюю целину чуть правее, и гребцы, пока взбалтывали море, удивлённо переглядывались: это тебе не в волну идти, хотя бы даже небольшую. Ладья идёт гладенько, быстро, качки нет совсем, корабли вспарывают недвижимое зерцало, как нож тканину, только вода журчит. Моряй поглядывал на восток и кусал ус. Чёрточка на дальнокрае, что виделась как гусеница лишь самую малость жирнее неуловимой полосы схождения воды и неба, стала видна отчётливо, и значить это могло только одно — что-то приближается, а ещё это неожиданное знание тащило за собой громадный вопросище, даже больше чем ладья: как гусеница двигается быстрее корабля на гребном ходу? Ветра ведь нет. На полудне по-прежнему «дымило», дымка завесила дальнокрай и показывать его не хотела никак. Там, прямо по носу море постепенно отдавало свой цвет, бледнело, делалось сероватым и терялось, ровно всамделишный туман укрыл. Если поднести ладонь к глазам, рука аккурат закроет туманное пятно, а справа и слева от ладони во вселенскую ширь всё так же будет струиться из тумана нить дальнокрая. Только… кажется и серое туманное пятно движется. Неужели и дымка отползает на полдень? Хорошо хоть запад обошёлся без неожиданных подарочков: полночь куда-то спрятала ветер, с востока ползёт неожиданно проворная гусеница, на полудне странное серое облако скрыло дальнокрай. И дом в той стороне — стоит и ждёт где-то там, за туманом.

Дыродел на корме что-то углядел на востоке, хмуро показал на гусеницу Моряю. Тот молча кивнул. Ага, это. Купец со значением опустил взгляд на меч, до середины вытащил клинок, поднял вопросительно брови. Ага? Может быть, кивнул Моряй. Пока идём прежним ходом и ждём.

Гусеница наползала удивительно быстро, впрочем не быстрее того, как боянский ладейный поезд подходил к туманной завесе, но удивительнее прочих чудес вышло бы то, окажись жирная чёрточка каким-нибудь морским змеем, а не цепочкой ладей под белыми парусами с чёрным кругом посередине.

— Наддай, братва! — рявкнул Моряй, едва гусеница подошла настолько близко, что распалась на отдельные точки, из которых вскорости время выточило полуночные граппры. Их, почитай, получилось вдвое больше.

— Твою мать, — Дыродел, не веря глазам и не отводя взгляда, таращился на восток, да и Злобог бы с ними, с чужими граппрами — впервой что ли — но, мрак тебе в оба глаза, откуда у них ветер?

— Паруса надуты, море сизое, волна толкается в борта, — Моряй потрясённо смотрел на полуночников. — В меха ветер заточили, а теперь выпустили?

Боянские ладьи отчаянно резали зерцальную гладь, и всей ряби вокруг было только от самих ладей за кормой да от капель с вёсел, что разлетались по сторонам. Оттнирские же граппры по самые борта закопались в попутных волнах, а простая рябь против волн — это всё равно как глиняный медведь-свистулька около всамделишной зверюги, и вот вышел ты против косолапого, только у тебя даже свистульки нет. Две морские лужи разлились в нескольких перестрелах друг от друга: одна, ровно скаковой жеребец несётся на другую, вот-вот сольются, ветер оттнирам паруса мало не рвёт, волны гонит вслед за граппрами, но будто есть невидимая межа, перелететь через которую он не может.

— Раз, два, раз, два, — убыстрил биение вёсел Моряй. Должны, должны заскочить в туманную дымку впереди, и только одна есть надежда — сгусток тумана окажется достаточно велик чтобы спрятаться. — Братва, наддай!

Дымка висит недвижима прямо перед носом, глядишь на неё и голова кружится — ни клубов тебе, ни завитков, завеса не течёт, не дышит, просто висит в воздухе, будто нарисованная. Головная ладья первой нырнула в туман, и вихрь клубковатой серой пелены стал первой, привычной глазу обыденностью, которой вокруг должны быть рассыпаны многие тысячи, а вот почему-то нет. А то, что влетев шальным ладейным намётом в туман, ты дыхание задерживаешь от боязни засосать носом что-то плотное, ровно кисель, это обыденность? Моряй счёт или два не дышал вовсе, туман вышел настолько «творожным», что казалось носом затянешь что-то густое, как простокваша. От носа до кормы всего ничего, но кормчего просто не видно. Не вид-но!

— Раз-два! — дал счёт и не узнал собственный голос — глух, невзрачен и плосок, будто недосоленное жаркое.

И шелест волн будто пригасили: не видел бы гребцов, на слух подумал бы что гребут в осьмушку силы. Так ведь нет, упахиваются до звёздочек перед глазами. Ага, пошла, пошла привычная обыденность — паруса, ровно заступы, перепахивают серый туман, вон клубы заворачиваются да отваливаются на сторону, точно пласты земли на пахотном поле.

— Кабан, голос дай! — крикнул Моряй вожатому второй ладьи.

— Туточки! — прилетело из тумана, — Вот ведь вляпались! Идти недалеко да влезли в молоко!

— Передай на шестую — пусть назад косятся, как раздёрнет ветром туман — изготовиться к бою. Всем надеть брони!

Улетело по цепочке со второй ладьи на третью и так далее. Облачались к бою по очереди: носовая половина ладей гребёт, кормовая в кольчуги да панцири влезает, потом наоборот.

— Хотя, думаю, по следу не пойдут, возьмут наперерез, — буркнул себе в усы Моряй, — напрямки в тумане и захотят подрезать.

Какое-то время вспахивали туман, а Моряй все пытался воду под носом ладьи высмотреть, что там да как? То ли подозревать что-то начал, то ли заболтало корабль едва заметно, то ли Проворный рыскать начал, точно пёс на острых камнях — до сих пор бежал резво, а тут слегка переваливается с боку на бок, совсем незаметно, но ведь переваливается. И захолодало отчего-то, аж пар пошёл. А потом дыхание прилетело — не ветер, а именно его дыхание, ровно впереди ураган резвится, а сюда лишь лишь остаточки долетают, лениво дымку ворочают.

— Суши! — громко шепнул Моряй и руки над головой скрестил.

— Суши! — вполголоса передал Кабану Дыродел.

Там впереди кто-то есть и что-то происходит, жаль глазом не достать, ухом не дотянуться. В этой молочно-серой дымке, будто в грязи вязнет всё: звуки, дыхание, даже само время. Сколько уже прошли в тумане? А Злобог его знает. Гребков сорок? Полста? Где преследователи, мрак их подери?

— Два гребка, — показал Моряй.

— Два гребка, — передал Дыродел дальше.

Не было, не было, и на тебе: прилетело дыхание ветра, взболтало дымку впреди-слева, и тут — Моряй аж поморщился, ровно в зубе прострелило — вместе с волнением тумана прилетели треск и крики, глухие-глухие, на пределе слышимости. Потом ещё и ещё, трещало и орали — но ладно, это где-то впереди — а когда оглушительно хлопает над самым ухом, будь ты хоть трижды глухой, потроха так взболтает, как миленький башкой закрутишь во все стороны: откуда это. Моряй с недоумением оглянулся и раскрыл рот: парус ожил и не просто ожил, дважды щёлкнул, будто кнутом кто стегнул на разрыв, и дохнуло так, аж волосы со лба сдёрнуло. Твою мать, парус ожил, и ветер, взявшийся невесть откуда, распотрошил туман к Злобожьей матери. Ветер подкормил волны и прогнал боязливую рябь — пришёл настоящий медведь, наступил на глиняную свистульку и даже не заметил. Проворный рванул вперед так, что Моряя и Дыродела с ног снесло, начали было вставать, да опять упали: на волнах ладью закачало, начала рыскать с гребня на гребень, откуда только волна взялась?

— Ох, не к добру это, — Моряй кое-как взгромоздился на ноги и крикнул что было сил: — Парус убрать!

Ветер не дал донести приказ, сорвал с губ и унёс вперёд, и моряевское «парус убрать!» растворилось где-то впереди в бурлении грязно-серого тумана.

Дымку мутило, крутило и рвало, и Моряй с каким-то злорадством подумал, что у туманов всё как у людей: перебрал с ветром — получи свистопляску внутрях и кружение, а этот серый туман ветра перебрал уж точно, его не просто ворочает, а наизнанку выворачивает. Хоть глазами води за кругами, что клубы выписывают. Сверху вниз, снизу вверх, там в петлю закручивает и снова вверх.

— Вверх…. вниз… петли, — холодея, прошептал Моряй и что было глотки рявкнул ещё раз: — Парус вниз! Твою мать, вниз парус!

Цепляясь за борт двинул к мачте сам и только по глазам Крайка, ставшим круглыми, чисто у совы, понял — посмотри за спину, Моряй, посмотри на нос, воевода.

Петли… конечно петли. Точно занавески, туман в одно мгновение разнесло вправо-влево, и как-то вдруг, в один счёт пространство между небом и морем заняла собой гора льда. Здоровенная, высоченная, необъятная, хоть голову задирай, вершину ищи. Петли, петли… а это ветер разгоняется, увлекает за собой дымку, разбивается о ледяную скалу, взлетает по отвесному обрыву наверх, ровно горный козёл, и опрокидывается на спину, переворачиваясь, чисто кит — наверху клуб тумана крутится без остановки, точно гончарный круг, поставленный на ребро. Такие вот козлы и киты. Ветер скакнул вдоль левого бока громадной льдины, снёс дымку, будто одеяло сдёрнул, под которым прятал гостинец, а там, насколько хватало взгляда, в полосе чистого моря бешеные волны стучат о лёдяную глыбищу обломками граппров и людьми. Пара носовых змеев так и осталась во льду, ровно морские гады зубами за лёд уцепились, отпускать не хотят. На изрядном удалении один от другого два бруса, сиротливые, обломанные, торчали из льдины, точно их всадили в трещины с исполинской силищей, а прямо на глазах боянов, в клубовороте тумана из серой пелены, будто из потусторонней дыры, вынырнул граппр. Он нёсся наперерез так быстро, что у Моряя защекотало внутри — будто стоишь беззащитный у подножия снежной горки, а сверху сани катятся, аж дух захватывает и в пупе всё скукоживается. Вот должен ты обрубить верёвку, только на мгновение раньше у самого внутри обрывается, чисто с вершины ледяной горы сиганул, и чем корабль оттниров ближе, тем туже требуха в узел стягивается.

Моряй подобрался к мачте, вынул меч и в один счёт полоснул по верёвке. Поздно. Парус не успел опасть. Граппр и ладья поцеловались, морской змей на носу граппра укусил морского волка на носу ладьи, а может быть, наоборот, только зубы обоих зверей так и разлетелись щепками по сторонам. Гребцов, ровно полудохлых зимних мух, как щелчком посбивало со скамей и швырнуло вперёд. Мореходов утаптывало одного в другого основательно, с хрустом костей и звоном броней, и вряд ли больше половины встанет на ноги — морской змей нёсся вперёд почище скакового жеребца, и даже представить жутко, что случилось бы, окажись на пути жеребца ледяная стена. Моряя швырнуло в скамью, на которой только что сидел Краёк, и приголубило о самое ребро — воздух едва легкие не разнёс, как лопается мех, надутый, запечатанный да проколотый остриём.

— Родненькие мои, — кривясь от боли, воевода ладейного поезда подполз к борту и кое-как поднялся, — ведь не доброго утра пожелать догоняли?

Носы кораблей смяты, свои ворочаются по настилу, стонут, привстают на колени и качаясь, падают. С оттнирами хуже: лишь трое-четверо ползают по палубе, остальные елозят на месте, баюкают руки-ноги да стонут. Несколько человек швырнуло в воду, но то, что оба корабля затонут, стало ясно с первого взгляда. К ворожцу не ходи. Что дернуло… как почувствовал… Моряй и сам не понял, но будто светоч слева запалили — шкуру едва не обожгло. Поискал глазами, а это на граппре кто-то стоит у борта на тряских ногах, еле держится за брус и глазами обжечь пытается. С такой ненавистью глядит, что весь остальной мир с громадной льдиной, разбитыми граппрами, тонущими людьми будто поблёк и стушевался, а это молодое лицо с острыми глазами одно только во вселенной и осталось — видно сразу, будто взгляд привязан.

— Ну и чего тебе надо, красавец? — сипнул Моряй и с улыбкой впечатал ладонь левой руки на плечо правой, да ещё вверх подёрнул, чтобы уж наверняка заметил. — Ешь, не обляпайся.

Справа ветром в парусе «просвистела» ладья Кабана — он тоже попытался обрубить верёвку — и на полном ходу вмазалась в ледяную гору, только щепки полетели. Третью в лёд впечатало так, что после удара корабль аж кормой взбрыкнул… и только три последние ладьи отделались относительно дёшево: там успели убрать паруса, резко повернуть кормило вправо, и даже «закопать» весла против хода — руки из плечей выкручивало, дружинные аж зубами скрипели, но как могли налегали всей тяжестью на вёсла. Море противилось, норовило ребра вёслами пересчитать а то и местами поменять. От удара о ледяную гору не спасло, но вышел он не смертельным, на плаву остались, и даже не сильно помяли корабли.

Тот, на граппре, продолжал с ненавистью таращиться и что-то шептать. Моряй, перебирая руками по борту, заковылял вперёд, и не получалось перестать лыбиться. Ковылял вперёд, зловеще ухмылялся и шептал: «Никуда не уходи, потолковать нужно». Граппр и ладья сцепились намертво: узкое, хищное тело граппра, теперь уже без морского змея на носу, пробив борт Проворного чуть снизу — ладью в момент удара поднесло на волне — сидел крепко, будто нож, всаженный по самую рукоять. Рубки насмерть дружина на дружину не будет, с обеих сторон на ногах стоит едва ли с десяток, меч смогут удержать вообще единицы, но та «единица», которой жизненно важно удержать меч в крепкой ладони, его уже держит и даже ковыляет вперёд.

— Землячок, а ты чего такой злой?

До смертельного объятия кораблей Моряю оставалась лишь пара шагов, когда ветер с разбегу ударил плечом в парус граппра, и вроде бы ничего странного, но то кольцо тумана, что допреж крутилось и крутилось в выси, ровно гончарный круг, вдруг сломалось, дымка водопадом полилась вниз, да и прямиком в парус оттниров, только с носа. Граппр вздрогнул, заворочался, завозился, попятился назад и задрожал, чисто малец, которого сильные руки отца тянут из пёсьей конуры наружу, на белый свет, а того друг держит зубами, рычит и просит не уходить. Настил под ногами заходил, Проворный задрожал, дерево заскрипело, когда исполинская силища потащила граппр наружу. Несколько больших волн, будто руки, вверх-вниз качнули граппр, выламывая из Проворного, несколько раз ветер толкнул плечом парус, и с очередной волной морской змей выполз из пробоины ладьи.

— Даже не поговорим? — Моряй сплюнул кровавую слюну, губу прокусил что ли?

Молодой боян со злыми глазами едва заметно качнул головой, и как-то резко ветер стих. Он не исчез, его слабое дыхание продолжало вяло копошиться в клубах тумана, но к ледяной горе из дымки едва не ползком выбрались только два граппра. Последние. Дружины отчаянно крутили вёслами поперек хода, и оба морских змея походили на коня, что упирается копытами в землю, идти не хочет. Морские гады лишь чувствительно стукнулись мордами о лёд, одному выбило зуб-щепку, второму расквасило нос, и оба тихонько закачались на волнах.

— Забирай своё стадо, — Моряй сплюнул в пробоину и мотнул головой на полосу обломков вдоль исполинского куска льда. — Чую, пастушок, свидимся ещё.

Боян зловеще улыбнулся, кивнул и что-то зашептал. Ровно всамделишным пологом ветер лениво завесил оттниров туманом — уже не тот ураган, что разбил больше десятка кораблей, а сонный гуляка, что на ногах стоит едва-едва после пьяной драки. Моряй огляделся. Слава богам, все живы, трое-четверо стоять не могут, пятеро за рёбра держатся, сам — шестой, остальные вроде ничего. Подошёл к парусу, внимательно оглядел. В углу странную нашивку обнаружил, отодрав которую с помощью ножа, долго смотрел, качая головой — под заплатой пятнел знак, сделанный углем с каким-то странным багровым отливом: стрелка остриём вниз. А на нижнюю грань птичья косточка нашита.

— Что нашёл? — Дыродел, отряхивась, прохромал к мачте, встал рядом.

— А мрак его знает, — угрюмо буркнул Моряй, кивая на стрелку. — Придём домой у Стюженя спрошу. Одного только не пойму — когда вражина успел поработать?

— Думаешь в этом дело? — купец бородой показал на стрелку.

— А то! Уверен, если поищем на других ладьях, найдём такие же! Эй, Кабан, как слышно? Все живы? Это хорошо. Подойди к парусу…

* * *

Для судилища выбрались на берег Озорницы. Что? Город должен продолжать работать? Работать, пока Сивого будут чехвостить за его мерзкие дела? Спокойно резать кожи, стучать молотом по раскалённной заготовке, вертеть гончарный круг пока будут судить того, кого считаешь величайшим ублюдком-храбрейшим воем во все времена? Нет уж дудки! Дудки, кстати, были — начало судилища возвестили тремя здоровенными охотничьими рогами. Для князя и бояр сколотили помостки, чтобы глядели на подсудимца сверху вниз. А пусть, поганец, бороду вверх задирает! Так ему! Не ровня. Знай, грязь подножная, своё место.

— Ишь чего удумали, — шептались в толпе, — судить его на том самом месте, где оттниров перемогли!

— Князь даёт понять, дескать, неприкасаемых нет?

— Да как же так-то? Или не вместе мы плечом к плечу полуночников разбили? Вот прямо тут?

— Хорошо хоть на плёс догадались не соваться! С плёсу Сивый побеждённым ни разу не ушёл!

Даже если бы закрыли ворота и разнесли по брёвнышку мосток, в городе никого не удержали бы, да что в городе — из окрестных сёл подошли. Те, что поухватистее да поумнее — ещё затемно, остальным только и осталось на заре уткнуться в самый хвост толпы да толкаться на дальних подступах и слушать соседей. Безрода на судилище вывели первым. Ещё затемно. Раньше всех. Даже до того, как для городских открыли ворота. Пусть ждёт своих судей. Не берестяной, не развалится. И уж таким хитрым образом всё устроилось, что никого из «стариков»-дружинных при нём в охранении не оказалось: одни только боярские да юнцы желторотые. Вот подтягиваются к месту судилища самые продуманные рукоделы и купцы ещё затемно, места занять поближе, а там заря ночную темень помалу размывает, и проступает из сумерек клетка из соснового тёса толщиной с голень. А клетка чёрная, смолой вымазана, а дневной свет осторожно снимает ночной мрак слой за слоем, будто грязь мокрой тряпицей, а в клетке лежит кто-то руки под голову, и до того, подлец, невозмутим, аж страже неловко сделалось. Вот кольнуть бы сволочь копьём в бок, ровно медведя, чтобы на ноги вздёрнулся на потеху толпе. Только нельзя. Запретили трогать. Ну разве что острым языком в него «швырнуть».

— Гля, опять без пояса! Рубаха болтается.

— Ага, только в те разы красная была.

— Тьфу, аж смотреть больно. Будто на безрукого глядишь.

— А не сбежит?

— Дурья твоя башка! Захотел бы сбежать — никто не удержал бы. Понимать надо, глухомань! Не абы кто! Злобожий сынок!

— Ага, такое провернуть — это тебе не чихнуть в пыльном сарае!

— Слыхал, опять беда приключилась? Говорят, на полуночи оттниры высадились!

— А я слыхал на полудне хизанцы озоруют!

— Вот не сойти мне с этого места, сам видел, как Перегуж дружину увёл. Да всё намётом, скорее-скорее!

И только в самую последнюю очередь, с первыми лучами солнца на свои места потянулись бояре и князья, как водится верхами. Каждому своё — этот сидит в клетке, без пояса, глядит снизу вверх, по мосту верховые наземь сходят, глядят сверху вниз, рассаживаются, будто на пиру, правая рука, левая рука, подальше-поближе, погуще-пожиже. По-хорошему на цепь нужно бы посадить пса шелудивого, только не дастся просто так, без суда убивать придётся. Когда с моста съехал Косоворот, его ухмылку можно было в горшок собирать — течёт по губам тяжёлая, тягучая, едкая, глаза люду жжёт, смотреть долго невозможно, отворачиваешься… Кукиш, проезжая мимо клетки, просто утробно оскалился и плюнул… Головач бросил в Безрода огрызок яблока, не попал… Лукомор высморкался да пальцы в сторону Сивого вытряхнул… Смекал самодовольно бросил: «Падаль!»

Отвада ехал, по сторонам не глядел, в сторону подсудимца даже головы не отвернул, а когда с клеткой поравнялся, всё, кто был на поляне, замерли. Что-то будет? Плюнет? Скажет что-то? Но князь проехал, ровно придорожную берёзу миновал, каких кругом сотни сотен. Спешился, степенно прошёл на своё место.

— Мой свояк соседится со Стюженем, — шепнул Гречан Хватку, шорник и гончар подсуетились загодя — выбрались за ворота ещё накануне, перед закрытием, да ночь в лесах и пересидели. — Говорит, своими собственными глазами видел, как подвели среди ночи коня верховному, тот в седло прыг, и нет его.

— Известно, чего засуетился, — гончар скрестил руки на груди, хотя тут скрещивай-не скрещивай: от того, что тебе по великой тайне шепнули на ухо, крылья на спине растут, аж рубаха трещит, вот так и взлетел бы надо всей толпой, которая знать ничего не знает, а ты — да. — Моровые в стадо сбились, на полудне бедуют. Их, болтают, уже под Сторожищем положили видимо-невидимо. Во как далеко забрели. Во какую силищу Сивый обрёл!

— А он с такой силищей не сбежит? Гляди, лежит, ровно на полянке под солнцем. Хоть бы хны ему.

Хваток, соглашаясь, мрачно покачал головой. Если, как говорили, Сивый в одиночку торговые поезда избивает, голыми руками людей пополам рвёт, да кровь, будто воду хлещет, ему эта клетка, как лосю щелчок пальцем по лбу. Пройдёт насквозь и не заметит. Как раз давеча Ромаха умным назвала, а тут, хочешь не хочешь, нужно лицо держать.

— Не знаю, как там насчёт сбежит, но, думаю, просто этим днём никому не будет.

А⁈ Каково⁈ Думаю… не просто… Это тебе не с упряжью возиться! Запоминай, колода, как сказал, при случае сумничаешь!

— Ещё бы! Не каждый день бояре мрут, ровно скотина забойная!

— Что? — Хваток рот раззявил от удивления: у Гречана тоже крылья растут?

— Не слыхал? Тю-ю-ю-ю, малой, эдак заработаешься, всё на свете проглядишь! Болтают, Длинноус помер. А перед смертью бредил и вышло, что он самый что ни есть младший брат князю! Сечёшь?

— Бредил?

— Ага! Признался во всех грехах, и проговорился, дескать эту тайну ему матушка на последнем издыхании поведала. Слюбилась с батюшкой Отвады, со старым князем, а мужу ничего и не сказала, а как помирать пора пришла, тяжкий грех душу придавил, крылья расправить не давал. Вот и скинула камень с души.

— Ну чего ты брешешь? — протянул кто-то сзади.

Гречан и Хваток оглянулись. За их спинами стоял каменотёс Кош и затылок скрёб, поглядывая то на одного, то на другого.

— А ты думал! — залихватски скривился Гречан. — Небось, целый день над камнями гнёшься, облизываешь да нюхаешь, у тебя вон каменная пыль на носу, а всё туда же, поправлять лезешь.

— Не-а, не брат он ему, а сын! Отвада ему как раз в отцы и годится.

Хваток и Гречан озадаченные переглянулись. Ну, пожалуй, такое возможно. Уж точно не полста ему, молодой был слишком. Если так, что выходит? Сын?

— Но если сын, тогда…

Что «тогда», Хваток не договорил. Охотничьи рога его перебили, и трубный зов унёс гулкий шепоток толпы, ровно ветер пыль. Одна только Озорница «рта» не закрыла — как текла, так и продолжила течь, как бормотала что-то своё, так и продолжила.

— Слушай меня, люд сторожищинский, народ боянский! — Отвада встал и повернулся к толпе. — Суд учиняем! Воеводу заставы на Скалистом острове видоки обвиняют в злодействах и душегубстве! Виноватят в разгуле мора и лиходействе. Всего столько набралось, что было бы у Безрода десять голов, и выйдет так, что на самом деле виноват, все десять оттяпали бы.

Хохотнули. Правда не громогласно и не все. Большинство просто зашумело, ровно не дышало до того, а теперь вздохнуло во всю мощь лёгких.

— Все вы знаете, в прошлую войну, плечом к плечу бились, вместе город от врага обороняли, но уж слишком обвинения тяжелы.

— Гля, князь на него и не смотрит, — шепнул Кош, а Хваток и Гречан, не сговариваясь, поёжились, будто колючих семян шиповника обоим за шиворот сунули.

— Аж так усердно вместе бились, князюшко, — крикнул кто-то слева, ближе к Озорнице, — что мало не сгнобил ты его!

— Сам-то в горячке, поди, тоже не медовый пряник, — Отвада повернулся на голос, развёл руками. — Небось, поколачиваешь благоверную под бражкой?

— Не без того, — весело крикнул правдоруб. — Только тут силы равны: язык у баб так стучит, как не всякий кулак сподобится — в ухо заедет, аж башка полдня раскалывается! И перед глазами красно!

Толпа зашлась в трогательном единодушии, гоготали, не сдерживаясь — дулись, толкались да обиженно щипались только жёны, да и то не все: какие-то кобылицы ржали громче мужей, аж складывались в поясе, хлопая себя по ляжкам.

— Разберёмся, — Отвада успокоил толпу. — Что-то и сам видел. Чего не было, сочинять не буду, а что увидел, и вы узнаете. Или нет у вас веры своему князю?

— Есть, — в один выдох шумнула толпа, и Отвада довольно крякнул — то-то же!

Безрод сидел в своей клетке, грыз травинку и ковырял под ногтями черенком от яблока. Когда толпа хохотливо взбурлила, удивлённо поднял голову, покосился в просвет между бревнами клетки, да в промежуток меж телами стражи. Усмехнулся, нашёл глазами Верну, подмигнул, потыкал в сторону гомонящих горожан, назидательно поднял палец. «Слыхала, что говорят? В ухо войдёт, да потом в голове чисто ураган гуляет». Она, как на иголках сидевшая со Снежком наособицу от остальных родовитых да именитых баб, удивлённо выкатила глаза, подняла брови и разве что в голос не крикнула, тыкая в себя: «Я что ли? Ты это про меня?» Сивый дурашливо скривился, по-скоморошьи распахнул глаза и несколько раз вопросительно качнул головой. «А разве нет?» Верна закатила глаза, подняла руку и плавно заводила вверх-вниз, из стороны в сторону. «Я полночи без единого слова нежила тебя пёрышком! Молча! А ты лишь рычал да мурлыкал». Безрод нахмурился, припоминая, затем поднял глаза и удивлённо кивнул. «Точно! Молчала. А я мурлыкал!» А потом в лице Верны что-то дрогнуло, она шмыгнула носом и крепко сжала зубы, аж на скулах заходило. Показала на себя, потом несколько раз пальцем ткнула в стражников и, оскалив зубы, в сердцах полоснула себя по горлу. Сивый стёр с губ дурашливую улыбку и покачала головой. «Нет!»

— Гля, душегуб со своей змеищей в гляделки играется, — жёны, дочери, сёстры родовитых, сидевшие своим кружком сразу за мужьями и отцами ревниво косили налево и разве что не шипели. — По-хорошему её бы в клетку к душегубу!

— Сильно болит нос? — княжна, улыбаясь, повернулась к Луговице, с белилами по всеми лицу больше похожей на снежную бабу. — Дурында, надо было сразу лёд приложить!

— Да кто ж знал, что она здорова, как лошадь, и биться горазда, ровно вой?

— То есть в следующий раз не полезешь правду рубить?

— Конечно нет! Мне, знаешь ли, ночами нужно мужа ублажать, а как его ублажать с такой рожей? Нос расквашен, точно у портовой шалавы, губа распухла.

— Тварюшка продажная, что ж ты тогда в судьи лезешь? — Чаяновна глядела тепло-тепло, улыбалась ласково, подмигивала так, как обычно поддерживают, мол всё обойдётся, и Луговица от растерянности даже рот забыла захлопнуть, будто оглоушили. — Тебе кулак показали и ты продалась, ровно та самая шлюшка с постоялого двора.

— Да это же он тебя продал! — встряла Роднянка, жена млечского князя Белочуба — уж на что боярышням да боярыням не терпелось языки отвязать, выговаривать Зарянке такое могли, пожалуй только Роднянка да Узорница, половина былинейского князя Хвоста. — С рук на руки передал! А кого у нас продают с рук на руки? Подсказка — это бывает на постоялых дворах.

Боярыни и боярышни захихикали, но после взгляда Зарянки собственным же смешком и поперхнулись.

— Уж кого на самом деле продали, так это дурочку одну замуж, — Зарянка беспечно пожала плечами, — Нет, оно понятно — за неудачное покушение откупаться девками да золотом, оно того стоило, правда? Забыла только, что в списке первым стояло: золото или девка? Не напомнишь? А уж как та проданка ноги раздвигает, да рожает своему покупателю одного за другим, про то рассказ отдельный.

Роднянка зубами заскрипела, уже было рот раскрыла, да остальные зашипели — тихо! Первого свидетеля выводят. Пока за княжнами смотрели да слушали, остальное чуть не упустили. На открытое вышли сразу двое, и если второй местным знаком не был, первого сторожищинцы узнали — нет-нет, да посвистывали. В судейские глашатаи выбрали былинейского воеводу Речкуна, он-то и вывел на ответ Кабуса да Шкуру.

— Чего это с ним? — былиней кивнул на Кабуса.

— В себя не пришёл, — буркнул Шкура. — Да боюсь и не придёт больше.

Хизанский купец моргал, щурился, то и дело дёргал головой, будто отворачивается, руками подёргивал, ровно закрыться хочет, и спроси кто-нибудь у сотни человек, чего это с ним, вся тысяча ответила бы: «Как пить дать боится».

— Рассказывай. Подробно. Ничего не таи. Но и лишнего не давай.

Шкура исподлобья обвёл взглядом толпу, насколько хватило глаз, покосился в сторону чёрной клетки — Сивый как сидел, так и остался сидеть, привалясь к бревну решётки и сложив руки на груди — молча кивнул.

— Уже мор по землям гулял. Не как сейчас, послабже. А я торговый поезд из Арчиды к соловейским берегам вёл.

— Это сбоку от Хизаны что ли? — крикнули из толпы, — Арчида твоя?

— Ага, сбоку, — усмехнулся Шкура. — В уголке, на полочке.

По толпе пробежал смешок, и прилетело обиженное: «Сама дура! Нигде не бываю, так хоть спрошу!»

— И оставалось нам всего ничего до первой соловейской заставы, когда…

Раньше, считай, Кабус и вовсе смирно стоял, а всамделишно трясти его начало вот теперь. Голову задёргало и остановиться он сам не мог: руки то подносил к лицу закрыться, но назад опускал, и морщился, ровно удара ждёт. Все, кто был на суде: толпа, князья и бояре, мужчины и бабы, все переглянулись, каждый нашёл глазами соседа. Не каждый день увидишь, как ужас человека разбивает.

— Когда на дороге появился… — Шкура обвёл глазами скамьи на возвышении: бояре, именитые да родовитые аж с мест повскакивали, всё имя ждали, — человек в синей рубахе, с рубцами по всему лицу.

— Да говори сразу: «Безрод появился!» — рявкнул Косоворот.

— И появился верховой в синей рубахе, вся рожа в рубцах, одно лицо с Безродом, — упрямо повторил Шкура, едва заметно сплюнув как раз в ту сторону, где сидели князья и бояре. — Я не знаю, сколько времени это заняло, но поезд вместе с охранением он прошёл, даже не вспотев.

— Это как? — нахмурился Речкун.

— А так, — Шкура скривился. — Шустёр оказался, подлец, ровно стрела. Человек для него вышел, ровно для мухи. Ты только замахиваешься, а он тебя уже десять раз разрубил, потом накрутил на меч ещё с десяток, а про то, что где-то в начале остался ты, уже и думать забыл.

— Вот прямо так и разглядел Синюю Рубаху, если он такой шустрый? — крикнули из первым рядов.

— А чего там разглядывать, — усмехнулся Шкура, — если в самом конце рубки, когда уже все попадали из сёдел, и никого больше не осталось — я один — он передо мной нарисовался весь такой красивый и долго таращился, ровно запомнить давал.

— Сука ты, Сивый! — прилетело откуда-то справа, от берега Озорницы.

— Да не блажи, малохольный, — кто-то хрипло оборвал крикуна. — Для того и разбираемся!

— Тихо, тихо! — Речкун угомонил горячие головы. — Значит, ты утверждаешь, что это Безрод избил торговый поезд из Арчиды к соловейским берегам?

«А тупицы существуют лишь для того, чтобы всегда существовал некто умный и невидимый и говорил из тени: я их уделал!»

— Я утверждаю, что торговый поезд обескровил человек в синей рубахе, лицом похожий на Сивого, как зерцальное отражение.

— Да не тяни ты кота за хвост! — Кукиша аж с места поднесло. — Говори прямо: Безрод удушегубил всех.

Шкура в сторону Кукиша даже не повернулся, лишь плечом повёл, да щелчком пальцев смахнул что-то с рукава, будто запачкался, а уж то, что смахнул в сторону боярина, углядел бы даже слепой.

— Я сказал то, что видел.

— Ай да, Шкура, ай да молодец! — крикнул кто-то. — Нашёл способ расквитаться. Не силой да умением, так хитростью!

Млеч и ухом не повёл. Речкун подошёл к Кабусу и пока подходил, купец всё пятился, за Шкуру отступал, отворачивался да руки поднимал, будто от беды загораживается.

— Боится он. Разумом ослаб, — буркнул Шкура. — Спросить что хочешь, мне скажи. Я единственный, в ком он не видит Синюю Рубаху. И то лишь потому, что всё время на его глазах был.

Речкун что-то негромко сказал, млеч повернулся к хизанцу и повторил. Воевода осторожно подошёл ближе, но чтобы не пугать очевидца сверх меры повернулся спиной.

— Это сделал жуткий человек в синей рубахе с рубцами по всему лицу! — громко провозгласил Речкун, а в рядах бояр пошла волна — едва с мест не повскакивали, вокруг князей сгрудились, что-то зашептали.

Шкура покосился в сторону родовитых да именитых и презрительно сплюнул. Ты гляди, едва из портов не выскочили. Отвада несколько раз мотнул головой, не соглашаясь, но в конце концов, утвердительно кивнул.

— Подведите видока к чёрной клетке! — прорычал сияющий Косоворот, будто самолично сподобился отрубить башку молниеносному Синей Рубахе, даже махнул в сторону клетку, будто нет здесь больше ни князей, ни бояр — властно, со значением.

— А не боишься, боярин? — Шкура немного подвинулся, закрывая собой Кабуса.

— Одного боязливого хватит, — расхохотался здоровяк. — Да и чего бояться?

— Ну да, если Кабус душу богам отдаст, тебе то что? — млеч хищно усмехнулся уголком рта.

— Сказано, подведи! Правду ищем, понимать надо!

Речкун, неодобрительно качая головой, многозначительно взглянул на Шкуру и взял купца за правую руку. Шкура плюнул, пристроился слева и что-то шепнул Кабусу. Тот начал коситься за спину, совсем не глядя вперёд, да ещё сам порывался обогнать провожатых. Только у самой клетки, когда стража раздалась в стороны и его поставили против Сивого, купец перестал коситься за спину и взглянул перед собой.

— Тварь Сивая, повернись и посмотри на него! — рявкнул Косоворот.

Безрод, до этого глядевший в сторону, нехотя повернул голову прямо и закрыл глаза. Бешеный, нечеловеческий крик испуганной птицей раскатился вдоль Озорницы и улетел к морю. Кабус, точно подкошенный, рухнул наземь, свернулся клубком, чисто малец в утробе, и забился, тряся головой.

— Пена, твою мать, — рыкнул Шкура, сорвал с себя пояс и сунул кожу в зубы до смерти перепуганному Кабусу. — Руки-ноги держи!

Речкун навалился на рухнувшего купца, стража от неожиданности попятилась, толпа задышала, по ней забегали волны. Отвада в бешенстве стукнул кулаком по подлокотнику сиденья и зло оглянулся на Косоворота. И будто посреди ясного солнечного дня раскатился гром и сверкнула молния — откуда-то прилетел свист, оглушительный до того, что люди близ клетки уши позажимали, а кто стоял подальше, жмурился да отворачивался, как будто от звука в чистом поле куда-то схоронишься. А когда свист растворился в воздусях и повисла такая тяжелая тишина, хоть ложками черпай, кто-то зычно, песенным голосом рыкнул: «Подтащи его ко мне», и никто в целом мире не понял бы, что это Безрод, если бы он не встал и не подошёл.

Речкун и Шкура ещё недоумённо оглядывались по сторонам — кто сказал — когда Верна крикнула что было мочи: «На клетку гляди! На клетку!»

Бабы в боярском кружке удивлённо переглянулись, а Коса и Луговица осенились обережным знамением — охраните боженьки! Да она же орёт громогласно, под стать душегубу! Вот это глотка у бабы. А младенец на её руках даже ухом не повёл. Спит, пузыри пускает!

— Гля, да это же Сивый! — люди показывали друг друга на клетку.

— Добить что ли хочет, не пойму? — кто стоял подальше, тянули шеи да глаза щурили — плохо видно.

— Шкура, отдай, — весело крикнул кто-то. — Хуже не будет! Всё равно уже не жилец!

— Ага, — прилетело с другого конца толпы. — Удушегубит, и доказывать ничего не надо!

— Отец! — в кружке видоков против Сивого пошло движение, какой-то молодой мужчина порывался пробиться к клетке, но на нём повисли, сбили с ног, накрыли телами и обездвижили так, что его и видно не стало.

Речкун и Шкура переглянулись, и старый воевода кивнул. Подтаскиваем.

— Лицом ко мне, — Сивый присел. — Раскройте ему рот, да не давайте сомкнуть зубы.

Шкура вынул из ножен кинжал, сунул рукоять Кабусу в зубы, а Безрод, вытянув руку меж брёвен клетки, несколько раз перебрал пальцами, будто раздавил что-то, и в рот несчастному потекло тонкой, сиротской струйкой.

— Что это? — Речкун с недоумением смотрел, как подсудимец разжимает здоровенный кулак и мимо кинжала заталкивает в бедолагу какой-то жмых.

— Яблоко, — усмехнулся Безрод. — Огрызок. Не доел вот. В углу валялся.

Сначала Кабус перестал биться и стучаться всем телом о землю, потом успокоился и обмяк, там и пена с губ ушла. Его унесли.

— Ну дела! — низкий гул, повисший над судилищем, разрезал звонкий бабий голос. — Эй Сивый, ещё есть? Мой, когда напьётся почти такой же! Только не об землю стучится, а об меня! Да почему-то всё кулаками!

Когда Безрод, усмехаясь, пожал плечами да руками развёл, а зеваки разразились громким хохотом, Смекал, Кукиш и остальные волками зыркнули на Косоворота. Тот мрачнее мрачного ковырял глазками-угольками подсудимца и в бессилии от злобы что-то шептал.

— Свободен! — Отвада отпустил Шкуру, но млеч будто не услышал. Князь нахмурился, поглядел на млечского собрата, на соловея, на былинея и громко, отчётливо повторил, — Ты рассказал всё. Здесь глухих нет. Ступай, переведи дух.

— Эй, парень, — Речкун легонько толкнул млеча, — Уходи. Князь отпустил.

— Меня выслушали, — Шкура с места не отшагнул и даже вида не сделал, что услышал судейского глашатая. — И на том благодарю. А кто-нибудь спросит, что я об этом думаю?

Даже до того, как Отвада раскрыл рот, со всех сторон полетело:

— Режь правду, Шкурка!

— Зажигай!

— Отпусти язык! Не сдерживай себя!

Млеч покосился на помост. Отвада согласно кивнул.

— Многие тут знают — с тем, кто сидит в клетке, у меня дружбы никогда не было. И не будет.

— Ещё бы, — подсказал кто-то из зевак, — Он тебе рожу так начистил, что при словах «дружба с Безродом» у тебя остатние зубы сами собой от ужаса выпадать начинают!

Бурю гогота млеч отстоял невозмутимо, ждал, когда отзвенит последний смешок, ровно дождь под навесом перестоял. Потом продолжил.

— Но ещё меньше по нраву, когда из меня дурака делают. Сивый не медовая завитушка, нравиться не обязан, только без причины избивать торговые поезда он не стал бы. А если и стал бы, я оказался бы последним, кому он оставил жизнь. А в этом деле так удобно всё получается, просто диву даёшься: в живых остался как раз тот, кто на Сивого не просто зуб имеет — волчий клык! Да притом знает, как облупленного. А этот ещё на коне передо мной иноходит: с одного боку повернётся, с другого, так дал себя рассмотреть, потом с другой стороны. Уверен, сказал бы я в то мгновение, что не узнал лиходея, Синяя Рубаха вернулся бы, все телеги запалил бы посреди дня, чтобы видно было получше и сам назвался бы. Дескать, это же я Безрод, не узнаешь что ли…

Ассуна тревожно посмотрела на молодого боянского ворожца. Очень удобно — вокруг толпа ржёт, со смеху покатывается, будто не суд кругом творится, а ряженые представление дают — и никому нет никакого дела до нескольких человек, далёких от смеха как никто в этой толпе. Ненаст зловеще улыбнулся, покачал головой.

— Он не нарушил условий договора. Обещал сказать про человека с рубцами в синей рубахе и сказал. Ваш Ужег сделал всё как надо. Но тут не повезло. Заклятие его не поломает.

— Но…

— Два. Два обстоятельства, — молодой хищно улыбнулся, растопырил два пальца. — Люди меняются. И мы этого не учли.

Потом позвали видоков за Безрода, и когда толпа слушала углекопа, Ладку и Пламенька, равнодушным не остался никто. Сивый, увидев случайных знакомцев, даже брови приподнял, а когда углекоп попросил у князя разрешения для пущей верности замотать подсудимцу лицо тканиной, чисто раненому, усмехнулся.

— Заматывай, если делу поможет, — Отвада махнул рукой.

Ладка подошла к чёрной клетке, подозвала отрока и шепнула Сивому:

— Пусть он. Дай ему хоть потрогать тебя. Век будет помнить, как Безроду лицо заматывал, да детям расскажет.

— Звать-то как?

— Пламенёк.

— Ну давай, Пламенёк.

Тот бережно, не в силах сдержать торжествующей улыбки, замотал рубцы Сивого тканиной, а Безрод вполглаза смотрел на сияющее лицо юнца и отчего-то сглатывал чаще чем обычно.

— Это он! Это он! — Пламенёк торжествующе крикнул в сторону «скамей», потом повернулся к толпе и ещё раз повторил, — Он! Он!

— Точно он, — согласно кивнули углекоп и Ладка.

— Да кто он-то?

— Это Безрод не дал им меня в землю втоптать!

— Да кому им? Парень, ты можешь толком рассказать? — крикнули из толпы.

— Трое катались по деревням, смуту сеяли, дескать, это Безрод поезда избивает и мор к нам запустил! Я крикнул, чтобы не врали, а они меня метелить начали! А Сивый за меня встрял и тех троих навеки угомонил! Я же говорю, не он это! Ну не может человек одной рукой людей травить, а другой спасать! Это не он!

— Эх, молодо-зелено! Знал бы ты, парень, на что человек способен, глаз у тебя потух бы, — ворчливо буркнул Речкун, махнул углекопу, — Давай, говори, что знаешь.

— Углекоп я, значится, зовут Быстряк, — начал было тот.

— Не больно ты похож на скорохода, — хихикнули в толпе.

— Ну… в молодости тебя, болтун, хоть откуда настиг бы, да пинками быстрее себя погнал, — Быстряк для пущей ясности утвердил указательный и средний пальцы на ладони второй руки и под громовые раскаты всеобщего гогота показал «вот я бегу и догоняю». — Ну про смутьянов мальчишка всё рассказал, только было в той истории ещё кое что.

— Что?

— Старшина наш. Чубан. Должен был гнать смутьянов в три шеи, а не погнал. Сделал вид, будто не слышит. Но ведь должен был?

Быстряк повернулся в сторону именитых да родовитых, и Отвада без колебаний кивнул.

— А потом находим мы Чубана в его собственном доме, а он не в себе. Глядит в никуда, трясется, ровно Злобога узрел, не видит, не слышит, аж под собой всё намочил и, глав дело, мошну с золотом в зубах держит, выпустить боится, ровно кто наказ дал. А на двери его княжеский знак — медведь с оскаленной пастью, мол, княжеское дело блюди, да порядок держи.

— Тех троих золото, — Ладка презрительно махнула за спину. — Купили стервеца, дабы не мешал.

— А я ещё вспомнил, — взвился Пламенёк. — Эти трое люд подбивали на полдень уходить вместе со скотиной и скарбом. Дескать, на Боянщине жизни больше не будет, а там и земля гуще, и бояре мягче!

— Может и мягче, — буркнул вполголоса Отвада, еле заметно покосившись назад.

— Ты заметила, — молодой ворожец на ухо шепнул Ассуне, — эта толстуха встала так, что случайно махнула в правильную сторону.

— Меня всё больше тревожит этот дурацкий суд. Видоки за Сивого ублюдка пока перетягивают.

— Кто много смеётся, у того потом пузо болит. Дышит с трудом, — Ненаст хищно оскалил зубы.

Потом выступали видоки против. Торговый поезд из Хизаны. Четверо выжили. В один голос показали, что видели Безрода. И нет в том у них никаких сомнений. Потом пахари говорили, те что выжили после бесчинств Синей Рубахи. Селение обезлюдил. И да, это был именно он. Один из хлебородов даже не выдержал, на клетку бросился, руки внутрь просунул, ухватить норовил подсудимца. Насилу оттащили. Бился, кусался, хотел бревно грызть. Толпа смотрела молча и глухо роптала.

Когда на открытое выбрался кривой Косарик, люд хмурился, морщился и в сомнении качал головами. Кому верить? Эти говорят, мол, хороший Безрод, едва на руках не носят. Те клянут на чём свет стоит, и нет ни в словах, ни во взглядах ни песчинки лжи. Попробуй поскоморошничай, как тот пахарь. Даже ряженые употеют, а так не получится. А что скажет этот кривой млеч? Хороший Безрод или плохой?

—… А потом Безрод и говорит, мол, город в опасности, беги, народ собирай с косами.

— С чем? — удивлённо переспросил Речкун.

— С косами. Моровых косить, ровно траву. Он сказал, дескать, это уже не люди и чтобы к себе не подпускали близко. А тот второй, старик, сказал, что моровые сами хотят упокоиться, поэтому чем скорее мы с ними покончим, тем будет лучше для всех. Ну мы и выкосили всех. Нет, вру. Не всех. Утром больше десятка моровых нашли обезглавленными. Кто-то мечом поработал. Это Безрод был. Больше некому.

— Всё?

Косарик вздохнул, наморщил в потугах припоминания лоб, замотал головой. Нет, не всё.

— Старик… ну, Стюжень, сказал, что если бы у моровых получилось, отмыться у боянов не вышло бы ни за что. Тот, кто это придумал, знал, что делает.

Сторожищинские с широко раскрытыми глазами переглядывались. Только глянь, что в мире творится, пока ты головы не отрываешь от своего гончарного круга, пока горбишься в кузнице, сгоняешь с тёса ароматную стружку. Трудишь руки, жилы рвёшь, а какая-то сволочь тебя виноватым сделала и под меч подвела. Ведь случись в Поруби так, как и задумывал неизвестный враг, млечи, вместо бочат с горными медами, привезли бы сюда мечи и топоры, и ни в одной летописи потом не нашли бы даже слова о том, что бояны оказались не виноваты. Косоворот и остальные, удивлённые не меньше, а пожалуй даже больше простого люда, переглядывались с тайным значением и красноречиво поигрывали рукоятями мечей и боевых ножей. Разве что зубами не скрипели.

— А мы всё гадали, кто сорвал такую блестящую задумку, — молодой боян запустил на губы змеиную улыбку. — Это мог быть лишь он. У Сивого потрясающая способность оказываться в нужном месте в нужное время. Интересно, откуда?

— Слышал ведь, что говорят, — Ассуна закатила глаза и небрежно покрутила рукой, — дескать, сын Злобога и всё такое.

— Будь это правдой, он выступал бы на нашей стороне.

— Он на самом деле жуткий. Как взглянет, сердце останавливается. Хвала мудрости Повелителя, — Ассуна возвела глаза к небу, — который никогда не держит врага за придурка. И того достаточно.

— Я посоветовал бы тебе поступать так же.

— Когда дело будет сделано, кое-с-кем я с удовольствием поквитаюсь, — Ассуна глазами опалила Верну. — И подойду к делу предельно ответственно…

Солнце перевалило за полдень. Люд потихоньку начал дуреть, не соображал уже никто, и если иной скажет, мол, с устатку перед глазами двоится, все, кто был на поле могли говорить, что с устатку в ушах голоса играют. В одно ухо Злобог нашёптывает: «Виноват, поганец!», в другое Ратник громогласит: «Чист Безрод!»

— Довольно! Остальное завтра! — объявил Речкун, поймав замученный взгляд Отвады и остальных.

Ладно, завтра. Ладно, князья и бояре разъехались по теремам да палатам. Ладно, Безрода увели под охраной обратно в город, но простой люд отнюдь не потянулся восвояси — почти все, кто умудрился попасть на судилище, разбрелись по окрестным лесам ставить пологи и навесы для ночёвки. Не подсуетишься, будешь завтра как те бедолаги, что теперь ходят от одного к другому, пристают да выспрашивают: «А тот кривенький что говорил? Он откуда? А те трое за Сивого или против?» И когда разъехались родовитые да богатые — последними явились, первыми убыли, никто иного и не ждал — рукоделы: гончары, кузнецы, бондари и прочий люд, чья обширная торговлишка сбитым мёдом, мехами да рудами не сильно пострадала от избиения торговых поездов Синей Рубахой, шагу прочь не ступили, а ждали, когда Безрода поведут в город. Три дружины двойной цепью отгородили подсудимца от толпы, а сторожищинцы вытянулись вдоль всей дороги к мосту и ловили взгляд Сивого.

— Сынок, ты скажи, душегубил или нет?

— Безрод, а Безрод, как же так? Кровь за нас лил, а теперь ты Синяя Рубаха?

— Вот юнец за тебя горло рвал. Обманул мальчишку?

Сивый головы не опустил, только взгляд спрятал от греха подальше, но когда услышал старческий, дребезжащий голос, на мгновение замедлился и повернулся в сторону говорившего.

— Эх, парень, помирать мне скоро, а с чем перед богами встану, так и не понял. Всю жизнь прожил, яблока не украл, вот думаю, может душегубить стоило, под себя рвать, кусать направо и налево?

— Только посмей рот раскрыть! — шепнул Безроду на ухо Алчуй, топавший в шаге позади — старший сын Косоворота, воевода охранной дружины. — Или кто-то в толпе, не приведите боги, пострадает. А что? Хотели напасть на стражу и дать тебе сбежать.

Безрод покосился назад, усмехнулся и только метнул взгляд в сторону старика. Тот, хоть и щурился, хоть и морщился, тем не менее выхватил цепкими стариковскими глазами каждое несказанное слово, каждую полутень, и когда вослед ходу с подсудимцем прилетело: «Сынок, ты бы выдохнул, а то надулся как пузырь, неровён час взлётишь!» Алчуй какое-то время торжествующе лыбился. Получи, подлый душегуб! Недолго лыбился. Пока не полетели смешки. Обозлённый Косоворот-младший резко обернулся, но старика и тень пропала. Наверное за спинами спрятался. Алчуй пыхтел-пыхтел, водя глазами по зевакам, но в конце концов шумно выдохнул.

— Так-то лучше, а то уж багровый стал! — прилетело с другой стороны.

Косоворотовичу хватило ума не начать рычать и рыскать взглядом по толпе, всё равно никого не нашёл бы. Упёрся бы в чьи-нибудь непонимающие глаза и поди доказывай, что не медведь. Рожу-то можно расквасить, но тогда сочувствия Сивому ублюдку будто телегами подвезут.

— Не верится мне что-то, — вослед ходу из-за спин соседей буркнул дед Пыляй, старейший в конце каменотёс. — Тут режет, там спасает. Не-а, не Сивый это.

— А вдруг следы путает? Как заяц. То сюда прыгает, то туда.

— Заяц петляет, когда от опасности бежит, стало быть надобность в этом просто башку оторви да выбрось. А Сивому что за надобность Боянщину кровью заливать?

— А вдруг Злобог его к себе обратил…

— Лучше помолчи. Кого надо, Злобог уже давно к рукам прибрал… — Алчуй загривком почуял — в спину глядят, аж щекотка по хребту побежала.

Глава 51

— Он там. Пьёт, — Зарянка кивнула на расписную дверь с резной медной ручкой.

— Один что ли? — Верна покосилась на подругу с недоумением.

— Не-а. Допреж тебя Гремляш был. Но и теперь князь не один брагу ест. С другом.

— Там же нет никого! Сама говорила.

— Отвада уверен, что я не знаю и не догадываюсь. Там на своде нарисован белый конь, и когда моему делается тошно, он глаза поднимает. Жеребец в душистых травах бежит, ни упряжи на нём, ни седока, только цветы и вольный ветер. А загляни Отваде в глаза, вот честное слово — жить расхочешь, такая там тоска. Иногда мне кажется, что в один из дней он сядет на белого жеребца и я больше его не увижу.

— Хм, с белым конём пьёт…

— У него когда-то был белый мерин. Из рубки его полуживого вынес. Ещё до меня. Ты на него зла не держи. Да и на меня-дуру. Сама ничего не понимаю.

— Ладно, разберёмся, — буркнула Верна, берясь за ручку.

— А платье у тебя просто огонь! — Зарянка придержала Безродиху за руку. — Узор долго вышивала?

— Три седмицы.

— А шил кто? В пояске тонкая, а груди так и лезут наружу! Аж за моего боязно. Отберёшь покой, что делать буду?

— Ясна шила, а покоя у Отвады нет давно. Я пошла.

Отвада сидел у окна, таращился на подступающие сумерки и цедил заморскую бражку, время от времени ковыряя взглядом свод. Верна сделала несколько шагов неслышно, как привыкла, а где-то с середины горницы затопала, будто на бегу. Хватит с конём разговаривать, время с людьми толковать. Князь выкрутил шею на звук шагов, изумлённо булькнул и встал.

— Верна, ты?

— Я.

Отвада какое-то время неловко молчал, исподлобья таращась на Безродиху. Потом набрал воздуху.

— Просить пришла?

— Вот ещё, — Верна криво ухмыльнулась и тряхнула тяжёлой косой. — Выручать пришла. Сивый наказал.

— Выручать?

— Тебя язык не слушается. Брага в плен взяла или слово трудно даётся? Ещё раз: Сивый. Прислал. Тебя. Выручить.

Питейку браги Отвада уговорил точно и теперь глядел на Верну и морщился, ровно от боли.

— Он уверен в том, что спасать нужно именно меня? При том, что сам под мечом ходит?

— Сивый всю жизнь под мечами. Привык уже. А под некоторыми и дважды.

Отвада несколько мгновений непонимающе моргал, будто подарок доставал из мешка, а тот и сам в мешке… а тот и сам в мешке… а когда достал, его аж затрясло.

— Постой, ты сказала под некоторыми дважды?

— Да.

— Ты на что это намекаешь?

— Намекаю? Режу правду-мать в полный голос, глаз не прячу. Под твой судный меч второй раз встаёт. На этот раз уж с концами?

Спросил бы кто, как хмель с человека в одно мгновение слетает, что при этом в горнице делается, как питейщик преображается, Верна рассказала бы подробно: ровно из старой шкуры вытряхнули, да в новую сунули, аж волосы на голове дыбом поднялись; в нутро угля толчёного засыпали, взболтали, да через глаза, точно через окошки, смотреть стали — муть осела, прозрачная голубизна осталась. И выглянул Отвада через новые, трезвые глаза обиженным, будто малец, которого крапивой стегнули по голенькой попке.

— Ты что же думаешь, будто видокам глаза отвели, видели не Сивого? Может быть не он торговые поезда избивал? А Зарянку боярам кто продал? Дед с горы?

Верна зубы так сцепила, аж на скулах заиграло.

— Не обижайся, князь, но будто не в своём ты уме. Ровно заворожён. Одни видоки говорят за Безрода, другие против, но отчего-то веришь тем, кто против.

— Всё глаза решают. И видели в синей рубахе не кого-нибудь, а Сивого, — Отвада отвернулся к окну, с силой стукнул по стене.

— Думай, как хочешь, — Верна упрямо тряхнула головой, — этот разговор завела не я. Меня Сивый послал тебя выручить, вот… исполняю просьбу.

— Что он придумал? — глухо буркнул князь…

А когда Верна договорила… а когда у князя получилось захлопнуть рот и начать дышать, она, не прощаясь, развернулась и пошла к двери, Отвада глотал воздух, глотал но всё же не выдержал и заорал:

— Страна на попечении — это тебе не тряпки перебирать! У меня не один Безрод, у меня вся Боянщина! Я обо всех должен думать! Целая страна в разнос идёт, а всё на этой вот шее висит, — Верна услышала за спиной глухие шлепки, не иначе Отвада по собственному загривку ладонью хлопал. — Брат на брата войной идёт, грызутся, кусаются, заповеди забыли, а ведь один народ!

У самых дверей она остановилась, помедлила и повернулась.

— Ты со мной, как с дурочкой не говори. Я сама дочь князя и худо-бедно ваши княжеские заморочки видела и знаю. Что ты там себе напридумывал — твои дела. Сам разбирайся. Я тебе не подруга и вряд ли когда-нибудь стану, только нет у тебя единого народа и нет больше одной Боянщины для всех. У каждого своя Боянщина. У Сивого — это застава и служение. У пахаря — это глаза в землю и кружение головы вечером от усталости, а у Длинноуса… — она усмехнулась, подняла глаза, — золото в мошне, да вся земля за пазухой. Пошеруди там, за пазухой, может найдёшь Боянщину. А найдёшь, раздай людям, когда не лень.

Дверь хлопнула давным-давно, но Отвада ещё долго таращился в расписные створки, не мог взгляда отвести, ровно на самом деле приворожили.

* * *

— Вот ты где, князь, — в горницу вошли Косоворот, Кукиш и Смекал. — А тут эта рысь промчалась по лестнице, во глазищи! Мало не шипела! Я ещё остановился, на ступеньки глянул — царапины от когтей есть или нет.

— Какая рысь?

— Ну, Безродова жена, — Косоворот сально улыбнулся. — Хотя… ничего такая кошечка. Я с ней покувыркался бы на сеновале.

— Может ещё покувыркаешься, — хихикнул Кукиш и хлопнул здоровяка в плечо. — Вот Сивому башку оттяпаем и можно ехать утешать вдовушку. Они в горе страсть какие горячие!

— Уверены, что оттяпаем? — глухо бросил Отвада.

— А то!

— Вообще-то суд ещё не закончен. Всякое может быть.

Бояре переглянулись.

— Мы чего пришли-то… как раз насчет того, что всякое может случиться. Нет, мы понимаем, если не вовремя, если один хочешь побыть, ты только скажи.

— Один? Вы про что?

Трое переглянулись.

— Так ведь это… несчастье у тебя.

— Какое к мраку несчастье? — Отвада отлепился от стены, пальцы сцепил в кулаки, его мало не перекосило. Зарянка вроде только что заходила, про детей ничего не сказала.

— Ты ещё не знаешь? — Косоворот удивлённо пожал плечами. — Да поезд твой ладейный с золотом из Торжища Великого распотрошили. Только три корабля и уцелело.

— Моряй пока не вернулся, мне не докладывали, — князь едва дырку в Косовороте глазами не прожёг, — Откуда ветер дует?

— Купчишки проезжие рассказали, — ядовито усмехнулся Смекал и долго не отводил взгляда от князя, а Отваду ни с того ни с сего холодом продрало, ровно ледяной водой внезапно окатили.

— Вот тебе наша жизнь, — Косоворот развёл руками, сделал скорбное лицо, со значением прицокнул языком. — Сегодня жив-здоров, на коне скачешь, на ладье по море-окияну ходишь, а завтра хлоп… и нет тебя! Правда ведь, князь?

— Правда, — глухо обронил Отвада, была бы его воля, зубами скрипел бы.

Кто, ну кто сможет узнать об этом до того, как потрёпанные ладьи вернутся к хозяйскому причалу? А потом приходишь, сволочь хитромордая, преданно заглядываешь в глаза и зрачками колешь, ровно ножами, да ещё в ране проворачиваешь, чтобы уж для верности.

— Ага, сегодня ты княжеский воевода, а завтра бац… подсудимец, и на твоей шее затягивается верёвка, — Кукиш едва не ржал, и если было в целом мире нечто, что он хотел скрыть, скоморошья ухмылка точно этим сокровенным не была. Вон, расцвела на морде, ровно одуванчики весной.

— Да, — после молчания хмуро буркнул Отвада и головой кивнул. — Всякое бывает, бывало и воевод на суку вздёргивали.

— А этого хорошо бы вздёрнуть на плёсе, на ветвях того самого дуба.

— Ага, и пусть бы спел напоследок. Как тогда. А что? Ступил на плёс — песню спел! Хорошее обыкновение установится.

Отвада какое-то время переводил взгляд с одного на другого, наконец буркнул:

— Одна у нас Боянщина, одна отчизна, и чего грызлись допрежь? Не понимаю.

Бояре непонимающе переглянулись, Смекал осторожно согласился.

— Ага. Нехорошо как-то вышло.

— Вот как должны быть князь и бояре! — Отвада вдруг горячо вздёрнул руку и сжал пальцы в кулак. — Единое целое! Чтобы не оторвать!

— Твоя правда, — Косоворот зримо расслабился, отпустил скованность в теле, перетоптался.

— Вот чего должны бояться душегубы и предатели! — Отвада показал кулак каждому из троих и каждый из троих согласно кивнул. — Подлецам — верёвку, князю и боярам — единение, и чтобы водой не разлить, огнём не спалить! Поможете?

— Как?

— Время старое забыть, к новому повернуться. По-новому заживём и мне нужна ваша преданность! Мне и Боянщине!

Бояре переглянулись, каждый едва заметно пожал плечами, и Косоворот за всех ответил:

— К новому, говоришь? Старое забыть? Ну, почему бы и нет?

— Как приговор отзвучит, дадите мне слово верности. Присягнёте так, как я скажу.

— После приговора? — переспросил Кукиш и пытливо сощурился, будто проглядеть хотел насквозь, до самого дна потайных мыслей взглядом достать. — Поженим Сивого и верёвку? Меч или топор — больно много чести для душегуба проклятущего!

Отвада смотрел, смотрел на троицу и молча кивнул.

— Не будем ведь ставить телегу впереди лошади? — невинно бросил Смекал.

— Не пойдём ведь в новую жизнь, не очистившись от старой? — поддакнул Кукиш.

— Сначала отступника повесим, потом клятвы, ведь так? — Косоворот уставился на Отваду и улыбнулся.

— Князь, тут ведь как в торговле, товар против денег, — оскалился Кукиш. — Сам торговлишку ведёшь, знаешь, что к чему.

— Сначала приговор, — твёрдо отчеканил Отвада, — потом ваша присяга. Всех бояр, до единого.

— Это дело! — Смекал довольно потёр руки.

— Но до присяги вы поклянётесь принести мне и Боянщине присягу и не избегните её.

Трое переглянулись, и Косоворот на всякий случай уточнил:

— Поклянёмся в том, что поклянёмся?

— Клятва в том, что после суда принесём обет верности князю и всей Боянской стороне?

— То есть мы пообещаем пообещать?

— Да.

Бояре призадумались.

— Помню… так я не само стадо овец купил по весне, а лишь обещание хозяина мне его продать, — Смекал оглядел остальных. — С меня обещание купить, с него — слово продать.

Кукиш и Косоворот согласно закивали, ага, плавали, знаем.

— По рукам?

— Одно мгновение, князь. Отойдём-ка пошепчемся, братья.

Трое отошли в дальний угол горницы, Отвада на неловких ногах повалился на лавку, припал к чарке.

— Пообещать — не значит жениться, — горячо шепнул Кукиш. — А он успокоится и сделает всё, как надо!

— Ага, повесим подлюку!

— Ведь мы уже поклялись, — Косоворот вздел указательный палец. — И это, как сами помните, не Отвада!

— Ну что он там придумает? — беспечно отмахнулся Кукиш. — Ну соберёт на площади народец, ну тряхнём воздух, дескать спать не будем, так станем князя поддерживать!

— А вдруг не просто воздух придётся тряхнуть? А вдруг Стюжень придумает что-то эдакое? А ну как два заклятия нас в лепёху раскатают?

— Если бы мог Стюжень против Чарзара выстоять, уже сдюжил бы! Да и нет старого прохвоста! Летописницы разграбили, ворожцов на местах подрезали, и не одного-двоих — аж четверых кряду! Нескоро обернётся.

— Хорошо и Урача нет.

— А я о чём? — Кукиш едва на месте не подпрыгивал. — Некому тяжёлые заклятия творить! Один Безрод смог бы, да ему самому теперь веры нет!

Все трое оглянулись на дальний угол горницы, где Отвада у окна ел брагу из чарки.

— Думаешь, выгорит?

— Отвада ворожить не умеет! Некому составлять наговоры да варить клятвенные зелья! А ждать Стюженя у него не будет времени, сами поторопим, дескать в день повешенья подлеца клятву и принесём. А подсуетимся, так ещё где-нибудь пару летописниц подожгут, да подрежут пару старых пердунов! На несколько седмиц верховного делом займём. Носа в Сторожище не покажет.

Смекал подумал несколько мгновений и в сомнении-согласии пожал плечами.

— Главное — Сивого уберём.

Двое посмотрели на Косоворота. Тот тяжело сглотнул, потянул ворот рубахи, будто дышать мешал.

— Ну… вроде как… верняк. Из Хизаны ему чародея тащить что ли? Млечей тоже не попросит. И былинеев, и соловеев тоже. Удавится, а не попросит.

Кукиш бросил взгляд за спину.

— Пока спьяну ещё чего-нибудь не придумал, нужно за жабры брать.

— А как закончится всё, из Хизаны плясуний завезу, — ни с того ни с сего брякнул Косоворот. — Она такая пляшет в полупрозрачном, боками крутит, титьками трясёт, а я слюнями давлюсь. А когда отпляшет, вот честное слово, прямо на ней одёжки разорву и раком выставлю! Вот тогда-то и пойдёт настоящая плясовая!

— Жеребцов тамошних куплю. Тонконогих и быстрых. А ещё одежки их, ну те, золотом расшитые. И рабов. Захожу в терем, а кругом на колени бухаются, в пол глядят, глаз поднять не смеют! — Кукиш зенки расширил, ровно зелья хизанского дурманящего вдохнул.

Смекал поглядел на одного, второго и усмехнулся.

— А я, может, и сам в Хизане осяду. И будут у меня плясуньи, жеребцы, одёжки и всё остальное. Князь, мы согласны!

Отвада неуклюже встал, оглядел всю троицу одним глазом — второй отчего-то прищурил — кивнул.

— На рассвете. Прямо перед судом.

— На рассвете — обещание присяги. Днём — приговор Сивому, в день казни — клятва верности.

— Приговор Сивому, ага, — Отвада покачиваясь, кивнул и пьяно икнул. — Виноват — будь добр, отвечай!

«Уходим, — Косоворот за плечи потащил Смекала и Кукиша к дверям. — Пусть дображивает».

— А не забудет спьяну?

— Ты погляди на него. Который день об этом думает, всю башку мысли изъели, как гусеницы лист. Всё забудет, это — нет.

А когда за троицей хлопнула дверь, Отвада размахнулся, швырнул в расписные створки глиняную чарку и глухо буркнул в нос:

— Твари!

* * *

Подбираться к самой черте, за которую ступать не велели — там стража и клетка — самые ушлые начали ещё затемно, незадолго до рассвета, и когда в клетку водворили Безрода и верхами выехали князья да бояре, зеваки будто и не расходились. Как волновалось людское море день назад, так и волнуется. Спроси Отвада сурово: «А кто в городе остался?» да грозно бровями поведи, и сказать будет нечего. Но этим утром всё пошло не так как вчера. С первыми лучами солнца говорить начал не Речкун, как давеча, а князь. Отвада вышел на открытое перед помостом, поднял руку, призывая к тишине, и когда непонимающая толпа умолкла, заговорил:

— Слушай меня, люд рукодельный и торговый, слушай и внимай! Неладно у нас с вами последнее время, беды гнут и ломают, то мор, то душегубство, а то и сами грызёмся, ровно псы над пустой костью. А что, скажете, не грызёмся?

— Ну… всяко бывает, — осторожно буркнули слева.

— Брат на брата встаёт, пахарь на боярина, бояре хлеборода в дугу гнут, бояре меж собой волчарятся, да и мне перепадает. Разобщены мы с вами, а ведь на одной земле живём, одним заветом спаяны, на одном языке говорим, одним песни поём!

Толпа потрясённо молчала. Вот это поворот! Что дальше?

— Не сломить нам беды поодиночке; пока в кулак не соберёмся, быть нам битыми! Кто помнит, я это ещё перед последней большой войной говорил! Говорил же млечам, соловеями и былинеям — растащат нас в разные стороны да прирежут поодиночке! И что? Не растащили? Не прирезали? Да почитай прирезали, а что выжили, так повезло. Вон до сих пор соседушки в себя приходят, только-только заставы поднимают.

Белочуб, млечский князь, смотрел и слушал сощурив глаза — понять не мог, что такое творится и куда Отвада гнёт. Князь соловеев Горчак и былиней Хвост переглядывались с тем же недоумением в глазах.

— И если уж так повелось, что князь всему голова, пусть с меня и начнётся. Может быть, хватит, честной народ, усобиться да межеваться? Может быть, пора в кулак сплачиваться да держаться один за другого, ровно пальцы в кулаке?

— Ты гляди, ровно и не пил вчера, — шепнул Смекал Кукишу.

— Ага, здоров, сволочь, — согласно кивнул Косоворот. — С таким один на один пить сядешь, не вдруг и встанешь из-за стола на своих двоих.

Люд загудел, соседи друг с другом переглядывались и пожимали плечами. О чём это князь?

— Спокойно, люд городской и поселянский, — Отвада помахал рукой, утихомиривая гул. — Не с вас начнём — с себя. Бояре в кулак сплачиваются. Присягу дадут, поклянутся в верности князю и всей Боянщине!

— Иди ты! — прилетело изумлённое откуда-то сзади.

— Сам иди, пьянчук! — весело кивнул Отвада. — Вот прямо завтрашним днём и дадут, так же на рассветной заре. Поклясться в том готовы. Ну… поклянутся, что завтра на присягу выйдут.

— Вот прямо при народе и поклянутся?

— Больше того, прямо при народе и присягать станут!

— И что? Пасть прикроют? Всё норовят проглотить, как друг дружку ещё не обглодали.

Толпа хохотнула, а бояре выглядывали говоруна в толпе и в бессильной злобе лишь улыбались, будто шутка уж больно хороша, а так мы парни, беззлобные, видали? даже над собой смеёмся. Не местный, откуда-то из селения, поди, ищи болтуна по лесам.

— Завтра на заре, значит?

— Да.

— Будем! — толпа в едином порыве выдохнула за шутником. — Умеешь ты, князь, уговаривать!

Проходя на место, Отвада развёл руками и сыграл лицом: «Назад ходу нет», бояре безразлично пожали плечами и потянулись с мест. Так, значит так.

— Эй, толстопузый, кому другому сказал бы глядеть под ноги, а тебе нет. Всё равно земли не видишь!

Косоворот закусил ус, зыркнул в сторону, откуда говорили. Да только что ты там разглядишь? Рты у всех раззявлены. Кто не говорит, тот ржёт.

— Малого, что следом идёт, за руку держи, без мамки потеряется.

Кукиш зафыркал от возмущения. Ну и что, если не вымахал громилой? Главное не величина, а мощь!

— Смекалу выпить дайте! Будто на казнь идёт! Рожа кислая, ровно яблок зелёных наелся!

— Чаян, ты первый говори, пусть повторяют!

— Эй, лобастый! Слова-то не забудешь? Повторяй за дедушкой!

Здоровенный Лукомор о чём-то догадался, оглянулся с вопросом к Званцу, мол, это они обо мне? Тот угрюмо кивнул. А ты думал переться на открытое, да перед толпой речь держать весело? Если краснобаить не привык, может и горло свести.

Но вот вышли все. Чаян угрюмо подвинул Косоворота, выглянул на красномордого со значением, ухмыльнулся, встал впереди.

— Я, боярин Чаян, перед всем народом клянусь завтра на заре принести князю присягу в верности так, как он потребует.

— А если не выйдешь? — прилетело из толпы.

— Значит, я отдал душу, — старый боярин развёл руками.

Косоворот хотел было ступить на место Чаяна, да его мягко подвинул Беспалый, боярин чуть помладше княжьего тестя, такой же седой и такой же упрямый.

— Я, боярин Беспалый, перед всем народом…

— Все ясно, деды по старшинству рассадку устроили, — шепнул Смекалу Кукиш, легонько толкнув того локтем. — Вот посмотришь, следующим Грузило вперёд выпрется.

— Рассадку? А-а-а-а, ну да…

Остальные оттарабанили клятву, как по писанному, только Лукомор сипел и кхекал, видать, в глотке пересохло.

— Языком ворочать — точно не его, — шепнул Смекал Званцу.

— С мечом он управляется ловчее, — отозвался тот.

— Да и по его душу сыскался умелец, — Смекал с заговорщицким видом махнул в сторону лобастого великана, на шее которого пламенел свежий, недавно зашитый рубец, и оба едва заметно хихикнули.

— Тронем помаленьку? — когда бояре вернулись на места, Речкун вышел к клетке. — Эй, видоки, готовься! Прочищай глотку, пусть слова не застревают!

— Поди, с вечеру смазывают! — гоготнули от реки.

— Бражкой!

— Насмазывают так, аж скользко станет!

— Ага, поди остановись, когда несёт!

— А чего тогда этот, лобастый не смазал? Блеял, блеял, ни слова не склеил…

Речкун, усмехаясь в усы, поднял руки, призывая к тишине. А потом пошли видоки против. Тот видел Синюю Рубаху на лодье — разорили торгованов, да опять, как по зачарованному, несколько человек уцелели. Тех Синяя Рубаха распотрошил по дороге, да всё рожей своей сверкал во все стороны, как тут не углядишь рубцы на наглой разбойной морде? И в общем выходило, что один видок «за» приходится на двоих, а то и троих видоков против. Чем выше взбиралось солнце, тем кислее делались лица у зевак, многие уже просто не разглаживались, а брови с переносиц не уходили. Пламенёк в отчаянии хотел выскочить к видокам «против», рвался так, едва из рубахи не выскользнул, хорошо что Быстряк успел схомутать молодца — вот уж истинно Быстряк. Паренёк кричал что-то, порывался чем-нибудь швырнуть, а «противники» мрачно на него глядели и ничего не понимали. Как можно в своём уме стоять за этого подонка? Ладно, мальцу глаза отвёл, а взрослые-то как?

— Дёргунь! — крикнул Речкун и сам заметно помрачневший. — Очевидец Дёргунь, выходи. Держи речь! Твоя очередь.

Толпа глухо зароптала. Знакомое имя.

— Опять старого знакомца на свет белый вытащили?

— Ох и схлопотал тогда ваш Дёргунь! На весь город молва звенела!

— Тоже лучший друг Безрода!

— Тогда уж и оттниров зови. Его там многие знают!

— И покажут, что гнида Сивый и сволочь — резал почём зря!

— Ага, столько душ невинных загубил!

— Дёргунь, глухой что ли? — Речкун подошёл к отгородке, в которой дожидались очевидцы, и вытянул шею. — Выходи!

Свидетели «против», всего человек двадцать, косились друг на друга, смотрели, кто отзовётся на имя, но в их стане даже движения иного не обнаружилось кроме того, как люд косился на соседа, крутил головой по сторонам, да на скамье ёрзал.

— Что же ты, Дергунчик, — крикнули из толпы, — выходи, поганец!

И стоило Речкуну третий раз произнести имя Дёргуня и призвать его к ответу, откуда-то треск пошёл, сочный треск дерева, но откуда именно пошёл, смогли углядеть лишь тогда, когда щепки полетели. Несколько брёвен Безродовой клетки, как раз там, где местополагался засов, будто кто-то невидимый, но могучий в хлам сминал — ровно положили чёрную лесину на наковальню и ну давай молотом охаживать, только щепки полетели во все стороны. Сивый как сидел, так сидеть и остался, только глаза ладонью прикрыл. Речкун схватился за меч, Отвада, князья и бояре повскакивали с мест, потянули клинки из ножен, а толпа в едином порыве чуть назад сдала. Стража изготовилась к бою, пару десятков копий развернули остриями в сторону подсудимца, но всё закончилось лишь после того, как бревно, к которому примыкала клеточная дверь, да крайнее бревно самой двери чудовищной силищей просто в ошмётки размололо, будто трухлявое гнильё. Древесная труха в воздухе невесомо летает, пахнет свежей струганиной, недоумевающая стража готова сослепу истыкать копьями всё, что только шевельнётся, князья да именитые с родовитыми глазами хлопают и мечи сжимают, а Безрод отряхивает волосы и бороду от щепок да вытаскивает занозы из руки.

И свист полетел откуда-то из леса, залихватский такой свист, молодецкий, да с переливами, будто птица солнцу радуется, и всё-таки не птица — человек, потому как выводит с придыханием и получается, что свистун ко всему прочему ещё игогошит, ровно конь. А Ненаст и Ассуна будто взгляд на себе почувствовали, ровно глядит кто-то и аж полыхает радостью и довольством, и вот какая складывается удивительная штука — только закрой глаза да начни водить головой по сторонам, точно сомкнутыми веками ищешь самое яркое солнце, и вот оно, там: в чёрной клетке сидит Сивый, подмигивает и молча «лицо» делает. И, выдыхая, нижней губой полощет, как дети, когда дразнятся. Стояли бы чуть ближе, непременно услышали бы лошадиное: «Ф-ф-ф-ф-ф!» Ненаст усмехнулся, понимающе закивал: где-нибудь в лесу, на какой-нибудь сосне Дёргунь сидит. Свистит соловьем и показывает рыбацкое: «Вот такенная вам обоим от меня рыбина!»

Речкун дал знак страже убрать копья, подобрался к самой клетке и удивлённо обглядел размозжённые брёвна. А ведь с человеческую голень толщиной каждое. Такое рубить вздумаешь, и то быстрее не управишься, а тут прямо в щепы размолото. Обломки сверху и снизу острыми клыками друг на друга скалятся, чисто волки голодные, а между ними аж кулак можно всунуть, и дверь отворяй, не хочу, потому что нет больше двери, ведь то, что не может закрыться, назови как угодно, только не дверью.

— Что это? — с нижнего обломка воевода ножом снял чёрную шерстяную нить, вроде той, на которой обереги носят — на этой даже золотое кольцо сверкнуло. — Твое?

— Не-а, — Сивый беспечно откивался. — Не моё. Дёргуня.

— И это? — Речкун рядом с нитью положил наземь серебряное обручье в виде змейки, что зубами держала себя за хвост — с обломка второго бревна совлек.

— И это.

— Откуда знаешь?

— Сам сказал.

— Как так?

— Говорит, мол, помоги снять. Плохие люди врать заставляют, ворожба и там, и там.

Воевода смотрел на Безрода и головой качал. Ножом подцепил шейный оберег и обручье и отнёс Отваде, что-то зашептал. Князья и бояре аж с мест привстали, над князем нависли, обратились в одно большое, неподвижное ухо.

— Что там? — зашумела толпа и заволновалась, как море на мелководье — туда-сюда, невысоко и недалеко.

Князья и бояре на места расселись — те из толпы, что поближе стояли, своими глазами видели — лиц нет на именитых да родовитых, сбледнули, ровно кровь им выпустили. На своё месте вернулся Речкун, дал знак страже: остатние брёвна каким-нибудь дубьём свяжите, вызвал следующего очевидца, и опять из загородки «против».

* * *

Дёргунь не смог себе отказать в удовольствии: когда очередной свидетель встал на место ответчика, вновь над Озорницей выстелил свист, ровно птицу из клетки выпустил — все зеваки в испуге замерли, а у видока, поди, все слова в горле застряли. Млеч спрыгнул с дерева, сел на своего гнедого, умчался, гогоча во всё горло, и только об одном жалел — не смог в глаза посмотреть этой сисястой сучке и тому молодому ворожцу-поганцу. Слишком далеко. Вот честное слово, глянул бы в растерянные и донельзя удивлённые зенки обоих и даже есть не стал бы: от такого зрелища бурлит всё внутри, будто миску жирного мясного варева навернул, да с бражкой. Да ладно, хоть Сивый смог — он знак дал. И меньше всего эти двое придурков, наверное, ожидали, что после приключения той ночью он отправится прямиком к заклятому другу, кого всю ту зиму гнобил с остальными дураками, мало за последнюю межу не загнали. Ехал тогда к терему Отвады — говорили, там его держат — и только об одном думал: как со стороны выглядит собственная рожа? Сильно перекошена унижением? Сказать Коряге и Взмёту, что не нашёл ничего лучше, как к Безроду ввалиться, небось оборжутся, чисто кони. И то хорошо, что в земляной поруб Сивого не бросили, хотя, если этот сказал, что не сбежит — скала на которой стоит город, обрушится, всё погребёт, а когда пыль развеется, на горе обломков будет стоять Сивый и растерянно оглядываться: а куда это всё подевались?

— Тебе куда?

— Мне к Безроду!

— Не велено. Подзамочный он.

Дёргунь отошёл на несколько шагов от главных теремных ворот, потоптался, потоптался, покусал усы и вновь подошёл.

— А кто из стариков на смене есть?

— Каких стариков? — молодой дружинный, недоумевая, нахмурился.

— Ну… кто в последнюю войну с оттнирами рубился.

Стражники переглянулись, второй неуверенно бросил, пожимая плечами.

— Кажись, Гремляш.

— Здорово! Зови. Скажи Дёргунь спрашивает.

Гремляш, если и удивился когда подошёл, виду не подал. Спросил, щурясь:

— А зачем он тебе?

— Грехи давят. Прощения хочу. По тому, как всё идёт, можно ведь и опоздать.

Гремляш неслышно и еле заметно сплюнул, мотнул головой, дескать, коня оставь, а сам иди за мной. У дверей гостевого терема, протянул руку, мол, оружие давай. Дёргунь с понимающей улыбкой отдал.

— Проводите этого к Безроду.

Четверо, что стояли на страже у входных дверей, в сомнении переглянулись. Велено ведь не пускать никого кроме Верны с детьми, Ясны и Тычка. А этот вой по виду, что там у него на уме.

— Ну чего жмётесь?

— Не велено.

— Говорю, отведи. Вали на меня.

— А вдруг подосланный?

— Для чего?

— Подсудимца завалит. Чтобы суда избежал, да помер лёгкой смертью.

Гремляш пальцем поманил старшего, и когда тот приблизился, негромко но очень веско отчеканил, точно молотком по билу отстучал:

— Если Сивый захочет избежать суда, здесь его никто не удержит. А вы четверо первые легли бы прямо тут рядком. Но ведь не лежите! Вон, ходите, даже болтаете. Я бы даже сказал много болтаете.

— Дурни, он мне не по зубам, — усмехнулся Дёргунь. — Проверяли уже. Думаю, оружие тут мало на что повлияло бы. Смерти подсудимца они боятся…

— Вы лучше за этого бойтесь, — Гремляш кивнул на Дёргуня и хмыкнул. — Давайте, давайте. Спросит кто, валите на меня.

Уже у самых дверей, Дёргунь оглянулся и едва заметно благодарно кивнул Гремляшу, а от старого знакомца прилетело:

— Ты уж постучись там. Сам понимаешь, жена, туда-сюда…

Дёргунь в темноте невидимо улыбнулся, хотел было по привычке уржаться в три горла, только… ночь, всполошатся не ко времени. Внутри в расписном переходе над глиняными плошками с водой горели светочи, а у самых красивых дверей с дивной росписью синими, зелёными и красными узорами по обеим сторонам горели маслянки. Млеч осторожно постучал, подождал и на второй раз изнутри спросили: «Кто?» Его голос.

— Лучший друг. Поговорить надо. Срочно.

«Бабе своей знак сделал „одевайся“, — водя глазом по узору, читал настоящее Дёргунь. — Она послушно кивает, встаёт с ложницы, влезает в платье. Сивый накидывает порты, рубаху, идёт к двери…»

Дверь открыли. Там внутри, горел свет и какая-то тень ходила по стене, убирая длинные волосы. Млеч вошёл, на всякий случай царапая взглядом свод, мало ли что.

— Опусти глаза.

Сивый стоит в шаге, полностью одетый — рубаха, порты — сна ни в одном глазу. Сзади баба его застилает разор на ложе меховым одеялом, потом выпрямляется и молча уходит в другую горницу. Даже с полувзгляда видно — хороша зар-раза: волосы густые, если распустит, сможет вместо накидки укрыться, в поясе тонкая, груди тяжёлые, стоячие, зад плотный, сбитый… Кто-то уже нашёл свою заморскую княжну.

— Всё ждал, когда зайдёшь, — Сивый глядит, на лице даже тени улыбки нет. — Как-никак лучший друг.

— Выпить дай. Глотка трескается, ровно земля в сухоту. Несколько дней по дорогам шатался, приключений искал.

— Нашёл?

Млеч утвердительно мотнул головой. Безрод кивнул на лавку у стены, сходи налей. Утирая губы, Дёргунь вместе с пеной стёр свою всегдашнюю дурацкую улыбочку.

— Сказку рассказать?

Сивый пожал плечами.

— Давай. Ночь ведь. Глядишь, засну.

— Вряд ли. Сказка жуткая. Жил себе на свете раздолбай. Бражка, бабы, сшибки, ну… в общем, ты понял. И одним прекрасным днём нашли этого придурка двое, отец и дочь. Пьяный он был, уши развесил, зенки наоборот залил. Говорит, если выступишь на суде против одного негодяя, отдам тебе в жёны дочь. А там… титьки тяжелые, сама стройная, пахнет, сучка так, аж бошку сносит. Ну он и согласился. В знак договорённости дурню оберег на шею повесили, а незадолго до суда ещё и обручье на руку. Дескать, уговор, есть уговор. Мол, так будет крепче.

Сивый сощурился, сходил к лавке за маслянкой, внимательно Дёргуня оглядел. Млеч даже шею отогнул, да ворот рубахи развел, чтобы видно было получше.

— Ну, дальше.

— А после последней встречи, ну… когда обручье серебряное подарила, наш дурак припустил за невестушкой — а чего до свадьбы ждать? она же стерва мытарит, только пьяным её почему-то и видел — и случайно подслушал страшное. Дескать, женишок, если только посмеет на попятную пойти, головы лишится. И тут же показала, как это будет.

Млеч подцепил пальцем чёрную нить с золотым кольцом у себя на шее.

— Как начало сдавливать, думал, башку мне оторвёт. И нож не просунуть. И порвать не вышло. А обручье так запястье сдавило, думал, если даже колодой придавит, и то не так жутко выйдет.

— И ты решил… — Сивый усмехнулся и умолк.

— И я вспомнил, что на есть свете один непростой хитрый ублюдок со здоровенными ручищами, который некогда сапоги пополам рвал.

— И не только сапоги.

— Ага. Придурков тоже. Я даже хорошо знаю нескольких.

— Ничто странным не кажется?

Дёргуню показалось, что Безрод смеётся, но нет — только ухмыляется по обыкновению. Рубцы по всей роже поехали, шкуру Сивому на лице стянуло, поди не больно-то разулыбаешься с такими отметинами. Мысленно напялил сетку рубцов на себя-хохотуна и аж плечами повел, так передёрнуло от жути.

— Странно тут всё. Начиная с того, что пришёл я именно к человеку, которого должен был языком, ровно дубиной, насмерть забить. Не поверишь, захотел бы повиниться за прошлое, лучше бы не сделал.

— А ты не захотел бы…

Дёргунь расхохотался.

— За меня, видать, судьба сама думает. Мол, надежды на тебя дурака нет, хоть в кои веки сделай правильно. Вот прикидываю, оставили бы меня жить после суда, или нашли бы мимохожие однажды в канаве некоего придурка с передавленной шеей да с размолотой в пыль рукой? А может вовсе не нашли бы. Сгинул бы в глухоманях дремучих, или в болоте.

Сивый смотрел молча, водил маслянкой вверх-вниз, а Дёргунь упёр взгляд в свод и отвернул голову, подставляя шею. Безрод за бороду запрокинул голову млеча ещё выше и тот послушался беспрекословно.

— Сам не знаю, что выйдет, — наконец буркнул княжий подсудимец.

— Что бы ни вышло, обломаем сучку и её мнимого батюшку с раздвоенной бродой! — Дёргунь оскалился, чисто волк перед добычей, а по сути так и было — там на своде белый жеребец мчался куда-то по цветастому полю. Наверное туда, где текут молочные реки в кисельных берегах, а сисястые заморские княжны ждут своего придурка, дождаться не могут.

— Тут ворожбы выше крыши, — Сивый потрогал нить, а та ровно почувствовала что-то — съёжилась, утянулась, едва в шкуру млечу не впилась. — Дышать-то можешь?

— Могу, — прохрипел Дёргунь. — Пока.

— Я отойду на пару шагов, — Безрод сдал назад, и нить будто вздохнула, расслабилась. — Легче?

— Малость… самую, — млеч засипел и багровый, чисто закат, отчаянно заморгал, ровно в глаза песок попал.

— Верна! — позвал Сивый, отходя ещё на несколько шагов, и когда через пару мгновений из смежной горницы вышла Безродиха, Дёргунь забыл, что дышать не может. — Стащи с него сапог, просунь голенище сзади между загривком и нитью.

Она молча присела, весомо хлопнула млеча по бедру, ровно жеребца, мол, ногу подними да подержи уголком в колене, и когда ошарашенный Дёргунь исполнил, завела под колено локтевой сгиб, а второй рукой одним сильным движением совлекла сапог. Выпрямилась, зашла млечу за спину, осторожно оттянула нить и завела кожаное голенище между ею и собственной дёргуневой шкурой.

— Дёргунь, осторожно натяни, закуси нитью сапог.

Млеч завёл под нить палец, потянул вперёд, и сапог сзади переломился о нить, свесился растоптанной ступнёй на спину. Верна, пока заправляла сапог, несколько раз коснулась млеча грудью, и того будто ознобом разбило — судорога встряхнула и муравьями во все стороны разбежалась, так мало того — Безродиха крепко схватила гостенёчка за волосы и со спины негромко прошелестела:

— Стой спокойно, не дёргайся. Может быть всякое.

Млеч покосился на Сивого. Тот, подтверждая, кивнул, пожал плечами. Мрак его знает, что будет.

— Как дам знак, задержи дыхание и закрой глаза. И главное стой, не падай.

— Не ссы. Подопру со спины, если что, — прошелестело сзади.

«Сивый, твою мать, где ты её нашел? Где таких разводят?»

— Верна, подсунь под обручье тканину, схватись за змейку и держи. Не давай стянуться, пока не подоспею. Ты сможешь.

Она промолчала, наверное, кивнула, сцапала запястье млеча, и когда Безрод кивнул, Дёргунь только и успел подумать: «Твою мать, у неё сестра есть?»

Живее стрелы Сивый скакнул вперед, завел по четыре пальца под нить с каждой стороны и, натянув, пошёл рвать — Дёргуню показалось, что его дурной силой занесло прямо в середину нешуточной бури: самого на части раздирают, аж качает из стороны в сторону, вокруг ревут на разные голоса, слух отнимается, сзади что-то упёрлось в спину и хрипит, башка вот-вот оторвётся, кисть едва-едва держится, чудом не отрывается, а с закрытыми глазами только и представляется — эге, красавчик, ты угодил в нешуточный замес. И студёно сделалось: руки-ноги махом захолодило, и на лицо, отвёрнутое к своду, откуда-то густо посыпался снег.

Когда прямо у самых ушей что-то гулко лопнуло, ветерком обдало, будто кто-то кнутами стегнул у лица, и самый громкий, самый зловещий крик стал захлёбываться и таять в воздухе, чисто убегающее эхо.

— Дава-а-а-а-ай, — прохрипели за спиной, млеч скорее почувствовал нежели увидел чей-то мощный рывок, и несколько мгновений кисть выламывало-плющило так, будто сунул руку в оскал кузнечных клещей.

И даже когда что-то звонко лопнуло, и по горнице застучало, ровно горсть камешков запустили по стенам, Дёргунь не понял, что уже всё, отмучился. Ещё несколько мгновений рука «спала», и во сне плоть орала дурным голосом от боли, но всё живое, если оно действительно живое, когда-нибудь просыпается, и не исключено, спросонья от испуга и боли всамделишно заплачет горючими слезами. Млеч смотрел кругом безумным взглядом и без преувеличения чувствовал, как на голове волосы шевелятся без всякого ветра: в горнице на всём тонким слоем лежит снег, снежинки берутся прямо из воздуха под сводом, и на какое-то мгновение Дёргунь подумал, что это белый жеребец роняет свою шерсть. Чувствуешь, как собственные глаза во-вот вывалятся и укатятся, что надо бы веки сомкнуть, но не можешь — Сивый с мрачно-спокойным лицом держит Верну за руки и у обоих пальцы разодраны в кровь. Безрод мотает ей руки тканиной, она усмехается уголком губ и дышит так… Млеч счёл правильным отвернуться. Глядишь, так и глаза перестанут наружу лезть, в порядок придут. А как у Безродихи титьки верх-вниз ходят, лучше не глядеть, остатки разума профукаешь.

Дёргунь едва шаг в сторону сдал, сзади по спине что-то скатилось и ссыпалось на пол, застучало по доскам. Млеч всем телом повернулся — отчего-то шея не крутилась — и который раз за эти мгновения похолодел: двумя кусками окровавленной, заиндевевшей кожи валялись на полу ошмётки сапога. Обрезки сапога. Или обрывки? Будто острым ножом кто-то разлучил ступню и голенище. Твою же мать! Нить… она… кожу сапога распустила пополам! Твою же мать! Могла ведь и шею… могла ведь и шею… Сивый Верне руки перематывает, а эта ухмыляется. Не ревёт, не плачет, не заходится в криках, а ухмыляется и смотрит на него так…

— Верна, у тебя сестра есть?

На мгновение она даже дышать от удивления перестала, выглянула на млеча синими глазами, помотала головой.

— Были сёстры. Теперь нет.

— Нить ведь кожу сапога перерезала! Ваши пальцы… как всё это?

— Объяснять долго.

Сивый перемотал жене пальцы, облизнул свои, и пока она искала в другой горнице подходящую тряпицу, собрал с полу снег. Меж пальцев закапало розовым.

— Ну… с освобождением.

Млеч смотрел куда-то в ноги Безроду и терялся. Что сейчас говорить? На шею бросаться? В дружеских объятиях стискивать? И как забавно получается: все тебя острословом считают, мол парень за словом в мошну не лезет, никому спуску не даёт, а тут на тебе… как пришёл сюда с сухой глоткой, так и уходишь. Слова застревают. Наконец Дёргунь буркнул:

— А всё равно мы сучку два раза уделали!

И на обрывки нити на полу головой мотнул, а когда Сивый изумленно пальцами показал: «Два раза? Не один?», млеч кивнул на Верну, как раз вошедшую в горницу, и молча лицо сделал. «Конечно два! Ещё спрашиваешь». Сивый усмехнулся, подставил жене руки.

— Можно и третий.

Дёргунь непонимающе нахмурился.

— Если это то, что я думаю, ещё не всё веселье отшумело.

— И что дальше?

— Просто будь недалеко. Если что, сам увидишь.

— Углядишь суку, передай… — млеч вдруг запнулся, стрельнул на Верну глазами, отошёл ей за спину, чтобы не видела, и с размаху припечатал левую ладонь на плечо правой.

Безрод хмыкнул, а Дергунь, ровно сорванец на зимнем льду, мощно оттолкнулся и заскользил по снегу к двери, со стуком едва в стену не воткнулся, хорошо створ пришёлся прямо в ладони, случайно глянул под руку и поёжился. Красные камешки, что на тельце змейки были нанизаны, торчат из бревен, уголками сидят глубоко, в шаге друг от друга, аж древесину расщепили к мраку. Ага, змейка проползала, хвостиком махнула. Млеч оглянулся. Безроды смотрели на ночного гостя спокойно, ровно освобождали от заклятий каждый день: Сивый без выражения, в общем, как обычно, она — исподлобья, зубами тканину резала.

— Жаль, что сестры нет.

— За дурака мы всё равно не отдали бы.

Верна перекусила тканину, выпрямилась, глазами сделала: «А ты как думал?» Млеч только расхохотался. Ничего, что сзади по шее течёт и липко сделалось, и горячо. Ничего. Что с того, что кисть едва не отваливается. Ничего. Перемелется, мука будет.

— Один умный человек мне как-то сказал, мол, когда соберёшься сделать дурость, оглянись: в кустах увидишь умника, который тебя на тупость подбил, и будет он беззвучно ржать, аж кишки станет видно.

— Знаю я этого мудреца, — хмыкнул Безрод, глядя куда-то поверх головы. — Наравне с молодыми носится туда-сюда, сединами на ветру трясёт.

— Мне бы по-хорошему повиниться нужно, — сипнул млеч и шмыгнул носом. — Но что с меня взять? А может, мне на суде выступить? Расскажу, что было да как.

— Не подставляйся, — Сивый глазами показал на разорванную нить на полу, не просто заиндевевшую, а покрытую коркой тающего льда. — Это за тебя скажет. Даже споёт! Ворожба по-прежнему там. Только в кольцо свяжи.

— Я ж дурак!

А когда за спиной хлопнула дверь, Дёргунь едва к своду не взлетел, ровно таскал неподъёмный камень все эти дни, а тут цепь лопнула и булыжник тю-тю. Млеч даже смерил переход глазом, разогнался, что было дури, и за несколько мгновений пролетел все несколько саженей, едва о стену не разбился.

— Кто орал? — спросил Гремляш на улице. — Чуть двор не перебудили.

— А чего не зашёл? — млеч держал дурацкую улыбку на губах, держал, но та понесла, ровно жеребец, разве её удержишь? — Вдруг меня резали?

— Туда тебе и дорога, — фыркнул Гремляш. — Телом больше, телом меньше, Сивому уж всяко не полегчает и хуже не станет.

— А вдруг я резал? — Дёргунь глядел на встревоженные лица стражи и едва сдерживался, чтобы не загоготать — все четверо перепуганы, лиц на них нет, если бы не Гремляш, как пить дать, влетели бы в горницу и… языки проглотили.

— Ты резал Безрода, — повторил Гремляш и кивнул. — Ага, смешно.

— Сам-то на страже или сменился?

— Сменился. Мне бы жену в ложницу вдавливать, а я тут с тобой лясы точу.

— А может подождёт жена? Выпить хочу.

— Выпить?

— Ага. И тряпки чистые нужны.

— Зачем это?

Вместо ответа Дёргунь повернулся спиной к светочу, и Гремляш озадаченно присвистнул.

— Тебя коты когтями драли?

— Хуже. Так есть брага?

— Ну, ладно, пойдём в дружинную. Найдём.

— Браги-и-и-и, мне бы браги-и-и, — вполголоса завыл Дёргунь и под недоумевающие взгляды стражи, дурачась и приплясывая, двинулся в темноту за давним соратником.

Глава 52

Последняя

— Браги, мне бы кувшин браги, — орал в голос Дёргунь, уносясь на гнедом прочь, и если бы Отвада мог заорать то же самое на весь белый свет, он потребовал бы не кувшин, а просто залил бы в себя целую бочку. В живых после таких подвигов, понятно, не остаться, и уже там, в княжестве Ратника попроситься бы не за стол к храбрецам, а на задний двор Житника, брата Ратника, выносить за скотиной. Пустым, бездумным, с чистой памятью ходить за коровами.

Только не будет браги, а будет дорожка из двадцати шагов на самый край помоста, а там, ровно безбрежный океан, людские глаза. И говорить придётся на трезвую голову, и когда ядовитые слова начнут слетать с губ, рухнуть замертво не получится — ядовитые слова кусают почему-то лишь других. Змея от своего яда не гибнет. Выслушали всех видоков, и «за», и «против», только лица у людей мрачны и безрадостны — не дураки, в ухо каждому будто весы вмурованы, слова, что падают в улитку, ложатся или на чашу «виновен» или на чашу «невиновен», и уж так вышло, что чаша «виновен» у всех просто переполнена и лежит в самом низу. Чаша вниз пошла и утянула за собой брови и уголки губ, люди почти все нахмурены и никто не улыбается.

— Вы говорили, что верите своему князю, — начал Отвада, подняв руку. — Скажу только то, что видел своими глазами. Про тот поход к берегу моря весь город гудит, только не каждый день князь лично рассказывает, что там было да как.

Толпа и дышать перестала, тишина вывесилась такая, что пролети слово, оно ровно муха попадёт в невидимую сеть и сделается видно в воздухе.

— Мы нашли ту самую деревню, которую мор выбил первой, — Отвада водил глазами справа налево и наоборот и упирался взглядом в хмурые лица, которые чем-то напоминали ему лица детей, когда отец велит отдать щенка и будет так, как он сказал, а ты к нему уже привык, и слёзы обиды сами собой катятся из глаз.

Слезы он на самом деле видел. Некоторые бабы держали глаза на мокром месте. Уже поняли, смирились, начали оплакивать. Но если оплакивают, значит… не верят в виновность? Или это извечная бабья жалость к побиваемому?

— Скот, который сделал это с нашими соседями, просто не имеет права называться бояном и человеком, — князь накручивал сам себя, перебирая жуткие картинки перед внутренним взором, ровно свитки с рисунками. — И он оставил следы. Страшные следы, которые нельзя было не заметить! Он так полыхал злобой, что все, к чему прикасался, обугливалось, ровно дерево в огне!

Люди ахнули. Кто-то в голос, кто-то просто беззвучно раскрыл рот.

— А хотите знать, куда привели следы, и что мы нашли там, где началась эта жуткая дорога в лесах?

Отвада ждал, и кой-когда тишина бывает жаркой и кусачей, ровно языки огня: ты молчишь, водишь по толпе глазами, и она закипает, чисто похлёбка в котле.

— Да что нашли-то?

— Князь, не тяни!

— Да говори уже, не тащи кота за хвост!

— Шли по обугленным следам и вышли к берегу моря. Нашему с вами берегу, чуть дальше в ту сторону, — Отвада показал на восток. — Там захоронение. Приметное место, и захочешь, мимо не пройдёшь.

— Что за место?

Князь помолчал.

— Против старого святилища. Там, где застенки из моря на берег вышли в ту вылазку.

Толпа загудела. Безрод сидел молча, только знаками о чём-то говорил с Верной.

— Ворожец был с нами. Показал, где копать. Ну начали копать. А там…

Отвада поморщился, тяжело сглотнул, помотал головой.

— В раскопе нашли сгнившее тело оттнира, только сгнило оно не как обычно. Смердело так, думали воздух сквасится, начнёт хлопьями осыпаться, а у самих носы завянут. В яме жижа зелёная плавает и пена какая-то болотная вокруг. Земля потемнела, доспех оттнира какой-то дрянью выпачкан и будто коростой покрыт.

— Ну? А дальше?

— Не томи, князь!

— Убит ударом в голову, только били не мечом, не секирой — рукой в боевой рукавице. Сама рукавица тут же в раскопе валяется. Самое приметное то, что убитый при жизни был шестипалым, — Отвада взял передышку, оглядел толпу. — Шестипалым груддисом!

Полетел удивлённый свист. Ну дела! Тот самый шестипалый, что весной на море озоровал, и которого заставные угомонили?

— Да, да, я точно так же удивлённо присвистнул. Тот самый шестипалый груддис! И да, та самая боевая рукавица, которая принадлежала…

Хоть нарезай ту тишину, бросай в ледник, а потом во врагов швыряй, такая тяжёлая.

— Которая принадлежала… Безроду.

Кто бы знал, сколько пичуг, оказывается, всё это время торчало на поле: на помосте, на клетке подсудимца, на земле клевали червяков и жуков, а от воя, свиста и рёва, разом поднятого сотнями глоток, тут и там захлопали крылья и небо испещрили тёмные чёрточки. Речкун какое-то время безуспешно призывал толпу к спокойствию, а когда это худо-бедно удалось, подошёл к клетке с одним единственным вопросом:

— Шестипалого груддиса ты убил ударом руки в помянутой боевой рукавице?

Безрод встал, повернулся к толпе и коротко ответил:

— Да, — и помолчав, добавил, — но после боя рукавиц я просто не нашёл.

— Ты вырезал всю дружину груддисов в одиночку? — крикнул, привстав, Косоворот.

Сивый даже не покосился в его сторону.

— Да.

— Вот та злая сила, которая переломала, переварила, напитала ядом злобы тело груддиса! — Кукиш вскочил с места и вытянул руку в строну клетки.

— Вот кто отрубил шестой палец оттнира и унёс в ту злополучную деревню! — Смекал, подобно Кукишу, показал пальцем на подсудимца. — Вот кто оставил в лесу следы-обуглыши!

Косоворот шепнул что-то Лукомору и пихнул его локтём.

— Злая сила бесследно не проходит! — лобастый подскочил со скамьи, ровно ужаленный. — Она пожирает живого и мёртвого, землю и доспехи!

Зеваки удивлённо переглянулись. Ты смотри, на клятве два слова увязать не мог, а тут соловьем заливается. Певун, твою мать!

— Она выедает душу до дна! — вскочил Званец.

Отвада повернулся назад, глаза его метали молнии. Помощнички, твою мать! Да угомонитесь вы! Сядьте на места!

— И я спрашиваю тебя, честной люд, — Отвада «ласковым» взглядом прибил каждого выступившего к скамье, вернул слово себе и простёр к толпе правую руку, — Ты пустишь за свой стол человека, у которого в одно прекрасное мгновение вдруг белеют глаза, и он начинает крушить всё подряд со страшной силищей?

— Нет! — кто-то крикнул, кто-то просто угрюмо покачал головой.

— Глядя в белые от бешенства глаза, спросишь ли ты себя, хозяин дома, глава семьи, голова рода, от кого снизошёл столь щедрый дар и для чего?

— Да!

— Спрошу!

— За порог выставлю!

— От кого же Безрод получил этот страшный дар? Чьё жуткое начало пожирает плоть и оставляет после себя ядовитую, дурно пахнущую слизь? Чей подарочек всегда обращается в ядовитую змею, в мерзкую жабу и никогда не выходит впрок, а только боком? Что не может успокоиться и кусает всё кругом, цветы обращает в гнилую солому, а человека — в кожаный мешок, полный мягких костей и гноя?

Толпа многозначительно молчала, какой-то питейщик навеселе попробовал было крикнуть, но ему не дали закончить — стукнули локтем под дых, только «Зло…» и слетело с болтливых уст.

— Хм, рукодел, а ты не глуп! Соображаешь! — Отвада закивал. — А сколько вины есть на человеке, который бездумно разбрасывается этой силищей во все стороны?

— Как бешеный лис что ли? — крикнули из толпы.

— Точно! — князь пальцем показал на догадливого горожанина. — Да ты просто песняр! И ведь не раз, не два накатывает бешенство! Не раз и не два. Казалось бы, схоронись от людей, уйди в глухомань, где никого не достанешь, так нет же! На виду торчит! Среди людей! Вот и получили.

— А спасал-то он людей для чего? Правой глажу, левой бью что ли?

— А почему пьяный наутро к жене замиряться лезет, на коленях прощения просит? Как сходит помутнение, да как разглядит на свежую голову, что натворил, тут его совесть в бараний рог и крутит. Только много ли ты знаешь бешеных, что после душегубства лбом о стену от раскаяния бились?

— Качайку лис покусал, так тот на всех кидался, — крикнул княжий собеседник из толпы.

— А когда сходил приступ, умолял связать по рукам-ногам и через силу напоить, — добавил сосед.

— Князь, а вдруг Синяя Рубаха — не Безрод? Кто-то другой просто похожий?

— Если бы да кабы… О том, говорим, что глаза видели. А видели Сивого. Вот углядел бы кто, как Сивый с Синей Рубахой схватился, тут как пить дать отделили бы зёрна от плевел. Так ведь не видел никто! И что это значит? Тот-то и оно!

Отвада только горестно махнул рукой, вернулся на место, сел. Князья что-то говорили ему, хлопали по плечу, а над полем висел глухой гул. Соседи переговаривались, качали головами, кривились, морщились, отмахивались друг от друга, потрясали руками. Отвада внимательно следил за толпой и в какое-то мгновение дал Речкуну знак. Тот взял у вестового охотничий рог и трижды протрубил самолично, призывая к тишине, и едва каждый на поле поймал тишину зубами и заключил во рту, тесно сомкнув губы, князь поднялся с места. Оглянулся на бояр, каждого нашёл глазами, вышел к краю помоста и тяжело вздохнул.

— Два дня мы слушали видоков. За два дня мысленно проскакали свою страну, край млечей, ходили по морям, продирались через чащобы. Мы искали правду под каждым кустом и, в конце концов, нашли. Правда оказалась горькой. Иногда так бывает. Безрод, — Отвада замолчал, оглядывая толпу, а Сивый повернулся лицом к помосту, — властью, ниспосланной мне свыше…

И стоило отзвучать словам Отвады про власть и вышние небеса, раздался дробный топот копыт. Из раскрытых ворот Сторожища во весь опор вынесся верховой и рванул к мосту через Озорницу. Князья недоумённо переглянулись, бояре едва заметно покосились друг на друга, только недоумения князей не было в их взглядах.

Верховой сошел на утоптанную тропку после моста, люд беззвучно расступался и в обе стороны по цепи полетело: «Это Моряй». Спешившись у клетки, Моряй прошёл мимо Сивого, подмигнул, взлетел на помост и несколько мгновений что-то на ухо говорил Отваде. Несколько раз плечи князя дёргались, будто повернуться хочет, но всякий раз Отвада то ли спохватывался, то ли силой воли заставлял себя стоять недвижимо. А вот Моряй бросил несколько мрачных взглядов в сторону бояр.

— Всего три? — полушёпотом переспросил Отвада.

— Да. И без ворожбы там не обошлось. Ровно знали, кто мы, куда идём, откуда и сколько нас. У нас нет ветра, у тех ветра хоть продавай — полные, мать их, паруса! Если бы не случайность даже ладьи не сохранили бы.

— Никого не видел? Ничего подозрительного?

— Бояна видел. Молодой щегол, но уже конченый. Взгляд злой такой, и вовсе не молодеческий. Ровно взяли середовича, обозлённого до предела, да в молодую шкуру и сунули. Думаю, в руки к нему попадёшься, умолять будешь прикончить. Прикидываю, он ворожил.

— Плохо всё. Обложили твари. Ладно, садись к нашим, отдышись и… в общем держи себя в руках.

Уходя, Моряй недоумённо оглянулся, а Отвада знаком утихомирил толпу, начавшую было бурлить, чисто варево в котелке.

— Начал я было говорить, да вести важные получил, — тут князь оглянулся и со значением пробежался глазами по рядку бояр. — Безрод… княжеской властью признаю тебя виновным в зачинательстве мора, в многочисленных беспричинных душегубствах и приговариваю… к отсекновению главы.

— Что? Верёвку ему! — крикнул сзади Кукиш.

— На сук стервеца! — рявкнул Косоворот и пихнул Лукомора.

— Повесить на дубу, на плёсе! — рыкнул тот.

— Цыц мне тут! Ну-ка тихо! — крикнул Отвада, но бояре раздухарились, распалились, слушали только один другого, видели ненавистное лицо с рубцами и весь остальной мир перестал для них существовать.

— Сук дубовый — вот его дом!

— Поженим гадёныша с верёвкой!

— А может его злой ворожбой в другое место разом переносит!

— Сам злом траченый и дети такие же!

— Ага!

— Была жена змеюка, станет жена верёвка!

— Ага, сменяет, подонок сено на солому!

Жёны и дочери мало обращали внимания на окружающее, из-за спин отцов и мужей они стреляли испепеляющими взглядами на Верну, сидевшую со Снежком слева наособицу.

— Гля, а змеюка-то спокойна, ровно камень! Так и есть холоднокровная!

— Хоть бы слезу выронила! Мужа на заре располовинят, а этой хоть бы что!

— Слыхала, и дети у них порченые!

— Да ну⁉

— Ага, болтают, один в огне не горит, второй в воде не тонет!

— А который на руках у неё?

— Это который не тонет. Истинно тебе говорю!

— Ну змея-я-я-я!

Верна, краем уха слышавшая всё, усмехнулась, нашла глазами самую говорливую — а вышла это жена Смекала — и будто верёвками её взгляд к своему привязала. Ровно ладьи баграми сцепились. Медленно качнула челюстью и обозначила плевок, и видать настолько сильно полыхнула перед глазами недавняя память, что Луговицу аж в сторону дёрнуло. Аккурат за спину Порошицы, жены Званца, которая сама глаза распахнула, ровно чудовище увидала. Ага, а ты поиграй в гляделки с этой, которая дерётся, ровно дружинный.

Отвада какое-то время молча смотрел на скоморошество в рядах именитых да родовитых, потом знаком подозвал Речкуна и пальцем показал, мол, и эту штуку прихвати, а когда судебный воевода передал искомое и князь, спрятав это за спиной, прошествовал к рядку скамей с боярами, толпа — а уж ей было прекрасно видно, что именно прячет за спиной Отвада — в предвкушении умолкла. И стоило Косовороту раскрыть рот с очередным призывом, князь вытащил из-за спины мощный охотничий рог и загнал оба своих лёгких в левое ухо горлопану. Здоровяка едва с места не снесло — колосились бы волосы на башке, легли бы под буйным ветром, как всамделишные — он вскинул обе руки к лицу, выгнулся назад, ровно стрелы в лицо летят и сам от неожиданности да испуга заорал, только где тут переорать трубный глас, да тем более против Отвады, который по молодости сам в дружине трубил?

— На место сядь, косопузый! — князь кулаком пихнул бузотёра в живот, и тот повалился на седалище, ровно грузчики мешок на пристани швырнули. — Только пыли мне тут не хватает! Тебе князь говорит — усекновение!

— Он твоих продал! — злобно прошипел здоровяк, щуря глаза от нескрываемой ненависти.

— Продаст твоих, приходи, пошепчемся, — и, повернувшись к бурлящей толпе, во всеуслышание огласил. — Усекновение главы мечом!

Когда над поляной, ровно чёрные вороны, взлетели слова Отвады «виновен», «усекновение главы», Моряй даже не вспомнил упреждение держать себя в руках. Несколько лет назад место нынешнего судилища было полем битвы, на котором они с Безродом взяли верх, а теперь злой усмешкой судьбы на этом же поле победу торжествует мрак знает что! Мореход вскочил со скамьи, челюсть его затряслась, видно было — слова наружу лезут и даже не слова, а то, что заставляет волкодава зубы обнажать. Что там в глазах углядел князь, только ему и ведомо, да, видимо, ничего хорошего, если глухо буркнул:

— Вечером скажешь всё. Не здесь. Не здесь!

— И в хвост, и в гриву ту мамашу, — хрипнул Моряй, — не знаю только чью! А заставные где? Не пустил на суд?

— В зерцало поглядись, — холодно бросил Отвада и, помедлив, добавил, — и сам себе ответь, что было бы, посади я их тут!

Моряй с шумом выдохнул — бушуй он так тем злополучным днём в полное безветрие, глядишь, ушли бы от погони — стрельнул поверх головы Отвады жутким взглядом, оглянулся на толпу и, развернувшись спиной к родовитым, широким шагом сошёл с помоста.

— Завтра поутру присяга бояр, потом последнее слово подсудимца и казнь, — громко объявил Речкун, и Отвада добавил: — Все! Расходимся!

* * *

Выглянув перед самым рассветом на поле за мостом, любой из давешних зевак присвистнул бы удивлённо и подумал: «Нет, не было тут вчера всей Боянщины, как я думал. Вся Боянщина тут сегодня». От берега реки до кромки леса не нашлось бы клочка земли, на котором вольготно встала бы телега. Если мерить в яблоках… яблоку было где упасть, только никто ими не разбрасывался. Если и были на поле яблоки, их жевали. Мрачно и сосредоточенно. Приятного этим утром будет мало. Точнее не будет его совсем. Ну, волков приведут к присяге. И всё. Только это равносильно тому, как того же волка посадят на цепь. Перестанет выть на луну и бросаться? Вроде выслушали вчера всё, и по тому, что тут говорили выходило, что сто раз виновен Сивый, только внутри не заканчиваются промозглые осенние дожди и нет-нет, да и выдавит ненастную мокрость через глаза. Если, как болтали, живёт внутрях твоё подобие, более мудрое и взвешенное, чего ж оно тогда криком орёт, будто пьяное, и не находится в его выкриках никакого принятия судьбы и княжьего приговора, а только похабная матерщина в сторону волков и исступлённое: «Он невиновен! Невиновен, сволочи!»

Ночью на поле обнаружилась жизнь. Что-то телегами привозили из Сторожища, заводили повозки за пологи, поднятые на месте клетки, и оттуда всю ночь стучали молотками.

— Плаху сооружают, что ли? Боги, что там сооружать? Привезли колоду, поставили на землю и вот тебе плаха!

— Небось повыше мостят! Чтобы всем видно было! Для острастки!

Окрестный лес тут и там пламенел в ночи кострами — то зеваки коротали время до рассвета, впрочем, никто себя зевакой не считал и вопрос про плаху задавали друг другу не с той равнодушной беспечностью, что присуща зевакам-баранам, а с тревогой и чувством близкой потери, свойственными людям мудрым и понимающим. А что срывается с губ замысловатая матерщина… так то не матюки, а народная мудрость без мяса, обточенная временем до скелета. То один то другой выходили из лесу, приближались к ограждению поглядеть-послушать, что там за пологом происходит, но дальше стража не пускала, а на излёте сумерек, за пологом вспыхнул огонь — его было хорошо видно во мраке, пламя просвечивало через тканину.

— А огонь-то зачем?

— А это днём с огнём правду будут искать!

— А слыхал, мор как будто на нет сходит?

— Да-а-а?

— Брат жены в Семилесках в городской страже состоит, говорит меньше их стало. Друг друга повыкосили что ли?

— Гля, Безрода ведут!

Незадолго до зари в клетку водворили Сивого. Верна всю дорогу шла чуть сзади и левее, она мужа видела, он её и сына — нет. На скамье к ней присоединились Ясна и Тычок с Жариком. Мальчишка гляделся кругом волчонком, с ненавистью зыркал на стражу, как будто именно она виновна была в злоключениях отца. Старый егоз сел нахохлившись, ровно потрёпанный жизнью воробей, бросал недобрые взгляды наискось — на рядок, куда вскорости должны будут усесться бояре и прочие именитые. Моряй, Гремляш, Вороняй и другие «старики», знавшие Сивого ещё по той осаде, сели на самом краю, прямо перед Верной — давеча вернулись из отлучки, а вот Перегуж основательно застрял с оттнирами. Сюда же, наконец, пустили заставных, и то лишь после того, как Сивый взялся с парнями поговорить. Что он им сказал, осталось тайной, но не бузить Рядяша и остальные пообещали, и вот диво — должны были глядеться кругом мрачнее тучи, но нет, просто сосредоточены и не болтливы. Впрочем, Отвада и бояре перебдели: стражи добавилось.

— Вернушка, ты держись, — буркнул Моряй и неловко её обнял.

— Выше нос, — Гремляш сделал Верне «галочку», это когда пальцем резко но несильно снизу поддевается нос.

— У меня есть выбор?

— О, едут! — буркнул Тычок и грязно выматерился. — Бараны на лошадях!

На этот раз Ясна даже косо на старика не посмотрела. Первым у мостков спешился князь. Махнул дружинным, те на пределе вежества ответили, заставные же просто отвернулись. Потом расселись остальные — млечи, соловеи, былинеи. Косоворот нёс себя важно, ровно дружинное знамя. Рядяша смачно отхаркался и плюнул на место, где он только что ступал, а прочим — Кукишу, Смекалу и остальным — пришлось перешагивать через смачный плевок. А едва все расселись, Речкун трижды протрубил. Отвада вышел к перилам.

— Люд честной сторожищинский-боянский. Обещали бояре перед народом клятву принести? Гляди, все здесь до единого! Не соврали, выходит?

— А это мы ещё поглядим! — крикнули из толпы.

— Гляди, люд рукодельный, торговый, глаза распахни, ничего не пропусти. Поймали — все до единого наряжены? Верховки расшиты, рубахи расшиты! Присяга, это тебе не в нужник сходить!

Толпа жиденько хохотнула.

— А если готовы, выходи по-одному, люд боярский! Исполняй обещанное. Кто первый? По буквицам? Или сами? А, Пузатый?

Бояре переглянулись. Чего-то Отвада сегодня живенький и разговорчивый. Нет, оно понятно, кувшин-то бражки вечером он точно уговорил, но тут что-то ещё.

— Давай, пузан, топай вниз! — крикнули из толпы, а тут ещё Отвада пальцем поманил, мол, давай, заставляешь себя ждать.

Косоворот пожал плечами, поднялся, широко зашагал к ступеням, у которых его ждал Отвада. Вдвоём они спустились, прошли мимо чёрной клетки с Безродом и подошли к пологу. Тут Отвада остановился и поднял руку, призывая ко вниманию.

— Говорят мне бояре вечером, дескать, князь, хотим такую клятву принести, так присягнуть, чтобы вышла наша клятва крепкой, словно камень, и неумолимой, ровно острие меча. Острие меча, значит, думаю. Ну, будет вам острие меча…

Косоворот слушал и кривился. Давай, давай, придумывай, сказочник, с кувшина бражки ещё не такое можно присочинить, но следующие слова Отвады, будто волна песок, сгладили снисходительную ухмылку.

—… а я отвечаю, мол, бояны мы или не бояны? Будет вам присяга, крепкая, ровно камень, и неумолимая, точно лезвие меча… — и помолчав громко рявкнул на всю поляну, — На мече поклянутся! Девицу-огневицу в свидетели возьмут!

А когда сдернули полог, там обнаружился распалённый кузнечный горн в небольшой будке, закрытой с четырёх стороны тёсом, при нём кузнец, звероватого вида середняк с длиннющей сивой бородой, стянутой под подбородком в узел и заправленной за кожаный передник. Кузнец негромко свистнул, и когда Безрод оглянулся, подмигнул и бросил через стражу яблоко, откусив при том сам. Стукнулось о бревно наверху, провалилось меж двух просмолённых лесин, тут его Сивый и поймал. Пожал плечами, захрустел.

— Ты что придумал? — зашипел Косоворот, холодея.

— Ты принесёшь клятву так, как я скажу, и как сам обещал, — весёлый говорок пьянчуги куда-то испарился, и на Косоворота выглянул тот Отвада, что зимой, в едальной быком смотрел по сторонам и готов был затоптать первого, кто сунется к нему с оружием. — Ты подойдёшь к печи, поклянёшься князю Боянщины в верности и призовёшь в свидетели девицу-огневицу.

Косоворот много чего хотел сказать, но слова бешеным намётом проносились мимо глотки и ни одно не попало в гортань. Здоровяк только рот раскрывал да малиновым багрецом наливался. Наконец он сподобился.

— Ну и ушлый же ты, Отвада!

— Что-то смущает?

Что может смутить родовитого и важного принести клятву верности своему князю и родной земле? Может быть, княжеская дружина с копьями, на остриях которых оказаться легче лёгкого, даже бык на рога поднимет не так скоро? А в летописях потом напишут: «Боярин Косоворот оказался туп, как трухлявое дерево, и не сообразил, что отказ принести клятву есть прямая измена и карается смертью немедленной и неотвратимой…»

— Меч-то стоящий? — буркнул он мрачно.

— Лучший, — Отвада улыбнулся, но уж лучше бы сычом глядел.

Здоровяк подошёл к горну, кузнец широким махом предложил — выбирай, и добавил:

— Я — Укуй, слыхал, поди. Мечи готовы, закалены. Поклянёшься девице-огневице, подкормишь кровью, отпускаем и всё. Дальше правка, обточка, рукоять. Жди.

— А…

— Не перепутаю, — Укуй одним взглядом из-под густых, пепельных бровей осёк боярина. — Получишь тот, который накормишь.

— Этот, — Косоворот указал на первый попавшийся меч и достал нож.

— Слова-то помнишь, бабник? — усмехнулся Отвада. — Душа-огневица, красная девица…

— Твою м-мать, — буркнул Косоворот, морща лоб в потугах. — Девица-огневица… что-то про дом… про тепло…

Отвада поманил здоровяка и с издевательской ухмылкой шепнул на ухо:

— Был уверен, что не помнишь. Тоже мне боян, хлоп твою через плетень да с оттягом…

Укуй подал знак — давай. Косоворот разрезал запястье, занёс руку над раскалённым клинком и заборомотал вслед за Отвадой:

— Душа-огневица, красная девица, в новом доме живи красиво и благостно и никогда тягостно, светло, заботой да ласкою тепло, вражью пей кровь, бей и в глаз, и в бровь. Приношу клятву верности князю Боянщины и клянусь ни словом, ни помыслом не восставать против. А если нарушу эту клятву, пусть настигнет меня гибель от любого кованого оружия, которое целовал огонь и гладил молот кузнеца!

Косоворот возвращался назад не просто бледный, он был белее снега, и, поднимаясь по ступеням, искал взглядом Кукиша. Тот всё уже понял, сидел ни жив ни мёртв и таскал глаза по настилу.

— Следующий! — крикнул от кузницы Отвада, Кукиш хотел было встать, но Косоворот молча показал на Лукомора, а Кукишу, хищно улыбаясь, прошипел:

— А с тобой, братец, мы сходим до задка.

— Но я не хочу! Моя очере…

— Мы сходим до задка! — здоровяк сграбастал плечо невысокого и жилистого Кукиша в чудовищную жменю и потащил за собой. — И будь добр, сделай вид, ровно идёшь сам. Станешь упираться, переломаю ноги!

Кукиш сдался. Они спустились по лесенке с другой стороны и направились к палатке, разбитой позади помоста со скамьями, чуть наискось, правее. Косоворот втолкнул собрата за полог, отгородивший обоих от любопытных глаза — заставные и старые побратимы Сивого косились в их сторону со смешками — и, сцапав загривок Кукиша мощной пятерней, мало на воздух того не поднял.

— Тварь тупая, ты что устроил?

— Я?

— Кто орал: «Мы примем присягу!» Кто даже подумать не дал? Если я раскрою тебе башку, интересно, найду там что-нибудь кроме расплавленного золота?

— Да кто же знал?

— Недоношенный! На голову увечный, ты хоть знаешь, что всё это значит? Со всем этим золотом, Хизаной дурацкой, мечтами о рабах и полуголых блядях мы уже настолько не бояны, что мыслить по-боянски разучились! «Девица-огневица» — единственное заклинание, для которого не нужен ворожец, и если бы мы хоть капельку считали себя боянами, мы не забыли бы об этом. Ты не забыл бы об этом, ублюдок!

— Да что там такого?

— Гадина, ещё одно тупое слово и я утоплю тебя в дерьме, и вся Боянщина только благодарить меня будет! Ты хоть понимаешь, что сегодня, нам, считай, руки отрубили?

— Как это?

— Каком верхом, тварёныш! Не зли меня! Молча хлопай глазками и рта не раскрывай! Ты поклялся в верности дерабанну Хизаны, а этим утром клянёшься в верности Отваде и призываешь в свидетели девицу-огневицу! Ты хоть понимаешь, выкидыш ослиный, что если замахнёшься на князя даже детским ножичком, палкой, просто напишешь в свитке: «Смерть князю», примешь лютую погибель от какого-нибудь клинка! Это может быть меч, нож, топор, копьё! И самое интересное — ты не знаешь, когда это будет. Но будет это непременно, до того как кончится год! Не-е-е-т, шлюхино отродье, я не отдам тебя девице-огневицу, я разорву тебя сам!

— Но мы можем…

— Мы ничего не можем, жертва мора! А ну высморкайся! Уверен, вместо соплей у тебя зелёный гной пойдёт! Всё, что нам осталось, это отойти в сторону и смотреть, как Чарзар и Отвада схлестнутся. И кто бы ни победил, нам припомнят клятву верности и наше бездействие! Ты самый редкостный осёл отсюда до самого края земель! Что там ты себе навыбирал в Хизане?

— Жеребцов, — упавшим голосом сипнул Кукиш, морщась от недобрых предчувствий.

— Ещё!

— Одёжки, расписанные золотом. Рабов.

— Сейчас всё тебе будет, — Косоворот, левой пятерней сжимая загривок щуплого Кукиша, правую сложил в круглый кулак величиной с добрый булыжник и воткнул незадачливому собрату в живот. — Сначала будут звёзды в глазах, а потом из-за них вылетят кони. Табуны коней! Спросят, откуда синяки, скажешь — кони!

Из-за полога Косоворот вышел первым, Кукиш, спотыкаясь на тряских ногах, корчась, морщась и держась за бока — лишь много позже. Ему как раз хватило времени отдышаться на скамье перед тем, как последним из бояр топать вниз к горну.

* * *

Пока Кукиш после присяги ковылял на место, Отвада тревожно поглядывал на смоляную клетку. Размозжённые бревна ещё вчера заменили. Вот-вот всё закончится, на трёхступенной приступочке уже плаха стоит. Постепенно толпа, разгорячённая присягой бояр, смолкает, Отваду за рукав тронул Речкун. Пора.

Князь подошёл к подсудимцу, встал напротив и сколько-то времени смотрел на Сивого. Тот стоял спокойно, по обыкновению гладил взглядом лоб чуть выше бровей и молчал.

— Ну вот и всё. У тебя, парень, есть последнее слово. Подумай, что скажешь. Люди запомнят.

Отвада уже было хотел отойти и оставить Безрода на несколько мгновений наедине с мыслями, как поймал себя на странном чувстве, будто всё это уже было: вот стоишь ты перед чёрной клеткой, а из ворот Сторожища вылетает верховой, и дробный топот копыт летит окрест, чисто зов охотничьего рога. Странно, ведь их даже не сравнить: зычный рог и конское копыто на мягкой земле, только почему-то выходит так, что лошадиный топот недобрых предчувствий тащит за собой неизмеримо больше, чем тревожный рог. Верховой сошёл с моста, свернул на утоптанную тропку, прошёл толпу насквозь и намётом подскочил к Отваде. Молодой дружинный с круглыми глазами — князь даже имени его не знал — что-то шепнул и махнул рукой в сторону пристани.

— Оно большое, белое и холодное? — усмехнулся Безрод.

Отвада вытаращился на Сивого, ровно никогда не видел, и несколько мгновений таскал изумлённый взгляд с вестового на подсудимца, потом вдруг оглянулся на помост, ища Моряя, и, как нашёл, поманил пальцем.

— Что такое, князь?

— Льдина в туманном облаке подошла к берегу. Встала поодаль. Здоровенная, больше чем город. И студёно в дымке, ровно зимой. Та самая?

Моряй молча кивнул. Отвада на месте замер, будто в себя ушёл. Как исполинская льдина прошла мелководье и подводные скалы у Скалистого? Как, если там даже ладьям днище камнями вспарывает?

— Что случилось, князь? — повскакивали с мест бояре.

— Отвада, здоров ли? — дружинные тоже не усидели на месте.

Он рукой успокоил и тех, и тех, показал «садитесь», тяжело ступая, подошёл к ступенькам на помост, взошёл и недолго молчал, повернувшись к толпе.

— Люд боянский и сторожищинский, не припомню такого ни в свитках, ни в сказках. Может, Стюжень знает, но его здесь нет. Огромная льдина подошла к причалу города и… есть только один человек, который может растолковать, что к чему.

— Кто такой?

— Дай ему слово, князь!

— Эй, человек, отзовись!

— Человек, уже распутай узлы на языке!

Отвада знаком призвал к тишине.

— У него, как раз последнее слово. Удачно вышло, правда?

Правда. Тишина вывесилась так резко и неожиданно, что дочери и жёны, давно потерявшие интерес к происходящему — казнить-то пока ещё не начали — и болтавшие о чём-то о своём, не успели приноровиться и едва не на всю поляну разлетелось их: «Гляди, сидит скромницей, ребёнком отгородилась, а поди, шлюшка та ещё!»

Ага, тишина сидит, тишина везёт и тишиной погоняет. Ясна с улыбкой встала с места, в мёртвом безмолвии отстучала свои десять шагов по доскам, встала против кружка оторопевших жён и дочек и громко, нимало не стесняясь, отзвенела:

— Ещё слово, превращу в мерзких жаб и надую через соломину. Потом делиться станете, каково это — дубина в заднице. Вот она не даст соврать. Я это сделаю.

Зарянка сурово кивнула и покачала головой — я же предупреждала. А бабка на самом деле может!

Первыми уржались заставные и «старики» во главе с Тычком, потом левое крыло толпы, а там и вся поляна заливисто гоготала. Даже отцы и мужья болтушек не удержались.

— Жа… жа… жабы…

А после смеха, такого вкусного и здорового, чистого, как летний дождь, всем на поляне показалось, что и время пошло иначе, и кривая, которая, как известно, всегда вывезет, вдруг выкрутилась, ровно заяц в прыжке, и спросил бы сосед соседа: «Мне показалось или небо с утра было хмурым?», и получил бы жизнерадостное: «Ага, было, а теперь зырь какая голубень от края до края!»

— Тихо! Животы надорвёте! — успокоил всех Отвада. — У нас тут казнь как-никак! Последнее слово слушать будем?

— Валяй, Сивый!

Безрода вывели из клетки, он головой мотнул — на помост с плахой взойду — отсчитал ступени и даже на колоду влез. Показал с ухмылкой, дескать, должен быть плаху погладить, вот глажу.

— Видно?

— Да-а-а!

— Слышно?

— Да-а-а!

Сивый помолчал.

— Льдина — это за мной. Не должно быть меня среди вас и не будет.

— А голову рубить? — Кукиш в совершенном отупении привстал с места, огляделся кругом, ровно потерянный, и невпопад захлопал подбитыми глазами.

— Приговор прозвучал! — быком нагнул голову Косоворот.

Сивый даже бровью в их сторону не повёл, как стоял лицом к толпе, так и остался.

— Это зов. И те приступы со мной не просто так.

— А как?

— Памятка, — усмехнулся Безрод. — Чтобы не тянул.

Следующие несколько мгновений слышался лишь гул, и кругом виделись только лица, повернутые друг к другу.

— И чем дольше ты тянешь, — после долгого молчания повёл было Отвада, начиная прозревать.

— Тем приступы чаще, длиннее, страшнее.

— Да кто зовёт-то? — не унимался Кукиш.

— В кого же ты такой тупенький? — вскочил Тычок. — Башкой думай, а не задом или тебе Пузан всю головёнку обстучал? Кто может прислать с полуночи льдину? Ну?

Кукиш непонимающе смотрел на егоза и немо, одними губами повторял: «Льдину, ну… Льди нуну».

И по толпе, ровно ветерок пролетело: «Ледован! Это Ледован!»

— Я зачем-то нужен старику.

— Для чего?

— Не знаю.

— Ты никуда не пойдёшь! — Косоворот выперся вперёд, к самым перильцам, вытянул руку вперёд, и зашёлся так, аж пена на губах закипела. — Вас положат на тризное дровьё! Обоих! Туловище и башку твою сиво-рубцеватую!

— Ну-ка на место сядь!

Рядяша и Неслухи разом встали и с одной ноги шагнули вперёд, а когда за спиной красномордого доски настила жалобно взныли, как ни разу не ныли все эти дни, сколько народу по ним ни ступало, даже бешенство Косоворота стремглав умчалось прочь, точно робкая лань. Он пришёл в себя, испуганно оглянулся и осёкся.

— Сказано тебе, сядь на место! — рявкнул Отвада. — И не зли меня! Хватит через тебя удар, и сам сдохнешь! Крепко об этом помни.

Косоворот побледнел, против воли схватился за порез на руке, молча сглотнул.

— Так значит, всё это время… — безнадёжно растягивая слова, бросил Кукиш, задохнулся от ужаса и затряс рукой по сторонам. — Да ты ведь и князя мог пришибить, случись приступ около!

— Тут вам лучше помолчать, — Гремляш погрозил в сторону бояр пальцем и для верности покачал головой.

— Мы приходим и уходим, — Сивый пожал плечами, — Боянщина должна жить. Гремляш!

— Туточки!

— Готово?

— Да. На пристани ждёт.

— Верховки не забыл?

— Положил!

— Верна, Жарик, прощайтесь.

Безрод спустился, у нижней ступеньки встал около Отвады, с которого медленно сходило лицо, ровно скоморошья расписная личина. Вот прямо на глазах сходило, и человек зримо менялся, переставая быть узнаваем.

— Ты с самого начала знал? Ну… про зов?

— Да, — Сивый кивнул.

— Мне кажется, это конец, — князь отвёл потухший взгляд, присел на ступеньку и, сипнул, глядя куда-то в синее небо. — Чувствую себя обложенным оленем. Справа и слева волки, зубами клацают, вот-вот прыгнут. Ни в сторону метнуться, ни назад сдать… Что бы ни сделал, всё гибельно.

— Ты сделал свой выбор.

— Верна сказала мне то, что я сам давно должен был понять, — Отвада сорвал у ног травинку, сунул в зубы. — Торчу себе, как дурень, посреди наводнения, вода поднимается, грозит унести, а я за тын цепляюсь, оторваться боюсь. Это же родина, твою мать! Держись корней во что бы то ни стало! Пронесёт, куда оно денется! Дур-рак!

— Мне пора.

— Постой. А Зарянка? А бояре? На самом деле продал?

Сивый присел рядом, отпустил взгляд поверх голов и два раза щёлкнул пальцами, будто вспоминал что-то.

— А пару боевых рукавиц после груддисов я и впрямь не нашёл. Куда делись… мрак их знает. Наверное, там оставил.

Безрод поднялся, оправил порты, рубаху, пошёл к своим. Отвада сидел, глядел вслед взглядом, полным холодного пепла, и грыз усы. Скажи кто, что снег пошёл, а может град посыпался — Отвада и ухом не повёл бы. Поймал сочувствующий, тёплый взгляд Зарянки: та показала пальцем на себя, потом на него, и несколько раз у самой груди сжала-разжала кулак. Пока мы живы, пока сердца бьются, мы куда-то идём. Пойдём? Отвада мрачно кивнул. Пойдём. Завтра пойдём. А сейчас… я просто посижу. Ноги не идут.

Сивый обнял своих по-одному. Рядяша, Неслухи, Вороток, Ледок, Поршень… времена идут, годы проходят, а прощаться отчего-то не научаешься: как в первый раз чем-то едким заливает глаза, щиплет в носу и спирает дыхание. А когда он был, это самый первый раз? А мрак его знает!

— Видишь, опять я последняя межа, — Гремляш прижал Безрода к себе, стиснул, что было сил.

— Доля твоя такая, — Безрод поцеловал старого соратника в голову. — Ты закрываешь для меня дверь в прошлую жизнь.

— Откроет кто?

— Кто-нибудь откроет.

Ясна долго смотрела на Сивого, не могла расцепить руки и беззвучно плакала. Он просто поднял её на руки и медленно закружил. Старуха приникла лицом аккурат ему в шею, тепло дышала и вымочила всю рубаху, и трясло её в корчах немилосердно.

Тычка Сивый кружить не стал, старик просто уткнулся Безроду в грудь. Княжий подсудимец усмехнулся, гладя его по тоненькой шейке и беззащитному темени с вихрами, вставшими дыбом. Трясло егоза тоже порядочно, но он как мог держал звук за зубами.

Зарянка не с первого раза достучалась до Отвады, он увидел её знаки лишь время спустя. «Глаза утри, — показала она. — Слеза катится». «Дура, сама утри», — он набрал воздуху в лёгкие, шмыгнул носом и незаметно вытер глаза.

Обратно в город, на причал, Жарик ехал на шее Рядяши и сиял глазами во все стороны. Ехать на шее Рядяши, а потом они пойдут морем на самой настоящей льдине! Ого-го! Толпу Сивый проходил в кольце заставных и тутошних «стариков», люди молча расступались, а судебная стража беспомощно топталась у чёрной клетки, теперь пустой и глядела подсудимцу вслед. Алчуй поглядывал то на отца, то на Отваду, и наверное, настолько весом и осязаем сделался его растерянный взгляд — а теперь-то что делать? — что Отвада почувствовал.

— Разводи дружину!

Люд провожал Сивого глазами и непонимание прочитал бы на лицах даже слепой. Ну ладно, приговорили к усекновению главы. Не отрубили. Повезло? А то, что ему предстоит уйти на самую лютую полночь, как считать? Тоже везением? Радоваться или горевать?

— Сынок, а ведь ещё давеча не знал, как в глаза богам смотреть, — слева прилетел знакомый старческий голос.

— Теперь знаешь? — усмехнулся Безрод.

— Ну… — дед Пыляй замялся, будто решался на что-то. — Честно говоря и тогда знал. Но теперь просто уверен!

Всё. Прорвало. Люди весело с добром засмеялись. Может и не лучше казни поход на полночь, но с этим угрюмцем никогда не угадаешь.

— А мальцы не помёрзнут?

Безрод остановился, повернул голову, нашёл рукодела, что про мальчишек спросил. Веснушчатый, лицо простое-простое, улыбка до ушей, рыжие волосы дыбом стоят.

— Младший — не знаю, а старший… — и большим пальцем полоснул себя по горлу. — Предупреждаю: начнётся зима через месяц — это она от него сбежала.

— Га-га-га!

— Гы-гы-гы!

— У-ха-ха!

— Гля, истинно Ледобой! Так и тянет ко льдам!

— Разобьёт! — кто-то протянул уверенным низком. — Доля его такая: льды бить.

— Он правильно сказал, — зловеще усмехнулась в гогочущей толпе Ассуна. — Его не должно быть здесь и не будет. Искомое найдено!

— То-то оттниры по всей полночи будут рады, — хищно оскалился молодой ворожец.

На другом конце людского моря из толпы выбирался человек с лицом, замотанным окровавленными тряпками. Верховка его была плотно запахнута, но на коротенькое мгновение выглянул из-под ворота кусок синей рубахи, подмигнул небесам и спрятался обратно под льняную холщовку…

* * *

А на берегу, ровно в то мгновение, когда Сивый в окружении толпы подходил к почти безлюдной пристани, на одной из ладей обнаружилась непонятная суета. Странное дело: все корабельщики, как один, нашлись бы в это время на берегу Озорницы — поди, зевают с остальными горожанами, новости языками перетирают — а эти носятся по кораблю, чисто угорелые и рожи такие… Рядяша вдруг сделал хитрое лицо, обернувшись к толпе, приложил палец к губам, и когда худая-бедная тишина повисла над причалом, громко воскликнул:

— Фу-фу-фу, братва, а откуда это смрадом несёт? Может переставим Улльгу от греха подальше?

С портами, закатанными аж до самых чресел, без рубах, босые головачи с перекошенными от злобы лицами едва зубами не скрипели. А как тут не заскрипишь, если, тебя, считай, на люди выдернули перемазанного дерьмом с ног до головы, а вы бочку из ладейного нутра наверх тянете, а она, сволота, полна гадостью, аж через край плещется, и крышку удалось наживить лишь кое-как, и вы ревёте от бешенства так, что целую толпу не увидели и не услышали.

— Глав дело, рты не раскрывайте! — гоготнул Неслух. — Совсем не то у вас по усам течет, что в рот должно попасть!

Бочка здоровенная, вонючая, склизкая, руками удержать нет никакой возможности — только верёвочными скрутками пониже широкой середины. Пока носились по всему причалу, искали смолу, чтобы обратно крышку запечатать, нечистоты, ровно опара на закваске, разлились по ладейному нутру. Головачи тянули ублюдочную бочку наверх, себя забывая от гадливости и отвращения, призывали самые тяжелые проклятия на бошки выродков, которые бочки перепутали, прислали вместо иноземной браги запечатанное дерьмо, а тут зубоскалы душегуба объявились и будто за кражей застали. Как пить дать сглазили, твари — копья с накрученными на древки верёвками вырываются из рук, бочка опрокидывается, наживлённая крышка слетает, дерьмо разливается по верхней палубе и вся восьмёрка, поскользнувшись плюхается в гадость. Отупевшие, уже ко всему равнодушные, головачи сидят в луже нечистот, грязными руками развозят склизь по рожам и пустыми глазами таращатся на толпу, а в это время где-то в утробе ладьи слышится оглушительный стук, и Ледок, на мгновение замерев, мотнул своим головой на плавучий нужник:

— Слушай, это не вторая ли бочка задышала?

Но даже громогласный гогот не вывел бедолаг из отупелого безразличия, а Гюст, оставшийся на Улльге, крикнул, показывая на соседей: «Не вторая — третья! Головачей прямо с суда выдёрнули! Парни, живо на борт, уходим, не то парус провоняет, а мне коня жалко».

— Сивый, айда на Улльгу! Хоть до льдины домчим.

А младший Неслух, приложив руки ко рту, крикнул боярским:

— Эй, вы давеча бражку заморскую от щедрот Головача трескали, помните?.. Мы чего тогда хотели-то… Думали, а чего не угощают добрые соседи? Молчите? Нет, теперь-то всё понятно, сами — так сами…

Из ладейного чрева полезли остальные, такие же вымотанные, злые, немые и побеждённые…

* * *

Стюжень спешился во дворе терема и бегом, насколько позволяли ноги, рванул вверх по лестнице. Из дверей думной как раз выходила Зарянка с пустой питейкой. И уже можно было не говорить с Отвадой — даже по Чаяновне, даже в полной темноте сделалось бы ясно, что стряслось непоправимое.

— Пьёт?

Она глядела кругом так, будто отца потеряла: глаза тусклые, взгляд побитый, ссутулилась. Верховный не выдержал, знаком остановил, зашёл ей за спину, правый кулак упер в поясницу, пальцами левой руки легонько взялся за шею и подавал назад, пока спина не выпрямилась, ровно копейное древко, а титьки вперёд не прыгнули, аж платье натянули.

— Вот так и будешь ходить впредь. Поняла?

Чаяновна моргнула, соглашаясь, глубоко вдохнула, ровно от заклятия отходит, и шмыгнула носом.

— Прям на месте? А Перегуж?

— Один днём вернулся, второй под вечер.

— Зови.

— А ты, дядя Стюжень?

— А я погожу пока входить.

* * *

Вошли втроём. Отвада лежал на скамье, забросив ноги на подоконник. Услышав стук двери, даже поворачиваться на стал — просто шею назад выгнул.

— Только орать не начни: «Люди вверх ногами! Помогите!» — Стюжень прошёл к Отваде, рывком сбросил его ноги с подоконника и развернул к себе.

Князь, как был с чаркой в руке, так и крутанулся на заду, чуть не раскатив головой стену по брёвнышку, но даже капли браги не выхлестнуло через расписной бочок.

— Ну давай, рассказывай.

— Я им уже рассказывал, — Отвада равнодушно махнул на Пряма и Перегужа.

— Тебе всё равно рассказывать, — верховный устало опустился на соседнюю скамью. — Я тут новенький. Не всё знаю.

Отвада приложился к браге, выпил всю, до капли, покрутил в руках пустую чарку, покрутил да и швырнул в стену.

— Деревянная. Не разобьётся, — покачал головой Перегуж.

— Я. Приговорил. Безрода. К смерти, — князь откинулся назад, на спинку, левую руку сунул под голову, а правую вытянул к своду и указательным пальцем повёл по чертам белого жеребца — грива, голова, шея…

— Ну, дальше?

— А потом приплыла здоровенная белая льдина, и он на ней ушёл.

— Какая льдина, куда ушёл?

— Холодную белую ладью прислал Ледован. Для чего-то Сивый ему был нужен, — грудь, передняя нога, копыто…

— А я тебе объясню, для чего Ледовану Безрод! — Стюжень резко встал, ногой пнул скамью с Отвадой и того снесло на пол, будто с коня на полном скаку, аж покатился. — Задолжал старику Сивый, а долг платежом красен! Помнишь тот заплыв по ледяному морю к Старому Святилищу? Догадайся, кто расплачиваться будет? Помнишь, кто стал повивальным дядькой Безрода? Кому ты вообще обязан тем, что в один прекрасный день измождённый оборванец с рубцами на лице ступил в пределы Сторожища! Напомнить?

Прям и Перегуж нахмурились и переглянулись.

— Хочешь больше? Те приступы Сивого не на пустом месте случались.

— Знаю, — Отвада на полу начал приходить в себя, подполз к стене, опёрся спиной, в глазах вспыхнули крошечные пока огоньки злости. — Это было напоминание Безроду о том, что нужно идти на полночь!

— А предварял приступ холодный ледяной ветер! И ни разу Сивый не переступил черты, ни единой доброй твари сослепу не грохнул! А хочешь, сядем подсчитаем, сколько добра тебе на голову упало с этими приступами? Сколько мрази он вычистил?

— Есть ещё кое-что, — начал было Прям, но взглянув на старика, кивнул — давай-ка сам.

— Правильно, есть ещё кое-что, — верховный, кривясь, оглядывал Отваду, будто сомневался, говорить-не говорить. — Помимо приступов, Безрод, скорее всего, расплачивался за непослушание ещё кое-чем. Правда, не вполне ясно, чем именно, но это тот случай, когда правду знать вовсе не хочется, правда, князь?

Несколько мгновений Отвада глядел на Стюженя, будто не понял или не услышал. Повернулся к Пряму. Воевода потайной дружины мрачно кивнул. Князь посмотрел на Перегужа. Старый вояка хлопнул веками. Отвада, подпирая стену спиной, потянулся вставать, а когда воздвигся на ноги, несколько мгновений качался и глядел будто в никуда, а потом одним махом вернулся в мир: закрыл глаза, застонал, его повело вбок и он неуклюже повалился на лавку.

— Чем платил, увы, летописи не говорят, но в таком деле ощипанными перьями не обойдётся. Это тебе не дурнота в требухе наутро после перепоя. И уж точно не мор и не погубленные торговые поезда. Ничего, узнаем.

Отвада задрал голову вверх — грудь, рёбра, задняя нога, копыто. На подоконнике стоит питейка, в ней ещё есть брага.

— Выпить хочешь?

— Еслибыдакабыть твою в растудыть! — верховный спрятал лицо в громадные ладони и замычал, качая седой головой.

А когда старик отнял руки от лица, Прям ужаснулся, едва не заорав — даже с полувзгляда сделалось видно, как изменился верховный. Будто держался-держался, и всё. Кончился. Что делает человека узнаваемым? Взгляд? Черты лица? Куда всё девается, если ты прикрыл лицо ладонями? На руках осталось? Прилипло? Слезами смыло?

— А теперь спроси себя, пьянчук, для чего он тянул, не уходил на полночь, плюнул на первое напоминание, на второе, на двадцать второе? Чего ради Сивый торчал здесь, на Боянщине, если у нас даже разумения нет, чем он расплатился за непослушание? — верховный вдруг замер на мгновение, взгляд его сделался мертвенно-блескуч, и старый ворожец несколько долгих мгновений невидящим взглядом ковырял стену.

— Ты это чего, Стюжень? — с опаской окликнул старика Перегуж.

— Так, в голову пришло кое-что жуткое. Потом проверю.

— Мы приходим и уходим, а Боянщина должна жить, — глухо буркнул Отвада, неуклюже поднялся с лавки и будто на деревянных ногах протопал к окну.

— Да что Боянщина, — старик развёл руками. — Больше всего на свете он мечтал сменять Зарянку на боярскую шапку! Спал и видел, как бы замириться с боярами! Покоя, наверное, хотел. Может, золота жаждал? Чего молчишь?

Когда в дверь постучали и вошёл нахмуренный Гремляш, Отвада даже не повернулся. Он просто втянул голову в плечи и съёжился.

— Там у ворот тот, с рубцами по лицу. Второй. Которого Безрод тогда…

— Сёнге⁉ — в голос воскликнули Стюжень, Прям и Перегуж. — Сюда его!

* * *

Оттнир ковылял, приволакивая ногу. Где-то он разжился портами и рубахой с какого-то здоровяка, порты подвернул, рукава, хоть тоже подвёрнутые, всё равно норовили вылезти из-под верховки. Сёнге кривился и морщился всякий раз как делал неловкое движение, и Перегуж мгновенно понял — что-то здесь не так. Старый воевода подошёл к оттниру, отогнул полу длинной, замызганной верховки и закачал головой.

— Твою же мать! Чистую тканину, иглы-нитки и воды! Давай, Гремляш, жми!

А позже, разложенный на скамье под иглами Стюженя, Сёнге заговорил, временами проваливаясь в забытьё усталости и слабости.

—… из лесу вышли. Человек двадцать, все незнакомые. Говорят, давай Зарянку… пятерых-шестерых я зарубил, остальные меня покромсали… Несколько дней по лесам отлеживался, болячки зализывал… Немку, твари, закололи. С мальцом вместе на копья подняли…

— Узнать сможешь?

— Главным у них здоровенный такой был, взгляд рыбий, лобастый. Лукомором звали…

— А-а-а-а! — началось негромко, тихонько, но когда Отваду прорвало по-настоящему, он завыл, ровно зимний ураган в узкой щели, питейка выпала из его рук и разлетелась на осколки, а сам он, очертя голову, бешено вращая глазами с перекошенным на сторону ртом бросился к дверям.

Перегужа и Пряма, повисших на нём, как охотничьи псы на медведе, он дотащил до самых дверей, и только Стюжень, бросивший шить, помог свалить его наземь.

— Чего орёшь, дурак?

Отвада снизу смотрел на верховного безумным взглядом, сам багровый, жилы на шее набухли, ровно верёвки, слюни по бороде лезут. Орёт, орёт, а звук не идёт: всё внутрь ухает, требуху полощет.

— Поздно. Знамя Боянщины теперь на льдине уплывает.

— Убью, — прохрипел-прошипел-прошептал Отвада. — Всех до одного!

— Не убьёшь, — на ногах Отвады сидели Прям и Перегуж, а верховный высоченной горой возвышался над всеми троими. — Ты им всё прошлое набело вытер, почище поломойки! После присяги они будто заново родились. Отпустите его, пусть вдохнёт, не то лопнет.

— Эй, старик, — слабо позвал Сёнге.

Он проваливался в омытое, обихоженное забытьё и слабо хлопал себя по бедру, глаза еле-еле держал открытыми и показывал на горку замызганной тканины у себя в ногах.

— Что там ещё?

Стюжень подошёл к скамье с раненым, присел и руками собрал верховку в ком. Перебрал несколько раз, будто колобок печёт и когда нащупал непривычную жесткость против обычной валкости груботканки, покосился на троицу.

— Кажись, какой-то свиток.

— Они обронили… — Сёнге уже и глаз не открывал и говорил из самого забытья, ровно из ямы: влез целиком и только голова пока наружу торчит. — Там… на месте нашёл… в лесу… затоптали…

Верховный вспорол подкладку, вынул свиток перепачканный землёй и кровью, бросил на соратников мрачный взгляд, развернул.

— Сверху кровью заляпано, потом землёй… ага, вот: по меже с Хизаной на восток, от реки Коровицы до рубежа с млечами по Рогатой балке земли отходят боярину Косовороту.

— Это же Чаяновы земли! — присвистнул Прям. — Ему вверены!

— Земли к западу от реки Коровицы до Морошковых болот отходят боярину Лукомору…

— Заработал, поганец, напахался, — сипнул Перегуж и мотнул головой на Сёнге. — Вон, урожай лежит.

— Владения от Морошковых болот до Хизанского ручья, — верховный оторвался от свитка, назидательно поднял палец и с выражением повторил, — владения! Поняли? Не земли — уже владения, вашу мать!.. Отходят боярину Званцу.

Он читал ещё долго, и пока звучал его голос, трое неверящими глазами таращились друг на друга.

— Да они всю Боянщину вот так перекрутили-претряхнули! — Прям закрутил руками перед собой.

— Вот ещё интересное, — усмехнулся верховный, глазами показывая на свиток. — Остров Скалистый, на котором расположена порубежная застава, переходит в совместное владение десяти бояр, дабы вымести с острова заставу, вырубить леса и распахать для высаживания хизанских нюхательных трав! Все означенные перемены после таинства укняжения должно перенести на непростые ворожские свитки, скрепить боярскими печатями поимённо да передать на сохранение в летописницы…

— После укняжения, понял? — Стюжень, глядя на мрачного, молчаливого Отваду, погрозил ему пальцем. — Тут правда не написано, как тебя собирались укняжить — мечом, секирой или просто в чану с брагой. А дуться не надо! Ты их уже простил!

Отвада глазами мутными то ли от слёз, то ли от возлияний, бездумно таращился в свод. Грива… голова… тонкая морда…

Москва, февраль 2020

Nota bene

С вами был Цокольный этаж(через VPN), на котором есть книги. Ищущий да обрящет!

Понравилась книга?

Наградите автора лайком и донатом:

Ледобой-3. Зов

Content

Ледобой-3. Зов

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 22

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52 Последняя

Nota bene